обязательно брошу

Извини, что тебе от меня ничего не останется Кроме вывихов психики Шестнадцати шрамов по пьяни в той глупой игре Когда ты поёшь И ножом протыкаешь стол в расстояниях между пальцами Я ловлю на себе твой любящий взгляд И тут же промахиваюсь Не смотри на меня Ответь, зачем ты так смотришь? За что ты меня так ранишь? Мы едем в травмпункт, чтобы вытащить нож Застрявший в моей гортани

Шум воды и посуды доносится с прокуренной кухни, перегорающая лампочка надоедливо моргает, а ведь Кащей обещал заменить её ещё неделю назад, но так и не сделал. Соня и не надеялась уже, ждала мужчину с очередной попойки с пацанами, а может сегодня он с «друзьями», что каждый раз снабжали его чернухой, она совсем ничего не знает… Ни о том, где он сейчас, с кем спит, куда пропадает ночами и днями, где ему удаётся накидаться до неузнаваемости каждый раз. И сколько же она прощала Косте его измены, алкоголь, наркотики, то, как он ударил её будучи под чем-то, всю грязь, что он ей говорил. «Родная, ну чё ты, брошу я» — звучало от него раз за разом, каждый раз, как будто впервые, но его слова сказаны просто так, они разбиваются о стены их квартиры. Царевна знала, что это не так, знала, что ничего не будет как он обещал, обещания сказанные Кащеем — пусты. Она больше не верила Кащаеву, не хотелось больше. Он больше не любит её, никогда наверное и не любил, не относятся к так к тем кого любят, когда любят — так не поступают. Родина вздрагивает, когда ключ проворачивается в двери и та со скрипом открывается, дурно пахнущее спиртом тело вваливается на порог, еле стоит на ногах, захлопывает за собой дверь. Нет привычного: «я дома, встречай, родная», цветов, сладкого для неё, как было в первый месяц их отношений. Ничего нет, Кащей кое-как скидывает одежду, небрежно кидает в прихожей, проходит сразу на кухню и падает на табуретку, подтягивая пепельницу. — Где был? — Тебе какое дело?.. — молчит пару секунд, но даёт какой-то ответ, сказанный, чтобы не приставала, — С пацанами. — Как посидели? Ответа не следует, только звук зажигалки, надоела со своими расспросами, как мать, ей богу. Звук посуды и воды прекращается, Соня вытирает руки полотенцем, и неохотно поворачивается к нему. — Костик, ужинать будешь? — она надеется, что ласковая форма имени, которая всегда ему так сильно нравилась, сгладит его настроение. — Просил же, не называй меня так, — сбрасывает с сигареты пепел, от злости сжимая челюсть, вышло только хуже, — Я не голоден. — Прости, — шепчет виновато, хотела как лучше. И снова разрывающая душу тишина, хрупкие женские пальцы сжимают кухонную раковину, взгляд опускается куда-то в пол. Почему он так с ней? Разве она заслужила? — Ты меня любишь? — Да, — делает затяжку и даже не смотрит на неё. — Почему твой голос такой холодный? Мне больно от твоего голоса. Звучит, будто это совсем не так. — Совсем уже? Звучит, показалось ей, хватит придумывать. А ты сама меня любишь? Их разговор заходит в тупик, она обиженно промолчала, не в силах с ним спорить, хотя хотелось закричать: "Да я жить без тебя не могу! Я забываю как без тебя дышать, как ты не понимаешь?!". Он пошёл отсыпаться спустя несколько сигарет, Соня устроилась рядом только когда Кащаев уснул, побоявшись, что иначе прогонит или сам уйдет на диван. Пролежала на боку, рассматривая черты его лица в темноте, совсем не зная сколько, час, два, больше? Не хватало духу, чтобы просто уснуть, закрывает глаза, а там он, улыбается, кружит на руках, целует, кушает горячие сырники, от того больно так, что слёз не сдержать. — Я обязательно тебя брошу, наберусь сил, и уеду, — совсем тихо обещает, зная, что спит он крепко - крепко. Спустя пару дней, пока он был в объятиях очередной бабы, Родина ушла, забрав с собой гитару, своего пса Рэя и всё, что уместилось в небольшой чёрный чемодан.