...а потом...

Вынырнув из мутной пучины заводи, он мощными гребками поплыл к берегу. Течение здесь было не сильным, но чтобы выплыть к нужному месту усилия всё же требовались. На берегу его ждал Маражай. Вылезать не хотелось, и он повалялся ещё немного на мелководье, поплескал водичкой в морду Маражаю. Тот ловил брызги пастью, припадал на передние лапы и радостно вилял хвостом. Здоровый он уже вымахал. Стоя рядом с Бобом, может положить морду ему на плечо. И гриву отрастил шикарную. А всё дурачок балованный. Москитов у реки, над прибрежной полоской песка, было меньше, чем в зарослях. Можно было выскочить, быстро одеться, натереть лицо и руки репелентом и надеяться, что на пробежку до дома его хватит. Если бежать достаточно быстро. Эти сволочи его, кажется, слизывали. Боб всей душой ненавидел здешнюю фауну. Всю, кроме Маражая. Свистнув лассераксу, он припустил бегом по тропинке. Что-то снилось ему под утро, но он не мог припомнить, что именно. Сон был явно не из тех, от которых он первое время здесь просыпался взмокший, перепуганный, и только что не обоссавшийся. Те сны он тоже не помнил, но чувствовал себя после них совсем иначе. В первую ночёвку у Марго он проснулся от собственного крика. Марго пришла в одной ночнушке, села всей тушей на край кровати. Вся как есть: тыща складок, восемь пальцев, три подбородка, нос как фраг-граната. Это он вспомнил, потому что в темноте было видно только белую ночнушку. Подумал с перепугу: хочет толстуха, чтобы он ей ночлег и лекарства отработал, соскучилась по ласке. Она и правда притянула его к себе, обняла. И погладила по голове. Оказалось, что плакать в огромную мягкую тётку — не самая плохая идея. Она бормотала что-то ласковое, покачивалась и напевала, пока он не уснул опять. Утром они об этом не разговаривали, и больше она к нему так не ходила. Но начала потихоньку расспрашивать, что да как было. Он рассказывал сначала с трудом, путано, постепенно говорить стало легче. Ходила ли она так к Абде, он не знал. Но выпивку Марго спрятала от них обоих, чтобы ни-ни. Абда злилась, сначала матом ругалась, потом матом просила, потом матом молчала и только тяпкой в огороде махала так, будто от врагов отбивается. Однажды она с этой тяпкой кинулась на Боба. Абда — полтора метра пустотницы, и он — здоровый детина. Но он её, злую, жилистую и неожиданно сильную, едва скрутил. Она орала, что он вот сиднем сидит с постной рожей, пока она вкалывает. Он подумал: а ведь она права, и пошёл к Марго просить работу. В огород его всё равно бесполезно было выпускать: он нужные растения от ненужных не отличал, сколько не показывали. Трава и есть трава. Зелёная. Ну, синяя иногда. Ну, с красными прожилками. Ну, с розовыми пятнами. И что? Какая разница-то. Боб смутно помнил что-то такое от старых вояк, что не надо пить, когда вот такое творится, когда сны всякие и мандраж не по делу. Он понимал, что Марго делает правильно. Абда понимать отказывалась и каждый раз после работы выпрашивала чекушечку. Но Марго всё делала правильно и характер у неё был — кремень. В бригадирах агрокомплексов других не держат. Постепенно Абда успокоилась. А Боб, наоборот, слегка оживился, перестал ползать по дому как сонный глист по ободку. Какой-то куст отрастил ветку поперёк тропы. Боб не останавливаясь махнул ножичком. Хороший ножичек, в локоть длины с удобным изгибом. Здесь, на Янусе, среди здешнего зверья и растительности, без такого ножичка не жизнь. «Пастораль», — вспомнил Боб слово из книжки про аграрную планету. Он не знал, что оно значит, но судя по Янусу — ничего хорошего. Невыносимая влажная жара. Колючая, жгучая, ядовитая и просто надоедливая зелень. Орды кусучей летающей дряни. Когда Абда буквально на себе выволокла его, больного, от железной дороги к дому Марго, он просто всем собой чувствовал, что не совместим с этой пасторалью. А ведь пробыл в ней тогда всего-то полсуток. Боб на бегу пнул мелкий камешек. Он всё ещё никак не мог вспомнить, что же ему сегодня снилось. Вот позавчера, он помнил, снилось совсем не страшное. Но всё равно тоскливое и тревожное. Снился запах горелого мяса. Это жгли тела у портала в реальность. Кто-то сказал: «Запишите имена». Он проснулся от ужаса, что потерял ту тетрадку с записями. Продрав глаза, вспомнил, что не потерял. Отдал тому седому мужику, что проводил перекличку. Уже здесь, по эту сторону, на Янусе. И слинял прежде, чем его попросили назваться. Почему он это сделал, он запросто мог объяснить Марго и Абде, но до сих пор не мог понять сам. Абда, которая каким-то чудом нашла его в зарослях, сказала — правильно сделал. Потому что сейчас слуги лорд-капитана их начали расспрашивать, кто откуда и как попал в Коморру, а потом ведь Инквизиция возьмётся. Кому такое сдалось. Когда они с Абдой, тоже чудом, выбрели к железной дороге и запрыгнули в медленно чухающий по рельсам состав, его уже колотила лихорадка. Маражай обогнал его и перескочил через пересекающий тропу ручей. Какая-то мелкая тварь скользнула с берега в воду. Безопасная. Названия здешних зверей, как и растений, он запомнить не мог. Отличал на вид: опасно — не опасно, съедобно — не съедобно. Не интересно ему было с ними знакомиться. Он даже не мог запомнить, как называется то, из чего готовили всё подряд. Здоровенный рогатый корнеплод. Его выращивали на полях, снимая по четыре урожая за год и составами отправляли в город, в космопорт. У него было какое-то умное учёное имя и простое название на низком готике, но здесь его все звали «бомба». И в первые дни, как попробовал бомбардирскую кашу и оладьи-бомбашики, он просёк смысл названия. Потом организм попривык. А так-то корнеплод был дельный, нажористый, и готовили из него действительно всё — вплоть до бомбического мороженого, которое жрать было невозможно, а не жрать обидно. Впервые здесь он попробовал такую штуку, как фрукты. Ягоды он знал, у них дома были. А про фрукты всегда думал, что они бывают только в кино и у очень богатых. Вкусно было — ум отъешь. То немногое хорошее, что было на Янусе. Ещё Марго, Абда и Марька. Лес кончился, оставалось пробежать через поле. Издали он увидел, что Марго стоит у калитки, уперев руки в бока и явно его ждёт. «Ругаться будет, — подумал Боб, — что купаться бегал, а рыбы не наловил». А что делать, если сетку упёрли. Прознал кто-то про его рыбалку, и теперь этого кого-то надо вычислять и добиваться от него понимания жизни. Или просто сплести новую и сделать вид, что ничего не было. Но плести — долго. Марго плела корзинки и коврики. В тростниковых ковриках был весь дом. В корзинах висели цветочные горшки, в них собирали фрукты, их дарили соседям. Однажды Абда сунула в руки уныло сидящему у окошка Бобу прутья и сказала: плети. Боб хотел послать её подальше, но подумал и сплёл. «Чё за херь?» — спросила Абда. «Красивое», — сказала Марго. Боб ничего не ответил, пошёл к речке и поставил сплетённую вершу в удобном местечке на ночь. От рыбы в рационе ещё никому худо не было. Там, у речки, он и подобрал Марьку. Дурачок, видно, остался без родителей и не нашёл ничего лучше, как попытаться стащить у Боба рыбину. Получил сначала по башке, потом — мелкую рыбёшку. Повадился приходить, прижился. Назван был Маражаем за общую страшноватость и постоянную улыбку. Больше ничего общего у него не было с тем капитанским ксеносом. Разве ещё бессмысленность и бестолковость. Абда и Марго постепенно начали его баловать и пускать в дом, где он истреблял здоровенных мокриц, за что Боб ему был от души благодарен. Когда снова стало накатывать, Боб выпросил у Марго моток подходящей толстой нитки, выстругал челнок и сел плести нормальную сеть. Пока руки работали, голова пустела. Постепенно в опустевшую голову возвращались воспоминания. Бег тоже помогал освободить голову. Но сегодня почему-то лезло в неё всякое. Можно было посидеть с удочкой, утренний клёв ещё должен быть. Но ловить на удочку здесь было почти бесполезно. Редко клевала мелкая красно-синяя ерундушка, годящаяся только Марьке на зубок. Удочка позволяла делать вид, что занят. Ещё в это время можно было читать. Он вспомнил, как Марго его за этим застукала, ни слова ни говоря, выхватила книжку у него из рук и пошла к дому. Боб тогда даже не возмутился — дело-то хозяйское. Но когда, вернувшись с небогатым уловом, обнаружил, что Марго сгребла все книги и поджигает, решил, что надо вмешаться. После ругани и слёз, выяснилось, что книжки остались от её мужа, который вот так же читал всё время, спускал на эту пакость деньги, а однажды, ни с того ни с сего, взял да и утопился. — Так это не книжки виноваты, — сказал Боб. — А кто? Я?! — И не ты. Никто не виноват. Тогда он начал читать им вслух эти книжки. Они плели коврики, а он читал. Абда отпускала дурацкие замечания, а Марго молчала и вздыхала иногда. У неё и свои книжки были. Она сама-то была грамотная, ей просто нравилось, когда ей читают. А её книжки были деловые: про растения, про механику всякую сельскохозяйственную. Культиватор, который ей два пальца оттяпал, она Бобу в книжке показывала. Протезы как не поставила в своё время — дорого было, так и не стала. Её так и звали — Восьмипалая Марго. И очень уважали, видно было. Поэтому когда она про Абду сказала, что это она взяла себе помощницу по хозяйству из новой партии работяг, а про Боба — что это двоюродный племянник из города приехал погостить, никто не возражал. Хотя многие догадывались. У неё сын в городе в Администратуме работал. И сама — умная и деловая тётка. Как не уважать. Вот сейчас она стояла у калитки, вид имела взъерошенный и, вероятно, Бобу светил нагоняй. Он вспомнил. Ему снилось, что он умирает. Мерцает портал с арены. А самая красивая женщина в галактике сидит рядом, держит его руку, гладит по голове и плачет. Слёзы катятся по щекам. Ему снились её глаза, огромные и очень печальные, какими он их никогда не видел. И он что-то хотел сказать ей, но не мог, было трудно дышать. А трудно дышать ему было потому, что Марька, балда, положил башку ему на грудь, дожидаясь, когда он проснётся. Он потряс головой. Ничего такого, что он видел во сне, не было. Он тогда помог ей встать. Рука была живая, горячая даже сквозь перчатку. Или ему показалось так. Они ввалились в портал, грохнулись так неудачно, что он ободрал бок. О ступеньку приложился, кажется. Он не успели оглядеться, как она его вздёрнула на ноги и сначала обняла, а потом влепила затрещину — за то, что задержался на арене. И упала бы опять, но её подхватил инквизитор. Потянуло холодом и ободранный бок перестал болеть… Потом… Он понял, что теперь может рассказать обо всём от начала до конца по порядку, если понадобится. И очень надеется, что не понадобится. И что пора бы уже заняться чем-то кроме рыбалки, беготни и чтения. Вот только глаза у Марго какие-то тревожные, и выглядит она непривычно смущённой. И от Марьки отмахнулась, даже за ушами не потрепав. Не случилось ли чего нехорошего. — Боб, — сказала Марго как-то очень для себя неуверенно, — у нас тут это... ополчение собирают. На всякий случай. Для защиты агрокомплекса. Указание пришло. Чтоб всем спокойнее было. Ты это… я, конечно, могу поговорить с шерифом, чтобы тебя не брали, ты вроде как гость у меня... но… может ты… как бы… «Да что же я за человек-то такой невезучий», — с облегчением подумал Роберт Хоуп и сказал: — А чего. Чем я хуже других. Пойду, конечно.