4

Одри

      Вы когда-нибудь делали макияж на грани срыва? Ну, в том смысле, что вы сидите перед зеркалом, наносите тон, а в глазах столько слёз, что они буквально текут по щекам и вам приходится постараться, чтобы тон выглядел идеально? Вроде бы всё, успокоились. Слёз нет, наносите консилер, смотрите снова на себя в зеркало — и вот опять слеза одна за другой стекает по щекам, и вы снова стараетесь сделать так, чтобы не было видно разводов. И так до самого конца.       На самом деле, чтобы человеку стало легче, ему нужно побыть день, а может, несколько дней в одиночестве, один на один со своими мыслями и размышлениями. Проплакаться так, чтобы с утра глаза были опухшими. Возможно, во время рыданий нужно ещё немного покричать, побить посуду, чтобы выплеснуть все накопившиеся негативные эмоции. И только после этого станет легче. Только пройдя все стадии, человек может рассказать кому-либо о том, что произошло, и нет, не для того, чтобы его пожалели, а наоборот, чтобы показать, что он справился с этим, что теперь всё в порядке. Он жив и идёт дальше с высоко поднятой головой.       У меня не было такой роскоши. К сожалению, после того, как Коула посадили, моя мама решила, что она должна быть рядом со мной 24 часа в сутки, семь дней в неделю. Она буквально окружила меня заботой, которую я не получала от неё даже в детстве, когда по-настоящему нуждалась в ней. Я просыпалась от тихого шума с кухни, потому что она уже что-то готовила для меня на завтрак, а мне кусок в горло не лез. На протяжении всего дня она писала и звонила мне, постоянно задавая один и тот же вопрос: Одри, как ты себя чувствуешь?       Мне хотелось выть, кричать, бить посуду, разбивать кулаки об стену, но я не могла выплеснуть все эмоции, потому что поблизости была мама. Я не привыкла к тому, чтобы кто-то видел мои истинные эмоции и чувства. Для всех я должна оставаться сильной девушкой, которая смогла пережить всё произошедшее и не сломалась, но, по правде говоря, я была уже сломана. Я рыдала ночами, зажав одеяло зубами и при этом уткнувшись в подушку, а утром замазывала следы бессонной ночи макияжем, снова и снова стирая слёзы с щёк. Затем уже выходила на кухню, с идеальным макияжем, укладкой, в стильной одежде и со своей фирменной улыбкой, к матери. Я показывала ей, какая я сильная, медленно умирая внутри.

***

      Я прикрыла глаза и откинула голову назад, чуть скатываясь вниз до того момента, пока горячая вода не коснулась моего подбородка. Я не видела ничего, но словно вновь оказалась в квартире Давида и ощутила его руки на своём теле, губы на своей шее и слышала его тихий шёпот. Я снова была там, где было хорошо и тепло.       После той ночи прошло три дня, и всё это время мы с Давидом не обсуждали произошедшее, тем более что утром я сбежала. Просто ушла, а он, видимо, решил, что так и правда будет лучше. Просто забыть и отпустить. Не стоит чувствовать неловкость за то, что случилось. Значит, так было нужно. Поэтому я просто приходила в участок, чтобы пробовать разговорить подозреваемого, но и это было безуспешно. Он всё это время на связывался с Коулом, а значит, не мог знать его нынешнее местоположение.       В участок я приехала уже через два часа. Что-то было не так, и понятно это стало сразу, как только я переступила порог здания. Давид встретил меня почти у самой входной двери и попытался заговорить, пока все выполняли какую-то работу — больше для вида, чем из желания. Подойдя к столу полицейского, я медленно осмотрела помещение и нашла глазами Фелонию, которая тоже была как-то странно напряжена, а затем в меня будто выстрелили. Я замерла от чёткого ощущения, что Коул здесь. Я знала это на все сто процентов.       — Давид.       Мужчина замер, перекладывая какие-то бумажки из одной стопки в другую, а затем медленно поднял на меня взгляд.       — Отведи меня к нему.       — Ты о Джереми?       — Прекрати. Ты знаешь, о ком я говорю.       Озорной огонёк в глазах Давида погас. Он напрягся, и это выдало его же тело. Сжатые в тонкую линию губы, стиснутый кулак — и ни намёка на веселье в глазах.       — Я буду стоять рядом с тобой, и, не дай бог, он хотя бы дёрнется в твою сторону. — Серьёзный голос мужчины дал понять, что последствия для Коула будут плачевными, но вот кого он успокаивал: меня или себя?       Я согласилась с его условиями кивком и направилась за ним, пытаясь нагнать. Видимо, от волнения и злости Давид даже не заметил, как ускорил шаг, а я бежала за ним на высоких каблуках. У допросной он остановился слишком резко, а я не успела затормозить и врезалась в его спину, почти сразу отскакивая назад и извиняюще улыбнувшись. Дверь открылась, и пока что Коула я не видела, но на секунду моё тело сковал страх, а затем из глубин души поднялась волна злости и ярости, поэтому я прошла вслед за Давидом и захлопнула дверь. Обернувшись, я встретилась со злой ухмылкой и тяжёлым взглядом, но это не напугало меня. Скорее удивило.       Передо мной сидел человек в теле Коула, но не сам Коул. Словно кто-то вытащил из него его душу и подселил другую. Что-то изменилось в нём, и я подозревала: изменилось то, что было внутри него. Медленно подойдя, я наткнулась на руку Давида, которую он выставил, чтобы я не подходила слишком близко к мужчине. От этого ухмылка Коула стала шире, и он откинулся на спинку стула, отчего металлические ножки скрипнули по полу, нарушая тишину.       — Ну здравствуй, мышка.       От голоса по спине побежали мурашки. Я сжала руку Давида и, отпустив её, подошла ближе, наклоняясь к лицу Коула, всматриваясь в его глаза. Как психологу понять диагноз пациента? Да, диагноз Коула, судя по всему, больше относился к психотерапии, но всё же стал понятен почти сразу. Я наклонила голову набок и даже не сразу заметила, что Давид попытался меня отодвинуть от моего бывшего жениха.       — Я могу поговорить с Коулом?       Тяжёлый смех разнёсся по допросной, отскакивая от стены к стене, но вот мне было не до смеха.       — А с кем ты говоришь, мышка?       — Ты мне скажи. Я не могу знать, как тебя зовут.       Руки Давида ослабли, и он оставил попытки сдвинуть меня, но остался стоять рядом, как и обещал.       — Тебе отшибло память? — Коул усмехнулся. — Может, тебя нужно ударить по голове, чтобы она вернулась?       — Ты думаешь, я не поняла? Я вот только одно не могу понять: когда ты занял место Коула?       — Почти сразу, как ты въехала в его дом, когда начала наводить свои порядки. Я выпускал его периодически, он тебя всё ещё любит. Даже умоляет иногда, чтобы я не трогал тебя, но я не могу. Ты самый ценный экспонат, мышка.       Я сделала шаг назад, упираясь спиной в грудь Давида, и от этого стало как-то спокойно. Словно он был стеной, которая может закрыть меня ото всех бед на свете. В том числе и от Коула, который страдал раздвоением личности. Как я не поняла этого сразу? Но наверное, мне можно сделать поблажку: я психолог, а не психотерапевт. И подобные диагнозы не в моей компетенции.       — Я хочу уйти. — Я резко развернулась к Давиду, который молча кивнул, но не сдвинулся с места, переводя взгляд на вновь заговорившего Коула.       — Ты будешь красиво смотреться, когда я закончу то, ради чего я всё это начал. Кроваво-красный тебе к лицу, Одри.       Сердце сжалось от страха, но я постаралась не подавать виду. Давид медленно перевёл взгляд на меня и чуть нахмурился. Его взгляд опустился к моим рукам, и я почувствовала короткое прикосновение его пальцев. Это помогло мне понять, что я сжала руки в кулаки. Надо же, даже не заметила. Облизнув пересохшие губы, я приоткрыла рот, стараясь дышать глубже. От всего, что я поняла лишь сейчас, кружилась голова и темнело в глазах. Ужас. Вот что сейчас испытывало и без того разбитое сердце.       Из допросной я вылетела со скоростью света. Тело дрожало, но я старалась унять эту дрожь и прийти в себя. Он здесь, он под стражей, а значит, мне ничего не угрожает, как и тем, кого он мог убить из-за схожести со мной. Фелония, появившаяся передо мной, протянула стакан воды, а в её глазах промелькнуло сочувствие, которое мне сейчас было не нужно. Напротив, не помешал бы пинок под зад, чтобы взять себя в руки и прекратить трястись от страха.       Дрожащей рукой я поднесла стакан к губам и сделала несколько небольших глотков, чувствуя, как прохладная жидкость опускается в полупустой желудок. За спиной послышались шаги, и мне даже оборачиваться было не нужно, чтобы понять, что там стоит Давид. Мятные нотки его парфюма сразу ударили в нос, и медленно, но спокойствие начало разливаться по телу. Когда я вообще начала на него так реагировать?       — О чём ты говорила, Одри? — Его голос был тихим и спокойным, а вот вопрос заставил снова начать чувствовать страх.       — У Коула раздвоение личности. Но лучше связаться с психотерапевтом, чтобы установить диагноз. Я всего лишь психолог, но и он это подтвердил. — Мой голос сорвался на последних словах, и руки снова задрожали.       Давид сделал два шага ко мне и перехватил стакан из моих рук, не обходя меня. Мне сейчас хотелось отклониться назад и чтобы он обнял меня, положив подбородок на мою голову. Постоять вот так в его объятиях, чтобы ощутить толику поддержки от сильного мужчины, но я не была уверена в том, что, если я сейчас отклонюсь, он останется на месте. Вдруг он отойдёт, и я шлёпнусь прямо на задницу перед всем отделом? Поэтому я просто замерла, наслаждаясь секундами нашей близости.       Давид вновь отошёл от меня, поставив стакан на стол. Мне снова стало холодно и страшно. По спине поползли мурашки, словно на меня кто-то смотрит, но, обернувшись, я увидела за спиной лишь пустой коридор. Никого не было. Кажется, я схожу с ума от страха. Я чуть было истерично не засмеялась, но сдержала себя, вновь медленно оборачиваясь к полицейскому. Мужчина уже сел за стол, открывая папку с делом Коула, и я присела на свободный стол рядом с ним. Взглядом наткнулась на фотографии убитых девушек и, поджав губы, поспешила отвести глаза в сторону. Смотреть на истерзанные тела жертв в моём состоянии явно не лучшая идея, поэтому стоит воздержаться.       — Есть вероятность, что он солгал? Может, просто подыграл тебе, чтобы его сочли невменяемым?       — Нет. Не думаю. Даже его поведение говорит об этом. То, как он сидит, смотрит, говорит. Раньше он это скрывал, поэтому я не поняла, но сейчас… сейчас всё иначе.       Мысли путались, и я сама удивлялась тому, что, несмотря на это, говорила складно, будто отрепетировала свои слова.       Я снова взяла стакан с водой, но так и не успела сделать глоток. Из-за дрожи он выскользнул из пальцев и с громким звоном разлетелся по полу на сотни осколков. Вздрогнув от неожиданности, я посмотрела на Давида в замешательстве. Он же, словно ждал этого, уже медленно поднимался со своего стула, направляясь куда-то в противоположную сторону от меня.       Сердце гулко стучало где-то в горле, и я сама не понимала, что со мной происходит и почему от одной встречи, которой нельзя было избежать, я совсем расклеилась. Сжав руки в кулаки, я до боли прикусила губу и прикрыла глаза, стараясь медленно считать до десяти. Раз. Глубокий вдох. Два. Выдох. Три. Снова вдох. Четыре. Выдох. Я слушаю, как моё сердце замедляется, и страх медленно отступает. Пять. Вдох. Шесть. Выдох. Я открываю глаза и вижу, как полицейский заметает осколки на пластмассовый савок. Семь. Выдох. Восемь. Девять. Десять. Шум в ушах пропал, теперь я слышу голоса со всех сторон. Слышу, как Фелония разговаривает о каком-то вызове, говоря, что это был абсурд.       Давид вновь сел за стол и провёл пальцами по волосам, зачёсывая их назад, но непослушные кудри вновь упали на его лоб. В момент захотелось вновь ощутить мягкость его волос, но я лишь крепче сжала руки в кулак, чтобы не поддаться порыву. Ещё не хватало флиртовать на глазах у всей полиции.       — Одри, ты меня слышишь?       Я поздно спохватилась, что Давид у меня что-то спрашивал, но я так зациклилась на своих мыслях, что не услышала его.       — Прости, я задумалась.       — Он под стражей. Тебе ничего не угрожает. Ты в безопасности. — Он улыбнулся, но его улыбка была какой-то вымученной, словно он не был уверен в своих же словах.       — Что не так?       Мужчина вскинул бровь, а затем усмехнулся:       — Либо ты так хорошо выучила меня за короткий период, либо твои психологические таланты ещё могут удивить.       Я ухмыльнулась.       — Что-то не вяжется во всём деле. Мы так долго пытались его поймать, не могли даже на след выйти, а тут раз — и он сам загнал себя в ловушку. Будто…       — Будто не себя, а вас. Словно играет.       — Именно. Он как кукольник, который дёргает за ниточки и веселится, смотря на всё это со стороны. — Давид шумно выдохнул и покачал головой.

Давид

      Я отвёз Одри туда, куда она попросила, и её уже встречала подруга, которая была с ней в клубе. Кажется, Рут. Девушка махнула мне рукой с приветливой улыбкой, а затем сразу начала что-то выспрашивать у Одри, и это явно вводило её в дискомфорт. Проследив, как девушки скрылись в небольшом двухэтажном домике, я снова завёл машину, отъезжая с подъездной дорожки.       То, как Коул попался, не давало мне покоя. Он буквально сам вышел и сдался полиции с широкой улыбкой, словно ему это было необходимо. Для чего? Он знал, что встретится с Одри? Ему нужно было с ней встретиться, чтобы сказать ту последнюю фразу? Как он собирается закончить своё дело, если сейчас сидит под стражей и никто по доброй воле его явно не отпустит?       Я вернулся в департамент через тридцать минут. Оставив ключи от машины на столе, направился прямиком в допросную, где сейчас и находился Коул с моим братом. Открыв дверь, прошёл внутрь и захлопнул её, направляясь к ублюдку. Микаэль поднялся со своего места, но не успел меня перехватить. Я резко развернул стул, на котором сидел Коул, к себе и упёрся руками в подлокотники.       — Ты ведь такой же, как и она, да? Поэтому она не сразу всё поняла, когда попала в твою ловушку. Поэтому она не видела ничего. Так?       — Давид, что ты несёшь? — Микаэль оттащил меня назад, но я не сводил глаз с Коула, который начал улыбаться, а затем смеяться. — Оставляй свои чувства за дверью.       — У мышки новый ухажёр, как мило. Сначала убийца, а теперь на копа переключилась. — Коул прекратил смеяться. — А ты смышлёный. Даже Одри со своим даром до сих пор не поняла ничего. Вот именно поэтому она — самый ценный экспонат. Мне нужна именно она. Я хочу ощущать, как холодеет её горячее тело. Оно ведь у неё горячее, Давид? Как тебе милая Одри в постели?       Мне хотелось снести его голову, чтобы уж точно никто больше не пострадал и чтобы Одри была в стопроцентной безопасности, но Микаэль продолжал держать меня, не подпуская к Коулу. Оттолкнув брата, я вышел из допросной, ощущая лишь гнев и ярость. Я готов был разнести к чертям всё на своём пути, пытаясь понять, какого хрена добивается Коул.       Сев за стол, отодвинул от себя папку с делом этого ублюдка и провёл руками по лицу. Тишина вокруг напрягала ещё больше. Убрав руки от лица, посмотрел на коллег, которые тут же переключили своё внимание на свои дела, а не на то, в каком состоянии вернулся я. Я не курил уже несколько месяцев, но именно сейчас появилась дикая потребность в никотине, словно это помогло бы разобраться во всём и успокоиться, но я понимал, что это лишь старые привычки, поэтому остался сидеть на месте, ожидая брата с его нравоучениями.       Микаэль появился спустя пять минут и молча кивнул на дверь своего кабинета. Ничего не оставалось, как последовать за ним. Если не сейчас, то вечером он придёт ко мне и всё равно начнёт читать нотации. Сев на стул, я посмотрел на Микаэля, который молча глядел на меня, а затем, покачав головой, отложил документы в сторону, складывая руки в замок.       — Я не собираюсь спрашивать, что у вас было с мисс Браун, но хочу предупредить, что, если ты и дальше не сможешь сдерживать свои эмоции и чувства, мне придётся отстранить тебя от этого дела. И ещё я должен спросить: что значила твоя фраза «он такой же, как и она»?       Я понял, что сказал то, что никак не смогу объяснить нормальным языком, но мне придётся это сделать. В противном случае Микаэль решит, что я скрываю важную информацию по этому делу.       — Помнишь эти шоу про экстрасенсов? Только вот там всё по сценарию, а оказывается, и в жизни такое есть. Одри — экстрасенс, а он, судя по всему, такой же, потому что однажды она сказала мне, что, как бы ни пыталась, за столько времени с Коулом она ни разу не увидела о нём ничего.       Микаэль молчал, и мне оставалось лишь гадать, поверил он мне или нет, но моя совесть была чиста. Я объяснил то, о чём говорил, так что выбор остаётся за ним.       — Такое бывает?       — Бывает, Мик. Бывает.       Больше половины ночи я не мог уснуть. Просто крутился в постели и никак не мог понять причину бессонницы. Либо это из-за дела, которое с каждым днём путало всё больше, либо из-за того, что в моей спальне до сих пор витал аромат духов Одри.       Было сложно выкинуть из головы проведённую с ней ночь. Закрывая глаза, постоянно возвращался туда. Я будто бы снова ощущал мягкость её кожи, губ. Ощущал поцелуи, которыми она покрывала мою шею и медленно спускалась вниз. Сколько бы девушек ни побывало в моей постели, с ней такое впервые. Я никогда не зацикливался на ощущениях и чувствах, это всё было одноразово. Я не мог сказать, что здесь было что-то серьёзное, тем более что с утра она сбежала, как бы говоря тем самым, что продолжения не будет, а я не собирался настаивать. Это её выбор.       Когда в полной тишине спальни раздался телефонный звонок, я вскочил с кровати, отвечая, даже не посмотрев на имя звонящего.       — Давид, у нас проблемы. Коул сбежал. Кто-то отключил камеры в участке и выпустил его.       Голос Микаэля звучал так, будто кто-то умер. Но я мог его понять. Это дело никак не может быть закрытым из-за всего происходящего, а сейчас, когда мы были всего в шаге от закрытия, всё снова пошло не по плану.       Сбросив звонок, я по инерции набрал номер Одри. Мне нужно было убедиться, что с ней всё в порядке и она так и находится у подруги. Но длинные гудки лишь больше наводили на не самые радужные мысли. Гудки сменились автоответчиком, и я понял, что звонить ещё раз глупо. Она не ответит.       Идея пришла сама собой. Я открыл ноутбук, который стоял на прикроватной тумбе, и через базу данных нашёл её подругу. Стоило позвонить Рут и просто убедиться, что Одри у неё, а не ответила потому, что спит. После трёх гудков прозвучал сонный женский голос.       — Доброй ночи, Рут. Вас беспокоит Давид из полиции. Скажите, пожалуйста, Одри у вас? Я не смог до неё дозвониться.       — О, нет. Одри уехала от меня в одиннадцать, но вам ли этого не знать. Вы же написали ей, что нужно встретиться.       Я молчал. Мне нечего было на это сказать. Вот почему нельзя показывать преступникам свои эмоции и чувства: они могут сыграть с тобой злую шутку.       — Давид, что с Одри?       — Я не знаю. Но выясню. Извините за беспокойство, Рут.