Эрик

      — А Вивиан разве не бабское имя? — Как-то раз спрашивает Фитц. Сваггер замирает. Весь воздух будто выбивает из лëгких, а он стоит и тупит, как самый последний еблан. Хорошо, наверное, что Фитц не видит его рожу в этот момент.       — А что плохого в бабах, чувак? — отвечает безразлично. Фитц пытается придумать что-нибудь, чтобы оправдаться, но не успевает обратить это в слова. — Был такой хер — Эрих Мария Ремарк. Он назвал себя в честь своей дохлой мамаши.       — А ты? — снова вопрос с лëгким оттенком любопытства.       — Ну, только если моя дохлая мамаша назвала меня в свою честь. — А потом наконец молчание. Неловкое, словно первая дрочка.       Личность, от латинского persona, в сути своей всего лишь маска, которую ты каждый день надеваешь, чтобы хоть как-то вписаться в общество. «А, тот угашенный мудак» или «Господи, этот ебанутый, который никогда не затыкается» — просто картинка, которую ты показываешь миру. Настоящее лицо мало кого интересует. Особенно тебя самого. Вот ты смотришь в зеркало. Вот ты улыбаешься отражению. Вот ты про себя думаешь: «Как же меня тошнит от твоей ублюдской рожи, мужик». Беда наркотиков не в том, что они расхуяривают печень и почки, плавят мозги. Не в том, что они делают тебя неуправляемым и опасным для себя и окружающих. Не в том, что от них бывает ломка и не в том даже, что ты обязательно спустишь на них абсолютно все свои деньги. Беда приходит после наркотиков. Она приходит тогда, когда ты понимаешь, что без Молли ты всего лишь унылый и нервный неудачник; что без кетамина ты уже не можешь думать о великом; что без мета ты бесполезный и тормознутый кусок дерьма; что без ЛСД вся вселенная не больше, чем бесконечно пустая и скучная помойка. В общем, да. Психическая зависимость — вот что по-настоящему страшно. Понимание того, что ты просто медленно гниющий кусок мяса, ограниченный часами в сутках, днями в неделю, силой трения, гравитацией и всей прочей хуйнëй — самый, сука, реальный кошмар. Боязнь высоты? Арахнофобия? Да ебал ты в рот все фобии. Нет ничего страшнее самого банального существования. Жизнь вообще-то опасная штука. Все сто процентов людей после неё умирают.       Вот лицо: глаза, рот, нос и брови. Попроси ребëнка нарисовать лицо — он тебе точно хотя бы самый простецкий смайлик нарисует. Человеческий мозг вообще натренирован на то, чтобы узнавать во всëм лица — отсюда и растут ноги у этой хуйни, когда ты во всяких узорчиках начинаешь угадывать чужие рожи. Люди, типа, социальные существа. Вернее, правильнее будет выразиться «психо-био-социальные», но кому, блять, не насрать на точность терминологии? Короче, лицо — это в целом важно и, ну, предопределено биологией, а вот латинская persona — твоë конкретное, специализированное и абсолютно точно исключительно социальное лицо. Самое прекрасное в ней то, что ей можно стать и без биологического лица. Можно быть всего лишь голосом. Или всего лишь телом. Чем угодно, к чему люди, может, даже не будут способны прикоснуться, но главное правило игры: иметь хоть какие-то характеристики, которые заставят общество поверить в твою истинность. Черты характера, документы, счëт в банке. Убеди всех в том, что ты существуешь. Ты реальнее, чем сама реальность. Ты — набор ненужных деталей, кучи мишуры, странных словечек и тупорылых фактов, о которых никто и никогда не хотел знать. Эрик? Кто такой Эрик? Вы его придумали. А вот Сваггера придумал я.       В фильмах и сериалах перед церковью обычно прихорашиваются и почему-то с такой тщательностью, будто Господу действительно не насрать, в какой одежде ты там решил ему помолиться, и пахнет ли от тебя при этом Акс, Олдспайс или месячным запоем. Сваггер честно умывается и честно бреется, но подходящего костюма для похода в церковь у него нет. Вообще никакого костюма нет. В целом одежды, которую можно было бы назвать приличной и проходящей по дресс-коду на свадьбу, похороны или вечеринку нью-йоркского яппи, которая точно кончится либо тройным убийством, либо гейской оргией, либо тайным собранием ККК. Как и у Соды нет никакой приличной одежды, но Соде это, вроде как, простительно. Только посмотрите на этого очаровашку! Одень его хоть в мешок из-под картошки, а он всë равно не перестанет быть слегка нескладным, но в сути своей благонадëжным джентльменом. Стоит улыбнуться, и сам Святой Пëтр с радостью не то, что какие-то там врата откроет, а сразу вручит ему ключи от рая. Как же отказать такому милому мальчику? И плевать, что мальчику уже перевалило за тридцатку, а трупов у него за плечами больше, чем у иных генералов Вьетнамской войны. Просто лицо у него такое. Ну, знаете, вызывающее доверие.       — А нас за пидорство из церкви не выгонят? — смотря на свою ладонь в чужой ладони, скептично спрашивает Сваггер. До церкви всего-то меньше мили, но не похоже, чтобы Сода в ближайшее время планировал расцеплять руки.       — А ты пидор, брат? — тон у него якобы абсолютно серьëзный, но Сваггер за столько лет наизусть выучил каждую его повадку. Этот чувак станет серьëзным только тогда, когда жизнь заедет ему по яйцам.       — Нет. Ты? — В Бойсе солнечно, воскресное утро почти неприлично жизнерадостное. На фоне горы сияют белыми вершинами. Если какой-то день и можно назвать идеальным для двойного самоубийства, то именно этот.       — Нет. Значит, не выгонят, брат. — Сода улыбается, оголяет прелестные маленькие клычки. Прямо ангел, спустившийся с небес, озаривший всех своей божественной благодатью. Ангелы — предвестники апокалипсиса, кстати. Это так. К слову пришлось. ***       Асмонд на самом деле довольно мерзкий типчик. Больная, бомжеватого вида дрянь с длинными сальными патлами и худобой настолько очевидной, что из него с лëгкостью нарисовался бы какой-нибудь фэнтезийный лич. Поразительно, что это заторможенное создание вообще до сих пор живо, но, конечно же, живо оно до сих пор лишь трудами милосердного Соды. Быть может, физически Асмонд — самая настоящая эволюционная ошибка, которой место разлагаться где-нибудь в лесу, под блядской осенней листвой, но башка у него рабочая. Он в этой компании явные Мозги. Эсфанд — здоровенный мужик ближневосточной внешности, по характеру вполне безобидный и всегда немного себе на уме, но если и сравнивать его с каким-то фэнтезийным классом, то он, наверное, был бы берсерком. Типс — мужик чуть поменьше, тоже ближневосточной внешности, в целом взвешенный и относительно рациональный, но самую малость обидчивый. Они с Эсфандом явная Храбрость этой компании. Миз скорее смешной, чем действительно полезный, о нëм как-то сказать даже нечего — приятно, что существует, но мир без него уж точно ничего бы не потерял. Нмплол — близкий друг Соды, они были знакомы ещё задолго до всего этого дерьма; человек тоже довольно беспонтовый, но из-за неконфликтности выступающий в местном зверинце этаким амортизатором. А Сода просто Сердце всей этой компании.       Местами наивный, а местами откровенно тупящий, но до омерзительного искренний. Сода — единственная стабильная вещь в этом ебанутом мире. Единственная баржа, уцелевшая на доске морского боя и мирненько качающаяся на своих собственных волнах. Он как будто совершенно ручной пëсик, который, конечно, заскулит, если его чем-нибудь пиздануть, но всë равно продолжит ластиться. Он лезет, а ты бьëшь. Он снова лезет, а ты снова бьëшь. Как будто он любит тебя так сильно, что только смерть способна разлучить вас. Возможно, Сваггер слишком злоупотребляет знанием об этой его черте, но… хм, даже оправдаться нечем. Ну да, мудак, получается. Дальше что? Это жизнь, братья. В любом случае, быть таким — выбор самого Соды, а каждый выбор имеет последствия. У него довольно чëткая позиция по этому поводу; он придерживается какой-то ахуенно простой горько-сладкой философии. Для него смысл жизни состоит в том, чтобы получить из неё как можно больше удовольствия, но для этого всегда придëтся приносить жертвы. «Допустим, ты в школе решил не готовиться к тесту, а потратить это время на своих друзей или семью. Ты повеселился, но за этим идут последствия: за тест ты в итоге получаешь плохую оценку. Теперь перенеси эту аналогию на всю остальную жизнь. Мы всегда выбираем между А и Б, где одно заставляет тебя быть успешным, а другое — счастливым. Мне поебать на успех, Сваггер. Я не хочу жертвовать людьми ради амбиций».       По крайней мере, он честен с собой. Может быть. Их уëбищная работëнка так-то не способствует честности. Скорее, даже ей вредит. В их ублюдских воображаемых резюме не было бы ни «стрессоустойчивости», ни «пунктуальности», ни «коммуникабельности», уж о какой «честности» вообще идëт речь? Жизнь — дерьмо, чуваки, если вы вдруг не заметили. «Приятно проведëнное время, всë равно что время, проведëнное с пользой. Ты мог не сделать ничего по-настоящему полезного, но какая, блять, разница? Смерть — единственная настоящая трагедия, тогда как жизнь — не гонка и не погоня, а просто штука… которая у тебя есть, пока ты не умрëшь». Очаровательно же, нет? Сваггера лично всë устраивает. Сода — классный чувак, всегда готовый прикрыть жопу и всякое прочее дерьмо, которое требуется от настоящих друзей. Сколько бы лет ни прошло, а объятья у него всë такие же поразительно тëплые. Он, словно маяк или, на крайний случай, электрическая лампочка на крыльце, притягивает к себе эту мерзкую ночную тварь. Потому что приятно чувствовать, что тебе хоть где-то рады. Даже за чужой счëт. Даже если Асмонд смотрит на тебя с неприкрытым отвращением. Даже если Типс, вероятно, каждую секунду каждого дня готов свернуть тебе шею. В этом доме только Эсфанд, Миз и Нмплол ради Соды готовы тебя терпеть, но тебе и этого вполне достаточно. В их компании всë решается мнением большинства.       — Привет. — Услышав приближение машины, Нмплол предложил по приколу резко замолчать и не моргая смотреть на Соду, когда тот войдëт. Вот и он — немного заëбанный и с пакетами из Волмарта. Пробегается по всем взглядом, едва заметно съëживается от такого внимания. Понимает, что тут происходит что-то странное и, совершенно не меняясь в лице, просто сворачивает на кухню. Ему на это абсолютно похуй. Сами играйте в свои игры, ребята. Нмплол не сдерживает ржач.       — Сода! — Срывается с места, убегает на кухню. — Братан, мы просто стебëмся.       — Я понял. — Сода ставит пакеты на стол. — Разбирайте сами. — Прячет руки в карманы, отходит к стене. Косится на Сваггера, пока Миз с Нмплолом начинают спор о том, на какой полке холодильника должны лежать помидоры. — Давно не виделись. Какими судьбами?       — Пиздецки соскучился по тебе, чувак, — иронично бросает Сваггер. Сода фыркает.       — Кто умер? — продолжает всë тем же ровным тоном.       — Джон Леннон. Сегодня годовщина смерти ублюдка. — Шуршат пакеты, откуда-то сверху доносятся тихие шаги. Асмонд, наверное, проснулся. Это будет ахуительно долгий день.       — Круто, — чуть веселее отвечает Сода. — Ты бы хоть предупредил — я бы что-нибудь более праздничное купил.       — Тебе лишь бы накидаться, — беззлобно замечает Сваггер. Сода корчит гримасу, но, сука такая, совершенно не возражает. Давно под капельницами не лежал, видимо.       О том, что Сода едва не сдох от своего алкоголизма, Сваггер вообще совершенно случайно узнал. Просто Спарклз тоном ведущего Си-Эн-Эн рассказывал всякие новости, дошëл до Далласа и ахуительной истории про наркопритон, в котором пережрали всех наркоманов, а потом совсем невзначай бросил, что чуваки Соды прекрасно и без него самого справились. На логичный вопрос ответил, что тот откисает в больничке с серьëзным алкогольным отравлением. «Чего, блять?» — единственное, что смог промямлить Сваггер. Позже Нмплол в больничном коридоре настолько же случайно спизданул, что ебучей неосмотрительностью здесь даже не пахло. Это была блядская попытка самоубийства и, что самое пиздатое, далеко не первая попытка. Честно? Это самую малость разбило Сваггеру сердце. Чуть-чуть. Прям… капельку. Попытка самоубийства, а? От Соды. От вот этого самого Соды, который не знал значения слова «контрацепция» и без доли иронии сказал, что оно по звучанию похоже на какую-то венеричку. От Соды, который не помнит, сколько ему лет, а помнит только, что «ну, много», но не хочет расстраиваться, запоминая точную цифру. От этого совершенно очаровательного и непосредственного идиота, который живëт свою жизнь и ни на что не жалуется. Не унывает, пропускает мимо все оскорбления и в целом всю обычную для вселенной несправедливость. Это так блядски грустно. Так не должно быть.       Он напоминал мумию из кинчика, только вместо бинтов весь был опутан трубками и проводами. Он, смешной и неуклюжий пацан-переросток, которому банально нет здесь места. Не этим он должен заниматься по жизни. Правда, Сода слишком хорош, чтобы быть свободным, и каждый раз, когда Сваггер смеет в этом сомневаться, он рассказывает сам себе очередную ахуительную историю. Только тоном ведущего не синюшного Си-Эн-Эн, а ебучего, насквозь красного Фокс Ньюс. Тоном того, кто готов убить за вторую поправку и запрет абортов. Потому что у Сваггера каждый раз потроха холодеют, когда он вспоминает Соду в его былые времена. Вспоминает человека, который превращал дьявольских тварей во французский мясной тартар. Резал без всякой жалости — рубил так, как лопасти самолëтов расхуяривают неосторожных птиц. И вот он, возмездие во плоти, всë измазанное в грязи и крови, смотрит на Сваггера своими голубыми глазами. Такими чистыми, какими бывают только блядские горные реки. Почти прозрачными, сияющими на фоне всего этого невыносимого дерьма. Господь посылает в ад только самых прекрасных своих ангелов. А, ну и Сваггера со Спарклзом, наверное. Они тоже где-то там были. Неважно. Важно, что о своей попытке самоубийства Сода сказал: «А, да не парьтесь вы. Не получилось же».       — Эй! — Сваггер абсолютно бесстыдно пытается обратить на себя внимание. Все присутствующие за столом замирают. Асмонд поднимает на него взгляд из разряда: «И что тебе надо, уëбище?». — Давайте помолимся перед едой.       — Ты знаешь молитвы? — скептично спрашивает Сода. Сваггер откашливается в кулак, складывает руки в молитвенном жесте. Сода подыгрывает. За ним неохотно повторяет Нмплол, а за Нмплолом уже и Миз. Асмонд вздыхает. Сдаëтся. Всë здесь решает мнение большинства.       — Благослови нас, Господи, и эти дары Твои, кои получили мы по щедрости Твоей. Через Христа, Господа нашего. Аминь, — проникновенно говорит Сваггер. Даже крестится в конце для пущего драматизма.       — Вау, — бросает Асмонд. — Что, и никакого богохульства за этим столом? Я поражëн. ***       — У меня как раз есть проблема. — Сода мягко хлопает в ладоши, чуть подаëтся вперëд. — В тему дрочки. — Поудобнее усаживается на диване. — Короче, я сколько себя помню использовал смазку на водной основе.       — Это лучший вариант, — одобряет Сваггер.       — Абсолютно. В общем, я использовал смазку именно на водной основе, потому что дрочу обычно под фонариком. И с фонариком прям необходима смазка на водной основе, а иначе ты всë вокруг засрëшь. — Сода отпивает алкашки, продолжает с видом блядского учëного. — И оно не отмоется водой, но смазка на водной основе отмывается вообще без проблем. — Он делает жест рукой. — Вот. С этим разобрались. — Меняет позу. — Недавно у меня кончилась смазка, нужно было купить новую. Я облажался. Я купил обычную, а я никогда ей не пользовался. — Сваггер слушает с крайне умным видом, прямо в каждую деталь вникает. — Её на самом деле невероятно тяжело отмывать.       — Ага. Это ж чистое масло, чувак. Как будто ты себя в блядской слизи измазываешь. Как та сцена в Охотниках за приведениями. — Сода энергично кивает.       — И вот, однажды у меня была эта ночь… Ну, знаешь, когда ты зажигаешь свечи. Я весь изговнялся в смазке, забыв, что она не на водной основе. Я хотел потом сходить в душ. — Сваггер не сдерживает хихиканье. — Но вот он я — весь смазан и не могу это отмыть! Даже на следующий день, понимаешь, я был весь в этой хрени!       — Жесть. — Сваггер затягивается, выдыхает дым. — Как ты умудрился вообще?       — Ну. — Сода пожимает плечами, после чего изображает руками сценку крайне страстной дрочки. — Примерно так.       Днëм ахуительно дорогой дом капитана Спарклза — место политических споров и планов ведения войны. Серьëзное, в общем, место с серьëзными дядями, которые занимаются, без всяких сомнений, очень серьëзными вещами. Они и должны, блять, заниматься серьëзными вещами. Там люди умирают. Каждые ебучие сутки мужчины, женщины и дети гибнут в зубах всякой демонической мерзости или типа того. Не ебу, честно говоря. В любом случае, днëм серьëзные дяди думают, что им делать с последствиями решений Господних, потому что этот старый маразматичный мудак почему-то не хочет самостоятельно разгребать последствия своих решений. А вот тому, что происходит здесь ночью, лучше так и оставаться за закрытыми дверями. Это, конечно, не тройные убийства, гейские оргии и тайные собрания ККК, но где-то опасно близко. Партии в карты на раздевание, тонны нелегальщины, разговоры сомнительного содержания. Как насчëт тематического ближневосточного ресторана, в котором подают песочные бургеры между двумя Талибанами? Воду без ИГИЛа? Поджаренный Пентагон-стейк с салатом Две Башни? Ни один адвокат от такой хуеты не отмоет. Зато это весело. Зато всем, сука, весело.       — Эй! — Сваггер приподнимается на диване, заглядывает за спинку. Техно никак не реагирует. Так и сидит себе за барной стойкой, что-то пишет в свою книжечку. — Уши греешь, а, чувак?       — Я вас не слушаю. — Тон у него привычно безразличный.       — Зря! — Сваггер закидывает руку на спинку. — Сам-то как дрочишь, пëс? На сухую, небось? — Пауза. Техно, ожидаемо, похуй. — Тогда понятно, чего постоянно с такой рожей недовольной ходишь. Мог бы и спросить совета у старших товарищей. Всегда рады помочь! Научим тебя, как правильно! — Техно вздыхает. Угрожающе поднимается, подходит. Нависает.       — Не говори со мной, — натурально приказывает. Сваггер смотрит в его постную рожу, в совершенно чëрные глаза.       — Понял, — выпаливает. Техно забирает книжечку и уходит. Вообще дом покидает — хлопает дверью с такой силой, что в прихожей что-то падает. Ебанутый.       С Содой у них как-то получше отношения. Наверное, из-за того, что Сода предпочитает не лезть к нему лишний раз, тогда как Сваггер большой фанат родео и объездки непослушных бычков. Не хватает мужику острых ощущений, а Техно острые ощущения готов обеспечивать без выходных и перерывов. Все охотники немного с ебанцой — это общеизвестный факт. Все люди в целом немного с ебанцой, но конкретно у охотников вся ебанца с лëгким привкусом угрозы общественной безопасности. У Соды ебанца просыпается только во время слежки и устранения, потому что чувак, в отличие от некоторых, умеет отделять личное от рабочего. У самого Сваггера ебанца Шрëдингера — не совсем понятно, это у него башка с бедами или беды с башкой. Техно когда-то в своей жизни упал в чан с ебанцой, его оттуда вытащили, но это дерьмо успело въесться до самых костей. Нет ничего плохого в том, чтобы быть злым. Прикол в том, чтобы понимать, откуда берëтся эта злоба. Конструктивная злоба — ахуенная штука на самом деле. Она толкает что-то менять в себе или в мире, она банально помогает выжить. А вот злоба, источником которой является бессилие, уже совсем не такая крутая. Она всего лишь способ хоть как-то выразить свою фрустрацию и продолжить существовать так, как ты существуешь в настоящий момент. В итоге ты как был бесполезным неудачником, так им и остался, но ещё с какого-то хуя уронил что-то в прихожей. Возьми себя в руки, дерьма кусок. Не позорься.       — Нравится же тебе до него доëбываться, — неодобрительно бросает Сода. Подливает себе ещё алкашки.       — А тебе не нравится, хочешь сказать? — Сваггер нормально садится на диване, тушит остатки косяка.       — Иногда, но я всë-таки предпочитаю, чтобы все мои конечности остались при мне. — Тон этот его дурацкий где-то между «брат, заткнись, я старше тебя» и «боже, брат… ты такой тупой, что это даже смешно». — Тебе тоже стоило бы об этом побеспокоиться.       — Ну с ним же надо как-то коммуницировать! — Сваггер всплëскивает рукой. — Вот как мне с ним коммуницировать, а?       — Тебе? Никак, — совершенно спокойно отвечает Сода. — Оставь его в покое. Он сам к тебе обратится, если у него появится такая потребность. — Сваггер издаëт возмущëнный звук.       — У него есть потребность в том, чтобы самоутверждаться засчëт всяких тупорылых мудаков. Если я от него отстану, то бедняга помрëт нахуй. — Сода усмехается.       — Самокритично, приятель. — Хлопает по плечу. — И о-о-очень благородно с твоей стороны. ***       «Я буду жить вечно. Или умру, пытаясь». «И когда я всë-таки умру, то всë равно сбегу из рая обратно». Вот такими они были. А теперь такими быть больно и боязно. Карма, как говорится, та ещё сука. Жизнь не прощает ошибок, она всегда наказывает, если быть слишком дерзким. Если слишком много просить, если слишком многого хотеть, если не уметь довольствоваться малым. Она все жилы из тебя вытянет, всю душу из тебя вытряхнет. Выебет покруче пузатого голливудского продюссера, обкончает рожу и даже салфетку не предложит. Когда начнëшь умолять о смерти — она посмеётся тебе в лицо. Она надругается над тобой всеми возможными способами, но сдохнуть не позволит. Будет убивать только тех, кто реально хочет жить. Чем хуже человек, тем дольше он живëт — это закон вселенной. Сколько бы Сваггер ни пытался притвориться хорошим и наконец-то сдохнуть, сломать систему не получалось. Вселенную обмануть невозможно. Она всë знает о твоих гнилых потрохах, о твоих извращëнных фантазиях и о том, что ты не моешь руки после туалета. Если бы Санта существовал, то у тебя под ëлкой уже скопился бы весь угольный запас Англии. А Сода просто где-то рядом. Старый пëс всегда страдает за компанию.       Собор Святого Иоанна Богослова. Восемь утра, самая первая воскресная служба. Разноцветные витражи, длинные скамьи, семьи с детьми. Симпатичный священник читает куски из Евангелие, даëт им какие-то свои трактовки. Сода сидит с крайне серьëзным видом. Будто реально вслушивается, будто ему реально не похуй. Сваггер очень давно не видел истинно верующих охотников. Да, все периодически говорят про богохульство или про какую-то там великую миссию, но каждый ищет себе свою собственную причину делать то, что он делает. Кто-то садист. Кто-то ксенофоб. Кто-то всего лишь следует за стадом. У Сваггера же со Стариком панибратские отношения. Странно было бы уважительно относиться к папаше, который ушëл за молоком, а вернулся только лет через двадцать, и вы, типа, теперь должны быть друзьями. Да что-то как-то… не очень порядочный поступок, чувак. Сода раньше тоже не особо тянулся к Богу, у него были дела более приземлëнные: поесть, поспать, подрочить где-нибудь в перерыве. Он верит, конечно, во всякую магическую поеботу, но та едва ли имеет хоть какое-то отношение к католицизму. «Не забудем же, что никто из нас не идеален, и каждый наш вдох требует Господнего наставления. Ты был послан, чтобы исцелить раскаявшихся сердцем. Господи, помилуй». «Господи, помилуй» — сотней голосов отвечают миряне. Сода и Сваггер в том числе.       Однажды на: «Ты умрëшь молодым» Сваггер ответил: «Это угроза или обещание?». Такой вот он — немножко ëбнутый, малость циник и на другую половинку нигилист. В общем, самое обыкновенное маргинальное уëбище, от которого обществу пользы чу-у-уточку больше, чем круглый ноль. Тот самый начальник, который бросил всех своих людей, а на разгневанное: «И что, сбежишь опять?» залез на стол и с абсолютно серьëзной рожей сказал: «Ой, мне, похоже, нужно принести извинения за то, что вам без меня будет лучше. Чао, неудачники». Фитц тогда заорал им всем заткнуться. Его, наверное, это больше всех заебало, но по-другому как-то не получается. И вот ты теперь сам тот отец, который ушëл за молоком и зачем-то вернулся, а все твои дети не понимают, что с тобой делать. Время, когда ты был действительно нужен, давно уже прошло, но и выкидывать такой подарок судьбы, кажется, довольно кощунственно. Ты знаешь больше, чем знают они; способен научить рыбачить, плавать или кататься на велосипеде, но учиться этому в свои блядские двадцать с хвостиком уже немного поздновато. Остаëтся только неловко бухать и спорить из-за баскетбола. Вместе вспоминать о том, чего не было, и винить друг друга до самой смерти. Но ты прекрасно знаешь, что вовсе не иметь лучше, чем иметь и потерять. Ты принëс свою жертву. Быть счастливым — наивная маленькая мечта, которой не суждено сбыться. Если бы было суждено, то Сода бы не лез в петлю каждые выходные.       — Так что случилось с Техно? — Час проповеди кому угодно мозги прочистит. После этого, наверное, стоит постоять на улице и подышать. Насладиться божественной благодатью.       — Понятия не имею. — Сода привычно прячет руки в карманы, переступает с ноги на ногу.       — А с тобой что случилось? — нейтрально продолжает Сваггер. Сода задумывается.       — Я просто подумал… — начинает после паузы.       — Удивительно, — перерывает Сваггер. Сода прыскает, толкает в плечо. Час проповеди кому угодно мозги прочистит, но только не им.       — Да иди ты нахуй. — Сваггер тоже прыскает, берëт Соду под руку.       — Ну, если ты настаиваешь, братан. — Сода оскорблëнно вздыхает, указывает себе за спину.       — Братан, там церковь, — говорит шëпотом. Сваггер демонстративно оборачивается.       — Блять, а реально. — Поближе прижимается к Соде. — Так что, милашка? К тебе или ко мне?