Томас

      У капитана Спарклза неприлично большой дом в Лос-Анджелесе, штат Калифорния. Просторный, обставленный в стиле ар-деко, увешанный декоративными картинами абстракционистов и минималистов, всегда идеально чистый и отвратительно красивый. Слишком уж хороший, чтобы принадлежать хорошему человеку. Поэтому он и не принадлежит. У кардинала Соды среднего размера дом в Остине, штат Техас. Его сложно назвать просторным и абсолютно точно нельзя сказать, что хоть у кого-то из живущих в нëм есть вкус. Это семейный дом. Он уютный и обжитой, каждая его деталь отзывается теплом в сентиментальной душонке Соды. Он любит этот дом так же, как любит и своих братьев. Любит идиотские дизайнерские решения Миза, любит странные гастрономические изобретения Асмонда, любит громкие комментарии Эсфанда, любит задротскую натуру Нмплола, любит невыносимую дотошность Типса. Воевать почти за каждый дюйм в доме, а потом мириться во время ужина стейками за два доллара и картошкой, приготовленной в микроволновке, давно уже стало доброй традицией. У рыцаря Сваггера квартирка в Мельбурне, квартирка в Манчестере и квартирка в Бойсе, штат Айдахо. Другие квартиры Сода никогда не видел, но про последнюю точно может сказать, что с дизайном интерьера Сваггер особенно не запаривается. Ему это и не нужно. Он не привык привязываться к вещам и людям, он всегда в дороге, он застрял в вечном искании чего-то недостижимого. Его семья послушно ждëт его в Мельбурне, но он никогда к ним не возвращается. Только физически, разве что.       — Что ты забыл в Айдахо? — вместо приветствия спрашивает Сваггер.       — К тебе тот же вопрос, — невозмутимо бросает Сода. Сваггер чешет щетину, отводит взгляд куда-то в сторону.       — Решил сменить обстановку. В Мельбурне сейчас ебучее пекло, — его гнусавый голос лëгким эхом разносится по подъезду.       — В Остине тоже сейчас пекло, — продолжение дежурным тоном.       — Ясно, — ответ настолько же дежурным тоном.       — Почему не Манчестер? Там холоднее. — Сода лениво облокачивается о косяк двери, через которую его почему-то не хотят пропускать.       — Там сейчас разгул футбольных фанатов. — Сваггер делает размашистый жест рукой. — Ненавижу, блять, британцев. И футбол.       — Ои, друг, ты хотел сказать «соккер», — на британский манер кривляется Сода. Сваггер корчит гримасу.       — Да завали ебло, умник. — Толкает ладонью в грудь, усмехается. — Соккер. Ладно. — Закатывает глаза. — Но «фанаты соккера» как-то не звучит в этом контексте, тебе не кажется?       — Мне похуй, — мягко, но уверенно говорит Сода. — Футбол бывает только американским.              В их кругах принято довольно часто повторять: «Я не жалею об этом» — но «это» у всех разное, как, впрочем, и степень «не жалею». Спарклз всегда говорит, что ни о чëм не жалеет. Сода всегда говорит, что не жалеет о том, что сделал. Сваггер всегда говорит, что не жалеет всего о трëх вещах в этом мире: рождении, существовании и смерти. До наркотиков он был совершенно другим человеком, но однажды попробовал ЛСД и, похоже, пересмотрел абсолютно все свои взгляды на жизнь. Он отказался от реального имени, от реального лица; от всего и всех, что имело для него хоть какое-то значение. Любому здравомыслящему человеку очевидно, что это его «не жалею» насквозь пропитано фальшью. Похоже, что любому, кроме него самого. Обычно он одет в бомбер, толстовку, джинсовку или даже по меркам Соды уродливую жилетку с кучей карманов. Под ними он носит футболки: это может быть какой-нибудь ширпотреб, импульсивно купленный в магазине с сувенирами; может быть случайно найденное в секонде ретро сокровище с какой-нибудь совершенно идиотской надписью или логотипом никому неизвестного спортивного клуба; может быть с трудом добытый мерч мультика, который он посмотрел во время ожидания очередного вылета. Это может быть что угодно, но оно порой говорит о его личности гораздо больше, чем он сам готов о ней сказать.       «На самом деле это довольно простой прикол, чувак. Принимая любое решение, ты должен помнить о том, что оно в любом случае изменит твою жизнь. Тебе надо, типа… смириться с этим. Плыви по течению, братан, и не растрачивай себя на бесполезные барахтанья. Жизнь сама найдëт свой путь» — так Сваггер однажды сказал Техно. Тому самому Техно, которого наизнанку выворачивало от подчинения в любых его формах. Подчинение конкретно судьбе, вероятно, стояло где-то очень высоко в длинном списке вещей, от которых ему было не по себе. А потом Сваггеру ещё и хватало простодушия удивляться тому, что Техно за подобные речи его на дух не переносил. И вправду, как же так случилось? С другой стороны, иногда казалось, что на свете в принципе не существует людей, которые были бы способны понравиться Техно. И всë равно он был славным малым. Он был просто неловким и напуганным ребëнком, на которого в одно мгновение свалилась ответственность за ещё четырëх абсолютно таких же детей — и вот это самое, блять, отвратительное во всей этой истории. Об этом невозможно не жалеть, но им, конечно же, надо, типа… смириться. Фатализм тоже довольно расхожее убеждение в их кругах. Либо ты едешь крышей, либо веришь в высшие силы и злой рок. Альтернатив не существует. Точнее, не должно существовать, но альтернатива — очередная петля, из которой на этот раз вытащили разъярённые Нмплол с Типсом, и эта чëртова квартирка в Бойсе. А ещё Сваггер. Он тоже, кажется, неплохая альтернатива безумию.       — Наверное, ты слышал новости, — неуверенно начинает Сода. Медленно бродит по полупустой гостиной, рассматривает интерьер: голые стены, голый пол, диван и пошарпанную плазму. Это не минимализм даже. Это нищенство.       — Не начинай, — прерывает Сваггер. Сода останавливается, оборачивается на него. Молчание. Такое густое, что в нëм точно можно захлебнуться.       — Эрик… — успевает бросить, но Сваггер делает резкий жест рукой.       — Нет, блять. — Сжимает руку в кулак, разворачивается. — И уж тем более не смей меня так называть. — Уходит на кухню.       Имена в их кругах важная часть не совсем жизни, а скорее всего этого бренного существования. По традициям у каждого из них как будто бы две личности: для «нормальных» и для «своих». Когда Техно назвал Соду по имени из официальных документов, тот наконец осознал, что дерьмо действительно стало серьëзным. Сваггер тоже должен осознать. Точнее, Эрик Вивиан Мэттьюс должен осознать, что они сейчас в полной жопе. Но он, естественно, хочет этого избежать — и самого дерьма, и осознания серьëзности этого дерьма. Это его не касается. Никого из них не касается. Это случилось не с ними, а с кем-то другим. С кем-то, кто этого заслужил, но они разве не заслужили? Сода прекрасно понимает, что облажался. Сваггер тоже прекрасно понимает, что они облажались. Только ебучий Спарклз как всегда ни о чëм не жалеет. Понятное дело, что для Сваггера тема имени особенно болезненна. Он же от него отказался. Отказался от своей «нормальности», похоронил Эрика где-то под слоями одежды, балаклавой и кольчужным капюшоном. Сейчас он без последних двух предметов привычного образа, и это ощущается чем-то интимным, почти неприличным. Будто он мусульманская женщина без паранджи. Быстро приучил к своей ненормальности, заставил смириться с новыми правилами игры, но Сода готов подыгрывать лишь до волшебного мгновения, когда у них останется только одна-единственная альтернатива. До настоящего момента.       — Зачем ты тогда приехал, если не хочешь об этом говорить? — Сода садится за стол на кухне. Окно без штор, старенький холодильник с магнитами, которые обычно дарят всякие доставки еды.       — Это же наш ебучий долг, нет? — Сваггер, открыв подвесной ящик, стоит на цыпочках и разыскивает что-то в глубине. — Мы должны отомстить типа и все дела.       — Ты трезв? — Сода опускает взгляд в стол. Следы от сигарет. Хотя, зная Сваггера, это вряд ли были сигареты.       — В самолëты обдолбанным не пускают. — Сваггер тянется, чтобы что-то достать. — Ты?       — То же самое. — Сода вздыхает. Снова молчание, разбавляемое лишь скрипом шкафчиков. Сваггер что-то насыпает в тарелку, громко ставит на стол. Разноцветные хлопья. От них руки потом будут липкими.       — Жри. — Сваггер берëт охапку, откидывается на стуле. — Я слышал, что сахар настроение поднимает.       Зрелость приходит тогда, когда начинаешь волноваться о детях. Понимать, насколько они уязвимы и как на самом деле просто их сломать. Техно был слишком молод для должности Старшего брата. Может быть, ещё пара лет, и он бы до этого дорос. Может быть, он никогда бы до этого не дорос, и это тоже вполне нормально. Все разные. У всех разные предназначения в этом мире, но Спарклз поразительно упрям и бескомпромиссен для парня, верящего в превосходство фатума. Будто бы это он правит балом и пишет чужие судьбы, а остальные лишь подчиняются его воле. Или ищут альтернативы, но от этого козла, кажется, даже на том свете сбежать невозможно. До наркотиков Сваггер был совершенно другим человеком: у него были амбиции. Он чего-то хотел от жизни и был способен требовать этого несмотря ни на что. Не стеснялся затыкать тех, чьи слова ему не нравились. Не боялся пройти ад и вернуться обратно. Именно это и обратило на него внимание Спарклза. Именно это всегда становилось началом конца. Сваггер до сих пор чего-то хочет от жизни, но уже не требует, а только ищет-ищет-ищет. Он застрял в бесконечных скитаниях, в поисках своего места под солнцем. Только им здесь нет места. Никогда не будет. Техно был слишком мудр для своих лет, и он пришëл к этой истине гораздо раньше тупорылых и упрямых стариков.       — Я не смог его найти. — Хлопья на вкус чистый сахар и, наверное, с молоком они были бы чуть более терпимыми, но есть какая-то романтика в том, чтобы снова притвориться детьми.       — Этот чувак не мог сдохнуть, — безразлично отвечает Сваггер. — Ты вообще видел этого засранца? Да он, если бы захотел, нам обоим хребты об колено сломал.       — Его потрепало. — «Потрепало» не совсем правильное слово. Скорее уж «переебало». Сода выбирает из общей кучи хлопьев розовое колечко. Смотрит на Сваггера через него. — Никогда не видел его таким… таким.       — Да он, блять… да он живучий. — Сваггер берëт ещё охапку. Жуëт. Крошки цепляются за щетину, падают на футболку с изображением Барта из Симпсонов. Вдруг он останавливается. Смотрит Соде в лицо. Проглатывает. — Или ты намекаешь..?       — Нет, конечно, — нервно бросает Сода. Резко становится предельно серьëзным. — В одном Спарклз прав: Техноблейд действительно мëртв. А вот Александр нас уже не касается. ***       У Асмонда цинга и общий гиповитаминоз из-за того, что этот придурок из принципа отказался от употребления любых фруктов. Он немного тормознутый, но Сода всë равно его любит, даже если приходится оттирать от стен кровь из его кровоточащих дëсен, которую он размазывает по ночам. Миз и Нмплол невыносимые ссыкуны, но их он тоже любит, даже если приходится постоянно приводить их в чувства и повторять одни и те же ободряющие речи. Эсфанд в пылу сражения порой забывает о своих габаритах и может случайно кому-нибудь врезать, но это не такая уж и большая проблема. Если довести Типса — он будет очень долго орать матами, а потом молча обидится на пару недель, но и к этому можно привыкнуть. Они семья. Несмотря на все мелкие разногласия, они всë равно всегда готовы прийти к друг другу на помощь. Встать друг за друга горой. У них в группе официальным лидером, конечно же, считается Сода, но неофициально на себе всë тащат скорее Типс с Асмондом. Никто здесь не привык к чëткой иерархии и беспрекословному подчинению, все решения обычно принимаются большинством. Потому всегда так забавно наблюдать за столкновением двух миров. Того, который есть на самом деле, и того, который должно быть.       — Вы говорите тогда, когда я вас спрашиваю, — стальным тоном обрывает Техно. Типс с Эсфандом синхронно замолкают. — Я спрашивал?       — Нет… — Эсфанд позволяет себе короткую заминку. Собирается с силами, заканчивает неловко: — Сэр. — Техно смотрит на него снизу вверх. От его взгляда всем всегда становится как минимум неуютно. Типс, упрямец, с немым возмущением косится на Соду. Сода пожимает плечами.       — Спрашивал? — повторяет Техно. Складывает руки за спиной, чуть наклоняется вперëд. Лицо Типса красноречивее слов, но Техно больше интересуют ответы именно словами. — Не слышу тебя, дружочек.       — Не спрашивали, сэр, — с плохо сдерживаемым сарказмом отвечает Типс. — Этого больше не повторится, сэр. — После признания поражения Техно мгновенно теряет к ним интерес. Возвращается к объяснению плана действий.       Этот шкет чертовски хорош во всëм, что он делает. Можно сказать, что Спарклз вырастил себе самого настоящего карманного диктатора. Если придуркам Соды ещё хватает наглости ему возражать, то вот его собственные сопляки стоят в каком-то благоговейном трансе и даже пикнуть лишний раз боятся. Вполне возможно, что он их бьëт. Быть хорошим менеджером и быть хорошим главой семьи — совершенно разные цели, требующие совершенно разных наборов навыков. Техно ненавидит свою семью с такой силой, с которой её может ненавидеть только человек, у которого эта семья забрала все мечты и надежды на лучшее будущее. Сода его не винит. Всего лишь поражается абсолютному бесстрашию и глубине его таланта пугать всех до усрачки. Техно делит общую группу на пары: своего Дио отправляет с Эсфандом, а своего Хаско с Типсом. На попытки возражений говорит всем заткнуться. Говорит: «Ваш Господь приказал вам смиренно опустить головы и служить ему до самой смерти. Так служите же, божьи твари. Зачем вы ещё ему нужны?». Эсфанд с Типсом натурально ахуевают от такого заявления. Дио корчит гримасу. Хаско, опустив голову, послушно молчит.       — Да ты прям укротитель тигров, — когда они остаются одни, поддерживающе бросает Сода. Техно оборачивается на него.       — Тигров? Умоляю. — Морщит нос. — Не оскорбляй тигров, Сода. Это всего лишь кучка идиотов. — Сода усмехается.       — Хорошо, приятель. Твоя правда. — Техно никак не реагирует. Вероятно, ему совершенно плевать, согласен с ним кто-то или нет. Он просто делает то, что делает. Просто служит Господу. Хотя, скорее всë-таки Спарклзу, а не Господу. — Только предупрежу, что, если продолжишь в том же духе, то Типс тебе врежет. Ты ему не нравишься.       — Пусть попробует, — ответ таким тоном, что Сода мгновенное понимает, что, если Типс действительно попробует, то его ошмëтки придëтся со стен соскребать. — Будет весело. ***       — И я ему такой, типа… э-э-э. — Сваггер не заканчивает свою историю. Замолкает. Зависает. У него так бывает иногда. Возможно, он резко забыл, что вообще хотел сказать; возможно, что поймал какой-то галлюн. Сода, в попытке вернуть в реальность, толкает его в плечо.       — Тебе пора спать, мужик, — бросает лениво. Сваггер косит на него красные глаза.       — Кто бы, блять, говорил, ебучая ты пьянь! — Он гогочет. — Лягу, только если ты меня уложишь, одеяло подоткнëшь и поцелуешь в лобик. — Теперь гогочет уже Сода.       — А в жопу тебя не поцеловать? — Смотрит на Сваггера пару мгновений, но не даëт ему ответить. Все и так знают ответ. — Спарклза лучше попроси. Или, о, разбуди Техно. Он с радостью тебе поможет!       — Брат, ты совсем ëбу дал? — Сваггер всплëскивает руками. — Да этот малолетний Че Гевара меня только в могилу уложит!       — Не вижу проблемы, — выходит, наверное, слишком уж невозмутимо. Сваггер громко и драматично вздыхает. Подскакивает с дивана.       — Вот так, значит, ты меня любишь, да? — Прикладывает ладонь ко лбу, едва не запинается о свою же ногу и не падает спиной назад. Они оба снова ржут. Наверное, если продолжат в том же духе, то никого и не придëтся будить. Спарклз с Техно сами придут и шеи им свернут. Сода прикладывает палец к губам, но от этого становится только смешнее. Закрывает рот руками, заваливается на бок.       — Я-я не люблю тебя, б-брат, — с огромным трудом хрипит Сода. Сваггер складывается пополам, падает на колени. Подползает к дивану.       — Почему ты… н-не любишь меня, брат? — сипит в ответ, сдерживаясь из последних сил. Сода утыкается лицом в диван, ржëт, задыхается, бьëт ладонью. Сваггер рядом натурально хрюкает. Едва слышно скулит: — Сука, я сейчас обоссусь.       На самом деле Сода, конечно же, любит Сваггера, даже если он невыносимый придурок. Даже если он безнадëжен в абсолютно каждом аспекте жизни. Все знают, что безрассудно будет доверять этому безответственному человеку хоть какие-то важные решения. Все знают, что у него нет чëтких взглядов и постоянных мнений. Все знают, что он в любой момент сорвëтся и без предупреждения сбежит на противоположный край света. Он не умеет поддерживать, не может оказать помощь, не способен сочувствовать. Он просто есть и с ним просто весело. Он семья. Семья — мозаика. В ней всегда есть эти кусочки, на которые ни при каких обстоятельствах нельзя положиться, но они в любом случае крайне важная часть всего этого. Твоя плоть и кровь, твоë всë. Вместе они многое сделали когда-то в прошлом. Когда-то в прошлом они были близки, и сейчас их отношения держатся лишь на этом эфемерном ощущении, будто они до сих пор знакомы. Много времени прошло, много воды утекло, они тысячи раз уже переобулись, переписали свою философию, обманули ожидания друг друга и растоптали всякое доверие, но всë равно хватаются за глупое-глупое, юное-юное: «Ты мой единственный друг, Сваггер». «Взаимно, чувак».       Одной похожей ночью они договорились поехать в Вегас. Взяли прокатную тачку у индийской мафии, за всю поездку в общей сложности просрали на двоих восемь тысяч долларов. В невадской пустыне было настолько жарко, что лëгкий бриз не дарил облегчения, а лишь обжигал кожу, напоминая поток горячего воздуха из фена. Три дня они не выбирались из казино. Три дня сплошного дзынь-дзынь-дзынь, пим-пим-пим и бесконечного звона монет. Сваггер отстойно играет в покер. Сода абсолютно во всë отстойно играет. Спарклз потом сказал, что алкоголиков и наркоманов нельзя пускать в казино — слишком уж велика вероятность того, что они станут ещё и игроманами. Сваггер бросил: «На своëм опыте проверил, братан?». Спарклз скорчил очень смешную рожу. Он всегда такие корчит, когда не хочет материться, но кроме матов ничего придумать не может. В другую похожую ночь они угашенные гуляли по пляжу. Нагретый океан шуршал песком, в темноте светлячки переговаривались своей собственной азбукой Морзе, пахло чем-то сладким и мокрым, а они болтали о японских мультиках и самых разных соусах из фастфудов. Только чудом вернулись в хату Спарклза, заснули на коврике в прихожей. С утра Спарклз разрешил взять одну из своих тачек и съездить за жратвой из Чик-фил-Эй. Их жизнь нельзя назвать отвратительной, но и назвать её достойной у Соды язык бы не повернулся.       Однажды Сваггер упал в недельный метамфетаминовый запой. Он не спал и не ел ровно до момента, пока организм экстренно не вырубился от полного физического и психического истощения. Сода едва смог его разбудить, умыл, накормил и привязал к кровати, чтобы этот поехавший не додумался отправиться на поиски новой дозы. Сваггер был не очень рад такой заботе. После этого они где-то полгода не разговаривали. Потом Сода допился до алкогольной комы. На самом деле он надеялся на летальный исход, но Асмонд, Нмплол и Типс, к несчастью, не позволили ему тихо и мирно отбросить коньки. Когда Сода очнулся, первым человеком, которого он увидел, почему-то оказался Сваггер. В этом не было никакой романтики. Сода был похож на живой труп с жëлтой кожей, пустым взглядом и трубкой в глотке. По крайней мере, так ему рассказывали. Сам же он помнит только то, как противно вокруг пищали приборы. Сваггер тогда радостно сообщил, что он был в самой тяжëлой коме из возможных: «Твой организм такой, типа: «Не, чуваки, я больше с этим дерьмом дел иметь не хочу». Напрочь отказался выполнять свои обязанности, но немножечко принуждения же никому никогда не вредило, да, дружище?». Они оба делят одну-единственную навязчивую идею о том, чтобы наконец-то сдохнуть. Жаль, что в остинском доме никто не позволит откинуться ни с помощью петли, ни с помощью передозировки алкоголем, а в мельбурнской квартирке здоровенный Фитц просто возьмëт за шкирку и на время ломки запрëт в кладовке.       — Доброе утро! — Спарклз скалится в этой своей идеальной голливудской улыбке. Техно рядом с ним молча жрëт какое-то непонятное хрючево. — Не смейте садиться, пока не сходите в душ. Я серьëзно.       — А спинку потрëшь? — Сваггер невозмутимо садится за стол. Срать он на всë это хотел. Сода садится рядом. Он тоже срать хотел.       — Техно тебе потрëт, — бросает хрипло. Спарклз недовольно вздыхает. Бедный Техно давится своим хрючевом. ***       У Техно был Дио — тот единственный человек, со смертью которого он не был способен справиться. Это стало его чëртовой соломинкой, которая переломила спину верблюду. Для Сваггера таким человеком, без всяких сомнений, является Фитц. Высокий и слегка сутулый новозеландец, у которого порой прорывается очень забавный акцент. Похуистичный, временами заторможенный, шутящий невпопад. Над всеми его шутками Сваггер смеётся, как в последний раз. Для Соды же важен каждый член его семьи, ради каждого из них он готов пожертвовать абсолютно всем — ради Сваггера в том числе. После смерти Дио Техно совершенно спятил, хотя он и до этого не мог похвастаться здравомыслием. Единственное, что отличает его от двух этих поехавших старых псов — желание жить. Шкет был невероятно жизнелюбив. Он гибкий, находчивый, злобный, а злость вообще-то энергия жизни. Человек умирает в момент, когда перестаëт злиться. Когда ему становится плевать на всë дерьмо, через которое его протаскивают. Техно часто бесился: иногда молча, но с отчëтливым скрипом зубов; а иногда выдавая длиннющие разгневанные тирады о том, какие все тупые, и как его всë это заебало. Сода и Сваггер давно уже разучились злиться по-настоящему. Мертвы во всех смыслах, кроме физического.       — Фитц. — Фитц протягивает ладонь Эсфанду. — Кэмерон, если что.       — Эсфанд. — Эсфанд сжимает ладонь и держит явно дольше необходимого. Тычет себе в грудь свободной рукой. — Тим. — Указывает на Асмонда, а потом на Миза. — Асмонголд и Мизкиф или Зак и Мэттью. В сральнике ещё Нмплол, то есть Ник. А Типс сам представится, когда вернëтся со жратвой.       — Понял. — Рукопожатие заканчивается. Фитц смотрит на остальных.       — Неа, приятель. — Асмонд выставляет ладони перед собой. — Не пожимаю.       — Зато я пожимаю! — Миз мгновенно оказывается рядом с Фитцем, хватает его за руку. — Клëво, знаешь, хоть глазком посмотреть на ебанутых этого ебанутого. — Фитц усмехается. Сваггер смеётся.       — Этот дом никогда не разочаровывает теплотой своего приëма, — говорит иронично.       Асмонд был первым, кто в открытую сказал, что Сваггер плохо влияет на Соду. Кажется, все из них так думают, совершенно забывая про переменную по имени капитан Спарклз. На его светлый лик ни одна живая душа не смеет как-то криво посмотреть, но вот сделать козла отпущения из ветреного наркомана всегда пожалуйста. Это лëгкий путь. Самая очевидная протоптанная дорожка. В тот ужин, когда Асмонд решил наконец поделиться общими для всех жителей дома мыслями, Сода только нервно расхохотался. Он не настолько ещё обезумел, чтобы начинать из-за этого спор. В каком-то смысле они правы, но в таком случае и они сами на него плохо влияют. На нëм в целом существование как-то не очень сказывается. Положите меня на стол, братья. Прямо на этот самый стол. Положите, возьмите нож и разделайте меня живьëм, если реально думаете, что какой-то ебучий мужик из Айдахо — единственная причина, почему я так хочу, чтобы вы меня разделали. Да почему из всех людей именно он? Почему не продавец, блять, в магазине, который дал мне неправильную сдачу? Почему не водитель ебучего Мустанга, который меня подрезал? Почему вы решили ополчиться на того, кто имеет хоть какое-то значение? Здесь только я на себя плохо влияю, братья. Только я.       — И мне в рожу херанула кровь, — задорно рассказывает Фитц. Не забывает прибегать к иллюстрации с помощью жестов. — Знаете, как это обычно бывает в слэшерах? И вот я весь в кровище: мокрый, липкий; а в Сиднее тогда с какого-то хера было тридцать градусов жары. Заклз стебал своим сучьим австралийским акцентом, пока мы с помощью бутылки воды пытались меня отмыть. Отстойный вечер.       — Да уж, девчонка знатно сквиртанула, — вставляет Сваггер. По компании прокатывается смешок. — Никогда в тебе не сомневался, Фитц. Знаешь толк в обращении с женщинами.       — Бля, — внезапно включается Нмплол. — У нас же была похожая история в Луизиане. — Щëлкает пальцами, требовательно смотрит на Миза. Тот резко оживляется.       — А, точняк. — Ржëт. — Они на нас тогда ведро кровищи прямо из окна вылили. Пиздец веселуха была.       До австралийской группы у Сваггера была другая группа. По понятным причинам он не любит распространяться о том, что конкретно с ними случилось, но Сода знает, что не все из них умерли сразу на месте. Кто-то умер позже, от осложнений. Возможно, Сваггер даже сидел рядом с чьей-то кроватью и сжимал холодеющую ладонь. Возможно, он даже молился. В любом случае, после этого он решил, что с него хватит этих ебучих Соединëнных Штатов и поехал покорять весь остальной мир. Путешествовал по морю, земле и воздуху; упарывался всем, до чего дотягивались руки; искал новых друзей и новые впечатления. Из этого можно вывести ещё одну довольно простую истину: жизнь Сваггера, в отличие от жизней Техно и Соды, не заканчивается в момент, когда кто-то важный умирает у него на глазах. Его жизнь заканчивается тогда, когда он сам решает её закончить. Эрик был забыт задолго до похорон своей первой семьи. Медленно чах, пока и вовсе не обратился в пепел. Сваггер как-то сказал, что хотел бы, чтобы его кремировали: «Лежать в грязище остаток вечности — полный отстой. Я и так всю жизнь провëл в грязище. Лучше развейте меня над Большим Барьерным рифом, братья. Там просто ахуеть, как красиво».       — Чуваки. — Вечер, задний двор. Нмплол и Эсфанд жарят на гриле стейки и сосиски. Фитц пьëт выдохшуюся колу, Сваггер потеет под всеми своими слоями одежды, но продолжает привычно беззаботным тоном: — А вы замечали, что в группе Гориллаз на самом деле нет горилл? Ноль, понимаете? — Сода и Фитц усмехаются. — Я дважды, блять, проверил!       — «Я-то думал, что слушаю кучку обезьян», — зажав нос, передразнивает Сода.       — Именно! А там, оказывается, абсолютный ноль высших приматов, чувак! — Все смеются. Эсфанд уносит часть жратвы Асмонду, Типсу и Мизу, Нмплол ставит другую часть на стол, садится рядом с Содой. Через некоторое время обсуждение выходит на новый уровень сумасшествия: — Кто был этим ебанутым ублюдком, который отхуярил себе ухо из-за женщины? Этот отсталый ещё жрал жëлтую краску, потому что думал, что это сделает его счастливее. — Сваггер задумывается. Все, едва сдерживая смешки, молча переглядываются. — Как его звали-то блять? Моне? Это был Моне? — Требовательно смотрит на Фитца.       — Я нихуя не знаю об этих твоих странных нишевых увлечениях, — отмахивается Фитц. — Почему ты ведëшь себя так, будто мы все об этом знаем?       — Да кто, сука, отхуярил себе ухо? — Сваггер обращается ко всем остальным. — Это же общеизвестный факт! — Фитц вздыхает и закатывает глаза.       — Винсент Ван Гог, — бросает Нмплол.       — Точно! Ван Гог! — Сваггер от радости бьëт ладонью по столу. — Он ел жëлтую краску!       — Ëб твою мать, ну что ты несëшь? — наконец встревает Сода.       — Типа, надеялся, что станет счастливее, — поясняет Сваггер.       — А ты-то откуда это знаешь? Сам у него спросил? — подхватывает Фитц.       — Он писал об этом в своëм дневнике. — Сваггер остаëтся совершенно невозмутимым. — «Дорогой дневник, сегодня я сожрал жëлтую краску, потому что мне было блядски грустно». — Все снова ржут.       — Да он стебался, — сквозь смех отвечает Фитц. — Ван Гог просто стебался.       — Кого он стебал-то, блять? Самого себя? — задорно возмущается Сваггер. — У этого еблана не было друзей, чувак.       — Да харе уже срать Ван Гога, — пытаясь отдышаться, проговаривает Сода.       — У Ван Гога не было друзей, — Сваггер начинает загибать пальцы. — А ещё он был тупым и…       — Прекрати немедленно порочить светлую память Ван Гога! — вскрикивает Сода.       — Он отхуярил себе ухо ради какой-то бабы! — всë также настаивает Сваггер. Нмплол громко вздыхает.       — Ебучая сцена в музее, — говорит устало. — Мужики, вы своими слюнями все экспонаты забрызгали. ***       — Может, в воскресенье в церковь сходим? — вопрос без всякой надежды на нормальный ответ. Вопреки ожиданиям, Сваггер почему-то не смеётся. Молчит несколько мгновений. Кроме хлопьев в этой дрянной квартире больше нет ничего съедобного, но никто из них не хочет идти в магазин.       — Хуëвое место для свидания, чувак, — ответ без намëка на веселье в голосе. — Если хочешь отсос, то я могу и без прелюдий.       — В другой раз как-нибудь, — бросает Сода, растекается по дивану. — Но я серьëзно. Когда ты в последний раз был в церкви?       — Э-э-эм. — Сваггер отводит взгляд куда-то в потолок. — Честно? Понятия не имею. Наставник точно меня водил, но… в прошлом веке, кажется?       — Мы пиздецки далеки от Господа, братан, — безразлично заключает Сода.       В юности у всех есть амбиции. Хоть какие-нибудь, но точно есть. Всех приучают к чему-то стремиться, каждый день пытаться стать кем-то лучше. А потом ты дорастаешь до возраста, когда амбиции заканчиваются. Когда всë, чего ты хочешь: чистое небо над головой и безопасность для своей семьи. Ну, ещё, наверное, спокойная смерть в своей постели. Когда-то Сода лез из кожи вон, пытался быть эффективным и совершенно безжалостным. Даже преуспевал в этом с переменным успехом. Сейчас же каждая новая охота отдана на волю случая. Ты находишь след, а все дальнейшие невзгоды просто принимаешь. Просто смиряешься с ними. Это всë не больше, чем работа, которая должна быть выполнена, и ты уже давно не в том возрасте, чтобы выполнять её ценой всего. Ты уже всë всем доказал. У тебя есть вещи и поважнее этого. Земля не остановится, если ты потупишь и потопчешься на месте пару лишних дней. Ты как личность не станешь менее значимым, если перестанешь отрицать, что твоя реакция уже давно не так остра, а твои удары уже давно не так сильны. Бесконечно биться головой о стену — действие бесполезное и крайне травмоопасное. Лучше уж начать рыть подкоп. Лучше уж понять, в чëм ты до сих пор хорош, и компенсировать этим то, в чëм ты хорош уже никогда не будешь. Всë настолько просто, что даже обидно. Время идëт, мир не стоит на месте. Кости становятся хрупкими, кожа дряблеет. Смерть приближается. У охотников не бывает пенсий. У Соды тоже не будет. Его такой расклад вполне устраивает.       — Зачем нам вообще в церковь? — вдруг спрашивает Сваггер. — Если Господь захочет с нами поболтать, то превратится в горящий куст или типа того. — Всплëскивает рукой. — Не знаю. Я не помню Библию.       — Церковь — это для людей, а не для Господа. — Сода снова замолкает. Где-то на улице сигналят машины. — Сходи со мной в блядскую церковь. Я хочу послушать воскресную службу. — Он смотрит Сваггеру прямо в лицо, строит самое мученическое выражение. Цепляется пальцами за чужую футболку. — Я тебя умоляю, Эрик.