Глава 49. В последний раз.

Так беспомощно грудь холодела,

Но шаги мои были легки.

Я на правую руку надела

Перчатку с левой руки.

Показалось, что много ступеней,

А я знала — их только три!

Между клёнов шёпот осенний

Попросил: «Со мною умри!

Я обманут моей унылой,

Переменчивой, злой судьбой».

Я ответила: «Милый, милый!

И я тоже. Умру с тобой…»

Это песня последней встречи.

Я взглянула на тёмный дом.

Только в спальне горели свечи

Равнодушно-жёлтым огнём.

«Песня последней встречи», Анна Ахматова

1 сентября, 1971 год. Лондон.       Аврора стояла у окна, наблюдая за улицей. Было ещё рано, и город только начинал просыпаться. Пустынные тротуары, лёгкий утренний туман. Вон по дороге шагает мужчина — должно быть, спешит на работу, — а возле клумбы копошится пожилая женщина, увлечённо перебирая цветы. Рядом с ней бегает пёс, настойчиво выпрашивая внимание, но хозяйка слишком сосредоточена на своих георгинах, чтобы замечать его.       Аврора подняла взгляд. Ветви дерева росли совсем рядом с окном. На них суетились воробьи: прыгали, щебетали, бодро разгоняя утреннюю тишину. Она улыбнулась. Но вдруг её внимание привлекла птица, сидевшая на самой верхней ветке.       Это была ворона. Но не обычная, а абсолютно белая, от клюва до кончиков перьев. Нечто редкое и выбивающееся из понятия привычного. Авроре стало её жаль. Такую птицу не примут в стаю, она будет изгоем, обречённым на одиночество просто потому, что не такая, как все.       Ворона вдруг повернула голову и уставилась прямо на неё. Аврора вздрогнула. Только теперь она заметила, что глаза у птицы тоже были белыми.       «Мерлин, она слепая?» — с удивлением подумала Аврора, прищурившись, чтобы рассмотреть её лучше.       Ворона продолжала молча смотреть. Слишком долго, слишком пристально, словно вовсе и не слепая. Авроре стало не по себе. Она захлопнула окно и резко задёрнула шторы.       Аврора стянула с себя рубашку и начала одеваться. Застегнув лифчик, она надела платье и остановилась у зеркала.       — Помоги застегнуть молнию, — попросила она.       Том, только что вышедший из ванной, подошёл не спеша. Его пальцы легко коснулись молнии, и он начал поднимать её дюйм за дюймом, прикасаясь губами к коже на её спине. Движения были медленными, лениво-нежными, словно он хотел оттянуть момент, задержаться в этом утре.       — Если ты сейчас не прекратишь, — прошептала Аврора, слабо улыбаясь и прижимаясь спиной к его груди, — мы снова окажемся в постели.       — Вообще-то я этого и добиваюсь, — сказал Том и поцеловал её в шею.       Она тихо рассмеялась и посмотрела в зеркало, поймав их отражение. Картина была идеальной: они вдвоём, близко, спокойно. Как обычная пара.       — Милый, хватит, — с неохотой прошептала она, разворачиваясь и касаясь его губ лёгким поцелуем. — Я должна вернуться домой до того, как проснутся Реджи и Цисси. Хочу позавтракать с ними… в последний раз.       Она вздохнула, и её взгляд на мгновение стал тоскливым.       Отец был в Хорватии на конференции, мать — в Кроуфорде по делам семьи. Поэтому сегодня Регулуса и Нарциссу в Хогвартс провожали только Аврора и Беллатриса. А уже этим вечером она с Томом покинет Британию. Всё было решено. Аврора попросила его подождать: ей хотелось провести ещё немного времени с семьёй, в последний раз ощутить привычный ритм дома, задержаться в тишине родных стен.       — Ты не хочешь уезжать? — спросил Том, уловив её настроение.       — Не в этом дело. Просто… я боюсь, как Реджи и Цисси отреагируют. Вдруг подумают, что я их бросила, как Сириус? Они так тяжело переживали его уход. Цисси только недавно перестала плакать по ночам. А Регулус… он ведь письма ему писал, умолял вернуться. А Сириус? Он вернул их, даже не распечатав.       Том молчал, давая ей договорить.       — Хотя тяжелее всех пришлось Белле, — добавила Аврора. — Сириус всегда был её любимчиком. Его уход… разбил ей сердце, — она опустила взгляд, стиснув пальцы.       Аврора и сама тяжело переживала его побег. Она могла понять — правда, могла. Обвинять его в предательстве семьи с её стороны было бы лицемерием, особенно теперь, когда она собиралась поступить почти так же. И всё же… она злилась. Злилась, что он ушёл именно так. Поссориться с родителями — одно. Но отвернуться от них всех… от сестёр, от брата, от тех, кто его любил, ждал, надеялся — это было совсем другое.       — Ави, — Том провёл большим пальцем по её щеке, — я знаю, как ты дорожишь своей семьёй. Особенно братьями и сёстрами. Но пройдёт всего несколько лет, и они закончат школу, женятся, выйдут замуж, у каждого будет своя жизнь. И ты тоже имеешь право на свою. Ты не обязана всё время быть рядом и держать их за руку. К тому же ты ведь не отказываешься от них, не исчезаешь навсегда. И они это поймут.       Аврора кивнула. Она знала: Том прав. Решение уже было принято, и возвращаться назад она не собиралась. Просто на душе было неспокойно. Всё это было не просто шагом, а настоящей переменой, с которой ещё предстояло свыкнуться. К таким вещам нужно привыкнуть, нужно время, чтобы принять их до конца.       Том с Авророй вышли в коридор, и она присела, чтобы обуться, застёгивая ремешки на босоножках.       — Где мой билет? — спросила она, заглянув в сумку.       Том взял билет с комода и протянул ей.       — Давай ещё раз всё повторим, — сказала она, загибая пальцы. — Корабль отходит из Тилбери в восемь. Мы встречаемся минут за пятнадцать до этого. С собой мне нужно взять только вещи и билет. Всё правильно?       Том с Авророй решили для общей безопасности воспользоваться маггловским способом передвижения. Она понимала: как только родители узнают о её побеге, начнутся поиски. Если бы она использовала волшебный транспорт, её нашли бы в считаные часы. Поэтому приходилось действовать креативно, прятаться на виду и идти путём, на который никто не подумает.       — Всё правильно. Не переживай, — Том обнял её. — Уже завтра в это время мы будем в уютной каюте с видом на Атлантику. Я специально выбрал маршрут, который идёт вдоль побережья Франции и Испании. Мы будем останавливаться в портах, гулять, пробовать местную еду. Я даже готов пойти с тобой в театр. Но только один раз, не больше.       — Ну надо же! — звонко рассмеялась Аврора. — На какие жертвы ты ради меня готов.       — Только не на балет, — покачал головой Том. — Балет — это за гранью. Так вот, потом мы с тобой высадимся на Гибралтаре и оттуда отправимся по всему Средиземноморью.       — Я хочу на Сицилию. Потом обязательно в Александрию, всегда мечтала её увидеть. Турция, знаменитый стамбульский рынок, и, конечно, Греция, — мечтательно перечислила Аврора.       — Отлично. План намечен, — кивнул Том.       Аврора поцеловала его медленно и с нежностью, легко скользнув пальцами по щеке.       — До вечера? — улыбнулась она.       — До вечера, — ответил он.

***

Вокзал Кингс-Кросс, Лондон.       Как всегда, вокзал был полон людей. Всюду сновали студенты, раздавался скрежет чемоданов на колёсиках вперемешку с обрывками разговоров и прощальными репликами. Было непривычно находиться здесь не в качестве ученицы, спешащей на поезд в Хогвартс, а в роли провожатой. Всё казалось знакомым до мелочей: тот же запах сажи, тот же звонкий гул голосов, тот же пар, поднимающийся из-под платформы. И в то же время всё вокруг будто отделяло её от прошлого тонкой прозрачной пеленой, через которую она могла только наблюдать за тем, к чему больше не принадлежала.       — Реджи, ты точно всё взял? — обеспокоенно спросила Аврора.       — Да, мы раз пять проверили. Всё на месте, — с лёгким вздохом ответил он, вставая перед своим багажом и заслоняя его телом от очередной проверки.       На самом деле Аврора просто оттягивала момент прощания. Даже лишняя секунда рядом с братом и сестрой казалась ей драгоценной.       — Знаете, мы, конечно, вас двоих очень любим, но нам пора. Мы не успеем занять места! — сказала Нарцисса, поправляя волосы. — А я, между прочим, как староста, ещё должна успеть на собрание, — добавила она, с гордостью тронув значок на мантии.       — Ладно, — вздохнула Беллатриса. — Напишите, как доберётесь. Да и вообще пишите. Каждый день, — она подошла ближе и крепко обняла Цисси, поцеловала её в висок, затем сжала плечи Регулуса и тоже прижалась к нему на мгновение. — Слышите? Я не шучу. Каждый день.       Аврора подошла следом за Беллатрисой. Первой она притянула к себе Нарциссу, обняла крепко, бережно. Цисси выросла, стала прекрасной, грациозной, уверенной в себе девушкой. Несколько студентов украдкой оглядывались на неё, но Аврора не обращала внимания. Она гладила сестру по спине, задерживая прощание.       Затем, не говоря ни слова, она потянулась к Регулусу. Тот молча шагнул навстречу и обнял её первым. Он всё ещё был ребёнком — добрым, ласковым, чутким. Она прижала его к себе так же крепко и не отпускала.       Аврора закрыла глаза, вдыхая запахи, родные с детства: немного зелёного яблока от Цисси, чуть пыльных книг и чая с мёдом от Реджи. Сердце стучало слишком быстро, слишком больно.       — Я буду скучать, — прошептала она. — Я буду очень скучать, мои маленькие. Я вас люблю. Запомните это, хорошо? Какими бы ни были обстоятельства, кто бы что ни говорил… Я вас люблю. Больше всех на свете.       Ни Нарцисса, ни Регулус не знали, что это прощание. Но Аврора знала. И каждое слово было пропитано тяжестью, которая раздирала душу.       — Мы же не в последний раз видимся, Рори, — с лёгкой улыбкой сказала Нарцисса. — Уже на Рождество мы снова будем вместе.       — В смысле только на Рождество? — нахмурился Регулус. — А как же квиддичные матчи? Ты что, не собираешься приезжать? — он бросил на сестру внимательный взгляд.       — Я… конечно, буду, — Аврора заставила себя улыбнуться, хотя внутри всё сжалось.       Прозвучал свисток, оповещая о скором отправлении поезда.       — Всё, пора, — сказала Нарцисса, передавая Регулусу свою сумку и быстро чмокнув Аврору в щёку. — Пока. Я вас люблю!       — И я, — буркнул Регулус, кряхтя под тяжестью сумки и направляясь за сестрой.       Аврора неотрывно смотрела им вслед. Как только Цисси встретилась с Эвелин, они сразу зашептались, переглянулись и исчезли в вагоне. Регулус что-то пробурчал себе под нос и поплёлся за ними. Аврора не отвела взгляда. Она всё смотрела, пока поезд не тронулся и, набрав скорость, не скрылся за поворотом платформы.       А потом расплакалась. Слёзы покатились по щекам горячими, обжигающими дорожками. Она судорожно вдохнула и уткнулась в плечо Беллатрисы, как ребёнок, которому впервые стало по-настоящему больно.       — Тшшш, — успокаивала сестра, гладя её по спине.       — Они меня не простят…       — Простят. Не бойся. Я всё им объясню, — с уверенностью произнесла Белла.       Аврора знала, что сейчас не место и не время для истерики. Слёзы ещё щипали глаза, но она заставила себя глубоко вдохнуть, выпрямиться и отпустить Беллу.       Они с сестрой пошли вдоль пустеющей платформы, не торопясь. Прохладный воздух обволакивал лицо и помогал прийти в себя. Гул поезда стих вдали, оставив после себя только тишину и запах дыма.       — Ты сейчас домой? — первой заговорила Белла.       — Да, нужно собрать вещи и написать письма, — ответила Аврора.       — Хорошо. Мне нужно заехать к портному, потом хотела пообедать с Рудольфусом. Тогда увидимся в шесть? — уточнила Беллатриса.       Сёстры решили провести последние часы перед отъездом вместе: просто прогуляться, посидеть где-нибудь, выпить чаю и ни о чём тяжёлом не думать. Они договорились встретиться в Косом переулке, как только каждая закончит свои дела. После этого Аврора собиралась трансгрессировать к Тому. Беллатриса хотела проводить её до корабля, но они решили, что это слишком рискованно. Для родителей и всех остальных Белла должна была оставаться в неведении. Официально она ничего не знала о побеге сестры. Так было проще и безопаснее. Аврора не хотела, чтобы из-за неё на Беллатрису обрушился гнев семьи.       — Да, — кивнула Аврора. — Сходим в то кафе и наедимся стейков. Я ещё хотела попробовать мороженое с маракуйей.       Беллатриса закатила глаза.       — У тебя ужасный вкус, — фыркнула она, а потом неожиданно крепко обняла Аврору. — Мне будет тебя не хватать, — прошептала она почти неслышно.

***

      Аврора сидела за своим столом и писала письма друзьям, Арчи, брату и сестре. Особое внимание она уделила письму родителям. Она понимала, что какие бы слова ни подобрала, им всё равно будет больно. Но ей хотелось объясниться, донести, как сильно она их любит. Что уходит не из ненависти, а из любви к Тому.       Она подписала документы, в которых отказывалась от титула и наследства, даже от той части, которую дедушка завещал лично ей. Рука на несколько секунд задержалась над пергаментом, но она всё же поставила подпись.       Аврора аккуратно сложила письма на столе и встала, невольно зашагав по комнате, будто прощаясь. Покидать родные стены было тяжело. Здесь она родилась, росла, играла с братьями и сёстрами, плакала и смеялась. Не всегда она чувствовала себя счастливой в этом доме, но всё же это был её дом.       Она подошла к кровати и поправила одеяло, чтобы оно лежало ровно. Взяла Кряксона, бережно уложив его в чемодан.       — Том тебе, конечно, рад не будет, но привыкнет, — улыбнулась Аврора.       Она достала дневник из тайника в тумбочке и быстро вывела на последней странице несколько строк: «Я готова. После встречи с Беллой трансгрессирую в порт». Затем аккуратно уложила дневник в чемодан и захлопнула крышку. Надев плащ, Аврора бросила последний взгляд на свою комнату и вышла.       Каждый шаг отзывался болью. Аврора знала, что пути назад больше нет. Если у неё ещё оставалась надежда, что брат и сестра со временем поймут и, возможно, простят её, то родители — никогда. Они возненавидят её так же, как возненавидели Сириуса. От этой мысли становилось особенно горько. С родителями у неё всегда всё было непросто, особенно с матерью. Но, несмотря на обиды, Аврора их любила. Как любила и Тома. Она являлась единственным человеком во всём мире, кто был ему по-настоящему дорог. Он нуждался в ней сильнее, чем в ком-либо ещё, и она нуждалась в нём так же.       Аврора шла медленно, стараясь запомнить каждый дюйм дома. Впитывала взглядом стены, ступени, картины, ведь прощалась навсегда.       — Юная леди, ходите потише, — буркнул портрет Финеаса Найджелуса.       — Конечно, простите, — вежливо ответила она.       «Вот по вашим замечаниям, Финеас, я точно скучать не буду», — сдержанно усмехнулась Аврора.       Кикимер был отправлен за покупками. Она составила для него длиннющий список, нарочно перегрузив, чтобы тот не стал невольным свидетелем или, хуже, соучастником её побега. В таком случае эльфу точно бы не поздоровилось, узнай об этом родители.       Аврора спустилась на первый этаж и вошла в гостиную. Письмо для родителей она оставила на столе рядом с серебряной вазой, полной белоснежных лилий. Сделала шаг к двери — и в тот же миг та резко захлопнулась у неё перед носом. Аврора вздрогнула, оборачиваясь.       — Мама?.. — выдохнула она, и сердце сразу забилось с бешеной скоростью.       Посреди гостиной стояла мать. Сейчас она могла бы сойти за одну из эриний, столь же грозную и суровую, способную вызвать дрожь во всём теле одним лишь взглядом.       — Ты же была в Кроуфорде… — пробормотала Аврора.       — Я вернулась, чтобы проводить тебя, прежде чем ты сбежишь со своим любовником, — ровно произнесла мать. — Восемь вечера. Из Тилбери. Билет ты, надеюсь, не забыла? Без него не пустят на корабль, доченька.       Внутри Авроры всё рухнуло. Этого она боялась больше всего. Голова начала лихорадочно соображать. Как мама узнала? Что именно ей известно? Главное — не выдать лишнего. Детали отъезда знали только Белла и Эван, и она могла поклясться, что ни один из них не выдал бы её с Томом. Никогда. Кикимер? Может, нечаянно услышал и доложил? Но вряд ли. Аврора бы почувствовала это в его эмоциях. А что если…       — Ты читала мой дневник?! — вспыхнула Аврора.       Ей хватило одного взгляда, одной едва заметной тени на лице матери — и всё стало ясно.       — Как ты посмела?! — голос срывался. — Это моя личная вещь.       — Как я посмела?! — сорвалась мать, багровея. — Как ты посмела решиться на такое? — её голос дрожал от ярости. — Чёрт подери, Аврора, ты — чистокровная волшебница, наследница древнего и благородного рода! Ты — талант, ты могла стать выдающимся целителем, заниматься наукой, оставить след в истории. И решила променять всё это на какого-то безродного нищего сироту?       — Не называй его так, — холодно отрезала Аврора.       — А как мне его называть? — вспыхнула мать. — Как того, кто разрушает твою жизнь? Кто втянул тебя в эту авантюру? Очнись, Аврора. Этим поступком ты перечёркиваешь всё. Всё своё будущее.       За гневом матери Аврора чувствовала нечто бо́льшее — не только ярость, но и боль. Глухое отчаяние. Даже страх. И это било по ней куда сильнее, чем её крик.       Мама переживала это уже в третий раз. Сначала Седрелла, потом Сириус, а теперь она, Аврора. Ещё одна трещина в фамильной мозаике, ещё один Блэк, выскользнувший из-под контроля. Всё рушилось, и мать это осознавала.       — Я не жду, что ты меня поймёшь, — сказала Аврора, стараясь удерживать голос ровным, создавая иллюзию уверенности, которой внутри сейчас не было. — Но всё же надеюсь, что ты хотя бы попытаешься. Это не каприз и не бунт. Я ухожу не для того, чтобы тебе досадить или кому-то отомстить. Я ухожу, потому что хочу быть рядом с тем, кого люблю.       — А что ты будешь делать через десять лет? — мать сделала шаг вперёд, её голос стал ниже, и от этого только страшнее. — В лучшем случае через двадцать, когда эта «любовь» угаснет? Пути назад уже не будет. Ты потеряешь имя, статус, семью. Всё, что имела. Всё, кем была. И ради чего? Ради мужчины. А он?.. — она смотрела на дочь почти с жалостью. — Он бы ради тебя сделал то же самое?       Аврора застыла на мгновение, понимая, что не знает ответа.       — Хватит, — тихо сказала она, с трудом сдерживая подступающие слёзы. — Мама, ты права: я не знаю, как сложится моя жизнь с Томом. Не исключено, что ты окажешься права во всём. Я понимаю, что это риск. Но я принимаю его осознанно. И… я очень надеюсь, что когда-нибудь ты сможешь меня простить.       Она взмахнула палочкой, дверь перед ней распахнулась. Аврора развернулась, больше не в силах смотреть матери в глаза.       — Аврора, не смей! Не смей, — закричала мать. — Ты не можешь бросить свою семью!       — Он тоже моя семья, мама, — ответила Аврора. — Прости меня, — она шагнула вперёд. Ноги дрожали, но она не остановилась.       Всё произошло так быстро, что Аврора не успела даже понять, что случилось. Лишь услышала голос матери и звон летящего заклинания:       — Круцио!       Тело пронзила боль. Невыносимая, мгновенная. Казалось, что оно вспыхнуло изнутри, что каждая жила и каждый нерв закричали одновременно, горя и разрываясь. Аврора рухнула на колени, палочка выскользнула из пальцев и покатилась куда-то под мебель. Крик сорвался сам собой, отчаянный и почти нечеловеческий. Эта боль не походила ни на что: обжигающая, всепоглощающая, выжигающая сознание до белого света. Мир исчез. Остались только бесконечная пытка и слабый внутренний голос, молящий, чтобы всё прекратилось.       Мать опустила палочку. Аврора обессиленно повалилась на бок и сжалась, словно пытаясь спрятаться внутри собственного тела. Оно содрогалось мелкой дрожью. Сердце билось так часто, что становилось страшно: ещё немного, и оно просто не выдержит.       — Ты остаёшься дома, — произнесла мать. В её голосе звучала странная, почти абсурдная смесь дрожи и холода.       Аврора подняла голову. В глазах всё плыло, пространство дрожало вместе с ней. Она видела мать расплывчато, неясно, будто сквозь толщу воды.       — Нет, — хрипло выдохнула она. — Я всё равно сбегу к Тому. Запри меня, и я всё равно найду способ.       Собственный голос казался чужим, как будто эти слова произносила не она, а тень, выросшая из её страха.       Мать зажмурилась, по щекам скользнули слёзы. Но рука осталась твёрдой — палочка снова взвилась вверх:       — Круцио.       Боль ударила сразу. Не вспышкой, а мгновенным взрывом, который разорвал её изнутри. Аврора закричала. Казалось, крик разодрал горло до крови.       — Нет! Остановись! Мама! Мама!       — Я остановлюсь, когда ты образумишься и откажешься от этого мальчишки.       — Тогда тебе придётся меня убить, — прохрипела Аврора, почти не слыша собственного голоса.       Заклятие обрушилось вновь. На этот раз голоса не осталось. Она могла только стонать, судорожно втягивать воздух. Пальцы царапали пол, ногти ломались, но эта боль казалась ничтожной рядом с тем мучением, что разрывало её изнутри.       Силы таяли, таяли быстро. Аврора не была уверена, что ещё шевелится. Она просто лежала, дышала, хрипела, как загнанное животное, добиваемое на охоте. Сознание дрейфовало прочь, рассыпаясь на осколки. Больше не существовало ни тела, ни мыслей, ни голоса. Осталась только боль, холод, дрожь и ускользающие одна за другой тени мыслей.       И вдруг — голос, приглушённый, но от этого не менее узнаваемый:       — Мама, брось палочку!       Беллатриса?..       — Ты её убьёшь. Прек… ти…       Аврора уже почти ничего не различала. Мир осыпался и тонул во мраке. Последнее, что она ощутила, — как чьи-то пальцы мягко коснулись её шеи.

***

      Аврора открыла глаза. Она лежала в собственной спальне. Тело дрожало, и любое движение отзывалось болью, словно мышцы помнили то, от чего сознание ещё пыталось укрыться. Сначала разум блуждал в тумане, но затем вспышками начали возвращаться обрывки воспоминаний.       Падение на пол… Круциатус… Боль… Чей-то крик — её или чужой?       Аврора медленно повернула голову. У окна стояла мать. Ровная, неподвижная фигура в профиль, будто высеченная из камня. Она смотрела вдаль, даже не заметив, что дочь пришла в себя.       — Где Белла? — спросила Аврора первым делом. Она понимала: если мать читала дневник, то знала и о роли Беллатрисы во всём. А если знала… страх за сестру скользнул по позвоночнику.       — Вдруг вспомнила о семье? — спокойно, не отрывая взгляда от окна, произнесла Вальбурга.       — Где Белла?! — громче повторила Аврора и сдёрнула с себя одеяло. Попытка сесть обернулась мучением: тело не слушалось, ноги подогнулись, но она упрямо опёрлась на ладони.       — В своей комнате, — ответила мать после короткой паузы. — Наказана за соучастие.       — Что ты с ней сделала?       — Ничего. Заперла и забрала палочку. Этого достаточно.       Аврора лихорадочно начала искать глазами часы. Почти восемь. Чёрт. Мать, заметив её взгляд, медленно подошла к письменному столу. Взяла чернильницу, перо и её дневник. Аврора вздрогнула, когда Вальбурга села на край кровати.       — Теперь слушай, как мы поступим, — тихо произнесла она, но голос её был наполнен железной уверенностью. — Ты напишешь этому своему Тому письмо. Скажешь, что передумала. Что не можешь бросить семью. Что вы должны расстаться.       — Нет, — выкрикнула Аврора, яростно мотая головой. — Я не буду этого делать. Слышишь? Я уже сказала: если ты действительно хочешь нас разлучить, у тебя есть только один вариант — убить меня.       — Ты ошибаешься, — спокойно возразила мать, встречаясь с ней взглядом. — У меня есть второй путь: убить его.       Аврора замерла. Сердце застыло в груди. Она чувствовала: это не угроза, не шантаж — это заявление. Клятва.       — Вот отсюда, — Вальбурга постучала ногтем по дневнику, — я узнала о твоём Томе достаточно. Он был с тобой откровенен до наивности. Благодаря этим записям, мне не составит труда его найти, в волшебном мире или в маггловском. Поверь, охотников за головами хватает, и многие с радостью возьмутся за дело. Я заплачу столько, сколько потребуется. На золото не поскуплюсь. Хотя, если быть честной, этот полукровка и галлеона не стоит.       — Ты не посмеешь его тронуть! — в отчаянии воскликнула Аврора.       — Посмею. И ты это прекрасно знаешь. Я больше не буду запирать тебя, уговаривать или умолять. Дверь открыта. Уходи. У тебя ещё есть время. Ты даже успеешь к нему, если поспешишь. Но если ты переступишь порог этого дома, он умрёт. Я об этом позабочусь. Я найду его, где бы он ни прятался. Это моё последнее слово.       Аврора побледнела.       — Решай. Если ты действительно его любишь, по-настоящему, — сказала мать почти ласково, — ты оставишь его. И спасёшь этим его жизнь.       Она вышла, плотно прикрыв за собой дверь. Аврора вскочила с кровати, хотя ноги всё ещё плохо слушались, и бросилась к чемодану. Руки дрожали, когда она вытащила билет из внутреннего кармашка. Затем метнулась к шкафу, на ощупь нашла пальто и торопливо накинула его на плечи. Пальцы почти не слушались, пуговицы упрямо не хотели застёгиваться. Аврора всхлипнула — не от боли, а от отчаяния, которое накрыло её волной.       До отплытия корабля оставалось меньше пятнадцати минут. Она успевает. Ещё успевает. Стоит лишь щёлкнуть пальцами — и она уже в порту. Том будет там, ждать, волноваться, наверное, ругаться, как всегда, когда она опаздывает. Он обнимет её. Он поцелует. Он…       Аврора остановилась посреди комнаты. Сжала билет так сильно, что бумага смялась в её ладони.       А потом что?       Мать не отступит. Она не блефует — Аврора чувствовала это каждой клеткой. Она будет искать Тома день, неделю, год. Будет слать за ним убийц одного за другим, пока кто-то не выполнит её приказ.       Да, у него есть крестражи, но что, если они не сработают? Сколько бы Том с Авророй ни читали, они так и не смогли найти ритуал самого воскрешения. Вдруг его и вовсе не существует? Крестраж — не бессмертие. Это отсрочка, зыбкая страховка. Если что-то пойдёт не так, вернуть Тома будет невозможно. Никогда. Ни за какую цену.       Аврора ощутила, как внутри всё сжалось. В голове вспыхнул образ его лица — упрямого, надменного, до безумия прекрасного. И — неожиданно — уязвимого. Такое, каким он бывает только рядом с ней. Она увидела, как он падает. Как гаснет свет в его глазах. Как он больше не дышит.       Он умрёт. Из-за неё.       Аврора прикрыла лицо руками. Секунда, вторая… Решение принялось само, где-то в той части сердца, где больше не осталось сил бороться.       На подгибающихся ногах она подошла к столу, раскрыла дневник на последней странице и взяла перо. Слёзы капали прямо на бумагу, расплывались пятнами, размывали чернила, но она продолжала писать поверх них: строчка за строчкой, слово за словом.       Она знала, что если Том хоть на миг заподозрит, что письмо написано под давлением, он придёт. Он будет рвать землю, чтобы её спасти. И она знала, на что он способен, охваченный гневом. Поэтому каждое слово должно было звучать убедительно, не оставлять сомнений. Она писала, чтобы он поверил. Писала, зная: эти строки разорвут его и уничтожат. Но он хотя бы будет жив…       Дописав последнее слово, Аврора медленно захлопнула дневник. Пальцы дрожали. Она подошла к камину и, не давая себе времени передумать, бросила дневник в огонь. Пламя с жадностью приняло страницы, в которых осталась её любовь, боль и ложь.       Она не оставила себе права на слабость. Ни писем, ни объяснений, ни надежды. Пусть он ненавидит её, пусть проклинает. Это лучше, чем если бы она носила цветы на его могилу. Пусть со временем его ярость стихнет и уступит место равнодушию. Пусть он забудет. Главное — чтобы он жил, пусть и без неё…       Аврора обессилено опустилась на кровать. Она не плакала, не закрывала глаз, не шевелилась. Просто лежала, уставившись в одну точку. В голове не было ни одной мысли, на душе ни одной эмоции.       Она не знала, сколько пролежала так. Время утратило форму. За окном медленно село солнце, уступив место луне. Птицы смолкли. На дом легла тишина.       Аврора медленно поднялась с кровати. Казалось, тело стало чужим. Она пересекла комнату и вошла в ванную. Повернула кран, и горячая вода с шипением хлынула вниз, ударяясь о фарфор.

***

      Том стоял на пристани, опершись обеими руками о холодные металлические перила. Перед ним раскинулась Темза, тихая и гладкая, в золотисто-медных отблесках заходящего солнца. Закат сегодня был каким-то особенно красивым, почти нереальным.       Люди уже поднимались на борт: кто с чемоданами, кто с детьми под руку, кто с книгами и сонной усталостью на лице. Том в очередной раз посмотрел на часы.       «Меньше пятнадцати минут до отплытия. Где ты?..»       Он начал озираться, цепляясь взглядом за каждое лицо, за каждый силуэт. Нет, не она. И это не она. А вдруг она просто заблудилась, забыла дорогу? Чёрт, он же знал, что нужно было встретить её у дома, в Косом переулке, хоть где-то.       Прошло ещё пять минут. Том мерил пристань шагами, и с каждым кругом тревога внутри нарастала. Аврора не из тех, кто опаздывает. Она всегда пунктуальна. Что, если что-то случилось? Он резко остановился, потянулся к чемодану и достал дневник из верхнего отсека. Прежде чем бросаться на поиски, он решил ей написать.       Том замер, раскрыв дневник. Внутри её рукой были выведены строки:       «Том, прости, что делаю это так: прячусь за чернилами и пером, а не говорю в лицо. Но, глядя тебе в глаза, я бы не смогла произнести ни слова.       Я собрала вещи, взяла билет — всё, как мы планировали. Но когда подошла к двери, что-то внутри меня сломалось. Я замерла и поняла, что не могу уйти. Не могу оставить родителей. Не могу бросить братьев и сестёр. Не могу вычеркнуть всё, что делает меня собой.       Я знаю, как это звучит. Знаю, что это не то, что я тебе обещала. Мне казалось, что я готова, что смогу всё бросить ради нас, но в последний момент я поняла, что это не так. Я не смогу жить, зная, что предала их.       Мы с тобой мечтали о свободе, о будущем вместе. Но, может быть, настоящее требует от нас другого? И как бы ни было больно, самое правильное решение для нас обоих — отпустить друг друга.       В последний раз — спасибо тебе. За всё, что у нас было. Я не жалею ни об одном моменте, проведённом с тобой.       Я знаю, что ты не простишь меня, и, наверное, правильно сделаешь.       Надеюсь, ты сумеешь начать новую жизнь и быть счастлив.       Прощай, Том».       Он перечитал письмо снова. И снова. Будто с каждой попыткой слова могли измениться, но они не менялись. Они оставались теми же — чужими и беспощадными. Где-то внутри всё оборвалось. Безвозвратно.       Почему-то в памяти всплыли старые сцены из приюта. Как иногда приходили взрослые — добрые и вежливые, с улыбками на лицах. Усыновляли детей, забирали домой. А потом некоторых возвращали. Говорили: «Не подошёл. Слишком упрямый. Слишком тихий. Слишком сложный».       Те, кого возвращали, ломались быстрее остальных. Жить в приюте и не знать, что такое семья, было больно. Но куда страшнее было узнать, а потом снова потерять. Дать попробовать тепло, чтобы после вырвать его с корнем. Это был самый изощрённый садизм, верх жестокости.       И сейчас Том чувствовал себя именно так: ненужным, отброшенным, отданным обратно во тьму.       Аврора снова и снова говорила, как он ей дорог, как важен, как любит его. Любовь… Он почти поверил в это. Почти.       Были моменты, когда казалось, что да, она настоящая, живая, трепетная, пронзающая до самого нутра. Что между ними действительно есть что-то бо́льшее. Но всё это оказалось иллюзией, придуманной им же. Прелестной, опасной ложью, в которую он позволил себе поверить.       Том всегда ненавидел слабость, никогда не позволял себе роскоши чувств. До неё. С Авророй он стал другим — уязвимым. Позволял себе быть слабым, позволял нуждаться и стал зависимым.       А она? Для неё он оказался лишь мимолётным увлечением, игрой, лёгким романом. Говорила, что будет с ним всегда — и бросила. Клялась в верности — и предала.       Том с трудом сдерживал ярость, бурлящую внутри. Всё в нём рвалось наружу, хотелось закричать, разбить что-нибудь, стереть с лица земли всё, что напоминало о ней. Он сунул руку в карман пиджака и достал бархатную коробочку. Кольцо. Он собирался сделать ей сегодня предложение.       «Кретин. Кретин. Кретин».       С отвращением он сжал коробочку в кулаке, а потом с силой метнул её в реку. Темза приняла её без колебаний, будто всегда ждала этого.       Том швырнул дневник в чемодан и с силой захлопнул крышку. Он ненавидел себя за слабость, за наивность, за то, что связал часть своей души с предметом, который теперь будет всегда напоминать о ней.       Ну и пусть. Это станет уроком, жестоким, но необходимым. Нельзя быть слабым. Нельзя никому доверять. Привязанности — это слабость, чувства — ловушка. Верить можно только себе. А любовь?.. Её не существует.       Сбоку раздалось протяжное «кар». Том резко обернулся. На перилах сидела ворона — белая, сверкающая ослеплёнными глазами, невозможная. Она пристально смотрела на него. Том с отвращением отмахнулся, и птица расправила крылья, бесшумно растворившись в небе.       Он подошёл к трапу, освещённому последними лучами заходящего солнца.       — Ваш билет? — спросила девушка в синей форменной юбке и пилотке с эмблемой судоходной компании.       — Прошу, — Том натянул вежливую, заученную улыбку.       Девушка бегло взглянула на документ, потом снова на него и вернула билет.       — Приятного плавания, мистер Реддл.       — Благодарю.       Том шагнул на борт. Вперёд в своё будущее. Будущее без неё.

***

      Дождь с силой ударял по подоконнику. Прокатился раскат грома, и через несколько секунд ослепительная молния вспорола небо, на мгновение озарив спальню. Беллатриса резко задёрнула шторы.       Она ждала Аврору в Косом переулке, в кафе, где они договорились встретиться. Сначала просто нервничала. Потом начала смотреть на часы каждую минуту. Когда стрелки давно перевалили за шесть, а сестра так и не появилась, внутри вспыхнуло тревожное предчувствие. Белла никогда не верила в интуицию, но в тот момент это чувство оказалось таким отчётливым, что она не смогла его игнорировать.       Беллатриса трансгрессировала домой и едва переступила порог, как услышала крик. Аврора. Белла сорвалась с места и вбежала в гостиную. Картина, открывшаяся перед ней, заставила её оцепенеть: мать с палочкой в руке и сестра на полу, скрюченная от боли.       Белла действовала без раздумий: ударила в мать заклинанием и выбила её палочку. К счастью, Аврора была жива. Они перенесли её в спальню.       Мать, кипящая от злости за то, что Белла всё это время лгала, участвуя в обмане сестры, заперла её в комнате и забрала палочку.       Пару часов назад в комнату заглянул Кикимер, принёс поднос с ужином и прошептал, что Аврора так никуда и не уехала. Она закрылась у себя, и мать строго-настрого запретила кому-либо к ней входить.       Беллатриса легла на кровать и уставилась в потолок. Аврора была совсем рядом, всего за стеной, но почему-то казалось, будто между ними целая вселенная. Белле нужно было увидеть сестру, убедиться, что с ней всё в порядке, обнять, прижать к себе.       По привычке она потянулась к кулону на шее. С того дня, когда дедушка Поллукс подарил эти украшения ей и Авроре, они не расставались с ними ни на миг. Беллатриса коснулась холодного металла — и… ничего. Пустота. Она сжала кулон сильнее, почти до боли, но всё равно не ощущала привычного биения сердца сестры.       «Может, она его сняла?» — пронеслось в голове.       Но нет. Магия действовала, даже если кулон лежал в ящике, даже если был забыт в кармане. Связь никогда не обрывалась. Она всё равно должна была чувствовать это биение: слабое, родное, живое. Но сейчас была лишь тишина.       Сердце сжалось. Беллатриса резко вскочила с кровати. Дверь была заперта — мать позаботилась об этом. Беллатриса метнулась к шкафу.       Когда ей было тринадцать, она прочитала в одной из книг Дредмора рассказ: главный герой устроил тайник прямо в шкафу и прятал там секретные сведения об убийце, за которым охотился. Идея так запала ей в душу, что Беллатриса сделала нечто похожее: приклеила к верхнему левому углу шкафа маленькую шкатулку. Правда, в тринадцать у неё не было ни тайн, ни врагов. Шкатулку она заполнила всякой ерундой, включая и ключ от комнаты.       Она принялась вытаскивать одежду из шкафа, не тратя ни секунды на аккуратность, просто выдёргивала всё подряд и бросала на пол. Рука нащупала в углу знакомую шкатулку. Беллатриса с усилием оторвала её и высыпала содержимое на ковёр: заколки, монеты, пуговица, засохший флакон духов и…       — Вот ты где! — воскликнула она, сжав в пальцах ключ.       Она метнулась к двери. Руки дрожали, и ключ никак не попадал в скважину. Наконец щёлкнул замок, и дверь распахнулась. Беллатриса выскочила в коридор, кинувшись к комнате сестры. Дёрнула ручку — заперто. Застучала кулаками, не заботясь о том, кто услышит.       — Аврора! Открой!       Тишина.       — Аврора! — она забарабанила сильнее. — Скажи хоть что-нибудь!       Молчание. Ни единого звука.       Беллатриса вцепилась в ручку обеими руками, дёрнула, надавила, ударила ногой по двери. Ещё раз. И ещё. Глухой грохот расходился по дому.       — Госпожа! — воскликнул появившийся Кикимер. — Как вы выбрались из комнаты? Хозяйка будет очень злиться, если увидит!       — Немедленно открой! — скомандовала Беллатриса, указывая на дверь Авроры.       — Кикимер не может… Кикимеру нельзя… — эльф замотал головой, пятясь. — Хозяйка Вальбурга строго запретила…       — Быстро! — взревела Беллатриса и, схватив его за горло, с силой сжала. — Или я тебя задушу! — прошипела она.       — Г-госпожа… К-кикимер… не может… н-нельзя нарушать приказ… — прохрипел он, задыхаясь.       И в этот момент Беллатриса заметила: её ступни стали мокрыми. Она опустила взгляд, и увидела, что из-под двери сестры текла вода.       — Открывай! — завопила она, встряхнув эльфа так, что у него застучали зубы. — Немедленно!       Даже Кикимер понял, что что-то не так. Он дрожащими руками щёлкнул пальцами, и замок на двери отозвался тихим щелчком. Беллатриса тут же разжала хватку и кинулась вперёд. Она распахнула дверь и ворвалась в спальню. Пол был покрыт тонким слоем воды. В полумраке коридора Беллатриса не сразу поняла, что с ним не так. Только когда ступила внутрь, смогла разглядеть: вода была тёмно-красной. Вся поверхность блестела зловещим отблеском, подобно жидкому рубину.       Беллатриса замерла на миг, потом с силой распахнула дверь в ванную.       — Нет!       Аврора лежала в ванне прямо в белоснежном платье, в том самом, в котором уходила. Глаза были открыты и смотрели в никуда. Лицо мраморно-бледное, почти прозрачное. Вода вокруг была густо-красной. Кровь вырисовывала зловещие узоры на стенках, на кафеле, на ткани её платья.       Беллатриса подбежала, едва не поскользнувшись: пол был липким и скользким. Запах железа бил в нос. В левой руке Аврора всё ещё сжимала бритву. Запястья были перерезаны. Не множеством мелких надрезов, а всего двумя — ровными, глубокими, точно по вене.       — О нет… Госпожа Аврора… — прошептал Кикимер, рухнув на колени позади Беллатрисы.       — Не стой! — закричала она. Голос срывался, слёзы застилали глаза, дыхание перехватывало. — Делай хоть что-нибудь! Принеси мою палочку! Позови маму! Позови кого угодно, Кикимер!       Эльф с писком хлопнул себя по лбу и исчез с громким хлопком.       Беллатриса обхватила Аврору и, почти не осознавая, что делает, вытащила её из ванны прямо на холодный мокрый пол. Как она вообще сумела её поднять, не понимала.       «О Мерлин, до чего же она холодная…»       — Нет… нет… нет… Что же ты наделала?.. — выдохнула Беллатриса, опускаясь на колени.       Она дрожащими пальцами коснулась шеи сестры, пытаясь нащупать пульс. Но не чувствовала ничего. То ли биение сердца было слишком слабым, то ли его не было вовсе. Паника нарастала.       — Рори… пожалуйста… открой глаза… пожалуйста… — прошептала она сквозь слёзы, захлёбываясь рыданиями. — Я не знаю, что делать… Я не знаю…       Кровь всё ещё сочилась из порезов, растекаясь по плитке багровыми ручьями. Беллатриса в панике схватила первое попавшееся полотенце, скомкала его и вжала в израненные запястья, но ткань тут же пропиталась насквозь, будто она пыталась удержать прорвавшуюся плотину. Кровь продолжала течь, упрямая, горячая. Она вытекала у неё на глазах, вымывая жизнь из тела сестры.       — Аврора! — в ванную вбежала мать. Она застыла, вцепившись взглядом в неподвижное тело дочери.       — Не подходи к ней! — завопила Беллатриса, заслоняя сестру собой. — Это из-за тебя! Она сделала это из-за тебя! Не смей её касаться!       Беллатриса не замечала, что вся была в крови. Одежда, руки, лицо — будто и она сама истекала вместе с сестрой. Она сидела на холодной плитке, крепко обняв Аврору, прижимая её к себе с отчаянной силой. Начала раскачиваться, медленно, ритмично, словно пыталась укачать её, как укачивают младенцев.       — Не умирай… Рори, прошу… Не умирай… Не оставляй меня… Рори…

ПРОДОЛЖЕНИЕ СЛЕДУЕТ…