10. Девяносто девять и одна моя проблема

      Всю дорогу до дома Бобби мне приходится наблюдать за перемазанным в крови Сэмом, который, воистину, держится, как может; и за взбешенным Дином — что просто на нервах, не иначе. Что за «доза» и почему она так жизненно необходима меня, конечно же, никто просвещать не стал, тем более после того, как все запорола в очередной раз.       Стыдно ли мне? Вряд ли. Хочется ли продолжения? Определенно. Хочется лишь узнать, какого черта происходит кругом.       Но почему-то бросать младшего Винчестера у меня не хватает сил, как и побороть жгучую жалость к нему: я помогаю Дину дотащить его до бункера Сингера, едва удерживая тяжелое тело, что так отчаянно вырывается из наших цепких рук. Передать эстафету ворчащему Бобби, с благодарностью кивнув, и умчаться, куда глаза глядят — как можно дальше. Прямо сейчас.       И потому запрыгнув в свой заботливо стоящий неподалеку автомобиль, я, даже не удосужившись еще хоть чем-то подсобить, решаю уехать к черту на кулички. Подальше от суеты, от недовольных возгласов в мою сторону, от собственных мыслей, в конце концов.       Врать не стану — мне беспокойно за состояние Сэма, но сейчас я уверена наверняка, что не смогу чем-либо помочь, только сделаю все хуже: для начала разберусь со своими проблемами, а уж после полезу помогать, если останутся силы. Дин с Бобби справятся со всем сами, тем более, когда в их арсенале есть Кастиэль, готовый в любой момент прийти на помощь.       А вот мне оставаться с ними, смакуя вкус будущего разговора, совсем не хочется. Мне нужно только одно в этот самый момент — успокоиться. Отдышаться. Завести чертову машину.       Не противоречить самой себе.       Я так давно не сидела за рулем, что первые пару секунд бездумно рассматриваю приборную панель, искреннее надеясь, что она поедет сама; искреннее надеясь, что вопрос, терзающий меня уже ни один год, никогда не получит надлежащего ответа. В неведении жить проще, чем с грузом, превышающим вес всего тела.       И когда, мать вашу, все вышло из-под контроля? В какой момент мое любопытство превратилось во что-то большее? В то, что раздирает изнутри, свербит, как оборванная на полуслове фраза, не зачеркнутый пункт в списке дел, зазубренный край фарфоровой чашки? Кас со своими расплывчатыми фразами, широкими ладонями и голубыми глазами впитался в мою плоть и кровь, как медленно действующий яд.       А я совершенно не могу этому сопротивляться. И противоядия у меня в кармане нет.       Рев мотора больше не успокаивает, а лишний шум вперемешку с дребезжанием машины все больше выводит из себя. Дом Бобби совсем теряется за очередным поворотом, и я проезжаю еще пару десятков миль дальше, чтобы свернуть на ближайшей прилегающей дороге: уехать глубже в лес и рвануть на чистое поле, вдали от поселений.       Захлопываю дверь машины, вдыхая свежий ночной воздух. Запрыгиваю на еще теплый капот и закуриваю, сверкая зажженной сигаретой. Сборище звезд на небе, прекрасное, как первые дневные лучи, при всем желании не прогоняют тревожные мысли, что остывают, оседая сухим пеплом в горле. И все-таки царапают слизистую, заставляя часто сглатывать. Одну. Еще одну. И еще.       И так душно мне еще не было никогда — прокручивая в голове одно и тоже событие, хаотично ища пути отступления, я все никак не могу выкинуть из мыслей вкус чужих губ. Приятное жжение под ребрами, распаляющее все внутренние органы: до безобразия хочется повторить. Прижаться теснее к крепкому телу, стискивая в побелевших пальцах чужие волосы, позволить себе отдаться во власть эмоций, в полной мере распробовать обжигающие касание к нежной коже, эхом отдающиеся в ушах.       Зов Голода спал. Мой собственный — будто бы нет.       Я не понимаю. Ничего, мать его, уже не понимаю.       Улавливаю только, как блядская сигарета заменяется второй, и я курю с каждым днем все больше, умещая в своих легких неимоверное количество никотина. Который, надеюсь, и сведет меня в могилу.       Продолжая неподвижно сидеть на месте, я рассматриваю темно-синий небосвод, не в силах пошевелиться. И, наконец собравшись с силами спустя долгие пару часов, поднимаюсь и тащу свое бренное тело обратно в машину. Грудь неприятно щиплет и покалывает там, где серебро кулона касается оголенной кожи, и я по привычке перекидываю его на футболку, чтобы облегчить жжение. Это стало столь привычным за последние недели, что я невольно даже не задумываюсь, почему это вообще происходит.       Нужно отдохнуть, развеяться, расслабиться — что, блять, угодно, лишь бы не занимать все оставшиеся мысли им. Поэтому и уезжаю в ближайший мотель, все еще в противоположную сторону от дома Бобби, где смогу отсидеться совершенно одна, все еще терзаемая необъяснимым смятением. И сидя на краю кровати, противореча себе же, когда первые солнечные лучи уже пробьются сквозь плотно задернутые шторы, спустя бесчисленное количество лет прислоняя сплетенные пальцы к лицу, я просто надеюсь, что буду услышана; что не пропустит мимо ушей и что это действительно сработает.       Ведь он единственный ангел, которому я готова молиться до исступления в надежде хоть на что-то.       И пускай даже, что совсем не умею этого делать.       Минута.       Вторая.       Третья.       Ничего не происходит: шороха лишнего нет, дуновения по ногам, и даже блядского голоса, разрезавшего тишину.       — Твою мать, разве я многого прошу?! Поговори со мной, чертов кусок ангельского дерьма!       Разочарованно цыкаю, мысленно ссылаясь на бесполезность всех этих «ангельских связей», и встаю с кровати, подхватываю сумку с оружием и выхожу прочь, обратно к машине, с которой рассталась парой часов ранее — на сон не остается терпения.       И новый план никуда не годится.       Горячая кожа шеи под моими пальцами. Мягкие темные волосы, приятно касающиеся самых подушечек.       Этот выверенный, оптимальный из доступных мне скудных ресурсов план совершенно не подходит.       И этот мерзкий кофе в банке, купленный на ближайшей заправке, тоже. Потому и летит в открытое окно, подхватываемый ветром.       Крепкая хватка, голубые вены на запястьях, шершавые трещинки на тыльной стороне ладони. Дыхание, жаром опалившее ухо. Хочется большего.       Но этот план как никогда должен сработать.       Взятая с прилавка брошюра слетает с пассажирского сидения, падает на пол и совсем теряется из виду.

***

      Мазки крови повсюду: на треснутых, сгивших досках сарая, на балках, из последних сил удерживающих старое здание, под ногами на полу, прилипая к обуви. По ладоням стекает и капает с острого лезвия мачете, впитываясь в разбросанные лохмотья сена.       Дышать тяжело, ведь спертый воздух сушит, переключая все мысли на желание найти воды, но я стараюсь не отвлекаться, взглядом выискивая среди груды хлама последнюю из трех жертв; и кожаная куртка валяется где-то рядом с обезглавленным трупом, наверняка уже до жути грязная и рваная, пропахшая смрадной землей. Ноющая боль от того, как волокли лопатками по грязи, все никак не сходит, и я развожу плечами, принимая странно стрекочущее наваждение.       Этот план как никогда бессовестно глуп.       Обманчивый стук с левой стороны, на который я поддаюсь, оборачиваясь всем телом, ощущая в следующий момент, как на меня сбоку налетает притаившийся вампир, заваливая на спину.       — Сука… — несвязное шипение и попытки отбиться, игнорируя боль в теле. Я удерживаю раскрытую клыкастую пасть всего в нескольких сантиметрах от своего лица, судорожно тянусь к упавшему рядом оружию.       Сердце нещадно колотится, побелевшие пальцы цепляются за чужие волосы, оттягивая мерзко капающую пасть, и я едва-едва нащупываю возле чьих-то костей камень.       Что-то изнутри подначило меня полезть к нему самой. Легкая тревожность, медленно скручивающая все в тугой узел, или липкий страх, обволакивающий так тесно, что каждый новый вздох сопровождается болью. Либо ты, либо тебя.       Первая попавшаяся под руку вещь не такое уж и плохое оружие — замахиваюсь посильнее и камнем рассекаю монстру висок с такой силой, что он бессознательно валится рядом, а кровь, капающая с камня прямиком на мою футболку, еще долго будет вонять.       Яркая ослепляющая вспышка заставляет зажмуриться, просачивается даже сквозь веки, и я рефлекторно расслабляю хватку. Судорожно вдыхаю, открывая глаза, ощутив легкость на теле. Поворачиваю голову, встречая перекошенное от ужаса и мимолетного осознания лицо, что безжизненно смотрит в ответ двумя выжжеными впадинами глаз.       Возвышаясь надо мной, ангел глядит так, будто бы вытаскивать меня из жопы — это слишком привычное для него дело. Будто небезосновательное провоцирование входит в его планы изо дня в день. И потому молча протягивает руку, которую я беспрекословно принимаю, поднимаясь на ноги.       И мгновенно нахожусь настолько близко к чертовому пернатому, что стараюсь не дышать, лишь бы не спугнуть ненароком. Медленно перевожу сбитое дыхание и окидываю его взглядом, раздумывая: Кастиэль остается для меня загадкой. Как минимум потому, что в нем неуловимо чувствуется опасное очарование, очень похожее на отголоски вкуса дорогого вина. Это очарование подсвечивает его сущность, и я буквально вижу, как подталкивает его ко мне, заглушая зов разума. Потому, видимо, и наклоняется ниже:       — Специально это делаешь?       Его голос звучит у самого уха, и звучит так тихо, тяжело и хрипло, что у меня сводит внизу живота. Даже несмотря на все обстоятельства. Даже несмотря на то, что стоим среди трупов, так нагло любуясь друг другом.       Он опускает взгляд на мое плечо, на разодранную ткань футболки, перепачканную кровью и еще чем-то…       И задает очередной молчаливый вопрос, не надеясь услышать ответа, но искренне желая: ответь.       И я отвечаю без зазрения совести: вали из моей головы.       Ветер поднимает оторванный железный настил на крыше, который с грохотом бьется о доски каждый чертов раз, когда мое сердце пропускает удар.       Шорох крыльев.       Пустая комната погружает тела в темноту. Какие-то невзрачные занавески мгновением поднимаются от порыва ветра, и свет луны, проникший в окно, позволяет лучше разглядеть стоящую напротив фигуру. Кас точно заполняет собой все пространство, и я вдруг понимаю, что больше никогда не забуду этот взгляд, обращенный — никак иначе — в самое мое естество. Сверлит и все ждет, что скажу хоть что-то.       Он меня не удерживает, но я все равно не двигаюсь, попав в ловушку собственной нерешительности. Разум застывает, и я не могу придумать, что делать дальше. Все диалоги, миллионы раз обдуманные за эти несчастные три дня, выветриваются из моей головы с удивительной легкостью. Что я должна сказать? Почему ты не отвечал, когда я молилась тебе? Почему в упертую игнорировал, когда звала?       Или, возможно, все еще проще: не отходить от надуманного плана.       — Скажи мне, ангел… — мой голос опускается до недозволенной интимности и я чуть наклоняю голову набок, растягивая губы в ухмылке. Достаточно ли привлекательно, учитывая, что нахожусь вся в крови? — Сколько раз я появлялась в твоих грезах, не нося на себе ничего, кроме улыбки?       Он хмурится, и я могу, мать его, поклясться, что уже неоднократно видела этот взгляд.       Только не помню, где именно. И это явно то, за чем стоит охотиться в непроглядной тьме мира.       Кастиэль вздыхает. Что, конечно же, куда проще, чем ответить мне. И каким-то невообразимым образом, без доли стеснения и понимания странности всей ситуации, тянется рукой к моему лицу.       Моргаю, вновь и вновь осознавая, как легко передаю контроль над происходящим — его рука, его шершавые, огрубевшие пальцы, которые я днями напролет желала ощутить по всей коже, касаются моей щеки, и я тону. Захлебываюсь в чужих глазах без намека на спасение, с каждым отчаянным всхлипом погружаясь все глубже. Это твой ответ? Не молчи, Кас, пожалуйста.       Ты сводишь меня с ума.       Смотрю на него и взгляд невольно падает на едва приоткрытые губы, вынуждая пождать и прикусить собственные. Позволяю себе расслабиться, отвлечься на горячую ладонь и прильнуть к ней, точно в полубреду.       Никогда бы не посмела подумать, что буду чувствовать такую слабость рядом с кем-то, кого знаю не больше нескольких месяцев.       А может, лет?       И почему вообще я дозволяю таким мыслям пробиваться в голову? Бред.       — Я знаю, что ты что-то скрываешь, Кастиэль, — словно бархат струится по ушам, и я не узнаю собственного голоса — надломанного, уставшего, порабощенного. — И лучше тебе сказать об этом сразу, чем провоцировать мои неизбежные преследования.       Лелею тот факт, что не уйдет от ответов — не прямо сейчас, пробуя на ощупь мою кожу большим пальцем, оглаживая скулу и челюсть, смотря прямо в глаза.       Минута молчания превращается по меньшей мере в десять. Он испытывает мое терпение: настолько, что я несколько раз подумываю о том, чтобы не влепить ему по роже.       — Я не могу, — с хрипотцой констатирует ангел, оставляя след тепла на моем лице. — Прости.       Он отводит взгляд, склоняя голову, явно не желая продолжать какой-либо диалог.       Тяжелый вздох. Либо мой, либо его.       Не хочется разбираться.       На дворе ебучий апокалипсис, а мы заняты выяснением отношений, что из раза в раз ни к чему не приводят.       Встретиться взглядами уже огромное преступление против человечества.       Ну вот, Алекс, ты вновь ставишь свои проблемы выше всего мира.       Этого ты хотела?       Уезжая к черту на кулички, лишь бы только передохнуть от всего предстоящего, это последнее, о чем я могла подумать. Мне просто хочется, чтобы темнота, стоящая за моими веками, стала всепоглощающей. Тогда можно представить, что мира вокруг нет. Проблем нет. Ничего нет. И никого. Полная аннигиляция. А Кас, словно почувствовав это состояние, больше ничего не говорит. Не поддается на уловки встревоженного мозга.       — О чем же твое молчание, Кас? — вопрос в пустоту. Он не ответит, как не упрашивай.       Только губы поджимает в горестную складку и хмурая знакомая морщинка ложится между его бровей. Я несколько раз цокаю языком, выпуская смятые складки своей одежды из ладоней.       Освобождаюсь от прилипшего чувства сближения и отхожу, усаживаясь на кровать, стараясь минимально обращать внимание на взвинченные чувства. Увожу взгляд в распахнутое окно, всматриваясь в выглядывающую из-под туч луну, и молча закуриваю, стряхивая чертов пепел прямо на пол. Делаю столь необходимый долгий вдох, только теперь осознавая, что все это время не дышала.       Ноги мерзнут. Хочется укутаться теплее от недосказанного порыва, провалиться в теплую землю как можно глубже, понимая, что план изначально был бессмысленным. Чувствую и пониманию, что ему не легче, — куда сложнее, чем мне на данный момент — ведь потерян и сбит с толку, заваленный кучей проблем разом. Я даже ловлю себя на мысли, что не знаю, могут ли у небесных существ пролечь под глазами впадины от переутомления, или же мне просто мерещится. И мне хочется утешить его. Прижать к груди, точно затерявшегося в себе ребенка, рассказывая сказки о лучшем мире; гладить по голове, отпуская причудливые мысли прочь, и просидеть так до самой зари.       Но я вздыхаю полной грудью и пытаюсь перевести тему, понимая, что абсолютно бесполезно играть в юного сыщика, ведь он, мать его, ангел божий — захочет, проторчит тут лет так сорок неподвижно, не обмолвив ни слова.       — Как там Сэм? — тлеющий окурок обжигает пальцы у самого фильтра и красной точкой улетает в окно.       — Лучше, — напряжение между нами никак не уходит, сколько не старайся перебить сигаретами. — Дин приглядывает за ним.       Меня застает какой-то общий упадок сил — неумолимо клонит в сон.       — Нужно ехать, да? — до боли хочется услышать отрицательный ответ.       Но Кастиэль лишь молча кивает, убирает руки в карманы плаща и намертво обрубает мои надежды на отдых.       И перед тем, как взять с тумбы ключи от машины и мысленно пожалеть о зря потерянной куртке, я обдумываю последнюю мысль, острием впившуюся в самую кору мозга: ружье, заряженное однажды моими руками, должно выстрелить. А вот в кого — уже вопрос резонный.

***

      Свист колес отдается головной болью; машина резко заворачивает, едва не сминая меня в лепешку на заднем сидении, и так же резко стартует вновь, поднимая столпы пыли. Винчестер с завидным умением ловко управляется с автомобилем, умело выруливает из заносов и не позволяет нам оказаться в ближайшем овраге из-за орды демонов, так неустанно преследующих уже добрую половину пути. Скорость автомобиля вот-вот перевалит за сотню миль, а взвинченный Дин даже и не думает сбавлять, встревоженно поглядывая на брата, истекающего кровью. Я перевязала Сэму плечо, как могла, — оторванным куском своей рубашки, что тут же отправилась в открытое окно — хоть и сама морщусь от ушибленной ноги. Мне, как минимум, досталось меньше всех остальных, но за руль Дин меня так и не пустил, как не упрашивала — с грозным взглядом упрекнул за недавний молчаливый побег и, на удивление, не стал продолжать тираду.       Что-то назревает и это уже проявляется слишком явно: зажавшие нас со всех сторон демоны вынудили покинуть небольшой городок, усыпанный очередными знамениями, что, в принципе, были по всему штату в той или иной степени. И если бы не факт того, что именно здесь происходило наибольшее скопление, я бы и впрямь поверила в то, что на нас троих начали охоту: такое немыслимое количество одержимых последний раз я видела уже очень давно, и встречаться с полчищем вновь нет никакого желания.       Внезапно машина пронзительно тормозит, открывая нашему взору преграждающий дорогу перевернутый грузовик. Жаром от горящего автомобиля обдает все тело даже через толщу металла, и мы пару секунд завороженно наблюдаем за происходящим, пока Дин не очухивается:       — Твою мать! — и разворачивает машину, намереваясь ехать в обратном направлении.       Дребезг стекла вынуждает продрогнуть и напрячься: Винчестеров выволакивают прямо из окон двое демонов, а я успеваю прикрыть лицо, прежде чем в меня летит куча осколков, обжигающих кожу. Падаю на мягкую обивку сидений и с силой ударяю одержимого ногой, что лезет в автомобиль, протягивая ко мне руки. Он лишь больше злится, небезуспешно хватает меня за икры до боли в мышцах и пытается вытянуть, игнорируя нападки. Сердце колотится до болезненного ритма, пока мозг судорожно обдумывает планы отступления, а пальцы хватаются за все, до чего могу дотянуться, царапая кожаное покрытие сидений.       Хватка пропадает также неожиданно, как и появилась — шум напора воды и крики отшатнувшихся демонов смешиваются в какофонию, разбавляемые громогласным голосом из рупора. Я подтягиваюсь на руках, выглядывая в разбитое стекло и млею, наблюдая самых обычных людей на очевидно подготовленной машине, что так шустро разбираются с нападавшими.       — Такое не каждый день увидишь, — подводит итог шокированный Дин, полностью озвучивая наши общие мысли.       — Вы как? — мужчина подходит немного ближе, морщится от обжигающего пожара рядом и крепче перехватывает ружье. Полицейское ружье. Но значков ни на нем, ни на остальных не видно, и потому это еще больше вводит в недоумение.       Я принимаю сидячее положение и собираюсь выйти из машины, но Сэм, неожиданно резко потянувшийся через кресло и осторожно схвативший меня за плечо, одним молчаливым взглядом вынуждает одернуть руку от ручки и притихнуть. Выходит сам и Дин следует его примеру, беря на себя инициативу в общении с незнакомцами:       — Чудненько.       И как только конец фразы долетает до мужчины, тот тут же разворачивается и уходит обратно к своим.       — Стойте, стойте, подождите, — старший Винчестер пытается его догнать, и незнакомец, пару раз отмахнувшись и поняв, что дело это бесполезное, все же останавливается. — Вы кто?       Спаситель что-то отвечает ему, но я не могу расслышать через толщу стекла и треска догорающего грузовика, из которого из раза в раз что-то с хрустом и грохотом отваливается. В конечном итоге оценив ситуацию, как более безопасную, да и в целом из-за нежелания сидеть рядом с осколками, я преспокойно выхожу и прикуриваю, нагло прислоняясь к теплому металлу кузова. Дин, на славу богам, игнорирует мое «бессовестное прокуривание машины» и открывает багажник, демонстрируя нашим спасителям все запасы своего вооружения. На что они, синхронно приподняв брови, предупреждают о наступившем апокалипсисе, и потрясенные Винчестеры пытаются выяснить, откуда они все это знают. Присоединяться к диалогу я не имею никакого желания, а потому молча продолжаю наблюдать за воцарившимся вокруг хаосом.       После недолгих раздумий мужчины приглашают нас следовать за ними. Приезжаем мы в Блю Эрт — город, что едва не с порога встречает церковью и блокпостом с вооруженными кругом людьми. Теплый ветер треплет волосы и разносит по округе опавшие пожелтевшие листья, вслед за которыми проносятся множественные листовки и обрывки газет, врезаясь в бетонные блоки. Мне приходится украсть у Сэма куртку, ведь свою из дома Бобби забрать я так и не успела взамен порванной, на что тот только устало улыбается, коротко кивая. И получает в благодарность такую же улыбку, но куда более вымученную, хоть и искреннюю.       Ступая по пентаграмме, что на рисована у самого входа в церковь, ловлю себя на мыслях об очевидной набожности жителей, раз обустроиться они решили в таком неординарном месте. Мы застаем церемонию бракосочетания, которых, по словам одного из жителей по имени Пол, на этой неделе было уже восемь. Знакомимся с пастором Гидеоном, что после недолгого диалога о нашествии демонов приводит нас в «местную мастерскую», где трудятся не только все взрослые люди, но и дети, умело забивая пули солью.       — Все что-нибудь делают, — будничным тоном говорит пастор. — Весь город.       — Весь город охотников? — приподнимаю брови, рефлекторно укутавшись в огромную куртку, точно с меня ее вот-вот сдерут. Мужчина утвердительно кивает на мой вопрос. — Срань господня… Даже не знаю, что безопаснее: свалить отсюда как можно дальше или задержаться на подольше.       Дин качает головой, думая, видимо, о том же самом.       — Почему вы не вызвали национальную гвардию? — вторгается в мой очередной шок Сэм.       — Нам не велели, — спокойно отвечает пастор и мнется, явно не желая продолжать обсуждение происходящего.       — Кто? — интересуется младший Винчестер, но мужчина проникновенно смотрит на него, явно намереваясь умыкнуть от ответа.       В этот раз уже вмешивается Дин, более настырно продолжая:       — Бросьте, падре, такой подготовки мы нигде не видели. И изгнание было на енохианском, вам кто-то помогает.       — Простите, я не могу… это обсуждать.       И пока ситуация кажется невообразимо странной, прерывает ее подошедшая девушка, мягко давая понять, что знакома с Винчестерами едва ли не лично и что отец ее в лице Гидеона зря пытается что-то скрыть. Она сверкает улыбкой и принимается рассказывать об ангелах, что поведали ей и о печатях на наших ребрах, и о том экзорцизме, что мы слышали ранее, и о местах, где демоны появляются и откуда следует ждать очередного наступления.       Я неприкрыто морщусь, слыша, что она очередной так называемый «пророк», так точно предугадывающий все события. «Пророки — Божий глас на земле, рупор вдохновленного слова, которые рождаются вместе с новыми поколениями» — всплывает в моей голове строчка, вычитанная еще давно в какой-то литературе. И неприязнь сочится скорее не к ней, а ко всем тем фактам обо мне, что становятся известны лишним людям. Даже если они незначительные. Пока всю свою жизнь я старалась не отсвечивать и не влипать во всякое дерьмо, что по счастливой случайности находило меня само, какие-то там ангелы разносят вести о моей судьбе, что так удачно свела меня явно не с последними людьми на их счету.       После утомительных разговоров мы решаем посетить местный бар, и получив от бармена подтверждение своих опасений, что кроме алкоголя и воды больше ничего нет, я разочарованно вздыхаю и плюхаюсь на стул между парнями. Сэм пытается позвонить Кастиэлю, который, очевидно, в очередной раз всех игнорирует, затерявших черт знает где. После того дня я его больше не видела и Винчестеры дозваться его никак не смогли, а потому все, что мне остается в этом богом забытом месте, так это наблюдать за тем, как братья потягивают пиво и обсуждают происходящее.       — Как думаете, орда демонов здесь из-за нее? Из-за этой Леи? — выдвигаю предположение, свесив ногу на ногу и расслабившись окончательно.       — Хотят убить пророчицу? — кидает на меня взгляд Дин и непринужденно пожимает плечами. — Возможно.       — На кой оно им? — хмурится Сэм.       — Ну, не знаю, вдруг она нарушает какие-то их планы вселенского масштаба, или может помешать случиться апокалипсису, сплотив огромную общину охотников вокруг себя, — перебирая возможные варианты, я вожу пальцем по колену. Огромные рукава куртки, прикрывающие руки, никак не мешают этому.       — Ангелы шлют людей делать за них грязную работу, — разочарованно произносит Сэм.       — Да, и? — без доли раздумий произносит Дин и делает глоток пива.       — Их могут порвать в клочья, — не унимается его младший брат, и я понимаю, к чему он клонит: от Дина сочувствием и не пахнет.       И тот словно подтверждает свой пессимизм, мгновением мрачнеет, вздыхая, а после расплывается в горькой улыбке:       — Мы все умрем, Сэм. Через месяц, может два, это ведь конец света. И какая уже разница, кто кого подведет к краю? Кто будет сражаться, а кто смиренно дождется неизбежного?       — А как же наше стремление спасти их?..       Ответить Дин не успевает — колокольный звон на всю округу заставляет бар молниеносно утихнуть. Как завороженные, люди копятся у выхода и второпях уходят к источнику шума.       — Пойдем в церковь? — спрашивает Сэм, провожая жителей взглядом.       — Ты же знаешь меня, — саркастично улыбается Дин, — я очень набожный.       — Обожаю запах ладана и отчаяния в разгаре дня, — хмыкаю и встаю с насиженного места, следуя за братьями.       Гидеон объявляет, что в пяти милях от города засели демоны, и собирает охотников для вылазки. Мы, конечно же, вызываемся поехать с ними, как минимум потому, что мне до жути интересно, что же там за «видения» у девчонки. А вот в Винчестерах, кажется, играет чистая и непоколебимая надежда на помощь людям. Как минимум у Сэма уж точно.       Машины останавливаются неподалеку от заброшенного дома, что давно покосился и выцвел, тон в тон попадая под серое пасмурное небо. Не спешу озвучивать мысль о том, что нахера демонам вообще здесь тусоваться? Как-то… нелогично это. А вот народ вокруг меня настроен куда менее скептично и потому каждый по приказу пастора выдвигается на свою точку, окружая строение со всех сторон. Ангельский клинок, что без зазрения совести я оставила при себе после первого попадания в мои руки, приятно холодит кожу, отзываясь неясной эмоцией лишь из-за своего происхождения.       Увидеть я ожидала чего угодно, но уж точно не того, как способно и хладнокровно набожные жители расправляются с одержимыми, даже не пытаясь изгнать демонов из, по сути, еще живых людей.       Себя-то я понять могу, и бог бы с ним, но вот они — что-то новое, определенно. За годы практик из сознания так и не стерлось, что это все же одержимые, как бы я не пыталась в нужные для этого моменты убедить себя в обратном. Когда на кону стоит твоя собственная жизнь, на что только не пойдешь, лишь бы сберечь ее, да?       Или подобраться к истине, что тлеет вдалеке обрывками бумаг.       Одного из охотников демон обезоруживает и прижимает к полу, пытаясь душить — замечаю это краем глаза и убиваю его резким замахом в спину. Парень откидывает бездыханный труп и коротко кивает, но я отвлекаюсь на еще одного подошедшего и спокойно убиваю его, озадаченно нахмурившись.       Звенящие выстрелы и запах соли вперемешку с порохом привычно забиваются в нос, а глухие стуки тел о любые возможные поверхности уже не тяготят разум, как прежде. Медленно проходя в другую комнату, замечаю демона, неприметно засевшего в углу шкафа. Он ухмыляется, неспеша подходит и получает зияющий разрез на шее. Не встретив совершенно никакого сопротивления, я перехватываю клинок крепче и помогаю разобраться с остальными.       Выходя из дома, горой заваленного трупами, Сэм радуется тому, как здорово, оказывается, иметь прикрытие, но вот у меня все больше начинают закрадываться сомнения. Вторая группа охотников уезжает, оставляя нас вместе с молодым парнем, имя которого я не запомнила, но поняла, что ехать он хочет именно с нами. Обтирая клинок об взятую из машины тряпку, я киваю парням в противоположную сторону, как бы намекая отойти переговорить.       — Вам не кажется, что это было как-то, ну, слишком просто? — выдвигаю предположение, заранее ожидая встретить два непонятливых взгляда на себе.       — В смысле?       — В прямом, — чуть повышаю голос, но поняв, что могу привлечь внимание остальных, говорю тише. — Демоны буквально сидели и ждали, когда же их кто-то придет перерезать. Я даже подойти к одному из них не успела, как он сам прыгнул на клинок. Что-то не шибко они и сопротивлялись. Вы меня, конечно, извиняйте, но за все время своей деятельности я такое впервой вижу.       — И на нас в машине они просто так напали, хочешь сказать? — выгибает бровь Дин, озадаченный моими озвученными мыслями.       — Ну это, очевидно, другое — вас-то убить у них в приоритете в любом своем виде, а то, что я видела сейчас мало походит на кровожадность. Засели в домике и ждали гостей, распивая чашечку чая.       Развожу руками и наблюдаю, как Сэм хмурится, обдумывая что-то; как Дин с сомнением относится к сказанному и решает пока ничего не говорить, видимо, надеясь убедиться лично. Цокаю языком и закуриваю, убирая ангельский клинок в набедренный ремень.       Жвачку я дала, а дальше дело ваше, мальчики.       Нас прерывает вскрик парня, что остался стоять у Импалы, попивая протянутое Дином пиво.       — Да твою-то мать, — оборачиваясь через плечо, я лишь успеваю заметить, как его кто-то хватает за ноги и валит на землю, утягивая под автомобиль.       Утихшие на недолгие пару дней головные боли возвращаются, одаривая пульсацией в висках и черепе. Каждый шум становится невыносимо громким проявлением, раскалывающим любые мысли при их появлении. Сигарета падает к ботинкам, а я беспомощно цепляюсь пальцами за голову, пытаясь умерить пыл боли — абсолютно бесполезное занятие, выбивающее меня из осознанности мира на добрые десятки минут.       Очухиваюсь на заднем сидении, точно проспала сутки, не меньше; тяжелые веки не поддаются и я едва приоткрытыми глазами наблюдаю смазанную картину, что смешивается с надрывным криком матери, которой выносят мертвого сына Винчестеры. Она падает на колени, что-то кричит и бьется в истерике, и я отворачиваюсь, сдерживая подступившую к горлу горечь.       Голова продолжает нещадно гудеть, а взгляд против воли падает на ноющие колени, фокусируется на грязных джинсах и обуви. Возникший словно из ниоткуда мягкий голос последнее, за что удается ухватиться в череде темноты и собственного сбитого, частого дыхания:       — Алекс, эй, ты как?       — Сэм? Я… — морщусь и теряюсь в рваных вспышках ощущений и эмоций, что хлынут и поглощают, прорвавшись сквозь невидимый барьер. Топят сознание буйным потоком.       Извращенно-приятное чувство легкости от потери крови служит сопровождением к закипающему адреналину: стираю кровь из разбитого носа и сплевываю на землю, чувствуя, как жжет в боку рана. Ноги гудят, а я продолжаю хоть и крепко, но куда менее уверенно стоять на них, опираясь о ближайшее дерево. Упасть, распластавшись — последнее, на что готов взбудораженный в чужом присутствии мозг.       Монстр скалится и все никак не может подступиться, играя со мной, точно с добычей; не позволю воле сломиться под этим гнетом.       Пальцы рук покалывает, становится прохладно, как от ледяного ветра, но его нет. Даже листья на деревьях не шевелятся.       И кто-то стоит рядом, там, за спиной в нескольких шагах, я чувствую; кто-то зовет меня по имени.       Чья-то рука впивается в плечо, пытаясь расшевелить: открываю глаза и глупо моргаю, уставившись на Сэма, что повернулся ко мне вполоборота и обеспокоенно пробежался взглядом. Рядом сидящий Дин перекинул руку через сидение и так же повернулся, заинтересованно оглядывая меня.       — Тебя потряхивало, — негромко произносит Сэм, — опять приступы?       — Сука, — рвано вздыхаю как можно глубже. — Да… Они будто все яснее с каждым разом. Так выматывает, чтоб их…       Мне дают время, чтобы прийти в себя — уже через час состоятся похороны того парня, что мы проворонили перед тем как я, судя по всему, упала без сознания. Находиться в церкви в этот раз куда тяжелее, чем в предыдущий: в груди давит, а першение в горле все никак не дает сконцентрироваться на происходящем. Атмосфера притесняет, хочется забиться в угол или спрятаться за спины братьев, избегая чересчур огромной массы жителей, расслабиться, наконец, перестав сжимать челюсть. Не знаю точно, всегда ли на меня так действовали скопления людей, или это происходит всего единожды, но мысли об ощущениях, что возникали в сознании при головных болях, не удается вытеснить.       Дочь пастора трясется и падает на пол, сваливаясь со скамьи — Гидеон прерывает похоронную речь и бросается к ней, что-то тараторит и приподнимает над полом, пытаясь успокоить. Все встревоженно вскакивают с мест и ждут, что принесет с собой ее новое видение. Девушка довольно быстро приходит в себя, оправляется, вставая в центре церкви, и сообщает безутешным родителям, что скоро они снова увидят своего сына.       — …когда придет последний, судный день, мы все будем вместе с нашими близкими.       Я цокаю, и это, кажется, выходит слишком громко: Винчестеры бросают на меня хмурый взгляд и молча просят не выказывать свои эмоции.       — Мы избраны, — губы Леи тянутся в умиротворенную, спокойную улыбку. — Ангелы выбрали нас, нам будет дарован рай на земле. Нужно только следовать заповедям ангелов.       — Ну точно мудотень какая-то.       Дин, стоящий ближе всего, пихает меня плечом, и теперь уже я недовольно шикаю на него, закатывая глаза. Ну и где я не права?!       Пророчица продолжает о чем-то говорить, но дальше мы попросту не слушаем, разворачиваясь и выходя из церкви.       — Без выпивки, азартных игр и секса до брака, — перечисляет Сэм, поочередно загибая пальцы. — Дин, они объявили вне закона девяносто процентов твоей личности…       Останавливаемся чуть поодаль и я бесцеремонно выуживаю из штанов пачку сигарет, щелкая зажигалкой.       — Неважно, — бросает парень в ответ. — Мы не местные, Сэм, не нам решать.       И замечая, как безмятежно я затягиваюсь, опуская все мысли и вдыхая терпкий дым, обращается ко мне:       — Эй, ну не прям же возле церкви, — встречает мой удивленный взгляд, вопрошающий, а почему бы, собственно, и нет, и тут же находит ответ: — Вдруг ты кого оскорбишь этим, а нас потом на костре инквизиции жечь будут, как еретиков.       Дин разводит руками и на его лице мелькает сдерживаемая усмешка.       — Ой, да брось, это не самое худшее, что может случиться с нами, — пожимаю плечами. — Тем более здесь.       Сэм издает смешок и поворачивается к брату, видимо, не имея ничего против того, что я курю у порога священного места. Ситуация хоть немного поднимает настроение нам всем, пока не приходится разделиться: Дин сваливает под предлогом «надо», а Сэм предупреждает, что хочет вновь наведаться в местный бар в поисках какой-нибудь полезной информации. Предлагает пойти с ним, на что я неопределенно хмыкаю и все же отказываюсь, ссылаясь на усталость за весь долгий день.       Я вижу, что между братьями происходят некие разногласия, но в упертую стараюсь в это не вмешиваться, считая, что не моего ума дело. Они семья, как никак, а я к этому вряд ли как-то отношусь, чтобы высказывать свою точку зрения.       В комнате мотеля привожу себя в порядок, насколько это возможно в данной ситуации: принимаю душ с одним-единственным мылом и наспех обтираюсь маленьким полотенцем, бросая его на пол под ноги. Выхода нет — приходится напяливать перепачканную одежду обратно за неимением другой. Забираю с вешалки еще одно полотенце, последнее оставшееся, и вытираю им волосы, неспешно выходя из душевой и напевая мотив из рекламы, что засел в голове последние пару дней. Расслабляющий жар воды разнеживает усталые мышцы и растворяет ноющую боль, приводя к спокойному состоянию.       Которое, вопреки всем богам, длится недолго, ведь вздрагиваю всем телом от сорвавшего тишину порыва ветра и шороха со стороны кухни:       — Я слышал, ты звала меня.       — Блять, Кас!       Хватаюсь за сердце, чувствуя, как быстро оно колотится. Вот что-что, но к такому невозможно привыкнуть, как не старайся. И вот мой взгляд падает на Кастиэля — и уже не отрывается от него. Он мертвой хваткой цепляется за холодильник, точно за последнюю спасательную соломинку, с трудом держась на ногах. Его напряженная спина старается удерживать неподдающийся контролю вес тела, но ангел шатается и грузно оборачивается в мою сторону, прерывисто вздыхая.       — И звук твоего голоса так… — осекается, замолкая. Оставляет окончание фразы на мое воображение, довольно бойкое для такого раздолья. Хмурится, словно пытаясь подобрать подходящее слово — так ничего и не придумав, безразлично взмахивает рукой.       Неровным шагом подходит ближе, для упора хватаясь за все, что только попадает под руку — что-то со звоном валится со стола.       — Ты пьян? — откидываю полотенце на кровать и не могу подавить смешка.       — Нет, — сдвигает брови Кас, а после тут же добавляет увереннее и четче: — Да.       — Не думала, что ангелы могут напиться, — беру в руки пачку сигарет с кровати, что оказывается безбожно пустой, и кидаю ее обратно, заостряя все свое внимание на мужчине напротив, — в последний раз твоя борьба с алкоголем прошла явно лучше. Что случилось?       Невозмутимо смотрит на меня пару мгновений, а после проходит к дивану у стены и плюхается на него, откидывая тяжелую голову на обивку и прикрывая глаза. Продолжаю стоять на месте, удивляясь поведению божьего воителя.       — Я нашел магазин спиртного.       — И? — тихо посмеиваюсь, начиная раздумывать, стоит ли предлагать ему принять контрастный душ для прихода в себя или посоветовать какой-нибудь старый добрый метод. Хотя сомневаюсь, конечно, что такие существа страдают от похмелья.       — И выпил его! — вздыхает он на мою несообразительность. — Хватит задавать глупые вопросы. Говори, что хотела.       — Так сразу к делу? — вскидываю брови и складываю руки на груди, растягивая губы в легкой улыбке. — Для начала хоть просвети, какой такой повод нужен ангелу, чтобы напиться в слюни?       И как бы я сейчас не была рада его компании, что обходила меня стороной долгие дни после нашего последнего разговора, я все еще не могу унять разгоревшийся интерес. Чувствую невесть откуда взявшееся облегчение, что приходит на смену переживаниям. И даже позволяю ему потакать над собой.       Но Кастиэль молчит, сосредоточенно раздумывая, будто вот-вот решит загадку человечества и возведет новый Ноев ковчег. Умудряется пьяно покачиваться даже сидя и меняет положение, уперевшись руками в колени и опустив голову.       — У тебя там в голове сложные вычислительные процессы завертелись, или как? — не перестаю его беззлобно дразнить, находя это довольно забавным: такой угрюмый взгляд еще долго не получится забыть.       — Отец… он решил не вмешиваться, оставить нас на убой, как скот, — ему с трудом даются эти слова, звучащие, как гром среди ясного неба. — Сукин сын.       И все разом встает на места: теперь-то понятно, что с ним происходит и почему парни такие вымученные, складывают надежду на плечи друг друга. Пытаются карабкаться без чужого надзора и надеются не оплошать, когда вся судьба мира весит на волоске от гибели.       Бог… так вот куда постоянно пропадал ангел — искал его? И ни слова не говорил, открывая откровение лишь теперь. Осевшее грузом в горле и вынуждающее упереть взгляд в пол. Мокрые волосы холодят шею, пробирают до мурашек от скользнувшего из приоткрытого окна вечернего ветерка.       Хочется утешить, но понятия не имею, как вернее подступиться — все слова кажутся бесконечно пустыми и бессильными по сравнению с его переживаниями, обычно скрытыми за холодным фасадом. Я мнусь, решая, стоит ли говорить что-то или все же лучше промолчать. Кастиэль решает за меня.       — Алекс, иди сюда, — хлопает ладонью рядом с собой и поднимает голову, неприкрыто рассматривая меня пьяными голубыми глазами.       Опять позволяешь этому случиться? Плюешь на все выстроенные за долгие годы вокруг меня бетонные стены.       Ведь хриплый успокаивающий голос вкупе с желанием быть ближе побуждает повиноваться. И вместе с тем растерянно встать, буравя Кастиэля взглядом сверху вниз, не решаясь на какие-либо действия.       — Сядь, — звучит тверже.       Такое простое слово вызывает на моем лице искреннюю улыбку:       — Когда ты так приказываешь, я начинаю возбуждаться.       Хмурится, сощуривая глаза и пытаясь обработать только что сказанное мной. Напряжение несколько сходит и я все-таки усаживаюсь рядом с ним, оставляя между нами жалкие пару сантиметров дистанции, заботясь скорее о нем, чем о себе. Закидываю ногу на ногу и выжидающе изучаю его лицо, стараясь запомнить как можно больше деталей, будто и вправду не разглядела их за все прошлые разы. Но отрываться никак не хочется. И понимание этого колит под ребрами. Мерзким слизняком облизывает прожженные никотином легкие.       Я хочу знать тайны, намертво засевшие на подкорке мозга; о которых ты молчишь и все никак не промолвишь и слова, прекрасно зная, что я догадываюсь. Но ты просто сидишь и смотришь. Любуешься. И я вижу, как твой взгляд скользит по моей шее, переходит на челюсть и останавливается на губах. Совсем мельком, чтобы как можно скорее вернуться к глазам. Вижу, как дрожат длинные ресницы, как кадык дергается и как ты нервничаешь, пытаясь что-то мне сказать.       Но в моей голове неугомонно крутится всего один вопрос: как холодный, беспрекословно выполняющий волю небес ангел вдруг стал превращаться в такого… человечного? Вопреки своей сущности. Будто я видела иного.       — Ты так и не сказала мне, — спокойно произносит Кастиэль, не оставив от переживаний и следа. От него веет перегаром и усталостью.       Почему звала тебя? Думаешь, я действительно знаю ответ?...       — Но ты ведь и так знаешь ответ, да? — это что, дрожь в моем голосе?       — Да.       Вот так вот просто. Можно представить, что это не я упрашивала тебя все это время.       Слова оседают низко в животе и я совсем не знаю, как на это реагировать. Закусывая губу, смотрю на него, не понимая, как вообще может существовать такой, как он — говорить подобное и так выжидающе буравить дыру меж глаз. Может, вот он, мой шанс? Прямо сейчас. Если так хочет, чтобы озвучила это в слух:       — Что ты знаешь обо мне? О том, где я была и почему? — отчего-то слова даются с усилием. Трепещущая взволнованность от предстоящих слов, что я все же не готова услышать, как бы не готовила себя к этому моменту.       — Все.       Что-то надрывается внутри: болезненность от сказанного не удается проглотить. Только сильнее сжать в руке край футболки и отвести взгляд, не до конца осознавая, что это не сон.       — И ты не скажешь? — смелое предположение с однозначным ответом.       — Нет.       — Почему?       — Так лучше для тебя самой, — горечь, просочившаяся с чужого кончика языка, жжется на моем собственном.       И я не выдерживаю, вспыхиваю, давая обиде выплеснуться:       — Лучше, когда эти блядские видения душат меня изо дня в день, а я даже не знаю их причины? Когда каждый месяц они все усиливаются, доводя меня до обморочного состояния? Я не могу нормально спать из-за них! Так правда лучше, Кас?       Голос трясется, его имя затухает в этом потоке. Это странно и неожиданно настолько, что глаза заволакивает соленым тюлем, — я не делаю ничего, чтобы это предотвратить; слишком тяжело сдерживаться, слишком изнуряюще прятать внутри себя переживания, лишая права смириться и прожить.       Утираю дрогнувшими пальцами капли непрошенных слез, до боли прикусывая губу с внутренней стороны. Нависшая между нами тишина давит, как огромный валун с воспоминаниями, что не удается отпихнуть подальше от себя, дабы не придавил. Ведь он мнет меня в месиво из органов и крови, прокатывается так, что не успеваю ступить и шагу — чувствую касание к своей ладони, аккуратное, осторожное. Слышу шорох одежды и скрип старого дивана, когда двигается ближе, вжимаясь плечом в мое собственное. Исступленно обводит кончиком пальца проступившую венку на руке, у самой тонкой части кожи, вынуждая покрыться мурашками и позволить потоку несдержанных фантазий ворваться в голову.       Крошечные трещины на пересохших губах неприятно склеивают рот. Кастиэль вынуждает вернуть взгляд в его сторону и чуть приподнять брови, сдерживая желание быть еще ближе.       — Я… — тяжелым вздохом он освобождает себя от грузных мыслей, и совершенно не интересуясь, будут ли с моей стороны возражения, льнет ко мне, соскальзывая немного ниже, чтобы уткнуться носом в сгиб шеи, опаляя ключицу. — Прости.       Обхватывает мои покалывающие пальцы и сжимает в своих, обрывая сиплое дыхание окончательно. Пожалуй, этот зуд в кончиках пальцев — не только тактильный голод, что я так пыталась скрыть. Судорожно выдыхаю: неважно, чем он влечен прямо сейчас — алкоголем или намного иным чувством, охватившим извечно хмурого ангела. Если он ищет утешение во мне — я слепа готова его дать. И взамен попросить того же.       — Я взял на себя слишком огромный грех, — точно решившись, с хрипотцой произносит Кастиэль. — Ты не должна была проживать это все из-за моего проступка.       Мокрые дорожки на щеках все еще холодеют, высыхая, стягивая кожу. Сердце безудержно колотится, готовое вот-вот выпрыгнуть; я знаю, что ты слышишь его. Слышишь и не пытаешься остановиться.       — Почему?       — Потому что пообещал однажды… что всегда буду рядом с тобой.       Всегда. Это слово бьется в голове отчетливыми ударами и перед глазами мелькает четкая картинка. Это был он. Именно он оберегал меня во всех воспоминаниях, что сейчас прояснились до невозможности точно — будто пелена, перекрывающая эту часть мозга, наконец спала, позволяя взглянуть на картину без беспросветной тьмы. Она продолжает рыскать где-то за краем, я уверена, но это осознание пролетает молнией, рассекая прочие мысли. Как и горячий Кастиэль совсем рядом со мной, что ведет носом выше, зарывается в белокурые волосы и наваливается сильнее, бесповоротно приковывая к месту. И я не смею его сдерживать.       Я хочу все знать. До мельчайших подробностей, чего бы не принесли они с собой; до головокружительных фактов, измельчивших мою душу на множественные рваные осколки.       И это нагло отдирает другое, куда более назойливое суждение:       Чувствовать… Могут ли ангелы чувствовать?       Понимаю, что не могу этому сопротивляться — не теперь, когда он вновь выдыхает мое имя с дрожью в голосе, прося о прощении; когда мой прокуренный шепот доходит до грани интимности, срываясь с губ против воли:       — Кас… — голову поднимает, отвлекаясь, полностью концентрируясь на моей мольбе. — Поцелуй меня.       И это то, против чего нельзя пойти; пытаться что-то противопоставить или упрекнуть за гулкий орган в груди, что просит преклоняться перед ним.       Всматриваться в светлые глаза, в выпирающий кадык, в густые смолистые волосы, в легкий румянец, возникший на щеках, и в его взгляд, изможденный тоской, полный признательности, что буквально молит и заставляет меня обмирать от одного его будоражащего вида напротив.       А Винчестеры, точно почуяв, что здесь им сейчас не время и не место, так и не являются, не вмешиваясь в нашу неминуемую казнь.       Он припадает к моим губам — горячо и требовательно, выказывая, как томился в ожидании долгие годы — и вся горечь, скопившаяся в моем горле, испаряется. Солоноватость слез оседает на языке, когда проталкиваюсь им между чужих губ, углубляя поцелуй, не встретив сопротивления; когда мажу ладонью по мелкой щетине, оборачиваясь к нему всем корпусом и поджимая колени под себя. Вплетаю пальцы в его волосы и легонько стягиваю, задевая кожу головы короткими ногтями и ощущая горячие руки, сомкнувшиеся на моей талии. В груди пылает, жжется, распаляя лишь сильнее.       И побойся господа, Кастиэль, когда он узнает, чем занимается его отрекшийся сын. А нашу совместную исповедь он услышит уж точно, можно не сомневаться.       Ведь я хочу сгореть дотла в твоих руках. Крупицами забиться в коже, вызывая неприятный зуд — не сможешь ничем вымыть.       И это лучше, чем интим во всей его красе. Это самое сокровенное, что только случалось со мной.       Я готова продать дьяволу душу за это.       За прикосновения Каса, робко оглаживающего мою спину сквозь ткань футболки, что дарят мне тепло — пожалуй, происходящее самый действенный способ согреться, когда на дворе зреет апокалипсис; за свой собственный сорвавшийся тихий стон, утонувший на его языке. Градус возбуждения возрастает — меня заводит даже поцелуй, сам факт такой близости с ним. Мысли, а вслед за ними и движения становятся все более откровенными — уже не такими мягкими, уже совсем не невинными. И я вовремя успеваю себя одернуть, когда цепляюсь за его галстук в попытке открыть доступ к мешающей ткани, когда нетерпимо кусаю за губу и ощущаю металлический привкус, на который сам Кастиэль никак не реагирует.       Отрываюсь от него, подавляя разочарованный вздох. Отвожу взгляд и не могу подобрать слов, чтобы описать все свои чувства — едва ли этого вообще требует ситуация. Утешаю себя тем, что если сдался даже ангел, то у меня на это было полное право, как никак. И потому я не предпринимаю ничего лучше, чем уйти прямо сейчас, дабы охладить нервы. Оставить разгоряченного Кастиэля на едине со своими мыслями, немного растерянного от такой быстрой перемены человеческих эмоций и до одури смущенного.       Взять из Импалы, что стоит рядом с мотелем, припрятанную под сидениями пачку сигарет, удивляясь тому, что Дин даже не позаботился — или не счел нужным — заблокировать машину. Усаживаюсь на ближайшую скамью и закуриваю, наблюдая, как медленно восстает солнце над линией горизонта.       Не знаю, что мной движет на данный момент, но я ловлю себя на том, что боюсь сорваться. Что сейчас явно не лучшее для этого время, каким бы подходящим не был момент.       Никотин перебивает стойкое желание раздеть… или раздеться.       Уже не столь важно.       Чувства переполняют горло, трудно дышать.       Захлебываясь слезами, последнее, что вспоминаю — мятный запах с оттенками душистого мыла. Запертая в клетке собственных страхов, мне хочется кричать, но я продолжаю молчать, закрывая рот руками, ожидая, когда ты придешь и спасешь меня.       Да, я знаю, что это неправильно.       Но на что я еще способна, сидя здесь, средь растворившихся во тьме густых деревьев, вся перебитая, с ноющим от жгучей боли телом? И воздух такой легкий, что подавиться кажется уже не столь плохой идеей.       Почва мягче, чем когда бы то ни было, и темнота столь тиха и не прихотлива к моему присутствию, что я так и не могу встать, пропитываясь удушающей идиллией. Пустыми мыслями, что судорожно крутятся, не пытаясь даже утихнуть, и давит это куда сильнее, чем извечный галдеж и стоны нескончаемого голода.       Нужно идти дальше, пока не сотру ноги в кровь. Как было и всегда.       Утро вступает в свои законные права, и проведенное в одиночестве время не оттягивает неизбежное — двух братьев, точно явившихся по наши головы. Они кидают на меня, всю раскрасневшуюся и заведенную, вопрошающий взгляд, но ничего не произносят, будто заранее все зная. Молчаливо зовут идти следом, давая понять, что пришли явно не с пустыми руками.       Заходя обратно в злополучный мотель, я застаю Каса у раковины со стаканом воды. Растрепанного от моих рук, со съехавшим в сторону галстуком и смятым плащом, уставшего, все еще пьяного и с явной головной болью и тяжестью на душе. Если таковая вообще у него имеется, конечно.       И только сейчас обращаю внимание, что у старшего Винчестера все руки перепачканы в крови.       — Что с вами случиться уже успело? — приподнимаю я брови и, как ни в чем не бывало, усаживаюсь на диван.       — Пол мертв, — хмуро отвечает Дин. — Джейн застрелила его.