мариан

Когда Хоук однажды спросила, неужели жизнь в Клоаке стоила того, чтобы сбегать из Круга, а затем и из Башни Бдения, Андерс серьезно кивнул. Ответил тогда, что сбежать стоило хоть бы и ради того, чтобы встретить ее — это звучало лучше излишних пояснений, что любая свобода для него предпочтительнее заключения в клетке. Хоук этот ответ вполне удовлетворил, но спрашивать о жизни в Круге она не перестала. Как она потом пояснила, ей хотелось знать, на что была похожа жизнь отца до того, как он встретил маму. Такой своеобразный способ дотянуться до человека, с которым ее разлучила смерть много лет назад. Поначалу Андерс завидовал ей — Хоук родилась свободной, свободной и осталась, ноги ее в Круге никогда не было. У Хоук была настоящая семья, и она сама была настоящей — в ней Андерс нашел все, чего недоставало ему самому. Он с первой секунды подумал, что пропал, но какое-то время пытался это скрывать, надеялся, что и Хоук не заметит. Они проводили достаточно времени наедине в его клинике, чтобы Хоук заметила. Честный рассказ Андерса о своих злоключениях, казалось, ни капли не убедил ее, что лучшим решением будет держаться от него подальше. Возможно, даже скорее раззадорил еще больше: она приходила в каждый свободный вечер, чтобы помочь прибраться и дать отдохнуть от пациентов. Это явно не было простым дружеским жестом, Андерс понял сразу. Но предпочитал изображать дурачка, надеясь, что его непонимание намеков скоро ей надоело бы, и она бросила идею ему понравиться. Хоук из кожи вон лезла, стараясь обратить на себя его внимание, и даже не подозревала, что на самом деле ей вообще не нужно было ничего делать для этого. У Андерса и так все замирало внутри, когда он слышал ее голос. Неприветливые каменные улицы Киркволла меньше давили на него, когда она шла рядом, и ему казалось, будто они просто гуляли, а не искали себе еще больше проблем. В теории ничего не мешало им попробовать и забыть, если чего-то хорошего не получилось бы. Эти мысли возникали в голове всякий раз, когда Хоук засматривалась на его губы. С каждым разом становилось все труднее убедить себя в том, что ему просто показалось. Не получив желаемого, Хоук собиралась домой, и скрыть разочарование во взгляде у нее совсем не получалось. Потом она усложнила все тем, что разрешила называть ее по имени. Это было запрещенным приемом, Андерс никогда не слышал, чтобы кто-то звал ее иначе, чем Хоук, а с ее матерью он так ни разу и не общался. Наверное, монна Лиандра Хоук называла свою дочь именем, которое сама же и дала когда-то, как и должна была, для него же это представлялось чем-то слишком интимным. Андерс рассеянно кивнул тогда, по инерции продолжил обращаться по фамилии, несмотря на то, что вечером в клинике они были совсем одни. — Давай. Это не так уж сложно. Он поднял на нее взгляд: Хоук сидела у него на столе, закинув ногу на ногу, и улыбалась одними глазами. — Что? — Скажи. Андерс вздохнул и ответил, почему-то понизив голос почти до шепота: — Мариан.