Глава 21. Все могло быть неплохо

      Телевизор фоном вещал последние новости, пока Лиза с Витей, устроившись на диване, нежились в объятиях друг друга. Новости совсем не интересовали, просто не хотелось вылезать из теплого кокона переплетенных рук и тел, чтобы решать какие-то архиважные проблемы. Поздняя осень за окном тому только способствовала.       Они любили такие дни, когда никому никуда не нужно спешить. Лиза дежурила в ночь, у Вити встреча только вечером, а значит, утро можно было провести вместе. Просыпаться неспешно без будильника под поцелуи и объятия, пить кофе, обсуждать рутину, даже строить хрупкие планы на неделю, пытаясь состыковать графики. Перемещаться из спальни на кухню, а после в гостиную – на диван, кутаться в плед подальше от всего мира. Слушать какие-то пошлые нелепости – и нелепые пошлости, – от Вити, улыбаться ему куда-то в грудь, деланно злобно возмущаться – потому что без этого уже никак. Без Вити – никак.       Им нравилась такая рутина, когда время ненадолго останавливалось. Когда Лиза была обычной девушкой обычного молодого человека – без привязки к работе, авторитету, деньгам... И что там еще важно в мире за окном?       Картинки на экране телевизора сменялись одна за другой, теперь диктор вещал что-то про Германию. Далекую, незнакомую Германию, о которой Лизе известно было только из школьной географии, советских фильмов и новостных сюжетов.       И еще – от Зарецких.       Недавний разговор с ними возник в памяти простой ассоциацией. Отчего-то захотелось поделиться:       – Зарецкие будут проездом в Москве. В Берлин летят, – прошептала Лиза.       Пчелкин опустил глаза, мазнув взглядом по Лизиному лицу. В последний раз он видел Зарецких почти два года назад в той районной больнице, откуда увозил испуганную Лизу в новую жизнь. Отсыпал доктору и медсестре приличную сумму отступных, и если бы не Тальникова, то наверняка сейчас о них и не вспомнил бы.       Витя нахмурился:       – Че так? На экскурсию?       – Насовсем переезжают. Наташе предложили работу, – в голосе Лизы прозвучала нескрываемая грусть. Оно и понятно – она с Зарецкими за прошедший год виделась всего раз, на Новый год, но не теряла надежды еще поработать вместе. Теперь эти надежды рассыпались прахом.       – Мм, – глубокомысленно ответил Витя. – Тебя с собой зовут? – и снова заглянул Лизе в глаза. Та улыбнулась, устраиваясь поудобнее на его груди.       – Каждый день, – поделилась без тени лукавства.       Наташа во время каждого их телефонного разговора не забывала посетовать на отношения Лизы и Пчелкина. Она до сих пор не могла простить бандитами трагедию – мужа и свою собственную. И Лиза медсестру прекрасно понимала – она ведь тоже была там. Видела руки Николая Ивановича, его искалеченное тело. А главное – как безвозвратно разрушилось дело всей жизни Зарецкого. Лиза и сама до мозга костей влюблена в хирургию. Страшно представить, что сталось бы с ней, потеряй она шанс заниматься любимой работой. Если бы кто-то этот шанс отобрал насильно. Могло ли быть так, что это хуже физических увечий?       Могло.       Наташа не скупилась в нелестных эпитетах, поминая Витю и его друзей. Сердилась и на Лизу, что та позволила себе попасться в бандитскую ловушку, и каждый телефонный звонок предлагала новые варианты работы подальше от Пчелкина. Лиза слушала и не спорила. Только без Вити теперь своей жизни совсем не представляла.       – А ты что? – любимый голос вырвал из раздумий.       – А мне Родина как-то ближе, – отшутилась она. Ведь Пчелкину все и без слов понятно. Да и спрашивал-то он, не скрывая хитроватой улыбки – выманивая те самые заветные слова.       – А я? – Витя оставил короткий поцелуй на Лизиной щеке. Пальцем аккуратно провел вдоль ее шеи.       – А что ты? – Лиза приняла эстафету, прикрывая веки от удовольствия. Притворялась, будто совершенно не понимает, что именно хочет услышать от нее Пчелкин. Наслаждалась неспешными теплыми прикосновениями.       Их, к сожалению, прервали – а ведь Лизе было бы очень интересно узнать, что же там дальше. Где-то в соседней комнате послышалась трель Витиного мобильного телефона, вынуждая владельца закатить глаза. Его совсем не радовала перспектива решения рабочих вопросов в это утро. Витя уже было хотел подняться с дивана, когда Лиза его опередила, оставляя привычный короткий поцелуй на лице.       – Я принесу, не вставай.       – Тальникова, ты так и не ответила на мой вопрос! – бросил Пчелкин ей вслед, неохотно выпуская из своих объятий.       Телефонный звонок, кажется, его почти не интересовал, но мобильный продолжал трезвонить по второму кругу. Витя кому-то был очень сильно нужен.       Лиза подхватила трубку с рабочего стола Пчелкина в его кабинете. В который раз окинула недовольным взглядом царивший там творческий хаос – сама она любила структуру и порядок, но вмешиваться в личное пространство своего мужчины не спешила. Иногда только забирала на кухню пустые тумблеры из-под виски, когда их скапливалось по несколько штук – Пчелкину лучше думалось под высокий градус.       Порой Тальниковой казалось, что цирроз погубит Витю раньше, чем опасная работа. С этими мыслями она передала неумолкающий мобильный хозяину.        – Кофе будешь? – поинтересовалась, когда Витя приложил трубку к уху. В ответ он прижал мобильный плечом и приобнял Лизу за талию. Притянул к себе, уткнулся лбом куда-то в живот и кивнул:       – Буду, – короткий поцелуй в его макушку, и Лиза высвободилась из объятий. Пчелкин наконец сконцентрировался на вызове: – У аппарата.       Слушал ответ внимательно, и Лиза уже хотела идти на кухню варить кофе, ведь рабочие разговоры порой затягивались. Либо же Витю могли срочно выдернуть в офис – в любом случае с кофе стоило поторопиться. Она уже почти отвернулась, когда заметила по его взгляду – что-то изменилось. Случилось что-то. Брови его сдвинулись к переносице, прорезались морщинки вокруг глаз. Следом – отрицательное покачивание головы и сжатый кулак свободной от мобильного руки.       Что-то не так. Лиза застыла словно вкопанная в паре метров от Вити, пытаясь распознать, насколько все серьезно.       – Кто? – только и спросил Виктор – железным голосом. Из растерянного его взгляд трансформировался в суровый. – Саня уже в курсе? Понял. Еду.       Отбил звонок. И словно застыл в отрицании происходящего. Немигающе смотрел в одну точку куда-то мимо Лизы.       – Вить, что случилось? – сделав пару шагов навстречу, она подошла к Пчелкину совсем близко. Ей и самой передавалась его напряженность – молчание нагнетало вдвойне.       Витя поднял глаза. В них отчетливо считывалась пока непонятная Лизе боль.       – Фару убили.       Два слова, от которых почва ушла из-под ног, а трахея завязалась в узел. Ни вдохнуть, ни выдохнуть.       Как гром среди ясного неба.       – Убили? – переспросила Тальникова, все еще надеясь, что Витя пошутил. Но разве же о таком вообще шутят?       Витя рывком поднялся с дивана, и Лиза тут же вцепилась в край его рубашки, словно в попытке отыскать опору. Он коротко кивнул, подтверждая свои слова и для Лизы, и для себя – тоже.       – Лиз, мне уехать надо, пару вопросов решить. Ты дома будь, поняла? Не ходи никуда, – он притянул ее к себе, заключая в короткие объятия. И тут же разомкнул их, не дожидаясь ответа.       Оставил беглый поцелуй на щеке и сразу пошел в коридор. Двигался резко, слишком быстро, словно скорость могла что-то изменить. А ведь не могла – все уже случилось.       Лиза, наоборот, словно застыла в моменте. Только лишь глазами следила за тем, как Пчелкин обувался, кобуру с пистолетом цеплял на пояс. Надевал пальто в звенящей тишине под неотрывным взглядом. А Лиза все еще не могла заново научиться дышать. Точно где-то в стволе мозга заблокировали дыхательный центр.       – Не уезжай, – отчаянно попросила, хватая ртом воздух, когда Пчелкин уже приоткрыл входную дверь – чтобы уйти.       Он замер на мгновение, ошарашено замечая животный испуг во всей Лизиной вытянувшейся фигуре. Словно это не Фару, а его…       – Лизк… – Витя проговорил почти шепотом, шагая навстречу, сгребая ее в очередные объятия. – Я приеду домой, все обсудим, лады? Не ходи никуда, даже за хлебом, пока я не вернусь. Дома будь. Кивни, что поняла, – отстранился, заглядывая ей в глаза. Искал там осознанность. Сам-то уже был не здесь, переключился на проблему, а где-то в кармане его пальто снова разрывался мобильный – мерзкой трелью плохих вестей.       Лиза неохотно кивнула, хотя все еще не до конца осознавала настоящее. Будто и не с ними все это происходило.       Пчелкин кривовато улыбнулся, подмигнув:       – Умничка. Люблю тебя.       – Вить…       – Не прощаюсь, – бросил он, спускаясь уже по ступеням вниз. – Дверь за мной запри.       И скрылся из поля зрения, словно и не был этим утром дома. Только прощальный поцелуй на щеке теплился напоминанием.       – И я тебя люблю, – прошептала Лиза в звенящую тишину опустевшей вдруг квартиры. Но Витя, конечно же, ее уже не слышал.       Захлопнув за ним дверь, Тальникова провернула ключ в замке и прислонилась спиной к стене. А в груди до сих пор не хватало воздуха. Она жадно открывала и закрывала рот, словно рыба, выброшенная на берег. Пыталась бороться с чертовым паническим апное.       Фархада убили.       Убили.       Лиза плохо его помнила, да и видела всего пару раз – на свадьбе Холмогоровых и на праздновании рождения Ваньки. Он из Таджикистана вел дела с Бригадой – вот и все, что было известно Тальниковой достоверно. В их немногочисленные встречи Лиза не могла не заметить расширенных зрачков Фархада – явный признак употребления... запрещенных веществ. А потому, если быть совсем уж честной, догадывалась, какие именно дела связывали Витю с Джураевым.       Но при всем этом Фархад производил впечатление приятного молодого человека, всегда слегка задумчивого, обходительного. Казался даже весьма рассудительным на фоне остальной компании.       А теперь этого молодого человека – явно моложе самой Лизы, – убили. В чужом ему городе, в чужой стране. А где-то дома его все еще ждала жена, возможно, дети. Так же, как сейчас Лиза ждала Витю, совсем не будучи уверенной, вернется ли домой ее мужчина.       Тальникова опустила взгляд вниз, на тумбу около дверей. Витя так спешил, что не прихватил с собой сигареты и зажигалку – своих верных спутников, куда бы он ни направлялся. И руки сами потянулись к никотину. Слишком тяжелые для Лизы, но она все равно дрожащей ладонью сжала пачку «Кэмел» и прошла на балкон – на ватных ногах. Не отдавая себе отчета в действиях, подожгла дистальный край сигареты и тут же затянулась. Чертов тремор в руках никак не унимался, а странный озноб пробивал все тело. Мысли лихорадочным потоком роились в голове.       Убили. Убили. Убили.       Казалось, будто дым проник до самых пяток, заполняя тело целиком. До головокружения. До тошноты. Но Лиза продолжала затягиваться раз за разом в каком-то бешеном темпе, наблюдая, как подрагивают ее пальцы. Понимала, что паника не отступает.       Она ведь всегда знала, кем был Витя. Они, собственно, и познакомились, когда Пчелкин вытащил ее из постели посреди ночи, потому что его друга пытались убить. Тогда неудачно, но это все еще просто вопрос времени. Сегодня Фархад. А завтра… Витя?       Лиза покачала головой.       Она же видела смерть в самых отвратительных ее проявлениях – для нее не в новинку. Она же со смертью боролась, стоя у операционного стола по локоть в крови – и не всегда успешно, но в рабочие будни худо-бедно получалось абстрагироваться от происходящего.       Она же и близких хоронила, но ведь то были... естественные причины.       А сейчас ее родной человек намеренно ходил по краю лезвия, все глубже погружаясь в трясину. И чем больше телодвижений он совершал, тем быстрее болото подбиралось к его горлу. Он терял друзей – и все равно продолжал играть в русскую рулетку.       Знобило, и чертова тошнота комом застревала в эпигастрии. Смяв бычок в пепельнице, Лиза почти побежала в ванную и сразу же склонилась над унитазом. Содержимое желудка сквозь спазмы вырвалось наружу, а слезы потекли рекой. Она чувствовала, как зашкаливает пульс, каждый удар сердца физически сотрясал все тело.       Да что ж такое-то? Почему Тальникова никак не могла успокоиться?       Вдох. Выдох.       Без паники.       Обессилившая, Лиза села на холодный пол ванной. Пыталась подавить новый приступ тошноты. А паника все еще разрывала сознание.       Лиза влюбилась в бандита. И однажды она его потеряет – в этом не было никаких сомнений.       Она обхватила руками колени и горько зарыдала. *       Домой Витя тем вечером не приехал. Отзвонился, заверил, что у него все нормально, и пообещал быть позже – весьма растяжимое и пространное обещание, но и на том спасибо. На работу Лиза тоже не вышла, в последний момент поменялась с Пашей дежурствами, сославшись на пищевое отравление. И отчасти это было правдой – Лизу в то утро еще несколько раз вырвало на волне паники, пока кое-как не получилось взять себя в руки. В конце концов, она врач. Хирург. Даже не зеленая студентка, чтобы ее тошнило от одного только упоминания о смерти.       А Витя… С ним все было в порядке, точно, иначе ей бы уже позвонили. Она просто зря себя накручивала. Остальное было вне ее власти.       Поэтому Лиза бросила все силы на восстановление душевного равновесия – курила; бесцельно переключала каналы, не особо заостряя внимание на сюжетах телепередач; глядела в окно и ничего не видела.       Практически не ела – кусок не лез в горло. Но продолжала курить – снова и снова. Одну за одной, опустошив Витину пачку. Следом – попросила Колю привезти еще, сразу несколько, чтобы с запасом. Она проиграла войну с никотином, и ей, если честно, было совсем наплевать – если это хоть немного успокаивало расшатанную нервную систему.       Успела созвониться с Таней, неправдоподобно веселой и бодрой. И Лиза, конечно, чувствовала, что это все напускное: Холмогорова подбирала слова и нервничала – это ощущалось даже в шутках. Под слоем чрезмерного позитива она была взвинчена не меньше самой Лизы – Космос домой не пришел и, учитывая открытость в отношениях с супругом, Таня явно владела более полной информацией. Поводов для переживаний у нее наверняка было больше.       И все это становилось невозможным. Невыносимым, сжирающим, выжимающим последние соки. Лиза решила, что, если Пчелкин не появится до завтрашнего вечера, она выйдет на работу как ни в чем не бывало и первым делом побежит в операционную, несмотря на обещание не показывать из дома носа. Надо будет – возьмет с собой Колю, но вечно сидеть в четырех стенах на пару с тупым ожиданием она не станет.       Ночью она безуспешно пыталась заснуть. Никак не получалось найти удобное положение, а огромная Витина кровать без него казалась пустой, безжизненной – как и вся квартира. Тальникова впервые за полгода их отношений ночевала здесь одна. Удобный матрас оказался жутко твердым, а теплое одеяло – холодным и колючим. Стены зловеще давили со всех сторон, заставляя содрогаться от любого шороха.       Телевизор пришлось выключить, потому что по новостям репортеры обсасывали недавнее убийство.       Нет, Лизе точно нужно утром идти на работу. Так ведь можно и с ума сойти в одиночестве и бездействии, гоняя тревожные мысли в голове раз за разом. Накручивая себя до предела, глядя в потолок.       Однако Пчелкин вернулся домой с рассветом. Уставший, выпивший, чрезмерно тихий – совсем не похожий на себя. Лиза встретила его у двери, молча позволила себя поцеловать. Ей хотелось поддержать, подобрать нужные слова, но те почему-то комом застревали в горле, порождая угнетающую тишину. А может быть, напряжение.       – Ты что, курила? – подал голос Витя, сбрасывая обувь в коридоре. Пальто небрежно бросил на тумбу. Лиза нахмурилась, но не сдвинулась с места.       – Ты забыл сигареты дома, – и оправдываться она не собиралась.       Пчелкин раздраженно сжал переносицу двумя пальцами – похоже, боролся с головной болью. Или с похмельем.       – Обсудим это позже. Лиз...       Он, наконец, посмотрел ей в глаза – и то, что Лиза сумела рассмотреть на его лице, ей совсем не понравилось.       – …Тебе походу стоит принять предложение Зарецких. Таньку с собой возьми, и мотнитесь в отпуск в Берлин. Или на моря, – а вот и странная перемена темы, от которой брови Лизы сами собой поползли вверх.       А Витя – Витя больше на нее не смотрел, глядел куда-то себе под ноги.       Не дожидаясь ответа, прошел на кухню и налил воды в стакан прямо из-под крана. Жадно опустошил его залпом, а потом устало рухнул на табурет, откинувшись спиной к стене. Тальникова, помедлив, двинулась следом.       То, что Витя не спешил объясняться, раздражало. Она ведь ждала его дома, накручивала себя весь день, варилась в напряжении, перебирая самые страшные варианты. А теперь Пчелкин заявляется домой и просто… прогоняет ее?       – Никуда я не поеду, – и голос прозвучал резче необходимого.       Внутри уже занимался ураган. Лизе доводилось бросать все и уезжать в неизвестность, она помнила это прекрасно, и больше подобный опыт повторять намерена не была. И, разумеется, рассчитывала на адекватный разговор, хотя бы какое-то объяснение происходящим событиям. Фархада убили – это разве не достойно обсуждения? Честного, глаза в глаза?       Лиза оперлась поясницей о столешницу, напротив Вити, в немом ожидании – если откровенно, непонятно чего. Тот неспешно поднял на нее свои голубые глаза – утомленные и поблекшие. И какая-то часть Лизы все же отчаянно хотела его обнять и пожалеть – прижаться всем телом, чтобы хоть как-то разделить на двоих ту боль, что он пытался спрятать за маской из мнимого спокойствия и безразличия. Но другая, остальная часть – она требовала объяснений.       Да и Витя отчего-то не позволял ей помочь.       – Надо. Ненадолго, – прозвучал он тихо, но очень твердо. Так же безапелляционно, на что Лиза только в очередной раз покачала головой. Захотелось даже рассмеяться – настолько абсурдно все это звучало.       Она скрестила руки на груди, отгораживаясь – сейчас, казалось, перед ней был совсем чужой человек.       – Ты слышал, что я сказала, – в тон ответила Лиза. Так же твердо.       Заметила, как сжалась Витина челюсть, как шумно он втянул воздух. Глаза сузились, превратились в две льдины, неприятные и незнакомые, грозящиеся прожечь насквозь своим холодом. Витя никогда раньше так на нее не смотрел.       – Лиза, блять, обязательно так себя вести?! – выплюнул Витя громко, значительно громче, практически срываясь на крик.       У Лизы по коже побежали мурашки. Не те, привычные, которые так ей нравились. Совсем другие, и они пугали. И такой Витя – тоже пугал.       – Не повышай на меня голос, – стараясь звучать ровно, предупредила Лиза. Она – ургентирующий хирург, она умеет держать себя в руках и не поддаваться панике.       Вдох. Выдох.       Здравый смысл напоминал о том, что Витя потерял друга, устал, не спал всю ночь. Явно выпил лишнего. Сейчас разговор грозился зайти в тупик. И тем не менее…       – Я… Блять, – Пчелкин уронил голову на ладони. Хотел сказать что-то – может быть, именно то, что сказать бы было нужно, – но зачем-то подбирал слова. – Ты понятия не имеешь, че сейчас происходит.       Лиза в ответ хмыкнула:       – Ну так расскажи мне, Вить, – а сердце уже дрожало, но совсем не от восторженного трепета. – Ты-то имеешь понятие, что мне предлагаешь? Снова менять жизнь? Город, страну? А дальше что? А когда твои бандосы найдут меня и там – под землей скрыться, в катакомбах?!       И вот теперь уже она грозилась сорваться в истерику. Полтора года назад Лиза точно так же начинала жизнь с чистого листа. А теперь – оставить за спиной и его? Любимого, все еще любимого человека?       Поправочка: ненадолго оставить. А «ненадолго» – это на сколько? И чтобы что?       И Лиза не собиралась выверять каждое слово. Ей этот день – осточертел. Все это – осточертело.       – Может, тебе сначала стоит объясниться, прежде чем отправлять меня бог знает куда? – хотя, руку на сердце положа, Лиза все же боялась услышать ответ. Но больше она хотела знать – что происходит?       Пчелкин выдохнул, тяжело. Без аргументов Тальникова даже с места не сдвинется, и он это понимал. Крутил перстень на безымянном пальце, снова обдумывал каждое следующее слово.       – Лиз, смотри... – размеренно, как воспитатель в детском саду, чеканил он. – Саня улетел в Таджикистан. Один. Если не решит вопрос – будет резня. Нам придется отвечать. Я не хочу, чтобы ты была в Москве в это время. Мне нужно, – выделил Витя, – чтобы тебя здесь не было. Мы должны были обеспечить Фаре защиту на нашей земле. И мы проебались. Пиздец, как проебались, понимаешь?       Она понимала не до конца, но вслушивалась в каждый слог. Такая… откровенность Вите давалась тяжело, но он взывал к ее рассудку. А внутри все сжималось в протесте.       Он обещал ей защиту, а теперь просто ее прячет – снова. Именно тогда, когда Лиза заново выстроила свою жизнь из руин по кирпичику; тогда, когда влюбилась в него до потери пульса – теперь Витя предлагает ей спрятаться и просто надеяться, что она еще сможет увидеть его живым.       И как бы страшно ни было в этот момент, Тальникова решительно мотнула головой. Смотрела ему прямо в глаза.       – Я никуда не поеду, – повторила вновь – и тоже достала из шкафчика стакан. Налила себе воды. Нужно было занять чем-то руки, чтобы не дрожали. И, быть может, немного промочить горло, потому что голос уже начинал отдавать хрипотцой. То ли из-за количества скуренных ранее сигарет, то ли от вселенской усталости.       – Ты же понимаешь, что связываешь мне руки? – ровно поинтересовался Витя, но тембр его звенел сталью. – Вместо того, чтобы решать рабочие вопросы… – и рявкнул, уже не сдерживаясь: – …я о твоей безопасности думать буду!       Крепкий кулак оглушительно грохотнул о столешницу.       Лиза – вздрогнула. Стакан – полетел оземь.       Стекло с дребезгом разлетелось по кухонному полу.       На несколько долгих секунд повисла тишина.       В этой тишине Лиза присела на корточки и принялась собирать стекло в ладони. Неспешно, нарочито медлительно, концентрируясь на мелкой моторике пальцев рук. Это помогало избавиться от дрожи. И в очередной раз за день подавить подступающий к горлу ком.       Вдох. Выдох.       – Решать вопросы, – она подняла на Пчелкина взгляд снизу вверх, – это убивать людей?       – Если понадобится, – голос снова чужой, не Витин вовсе.       Ладонь укололо. Мерзко, неприятно, отдалось в сердце. Так странно – всего лишь стекло впилось в подушечку указательного пальца. Лиза оказалась неосторожной.       На коже заалела капля крови.       Лиза распрямилась, выбросила стекло в мусорное ведро и подошла к раковине, чтобы смыть кровь с рук. Она миллион раз замывалась в операционную, тщательно очищая каждый миллиметр кожи, но сейчас ее почему-то знобило от привычных действий. Словно то был не крошечный порез – словно ей натурально провели торакотомию без наркоза. И сердце в открытой грудной клетке трепыхалось в агонии. Вот-вот наступит асистолия.       Лиза на Витю не смотрела. Она смотрела на чертов порезанный палец.       Иначе она просто не сможет держать себя в руках. Не промолчит.       – Покажи, – Пчелкин в два шага вырос за ее спиной, повернул лицом к себе. Разжал Лизины пальцы с усилием, но все еще нежно – потому что Лиза открываться не спешила.       Тема, которую они ни разу после ЦУМа в открытую не обсуждали – только по касательной, – которую Лиза сознательно приняла решение избегать – наконец нагнала. Не могла не нагнать, ведь так? Тальникова ошибочно считала, что приняла и смирилась с тем, что не могла изменить в Вите – даже если бы захотела. То, на что, как ей казалось, можно было закрывать глаза. До поры?       Пчелкин приложил к Лизиному пальцу бумажную салфетку, которая тут же пропиталась кровью. Видимо, порез оказался глубже, чем показалось на первый взгляд. Не хватало еще, чтобы осколок застрял где-то в толще эпидермиса и вызвал воспаление. Руки – ее инструмент, их нужно было беречь.       Но боли уже не осталось, не ощущалась вовсе. Только острожное прикосновение чуть обветренных рук. Таких родных. И почему-то сейчас таких далеких. Ледяных.       – Прижми, – Виктор сжал дрожащие Лизины пальцы в своей ладони. Словно это он был здесь тем, у кого диплом врача и корочка по общей хирургии.       Да и, боги, это же просто палец.       – Я знаю. Вить… – слова застревали в горле.       Если честно, Лиза не знала, что сказать и, главное, как. А Пчелкин все понял и без слов, уже научился.       Отпустил ее ладонь и отвернулся, делая пару шагов прочь. Отгораживался тоже.       – Не начинай, это ни к чему не приведет, – прозвучало предупреждающе, но это только всколыхнуло новый виток раздражения.       – А я уже начала.       – А-а, вот оно что, – протянул он неприятно. – Ну тогда продолжай, чего притормозила? Что нового скажешь, м? – и развел ладони в стороны. – Бросить все?       А Лиза и правда не могла больше сдерживать себя. Молчать не могла.       – Знаешь что, Витя? Ты думаешь, вот это все, – она оглянулась по сторонам и тряхнула руками, – в порядке вещей? Сначала ты уносишься в закат, ничего толком не объяснив, где-то пропадаешь уйму времени, пока я сижу одна в пустой чужой квартире. А теперь заявляешься такой весь… Такой весь из себя умный! И рассказываешь, что и как мне делать!       Витя слушал ее. Смотрел не отводя глаз, и взгляд этот заворачивал раздражение в бешенство. Лиза – молчать не могла. Сдерживаться – едва-едва.       – Я видела репортаж, – спокойнее – и одним небесам известно, скольких сил это стоило, – продолжала она. – Я слышала, как его убили. В мельчайших, Витя, подробностях. Не от тебя. Из чертового телевизора! Я просто…       Вдох. Выдох.       Оно уже ближе, у самого горла – Лиза не могла дать этому имя. Обида? Страх? Гнев, ярость? Нет, не было определения. Только колотящееся сердце, тремор в руках и шумно вздымающаяся грудь. Словно это и не она вовсе, а кто-то другой.       А Витя по-прежнему не проронил и слова.       – Я просто не понимаю, это все игры по-твоему? Пришел, будто ничего не произошло, начал раздавать команды… Удобно отправить меня за границу, даже не спросив, что об этом думаю я? Чтобы никто тебе нотации не читал, так что ли? Я здесь, Витя! Я здесь, ты видишь? Вот она я – живой человек. Сижу у тебя, между прочим, дома, по десятому кругу прокручиваю в голове невесть что! Может, и про тебя сейчас репортаж покажут?       – Значит так…       – Не затыкай, – подняла она ладонь, – мне рот. Я хочу сказать и я скажу. Ты живешь, Витя, так, будто у тебя девять жизней. Их не девять, знаешь? Одна она, жизнь-то! И если ты думаешь, что ты спокойно можешь распоряжаться чужой жизнью – моей, тех людей, которых ты собираешься…       Вдох. Выдох.       Она должна это сказать:       – …Которых ты собираешься убить, то я скажу тебе – нет, так не бывает. Нельзя, Витя, приходить домой и вот с таким лицом – да, вот таким, будто все в порядке, все идет своим чередом, – заявлять все это. Зло… всегда возвращается злом.       Уже хотелось по-девичьи заплакать, но Лиза себе не позволила. Она уже слишком далеко зашла. А слова все равно рвались наружу потоком, сваливаясь в кривую и неоднородную кучу из обвинений и претензий.       – О себе не думаешь, так хотя бы обо мне подумай. Я пустила тебя в свою жизнь, я тебе себя – доверила. И я не собираюсь, знаешь… Я не буду просто… Ты… Да что я вообще распинаюсь, а?!       И снова она напоролась на Витин ледяной взгляд.       – Лиза, ты делаешь из мухи слона, – а в Витином голосе уже звенел угрожающий рокот. И этим он собирался ее напугать? Он правда собирался? Вообще ничего не понимал? – Прекрати истерить, – добавил хоть и звучно, но ровно, словно все сказанное ею до этого никак не зацепило.       И что бы она ни сказала - ничего не изменится.       Черт с ним.       – С тобой же вообще бесполезно говорить! Только могила исправит!       Лиза выпалила это прежде, чем успела осознать смысл.       Витя замер. Он – удивился. Удивился таким простым, детским практически удивлением, наивным и неверящим. Зрачки его на короткий миг расширились, а прямой, снова открытый взгляд забрал последний воздух из легких.       И тишина вернулась – теперь натянутая и давящая. Осознание сказанного эхом отбивалось от стен. Глаза в глаза, и вся злость, вся ярость разлеталась следом за стеклом.       Больше кричать не получалось.       – Я не хотела, – прошептала Лиза, приложив пальцы к губам, пытаясь подавить подступающие слезы. Прятать свою слабость уже не выходило.       – Я знаю, – ответил Витя тихо. Все еще в отдалении, все еще не решался сократить дистанцию.       Они так и продолжали молча смотреть друг на друга. Лиза обняла себя ладонями за предплечья, ее трясло. И чертова тошнота накрывала снова.       – Я не это совсем имела… – говорила она уже сквозь слезы. Слабость обратилась в бессилие.       И Витин взгляд смягчился первым. Он не мог смотреть на ее слезы, чтобы Тальникова сейчас ни сказала. Не смотреть – тоже не мог.       – Иди ко мне, – он протянул руку к Лизе, а она неуверенно двинулась навстречу. Обнял. – Ну все, ладно. Ну чего ты, а, Лиз? – объятия – крепкие, теплые, знакомые. – Ну давай поревем чутка, да?       И хотелось бы ей продолжить доказывать свою позицию. Кричать, ругаться, умолять, в конце концов – все вместе, чего раньше она бы себе не позволила. Но Вите она показала, ему она открыла свои слабости – и просто расплакалась.       – Я правда, Вить… Я не хотела, – прошептала куда-то в ткань рубашки.       – Я знаю, – повторил он.       Чувствовал грудью, как Лиза рыдала, как сотрясались ее плечи под его руками. Сначала надрывно, хаотично, громко. А затем тише и ровнее. Чувствовал, как послушно обмякало ее тело, несмотря на сказанные ими обоими слова.       Тальникова уронила голову на его грудь и позволила себе, наконец, выплакать все накопившиеся эмоции. Она ведь кричала на Витю впервые, позволила себе отпустить контроль. Только с ним она и могла.       – Я просто… Не хочу тебя потерять. Не переживу, – Витя горько улыбнулся Лизе в макушку. Гладил по голове, шумно выдыхал в волосы.       Мягко отстранился, большими пальцами утирая слезы с ее щек. Высматривал что-то в заплаканных глазах.       – И я, Лизка. И я. Поэтому и прошу тебя уехать. Не могу я сейчас просто ничего не делать, ты ж это понимаешь? – Витя продолжал смотреть в ее глаза с нескрываемой надеждой: «Пойми меня, постарайся понять».       Лиза кивнула.       От ссоры действительно не осталось и следа. Ни категоричности, ни повышенных тонов. Ни трещащей под крепким кулаком столешницы.       – Я не прошу тебя бросить все – ни разу не просила, – хоть ей и очень того хотелось, но она не поставит Витю перед выбором, который он не сможет сделать. – Только, Вить.... Ты же не Бог, чтобы вершить судьбы. И я тоже не могу уезжать каждый раз, когда что-то происходит. У меня есть жизнь, работа, обязательства. Я последние пять лет только и делаю, что начинаю жизнь заново. Я просто... Прошу, чтобы ты не решал за меня, как мне будет лучше, в приказном тоне. И не делал вид, что ничего не происходит, когда у тебя все разваливается. Я хочу тебе помочь. Как могу – хочу.       Пчелкин глубоко склонил голову – согласился. Вновь улыбнулся грустно, едва-едва коснулся Лизиных соленых от слез губ. Все продолжал вытирать влагу на щеках пальцами – нежно, неспешно. Словно собирая каждую слезинку по капле.       – Я тебя услышал, – прошептал, едва они разорвали поцелуй. – Я, Лиз, и сам до конца ни хрена не понимаю, че сейчас происходит. Но я разберусь, обещаю тебе.       Теперь настал черед кивнуть Лизе, спрятать, наконец, свои шипы. И вроде не было ни проигравших, ни победивших в этом разговоре. А что-то бесповоротно изменилось.       Они стояли посреди кухни в осколках стекла, а чувствовалось, что это их миры, разные и непохожие, хрустят под ногами – разбились при попытке слиться в один. Но только для того, чтобы заново собраться во что-то целое.       Было ли у них будущее? Могло ли все быть нормально? Или хотя бы неплохо?       И почему вообще про будущее хотелось думать именно тогда, когда и само настоящее находилось под угрозой? Что за странность человеческого сознания?       Витины ладони отыскали Лизины – он звал ее с собой в свой мир. И в этом мире Тальникова по-прежнему была чужой, но она решительно сжала пальцы Пчелкина, крепче, чем прежде, отзываясь на его нежность. Ухватилась за них, как за спасательный круг. Потому что ничуть не шутила, когда говорила, что уже не сможет без Вити.       Она же ссорилась, потому что испугалась – до мозга костей испугалась, что увидела его в последний раз, что может Витю потерять, а это теперь казалось чем-то очень реальным. Животным практически страхом боялась, что он не расслышал ее последнее «люблю», оно ведь было сказано слишком тихо. Что он больше не придет к Лизе с привычной ему улыбкой. Не будет пошло шутить, вызывая румянец на на ее щеках. Не поцелует нежно. Или страстно, заставляя забыть обо всем на свете. Лиза боялась не услышать больше Витино беззаботное «нет проблем» или банально собственное имя голосом, от которого у нее бежали мурашки по коже. Что кто-то сможет причинить ему боль. Что мир вдруг станет пустым.       Настолько прочно Пчелкин поселился у нее под грудной клеткой.       А Пчелкин... Он ведь такой, каков есть. И Лизе остается только встать рядом – иначе уже не получается, сколько бы претензий у нее ни накопилось. Как бы страшно ни было его потерять.       – Прости меня, а? – Витя, кажется, просил прощения сразу за все, что случилось с Лизой по его вине. За то, что не смог держаться от нее подальше, когда еще мог, и втянул в свою жизнь. Что теперь они вдвоем просто не могли друг без друга.       Он протянул ладони к лицу, обнял его бережно, и Лиза кивнула, прикрывая веки, прижималась к рукам. Между ними оставался только воздух – натянутый, как струна, а все вокруг будто растворилось. И недавняя ссора, и осколки стекла на холодном полу. Сейчас были только они – вдвоем, только ощущение пустоты, которая заставляла жаться ближе, почувствовать, что не одни.       Витя вел ладонью по еще влажной от слез щеке – медленно, неспешно, а Лиза не открывала глаз, впитывая тепло. В груди успокаивалось сердце, выравнивался его ритм, и отступала тревога – ее сменяет желание. Исчез страх, вместо него – уверенность. Губы Пчелкина коснулись губ Лизы – нежно, с трепетом, силясь не спугнуть момент, словно она еще могла передумать. Хлопнуть дверью и уйти прочь.       Это был мягкий поцелуй, будто затишье перед бурей, но в нем уже ощущалась подступающая жажда. Витя наклонился ближе, рука его скользнула по Лизиной талии. И Лиза подалась вперед, все понимая без слов. Только дыхание, только два сердца, что бились теперь в унисон.       Систола предсердий. Систола желудочков. Диастола – полное расслабление сердечной мышцы.       Лиза вдохнула глубже, запасаясь воздухом. Хватка на талии крепла с каждым движением губ – привкус виски на них ощущался до того явно, что пьянил. Она отвечала на поцелуй, прижималась к шумно вздымающейся груди, позабыв о мире вокруг. А Витя – целовал так, будто боялся потерять, будто у них в распоряжении только этой единственный миг. Он будто не до конца верил, что Лиза не ушла. Вопреки всему осталась рядом.       Пальцы в ее волосах, пальцы по его спине – все начинало сплетаться в единый ритм. Не разрывая поцелуй, Витя подхватил Лизу на руки. Осмотрелся вокруг и, переступая оставшиеся на полу осколки, направился в спальню. Прочь из кухни, где все почти развалилось. А ведь Лиза уже и позабыла про это злосчастное стекло. И если бы поранила ноги, то не почувствовала бы наверняка. Для боли уже не осталось места.       Витя это видел. Чувствовал. Улыбался хитровато, помогая избавиться от блузки. Целовал в тоненькое плечо, вел губами вдоль ключицы, сводя с ума нарочитой медлительностью своих прикосновений. Лиза выгнулась навстречу, впитывая каждое – аккуратной легкости уже было недостаточно. Ладонями наощупь она отыскала пуговицы на Витиной рубашке. Дышала часто, прерывисто.       Пчелкин что-то прошептал ей на ухо. Его голос – хриплый, низкий, врывался в сознание, путая все слова. Но одного голоса было достаточно, чтобы дрожь прокатилась вдоль позвоночника.       Она снимала с него рубашку, спуская ткань вниз вдоль крепких рук. Видела – ему тоже не хватало воздуха. Легкие просто не успевали обеспечивать мозг достаточным количеством кислорода, отчего, кажется, кружилась голова. У обоих.       Лиза потянулась к пряжке на его ремне. А Вите нравились ее тонкие пальцы, медленно стягивающие с него одежду – в голубых глазах уже пылали кострища. Он едва сдерживал себя, чтобы не торопиться и позволить Лизе закончить начатое самой. Случайные мазки пальцев по коже живота заставляли его прикрывать глаза.       И все-таки он снова подхватил ее тонкую фигурку, оторвал от земли – легко, но решительно, терпеть уже не оставалось сил. Лиза коснулась спиной прохладной постели, и вместе они утонули в мягких простынях, не разрываясь ни на миг. Снова обрывистый шепот на ухо – непоследовательный, сменяющийся вздохами, что только подливали масла в огонь. Касания становились жадными, страстными и почти обжигающими.       Губы, шершавые и обветренные, рисовали причудливые узоры ниже пупка, задерживались на выступе подвздошной кости – лишь на миг, – и спускались ниже по нежной коже. Оставляли дорожку из коротких поцелуев вдоль внутренней поверхности бедра – и снова вверх, не разрывая зрительного контакта. Кожа по коже, желание в каждом движении, жар в каждом выдохе. Не просто физическое притяжение – что-то большее, что-то чудесное и невероятное.       Вместе и взаимно.       И время теряло всякий смысл.       Их тела уже давно выучили ритм друг друга, но сегодня он был другим. Острее, глубже. Нетерпение срывало вздохи, когда Витя касался шеи, груди, живота. Когда рвано проводил вдоль самых чувствительных участков. Лиза прикрывала глаза от удовольствия – он знал, как ей нравится. Как заставить ее жадно хватать ртом воздух, шептать его имя в ответ. Он все это любил.       Лиза смотрела на Витю – зрачки в любимых глазах расширились, в них горел пожар. Его движения становились еще более резкими, но он ни разу не отвел взгляда.       Их лбы слиплись от пота, дыхание трансформировалось в единый вдох. Лиза прижималась сильнее, пыталась слиться в единое целое. Ее руки уже давно жили своей жизнью, наслаждение кромсало сознание на вспышки, тело подрагивало изнутри, точно натянутые до предела струны. Пальцы цеплялись за Витину спину, наверняка оставляя там отметины, пока Лиза отзывалась на каждое слово, каждое движение и каждый хриплый выдох. Отдаваясь до конца.       Витя ускорял темп. Мир сузился. А потом мир вспыхнул – жаром, искрами, внутренним гулом, от которого легкие сковало спазмом. Тепло – разливалось волной и сотрясало то, что пряталось глубоко внутри.       Пчелкин чувствовал ее дрожь, та толкала вперед и высекала искру за искрой, пока все, что он держал под кожей – сила, нежность, неконтролируемое желание, – не сорвалось с якоря и не вырвалось наружу. Тело дернулось вперед само – разум-то уже давно отступил. Нутро – от внутренних органов до чего-то, что обычно называют душой, – будто бы сгорело и возродилось заново.       Последние прерывистые толчки смягчались поцелуем – долгим, мокрым, вжимающим в постель.       А следом – странная тишина, разрываемая только сбившимся дыханием. А мир и не думал вставать на место.       Пчелкин перекатился на бок, сгребая Лизу в объятия. Ее спутанные волосы волной разлетелись по его груди. Оба улыбались. Лежали какое-то время молча, слушая дыхание друг друга. Смотрели в потолок. И друг на друга.       Пальцы Лизы скользили по Витиной груди. Ладонь на ее животе – большая и теплая, как немое обещание защиты. А сон почему-то не шел, словно еще не все было сказано.       Витя поцеловал Лизу в висок, втягивая носом аромат ее волос. Размышлял о чем-то, а Тальникова не спешила спрашивать. Просто была рядом, так, как ему нужно, и столько, сколько потребуется.       – Лизк, – прошептал Витя вдруг, привлекая ее внимание. Она подняла глаза. – Переезжай ко мне?       Лиза слегка отстранилась от Пчелкина, пытаясь рассмотреть – не шутит ли? Нахмурилась. А Витя – он выглядел абсолютно серьезным. Спокойным, ни тени сомнения, ни намека на усмешку, абсолютная решимость в глазах. Теплая ладонь продолжала поглаживать кожу живота, успокаивая волнение.       Да нет никакого волнения. Уверенность только.       – Хорошо, – прошептала Лиза после непродолжительной паузы. Кивнула пару раз головой в подтверждение своих слов. Сама еще была в шоке от спешности своего согласия – она же даже обдумать не успела. Боже, да они еще час назад ругались практически в щепки на кухне этой самой квартиры – в которую она теперь согласилась переехать.       А Витя улыбнулся. Прижался своим лбом к ее, облегченно выдыхая, словно ожидал совсем иного ответа. Он-то уже был готов выкатывать свои аргументы один за другим, а теперь только снова коснулся любимых губ, утягивая в долгий – очередной, – поцелуй.       Тальникова еще раз молча кивнула куда-то в Витину грудь, на ее лице тоже растянулась улыбка. С ума сойти – они будут жить вместе.       Они будут жить – вместе.       Какое бы будущее ни ждало их впереди. *        Шум в соседней комнате становился все громче – гости прибывали и прибывали, словно квартира Беловых была резиновой. А Лиза сидела в детской – подальше от суеты, – и рассматривала Ваньку, посапывающего в своей кроватке. Его, кажется, совсем не беспокоил шум за стеной. Тонкая полоска света врывалась в темную детскую из ярко освещенного коридора.       Лиза склонилась к бортику кроватки, уложив на него предплечья. Почти бесшумно, стараясь контролировать каждый вдох, чтобы случайно не разбудить маленького человека. Все еще удивлялась чуду новой жизни, образованной всего из двух клеток. Она изучала биологию, анатомию, физиологию, до сих пор помнит уже не очень нужные ей термины, но живой человек перед ней – все еще чудо. Всегда будет. Целая Вселенная. В мире происходит хаос, случаются войны, перевороты, а новые Вселенные будут рождаться – бесконечный цикл.       Позади скрипнула дверь, на мгновение озаряя комнату светом, и в проеме появился Витя. Вместе с ним в детскую ворвался шум, отчего Ванька скривился и, казалось, засобирался просыпаться. Но, на счастье, он лишь поджал пухлые губы и подтянул ладошки под щеку.       – Я тебя потерял, – улыбнувшись, Витя приблизился к кроватке и присел рядом с Лизой. Она приложила палец к губам, жестом предупреждая Пчелкина не шуметь. Виктор поднял руки ладонями вверх в примирительном жесте. Ему и самому не очень-то хотелось разбудить чадо Беловых в канун Новогодней ночи.        Он притянул Лизу, позволив той расслаблено опереться себе на плечо.       – Так невероятно, – прошептала она, все еще находясь под влиянием момента и собственных размышлений. Витя проследил за ее взглядом.       – Ага. Целый новый человек, – а после короткой паузы добавил: – Тоже хочешь такого? – и на его лице сияла хитроватая ухмылка.       Лиза выгнула шею, чтобы повнимательнее разглядеть Витю в полутьме, угадать, всерьез ли был задан вопрос. Они никогда раньше не обсуждали тему детей – не серьезно точно. Да и будущее планировали весьма осторожно, если вообще планировали.       Недавняя ссора подсветила пробелы в их отношениях – там было над чем работать. Но Тальникова просто доверилась. Собрала свои вещи, которых за полтора года жизни в маленькой квартирке в Орехово стало прилично, и все-таки перебралась к Вите. И пусть жить в его большом обиталище было все еще непривычно, выглядел подобный шаг весьма логичным. Не нужно тратить время на дорогу друг к другу. Район приличнее. Безопаснее. Больше времени вместе, учитывая не самые простые рабочие графики.       Они жили под одной крышей. А теперь еще и обсуждали детей – с ума сойти просто.       Лиза пожала плечами.       – Когда-нибудь. Не в ближайшем будущем точно, – ответила все же, на что Витя шумно выдохнул где-то рядом с ее ухом.       – Че так? – святая простота прямо в лоб.       – Я же все время на работе, – это первое, что пришло в голову, потому что первым в голову приходит самое честное.       Он правда сейчас собрался обсуждать подобные темы?       – Можно меньше работать, – беспечно парировал Пчелкин. У него-то все просто – можно вообще не работать.       На это Лиза только улыбнулась. Такую полемику она в последнее время слышала все чаще, когда пропадала на работе дежурство за дежурством. Или когда плановые операции затягивались дольше запланированных часов и вместо свидания у них с Витей получалось только полежать на диване в спокойных объятиях. Даже это не всегда удавалось – порой ей приходилось оставаться на ургенцию вместо ночевки дома. И уж точно, если представлялась возможность увидеть какую-то очень редкую патологию, Тальникова шла в операционную, отдавая предпочтение скальпелю и иглодержателю.       Пчелкин все еще искренне удивлялся бесконечной любви Лизы к хирургии. Он вообще недоумевал, как можно так сильно любить работу, которая не приносила дохода – те копейки, что платили Тальниковой ежемесячно, Витю просто смешили. Без него ей наверняка пришлось бы очень несладко в это тяжелое время – здесь никто и не собирался спорить.       Но пока Витя только намекал – прямо завершать карьеру не предлагал. Тонко чувствовал Лизу и знал, что та ни за что не бросит хирургию. Был недоволен – не скрывал этого, но смирился с тем, что они так и будут пытаться отыскать баланс, сталкиваясь в непонимании. В конечном итоге им удавалось находить компромиссы.       – Пчелкин, я вот сейчас не поняла, – Лиза шутливо нахмурилась и заглянула в его голубые глаза. Ее-то уже к темноте привыкли – она почти идеально различала черты любимого лица: полурасслабленные губы, чуть нахмуренный лоб, проницательный взгляд – нежный. А теплые руки, что сомкнулись где-то в районе Лизиной талии, она чувствовала, не глядя.       Витя хохотнул:       – Да нет. Нет, я тоже пока не готов. Просто… – и посерьезнел, заставляя сердце Лизы мчать галопом. – Дети вроде уже не кажутся чем-то страшным, да?       Они действительно обсуждали свое – пускай все еще призрачное, – будущее. Допускали его возможность.       И от этого разговора, от тихого шепота в темноте ночи, по коже Лизы табун мурашек разгонялся до космических скоростей. И – поцелуй...       Но яркая полоска света заставила их недовольно сощуриться и оторваться друг от друга. В дверном проеме появился Валера Филатов.       – Голубки, идем к столу. До курантов всего ничего. Ща Саня речь толкать будет, – почти одними губами прошептал Валера, махнув рукой в сторону зала, который уже ломился от разносолов и деликатесов.       Витя Лизе улыбнулся – и подмигнул. Поднялся на ноги, расправив брюки и дождался, пока Тальникова последует его примеру, чтобы вместе выйти в коридор квартиры Беловых.       С непривычки яркий свет резал зрение. Мимо уверенно – или уже не очень, – прошагал Космос в костюме снегурочки. Покрутился у зеркала, поправляя подъюбник и серебряный дождик вокруг голубой шапки.       – Ну че, как я? – спросил он на полном серьезе. Витя задумчиво почесал подбородок – отыгрывал бесподобно.       – Сексапильно, – так решил ответить Витя – еще и с придыханием. С любопытством потянулся к намотанному на поясе дождику.       – Мужчина, держите конечности при себе! – шлепнул Космос Витю по ладони. – У меня уже есть Дед Мороз. А где он, кстати? Где Катя?       Споткнувшись о чую-то обувь, Кос ушлепал на кухню в поисках своей партнерши по балагану. Витя притянул к себе Лизу, наслаждаясь последними спокойными мгновениями в этот вечер – вряд ли они еще смогут остаться наедине.       Так и случилось: минуту спустя из кухни снова вынырнул Космос и, проходя мимо, отстегнул Пчелкину щелбан.       – Че ты щас сделал? А ну иди сюда! – Витя сорвался за другом, и с грохотом они понеслись в большой зал квартиры Беловых. Следом за ними в комнату направилась Катя, попутно натягивая белую бороду и повторяя стих, написанный на помятой бумажке.       Лиза не сумела сдержать улыбки – уже успела полюбить этот вечный цирк.       – Я мешок с подарками забыла в машине, – тонким голоском проблеял Космос, и они с Катей прошмыгнули обратно в коридор. Лиза улыбнулась Тане краешком губ, принимая бокал шампанского из ее рук. Прошла вдоль стола в дальний конец комнаты поближе к Вите.       Белов постучал вилкой по стеклу своего бокала, привлекая всеобщее внимание после того, как все расселись по местам.       – Я хотел бы поднять этот тост... – Саша бросил взгляд в сторону коридора, где возились главные балагуры вечера. – Щас Катя с Космосом подтянутся. Я хотел бы поднять этот тост за уходящий девяносто третий год – он был нелегким, был действительно очень трудным. Но несмотря ни на что мы живы, а это главное в нашем деле, да?       Все гости разом заулюлюкали. Саша улыбнулся и добавил:       – Поехали. Пидорасы пьют сидя!       Мужчины захохотали и поднялись на ноги, сталкиваясь бокалами. Лиза тоже встала, присоединяясь к всеобщему празднованию. Отпила немного шампанского. Закружилась голова – то ли от шума, то ли от алкоголя на голодный желудок... А может, это от состояния безусловного счастья?       Она смотрела на улыбающегося Витю, на Космоса с Катей, которые раздавали всем нелепые подарки. На Таню, пристающую к Снегурочке. Ей-то Кос разрешал стягивать с себя блестящий дождик. Лиза смотрела и на Тому с Валерой, что с нежностью жались друг к другу. На Беловых, которые буквально искрились от радости.       – Мама приглашала нас к себе после Нового года, – шепнул Витя на ухо. Лиза бросила на него удивленный взгляд, а по коже пробежала дрожь.       – Нас? Ты рассказал маме про меня? – ну теперь уж слишком много серьезностей за вечер. Словно столкнувшись со смертью друга, Пчелкин пересмотрел свои взгляды на жизнь.       На Лизу.       Он расслаблено повел плечом:       – Так давно уже. Мы вместе живем же, Лизк, чего скрывать? Тем более, вы и так знакомы.       Лиза сглотнула ком в горле. Знакомство с родителями Вити – официальное, – выглядело ну очень... серьезно, а как еще сказать-то? К тому же, у Тальниковой уже имелся подобный опыт в прошлом, и тогда она не понравилась маме своего жениха. А если и сейчас так случится?       – Да мы виделись мельком, – возразила Лиза, словно все еще можно было откатить назад. Да что уж – отмазывалась Лиза, натурально испугалась. Но Витя только успокаивающе ее приобнял.       – Ну, она тебя запомнила. В гости зовет. Лизк, ну ты чего? – его забавляла паника в Лизиных глазах.       Лиза же бросила все силы на то, чтобы взять себя в руки. Это же нормально – знакомиться с родителями своего мужчины. Она бы тоже познакомила Витю со своей мамой. А мама, глядя на Пчелкина, ахнула бы и сказала, что Лиза сошла с ума – любила так говорить в моменты особого удивления. У мамы совсем не было ни капли духа авантюризма, она предпочитала тихую и размеренную стабильность. И Лиза искренне верила, что своим характером пошла в нее. Ну, до знакомства с Витей, естественно.       А тем временем стрелка часов близилась к полуночи. По телевизору Ельцин произносил свою речь занудным тоном, поэтому Саша решил разбавить скуку пародией. Поднялся на ноги, постучал по бокалу, в очередной раз привлекая всеобщее внимание:       – Дорогая братва, поздравляю вас с наступающим "Годом Собаки", – у него, стоило отметить, весьма неплохо получалось пародировать голос президента. – Желаю, чтоб никто из вас не стал сукой, понимаешь, – Лизе бы сконфузиться, но отчего-то, несмотря на свое осторожное отношение к Белову, она не могла сдержать улыбки. А Саша тем временем продолжал: – Чтобы у вас все было без базара, поляна накрыта, понимаешь, и в лопатах полно зелени! С Новым годом!       Все подняли бокалы, послышался звон стекла под бой курантов. За окном разорвались мириады ярких вспышек салютов.       Начинался новый девяносто четвертый год.