А можно ли веровать в Бога, будучи Бесом?

¹ – заболевание печени Улицы беспокойного города N. в раннюю осень прозябали от однообразного и сонного быта, по своей неподвижности напоминающего застойное болото с мутной тиной и невидимым дном. Грязное небо нависло над домами и толпами людей, цокающих каблуками своих туфель по выложенным крупным камнем тротуарам, и грустно наблюдало за ними. Они все спешили куда-то по своим делам и беседовали между собой, весело промывая друг другу кости и при том никак этого не маскируя, ведь приличие здесь давно уже перестало быть приличием. Должно быть, этим они пытались позабавить сами себя, отвлечься от серости и болезненности осенних дней и главное – не сойти с ума, ведь врачи нынче «мало что в этом соображают, не помогут, так и угробят ещё к тому же». Признаться честно, какое-то время назад Анна Сергеевна и сама придерживалась этой мысли, а потому месяцами откладывала свой поход в городскую больницу. Она давно замечала за собой незначительные нарушения работоспособности, но до последнего не хотела придавать этому значения – считала, что врачи всё преувеличат, так сказать, раздуют из мухи слона, того и гляди – отравят и запретят работать, не дай бог. Кленовская была из тех, кто мог с лёгкостью пожертвовать своим здоровьем только ради того, чтобы не сидеть сложа руки, а потому свою рассеянность и постоянную слабость списывала лишь на плотную загруженность уроками. Благо, девушка была не совсем уж умалишённая и, решив, что всё дело в усталости от количества занятий, стала брать себе больше выходных. Не помогло – к сонливости, апатии и отсутствию аппетита добавились обмороки, и, когда Анна потеряла сознание непосредственно во время преподавания, мать ученика, распереживавшаяся и за своего сына, и за бедную учительницу, почти что насильно отправила её провериться ко врачу. Сегодня она шла на приём уже в четвёртый раз. Если быть точнее, то, скорее, опаздывала. Допоздна засидевшись за проверкой тетрадей, девушка совсем потеряла счёт времени, а ведь рабочий день Григория Нестеровича заканчивался уже через четверть часа. Она очень спешила, шла так быстро, как только могла, чуть ли не бежала, совсем не отдавая себе отчёта о происходящем вокруг. Задев плечом важную даму, которая, несмотря на извинения, долго кричала ей вслед нравоучения о хороших манерах, Анна Сергеевна ещё и наступила в лужу так неаккуратно, что запачкала своё любимое платье в крупный горошек, и теперь каждый прохожий мужчина считал нужным проводить её своим оценивающим и слегка насмешливым взглядом. Хорошо, что Кленовскую это мало заботило. Ведь учитель – это не просто «передавать знания», это ещё и «надолго забыть про личную жизнь». Своих детей (как и ухажёра) у Анны не было, но она и не жаловалась – во-первых, ей вполне хватало чужих оболтусов, которых она видела, может быть, даже чаще, чем их собственные родители, а во-вторых, обзаведение семьёй для преподавателей было под строгим запретом, и несоблюдение данного табу грозилось увольнением. И это был не единственный минус работы учителем – существовала масса обязанностей и ограничений, да и допускались к преподавательской деятельности преимущественно мужчины, так что Кленовской приходилось действительно не сладко. Анне Сергеевне следовало каждый день наполнять маслом лампы, чистить дымоход в помещении для занятий, а также ежедневно приносить в школу ведро воды из колодца и немного угля – чудом было то, что она не уставала ещё до начала уроков. Хотя, к концу дня девушка и правда так сильно выматывалась, что порой не было сил даже дойти до собственного дома, на что директор, узнав об этом, предложил альтернативу: ей разрешалось оставаться в учебном заведении даже на ночь – в выделенной для неё специальной комнате. В крохотной учительской помещалась только кровать и письменный стол с табуреткой, но, несмотря на это, там было по-особенному уютно: от стен приятно пахло смолой и старыми соснами, окошко, хоть и единственное, выходило на восток и открывало восхитительный вид на старенькую, брошенную всеми церквушку, которая была особенно красива по утрам, когда лучи солнца, падая на старый золотой купол, заставляли его светиться, заиграть новыми красками; а ещё здесь было много маленьких царапинок в полу и на стенах, напоминающих Кленовской об учениках. Только они и их любовь держали её в этой школе. Дети любили Анну Сергеевну за её строгость, которая никогда не была несправедлива по отношению к ним; любили за большие чёрные, как смоль, глаза, весёлые и пронзительные, пробирающие до самых костей; любили за маленький вздёрнутый носик, за то, как она смешно размахивала руками, когда рассказывала новый материал. Они любили её длинные худые руки и платья в горошек, любили, когда она сердилась на них и когда она хохотала вместе с ними, потому что тогда на её щеках появлялись умилительные, но лишь слегка заметные ямочки. – Анна Сергеевна, мы не хотим, чтобы вы уходили! – почти хором закричали они, когда однажды учительница вошла в кабинет для занятий. Повскакивав со своих мест, дети в мгновение Ока очутились возле неё и обступили со всех сторон, не переставая галдеть и высказывать своё недовольство. – А почему же я должна уйти? – удивилась Кленовская, услышав такое заявление. – Директор узнал, что вы очень слабы и теряете сознание. Он думает, что у вас серьёзная болезнь, – пояснил мальчишка с синяком на лбу, который он отчаянно пытался скрыть растрёпанными волосами, и, опустив голову, тихо добавил: – А моя мама сказала, что, если вы не пойдёте ко врачу, она сама пойдёт жаловаться, и вас обязательно уволят. – Тогда я сегодня же забегу в больницу – сразу же после занятий, – девушка улыбнулась. – Хорошо? В тот день она заплутала в коридорах больницы, попала не к тому врачу, грохнулась в обморок от неожиданного наскока лягушки на её платье, но всё равно все были рады тому, что она сдержала своё обещание. А сейчас, в очередной раз сверившись со временем благодаря карманным часам, Анна снова ускорила шаг. Оставалось ещё десять минут, и девушка надеялась успеть, как вдруг!.. – Простите, пожалуйста, – мужчина, идущий ей навстречу, резко остановился и придержал её за локоть. – А? – Простите, – повторил он, отпустив руку, – вы к Григорию Нестеровичу? – Да. А что? – Вот ведь как… Дело в том, что я только что от него, и, к сожалению, он уже ушёл. Знакомые черты лица. Кленовская пригляделась хорошенько. Перед ней стоял высокий, широкоплечий, стройный, но немного сухощавый брюнет лет двадцати пяти, с несколько узкими, пустыми и задумчивыми, ясными голубыми глазами, длинным и острым носом и хорошо выраженными скулами. Он был прилично одет, речь его приятно воспринималась на слух – чётко и размеренно, без лишнего беспокойства он проговаривал каждое слово, при этом вежливо и очень спокойно улыбаясь. Анне Сергеевне показалось, что она уже видела его когда-то. Ну конечно же! – Фёдор Алексеевич! – Да, я, – кивнул он, слегка смутившись от неожиданности. – Какая встреча, господин Фёдор! – девушка прямо-таки засияла, – Не поверите, ищу вас уже третью неделю! Как хорошо иногда опаздывать… А я своих мальчишек ругаю всё время, можете представить? – Мир тесен, – хирург пожал плечами. – Вы же меня тоже узнали? – Вспомнил, – поправил молодой человек. – Кстати, как вы себя чувствуете? Вам лучше? Выглядите замечательно. – Благодарю. Да вот только не могу сказать точно – на приём-то я опоздала, – отшутилась Анна, – Хотя с первой нашей встречи, как мне кажется, изменения так очевидны, что не заметить может только, наверное, слепой. Я перестала терять сознание, появился аппетит… – Сменю тему, прошу меня простить, – виновато сведя густые брови домиком и улыбнувшись на забавный напор собеседницы, перебил Разумов, – но очень интересен один факт. Позвольте задать вам нескромный вопрос… Откуда вы меня знаете? – Вас Григорий Нестерович сдал. – Сдал? – Да, когда подумал, что вы мне нравитесь и я хочу пригласить вас на свидание. – А я вам нравлюсь? – Да, – она усмехнулась и продолжила: – потому что мы с вами похожи. Моё сердце, как и ваше, уже отдано, но отдано своему призванию. А вот на свидание я вас с удовольствием позвала бы. – Так отчего не зовёте? – Зову. Пойдёте? Фёдор окинул девушку тёплым и смиренным взглядом и, чуть поджав губы, слегка отстранился назад. У него было много разных мыслей в голове: например, именно сейчас его почему-то очень озаботило строение печени и тонкой кишки – он вдруг вспомнил пациента с асцитом¹ и то, как профессор объяснял проведение операции по изменению направления кровотока, если дела там совсем запущены и лечение специальной диетой или лекарствами уже ничем не смогут помочь. Перед глазами ясно предстала картинка, и Разумов искривился в лице. Анна Сергеевна нахмурилась в ответ: – Это что значит? – Извините, моя милая, задумался. А на ваше предложение, если оно ещё актуально, не в силах отказать. Вы очень утвердительны в своих вопросах. Он засмеялся. Так звонко засмеялся, как ребёнок, самым весёлым и ясным смехом, обнажая красивые ровные зубы и крохотные морщинки в уголках глаз. Это сдали нервы. После долгих девяти часов лекций по анатомии, зубрёжке законспектированной информации и очередной встречи с Гришей, закончившейся в итоге консультацией по поводу непрекращающихся кошмаров, которые осложнились уже вполне реалистичными галлюцинациями, последнее, что хотел Фёдор – так это подвергать себя лишней социализации. Но она так смотрела!.. К тому же, девушка сказала, что знает какое-то особенное место, а это, признаться честно, очень интриговало. Разумов подумал, что сможет отвлечься и немного расслабиться. А Анна Сергеевна ничего не думала и просто вела его к церквушке, которая была видна из окна учительской. Церковь эта была небольшим сооружением, выложенным из тяжёлого красного камня, с одной единственной башенкой, украшенной золотым, ещё не потускневшим от времени куполом, и массивным крестом, который, казалось, протыкал собой низкие, нависшие над ним облака. Крыша её поросла сорняками, окна выбиты – остались только деревянные рамы от них и железные прутья, пугающие тем фактом, что их установили для безопасности. Внутри было сыро и холодно, свет заходящего вечернего солнца смело просачивался сквозь щели уставших и плотных стен, забегал в проёмы, весело прыгал по осколкам битых витражей, и от того на душе было как-то удивительно спокойно. Старые иконы под потолком измученными, но такими добрыми и светлыми глазами следили здесь за каждым камушком и каждой проросшей травинкой и прибытие гостей как будто бы тоже не оставили незамеченным. – А у вас явно есть вкус на места для свиданий, – отметил Фёдор, с интересом осматриваясь по сторонам. – Часто здесь бываете? Тут очень… мило. – Вы так считаете? А я надеялась вас напугать, – Кленовская усмехнулась. – Но, если честно, я рада, что вы разделяете мои предпочтения. Видите ту икону? – она указала куда-то на потолок. – Её писал мой прадед. Мне кажется, у неё такое живое лицо: немного строгое, немного печальное, как будто знает что-то. Жутко так даже, до мурашек. Разумов запрокинул голову вверх. – Я видел её во сне… – неожиданно сам для себя прошептал он. Взгляд его приковали распростёртые руки святой, легко держащие на своих ладонях белый плат с вышивкой креста, едва даже касаясь его своими аккуратными пальцами. Словно удар тока прошёлся по всему его телу, и молодой человек вздрогнул. – Вы чего-то боитесь? – Анна Сергеевна, сменив тон, с беспокойством оглянулась на него. – Прадедушка говорил, что она является к тем, кто боится, чтобы их защитить, и что люди приходили молитвы на неё читать перед войной. А ещё у вас дело хорошее, значит, хоть и тяжёлое – не оставляйте. Покров Пресвятой Богородицы просто так не снится. – Я не верую, – ответил Фёдор, но в тот же день, поддавшись влиянию сказанных слов, заказал себе маленькую копию этой иконы, которую всегда потом в тайне носил в кармане своих брюк. Умом хирург знал, что Бога нет, но сердцем понимал, что он необходим, а потому старался не лезть в вопросы религии и избегал объяснения своей позиции – гораздо легче всё списать на атеизм, чем поведать кому-нибудь о своих мыслях. К тому же, в его профессии опасно было полагаться на что-то Высшее: к медицинским работникам и без того относились с недоверием, и Разумов боялся даже представить, что подумает пациент, лёжа на операционном столе, если его врач вдруг начнёт читать наизусть «Отче наш» или любую другую молитву. И преподаватели Академии тоже строго запрещали читать Библию: «Анатомический атлас – вот ваша новая Библия, а если хотите поговорить про Христа, то лучше поведайте о состоянии его почек по цвету кожи,» – эта фраза была произнесена на первом занятии и навсегда въелась в память будущих медиков, заворожённо слушающих своего профессора. И это было правильно – врач в первую очередь должен веровать сам в себя. – Ваше дело, – хмыкнула Кленовская, – я просто сказала. Не буду пытаться вас переубеждать, потому что дело это сугубо индивидуальное, но всё-таки, мне кажется, ваши сны что-то значат и это что-то, на что стоит обратить внимание. Даже если вы атеистических взглядов, – она слегка прищурилась, но сменила тему: – Почему вы ходите к Григорию Нестеровичу? Я переживала, что прервала ваш приём тогда. – Не стоит. Мы приятели. – Вот как! – девушка вспыхнула. – Знала бы я это раньше, нашего свидания никогда и не состоялось бы! Вот ведь анекдот, я же спросила о вас исключительно из любопытства о вашем здоровье, а ваш приятель, – Анна Сергеевна особенно выделила интонацией это слово, – выдумал, что вы мне симпатичны! И вот мы здесь. Но, если честно, я ничуть не жалею об этой забавной случайности, – сказав это, она поманила Фёдора за собой и, легко перешагивая через осколки и поломанные доски, повела его к подозрительно шаткой лестнице, выходящей на крышу церкви. Оценив сомнительную конструкцию сооружения, Разумов, возможно, впервые отказался пропускать даму первой и, взявшись обеими руками за перила, подался вперёд. Лестница пошатнулась, но устояла, и тогда хирург принялся аккуратно взбираться вверх. Кленовская поднялась следом. Отряхнувшись от пыли, они оба на секунду замерли от увиденного. Солнце, уже не такое обжигающее и слепящее, медленно опускалось к горизонту и мягко пригревало своими холодными лучами, которые, словно невесомая шаль, укрывали всё вокруг. Они падали на купол, подсвечивали и окрашивали его ярко-оранжевыми и кроваво-красными цветами, создавали атмосферу покоя, в которую хотелось влюбиться словно маленький ребёнок. Во рту ощущался вкус топлёного молока, и всё казалось таким... родным? Подойдя к самому краю, Анна глянула вниз, усмехнулась и присела, свесив ноги: – И всё же, вы недоговариваете, по глазам вижу. Расскажите, что с вами. Фёдор недоверчиво проследил за ней, стараясь держаться ближе к стене единственной башни, на которой возвышался купол, с подозрением проверяя на прочность поверхность под ногами, и подумал о том, что ситуация со стороны может выглядеть весьма странно: незнакомка, которую он видит буквально второй раз в жизни, вдруг приглашает его на свидание, и не абы куда, а на крышу заброшенной церкви, и пытается узнать что-то, чего он сам даже не знает. Помолчав некоторое время, Разумов в итоге решился напасть в ответ: – Мне немного неудобно от того, что я даже имени вашего не знаю. – Анна Сергеевна, – представилась девушка, обернувшись, пригласила его сесть рядом и, явно пытаясь упрекнуть своим замечанием, тихо цокнула и строго, как учитель, отчитывающий провинившегося ребёнка, произнесла: – Вы, как и Григорий Нестерович, пытаетесь перевести тему? Думаю, вы должны оставить это занятие хотя бы потому, что мы здесь. Я обладаю чудесным даром добиваться своего. – Он консультирует меня. Иногда мои пациенты… – Вы тоже врач? – Кленовская, округлив свои и без того огромные чёрные глаза и вскинув брови, удивлённо уставилась на собеседника, как будто тот сказал что-то до смерти пугающее и удивительное, совсем забыв о том, что она и сама об этом уже знает. – Как много сюрпризов за один вечер! – сказала она с некоторым разочарованием в голосе и отвела взгляд, но, подумав, что данный жест может обидеть молодого человека, снова повернулась в его сторону. Он лишь пожал плечами и поспешил поправить: – Пока только учусь, – добавив следом: – Но в будущем, надеюсь, стану первоклассным хирургом. Девушка помотала головой: – Но это же не всё, так? Что вас тревожит? – Вы действительно не отступитесь? – вздохнул Фёдор. – Никак нет. – Меня мучают кошмары, – сказал он, немного помедлив, но в итоге решив пустить разговор на самотёк, стараясь, по возможности, не думать о последствиях своей открытости, и покорно сел рядом. – Сложно объяснить, да и вы можете мне не верить или считать сумасшедшим, но я чувствую всё, что вижу, как будто это происходит на самом деле: поутру у меня ужасно болят руки и ноги, словно их поразили насквозь огнестрельным оружием и переломали в них все кости. Я просыпаюсь в холодном поту, но не могу пошевелиться, и ещё около десяти или даже тридцати секунд ничего не слышу, не отличаю сон от реальности, не понимаю, что происходит на самом деле, а что – нет. Раньше не мог сдержать слёз, но сейчас только дрожь не унимается. Гриша снотворных мне в лошадиных дозах прописывал, но ничего не помогло, и вот буквально сегодня он предположил, что это могут быть не сны, а галлюцинации, причины которых только предстоит узнать, потому что, к сожалению, ни я, ни он не сталкивались с подобным. – А что вы видите? – Начало никогда не помню, но в конце неизменно ко мне приходит ваша святая и что-то говорит очень долго. Смотрит на меня свысока, как с потолка здесь, пока я лежу на спине, по ощущением, в луже крови. И больше ничего. Анна Сергеевна вздрогнула. – Она вас оберегает. Я вам верю, и вы мне поверьте тоже. – Считаете, это прекратится? – Считаю, что это сложнее, чем просто плохие сны, – к горлу девушки вдруг подступил ком, такой тяжёлый, что она поняла, что не сможет больше продолжать говорить об этом, и замолчала. Кленовская осторожно перевела взгляд на своего собеседника, аккуратно, чтобы он не заметил, и, не сумев подавить в себе опыт долгих лет преподавания за спиной, впервые посмотрела на него, не как на незнакомца, не как на взрослого мужчину и не как на серьёзного врача, а как на ребёнка, как на одного из своих учеников. Ей показалось вдруг, что Разумов ужасно похож на её мальчишек: какой-то непонятный, уставший, непременно ожидающий заботы, но гордо не подающий вида – как индюк, серьёзный, а от того и невероятно смешной. Она подумала, что он, возможно, всё-таки сумасшедший, раз сидит сейчас вместе с ней и любуется закатом, так откровенно говоря по душам о том, о чём говорить-то, наверное, и не стоило. Но ей нравилось это. Особенно ей нравилось, как красиво он умел молчать: сомкнув губы и сведя их в лёгкой ухмылке, чуть приподняв брови и глубоко вдыхая носом морозный воздух, молодой человек медленно опустил веки, и это выражение безумно шло к его лицу. Анна невежливо пялилась на хирурга, совсем даже забыв об этом, пока тот резко не распахнул глаза и не уставился на неё в ответ. – Кстати, – попыталась прервать неловкую паузу Кленовская спустя какое-то время, старательно скрывая слабую дрожь в голосе, – вы не знаете, завтра Григорий Нестерович сможет меня принять? Мне ужасно нужно заключение врача о том, что я здорова. – Сможет, – кивнул Фёдор и улыбнулся, провожая заходящее солнце. – Вы так в этом уверены? – Я договорюсь, – ответил он, а про себя добавил: «Прости, друг». – На какое время? Гриши завтра в больнице не будет, но мы можем почтить его своим неофициальным визитом. Я зайду за вами, когда вам будет удобно. – Я освобожусь к четырём часам. Видите школу? – девушка указала на здание впереди, и Разумов дёрнулся, побледнев и подскочив на месте, округлил глаза от шока и с трудом произнёс: – Боже, я не знал, что вы ещё так юны! – Смеётесь? – Анна Сергеевна вскинула бровь, недоумевая, а через секунду, заливаясь смехом, объяснилась: – Не подумайте! Я работаю там учителем. В четыре заканчиваются мои уроки. Подождёте меня там? Фёдор смутился, покраснев: – Хорошо, я вас понял. Извините, – и, поднявшись, подал ей руку. – К сожалению, мне придётся попрощаться с вами на сегодня. Разрешите вас проводить? Но Кленовская не спешила покидать это место. Не оглядываясь на протянутую руку, она съежилась, теребя при том подол своего любимого платья в горошек, склонила голову, скрывая поражённые от умиления румянцем щёки, и тихо ответила на его жест: – Вы можете идти. А за меня не переживайте, мне ещё не пора, я пока останусь. Увидимся завтра. И всё было бы хорошо, если бы только и Григорий Нестерович тоже знал об их планах. С самого утра следующего дня фельдшер сидел в собственной лаборатории, окружённый различными медицинскими книгами: справочниками, атласами, учебниками и даже некоторыми дневниками, с удивительной скоростью перелистывал пожелтевшие страницы, взахлёб поглощая информацию на них, и выписывал что-то в отдельный блокнот. Иногда отпивая из огромной кружки давно остывший, ужасно крепкий чёрный кофе с лимонным соком вместо молока, Стрелков, параллельно чтению, умудрялся проводить опыты, смешивая между собой растворы из аккуратно подписанных колбочек, находящихся здесь же, в специальной подставке. Он был с головой поглощён в свою работу. Лаборатория его находилась на втором этаже весьма скромного особняка, в котором молодой человек жил вместе со своими родителями. Это была комната, гораздо больше спальни Гриши, с толком обставленная шкафами и оборудованием так, чтобы ничего не мешалось друг другу, стены которой были завешаны всякой всячиной – всё потому, что иного места больше не находилось. Юный врач безумно гордился своими коллекциями чешуек земноводных, различных минералов и всяких бабочек, запрятанных под стекло в строгие деревянные рамы, любил свои зарисовки органов и строения человека, восхищался портретами химиков, биологов и известных хирургов, и часто заглядывался на таблицы, помогающие ему при проведении опытов – всё это украшало белые, когда-то ещё совсем чистые стены лаборатории. На единственном подоконнике, совершенно не вписываясь в концепцию обустройки этой комнаты, громоздились горшки с цветами, которые переехали сюда по настоянию старших Стрелковых – Нестера и его жены Ольги. Отец Гриши – бывший военный – был крупным мужчиной, немного полноватым, с большими мозолистыми ладонями и суровым взглядом, но отличавшимся мягкостью своего характера и невозможной любовью к плюшкам, тем не менее сумел удержать сына в ежовых рукавицах, дав хорошее воспитание и поддержав его желание стать врачом. В отличие, впрочем, от мамы – маленькой, щуплой женщины, которая яро пыталась отговорить мальчика от данной затеи, неизмеримо переживая за него тогда и не переставая волноваться и сейчас, когда фельдшер третий час не покидал своей лаборатории и не выходил обедать. – Гриня! Ну сколько можно! – в очередной раз крикнула она из столовой, с мольбой взглянув на своего мужа. – Григорий, имей совесть! – подключился Нестер. – Доведёшь, все твои примочки повыкидываю! Стрелков нехотя вылез из своей обители: – Ничего ты не выкинешь. Как я тебе мази для суставов ваять буду? – он бегом спустился по лестнице и схватил со стола кусок сыра: – Благодарю, я пошёл. У меня ещё дел немерено! Кажется, я почти понял, что с ним происходит. – Что происходит? – вскочила Ольга. – С кем? Нет, Гриня, так не пойдёт! Поешь нормально, посиди с нами, а потом делай, что хочешь. И без того целыми днями в больнице пропадаешь. Молодой человек засмеялся, в один миг оказался возле матери, усадил её на место и с любовью поцеловал в лоб. Женщина вздохнула, хмурясь, но тем не менее ничуть не сердясь на своего сына, и легонько приобняла его за плечи, он же, в ответ, прижался светловолосой макушкой к её шее, щекотя при этом рыжими кудрями впалые щёки. – Ты же знаешь, это важно, – прошептал младший Стрелков. – Иначе я бы этим не занимался. – Может, тебе напомнить, как ты шесть часов просидел в болоте, наблюдая за какой-то очень необычной жабой? Сложно понять, что для тебя важно, – Нестер поставил перед ним неглубокую тарелку с кашей: – Ешь. Гриша скривился, взглянув на яства, любезно предложенные ему, и встал в полный рост, ещё не решаясь оставлять столовую, но и не собираясь тем не менее приступать к трапезе – одна лишь мысль о прерванной работе напрочь подавляла аппетит и даже лишала простого желания есть. Вскинув брови, он, с надеждой на понимание, посмотрел на отца, но тот лишь пожал плечами и повёл головой. В помещении воцарилась напряжённая тишина. – Никто не умрёт, если ты пятнадцать минут потратишь на обед, – сурово скрестив руки на груди, возобновила диалог Ольга. Тонкие, редкие брови, сведённые к переносице, смешно поддёргивались, выдавая её незлобную, но очень заботливую натуру, и Григорий не смог сдержать улыбки: – А вот это спорный вопрос, – он незаметно стащил со стола ещё один кусочек сыра и с важным видом задрал подбородок кверху. – Кто знает, может за эти пятнадцать минут я выдумаю лечение для человека, который мучается уже пятнадцать лет. Я пойду, ну правда! – взмолился молодой человек, снова подскочив к матери и снова поцеловав её в лоб, совсем легонько касаясь губами мягкой, но уже постаревшей кожи. – Не могу есть, пока не закончу. – Себя не жалеешь, пожалей хотя бы нас, – настаивала на своём женщина. – Сам знаешь: у меня сердце слабое, а у отца нервы сдают. Возьми кашу. – Эх, – Стрелков вздохнул и, всё же сдавшись, взял тарелку в руки, – если бы только всем людям на земле можно было бы помочь, просто съев кашу, я бы только и делал, что ел. Я заберу в лабораторию и поем за работой, хорошо? Нестер с женой переглянулись. Кроме семейства Стрелковых в особняке проживала ещё их служанка Лизавета, которая в данный момент, решив подслушать забавную ссору своих господ, с интересом выглядывала в столовую. По правде говоря, ей безумно нравилось наблюдать за ними, ведь, в действительности, это были прелестнейшие люди, каждый из которых был по своему притягателен. Например, девушка считала Гришу чудным из-за того, что он – и только он в этом доме! – понимает, как устроен человек, почему он может двигаться, болеть и чувствовать, и как это всё вылечить, и восхищалась этим. Особенно она восхищалась, наблюдая за его работой, когда молодой человек позволял посидеть вместе с ним в лаборатории под предлогом ассистирования, несмотря на то, что Лиза редко когда была полезна. Она восхищалась тем, что Гриша замечал её восхищение и с радостью отвечал на все её вопросы, никогда ещё не отвергая и не презирая за это. В отличие от своего сына, Нестер вёл себя с ней более сдержанно и холодно, как и подобает настоящему военному, однако девушку до глубины души трогало, когда он, отбрасывая привычную всем маску сурового безразличия, ласково звал её Лизонька и искренне нахваливал её свежеиспечённые плюшки. Служанка любила взахлёб слушать его рассказы о походах, сражениях, допросах и слежках, хотя и совершенно ничего в том не смыслила. А в Ольге, по мнению девушки, было даже в разы больше достоинств, чем в её мужчинах: она умела искусно вышивать крестиком, умела правильно кормить Гришину живность, умела развеселить Нестера остроумной беседой, умела осторожно и очень заботливо повязать Лизе фартук – она умела, наверное, всё, потому что в каждое дело отдавала неимоверное количество своей безграничной любви. Через кончики пальцев, через лёгкие взмахи ресницами, через поцелуи и объятия она согревала каждую частичку этого дома, и только благодаря ей здесь всё казалось живым. Лизавета любила присматривать за Стрелковыми и с каждым разом узнавала их всё больше. И сейчас, увлёкшись их разговором, она чуть не забыла о том, зачем забежала сюда на самом деле. Несильно ударив себя по лбу, девушка сделала пару шагов вперёд, откашлялась, чтобы её заметили, и, шёпотом пристыдив себя за то, что приходится перебивать, произнесла: – Григорий Нестерович, там... – О, по мою душу пришли! – обрадовался фельдшер и, даже не поинтересовавшись у служанки, кто его ждёт, всё ещё держа тарелку с кашей в руках, направился в прихожую, и Лиза послушно последовала за ним. В дверях стояли всё знакомые люди. – Опять вы! – разочарованно вздохнул Гриша, увидев перед собой пациентку с хлорозом, за спиной у которой виновато улыбался его друг. Девушка вежливо, но всё же как-то заметно нервничая, поздоровалась и, прождав всего секунду молчания и лишь единственный раз обернувшись, будто ища поддержки в своём спутнике, начала наступление: – Приношу свои извинения за неожиданный визит, но это срочно, – протараторила Анна Сергеевна, бросившись к Стрелкову. – Меня грозятся уволить; необходимо ваше заключение о том, что я здорова. Умоляю. – А я уже ухожу, – второй незваный гость только пожал плечами. – У меня лекции, нужно ещё успеть добежать. – Жаль, Фёдор Алексеевич, а я был так рад, что ты зашёл. Для тебя как раз есть новости. Но тогда в следующий раз – знаю, что тебя опасно задерживать. Разумов с благодарностью откланялся и, пообещав обязательно зайти позже, покинул особняк. Гриша, дождавшись его ухода, махнул девушке свободной рукой, приглашая пройти дальше, и повёл её в лабораторию, заглянув по пути к родителям и объяснившись с ними. Не проронив ни слова, он с вежливостью усадил Кленовскую за свой рабочий стол, разгрёб свалку на нём, лёгким движением рук смахнув кипу бумаг на пол и аккуратно переставив подставку с растворами на настенную полку, и достал из ящиков длинные пугающие иглы разной толщины, стеклянные пластины и микроскоп. Анна Сергеевна привычно вытянула левую руку вперёд, ожидая, когда врач возьмёт пробу крови из её вены, тоже не нарушая при этом гробовую тишину, повисшую в комнате. Собрав несколько капель на одну из пластинок, предварительно протёртых проспиртованными салфетками, Стрелков потянулся за высокой узкой колбочкой из подставки, на которой девушка различила надпись «гексацианоферрат калия (красная кровяная соль)», и отсыпал немного её содержимого на небольшую кровяную лужицу. Затем, прождав буквально несколько секунд, молодой человек накрыл всё это дело такой же стеклянной пластикой, но гораздо тоньше, и осторожно положил конструкцию под увеличивающую линзу микроскопа, параллельно настраивая его. Кленовская с интересом наблюдала за работой фельдшера, с трудом сдерживая уже желание к разговору. – Вы сказали, что у вас есть новости для Фёдора Алексеевича, – очень тихо и очень неожиданно вдруг произнесла она. – Это насчёт кошмаров? – Вы опять? – фельдшер оглянулся на девушку, вскинул одну бровь, выражая этим жестом явное недовольство, а затем, снова уткнувшись в микроскоп, рассматривая реакцию крови, сердито буркнул: – Это личное. – Я волнуюсь за него, – отрезала Кленовская, и Стрелков усмехнулся: – Всё-таки он вам симпатичен? – Всё-таки он хирург, – поправила его Анна Сергеевна, передразнивая интонацией, – Это может сильно сказаться на его работе. Гриша, не отвлекаясь от проведения анализа, ядовито цокнул на её пререкание и покрутил маленькое колёсико своего аппарата. Он не хотел продолжать беседу, однако любопытство в конце концов взяло над ним верх: – Откуда вам известно о кошмарах? Федя сказал, что, кроме меня, он ни к кому не обращался. – До вчерашнего дня, думаю, так и было, – девушка замолчала на мгновение, но затем, язвительно сверкнув глазами и чуть приподняв уголки губ, сведя их в удовлетворённой ухмылке, сладко протягивая каждую буковку, произнесла: – Ревнуете? Фельдшер с нескрываемым раздражением закатил глаза, продолжив тем не менее свою работу. – Вот ваши анализы, – он протянул Кленовской исписанные листы. – Здесь чёрным по белому написано, что вы здоровы. А теперь можете идти. – Вы сердитесь на меня? – А по мне не видно? Сначала закатываете скандал в больнице, грубите моему другу, падаете в обморок, выведываете данные, чтобы проследить и позвать на свидание бедного студента, а теперь заваливаетесь в мой дом с требованием приёма, на который вы вчера не пришли, так ещё и пытаетесь узнать информацию, которая явно вас касаться никоим образом не должна. Как вы хотите, чтобы я себя вёл? Я не обязан возиться с вами, как с маленьким ребёнком, мы ведь толком даже не знакомы. – Вы ревнуете, – протянула Анна Сергеевна, победно улыбаясь своей догадке, но, когда врач принялся вдруг с силой выталкивать её за дверь, резко отказалась от неё и сменила тон: – Григорий Нестерович, я понимаю, что не права, и приношу свои искренние извинения, – она упёрлась ладонями в дверной косяк. – Но я и правда переживаю. Это... Это теперь и мой друг тоже. Простите меня за всё, что я наделала, – и, оказавшись уже за порогом лаборатории, девушка, возлагая всю свою надежду на последнее слово, которое непременно должно было принадлежать ей, с чувством выпалила: – Я не смогу оставаться в стороне, после того, как он мне доверился! Стрелков замер. – Что вам известно? – молодой человек, вздохнув с осознанием того, что он окончательно обречён, и совершенно обессилев от такого напора, снова усадил её на стул. – Что он видит кровь? – Он не видит кровь, – возразила Кленовская, но уже смиренно глядя прямо в глаза Гриши, каждой клеточкой тела ощущая его неприязнь за то, что она до сих пор находится здесь, – он её чувствует. Он видит лик святой. Его парализует, он не может пошевелиться, но ему больно, как будто в него стреляли. – Слушайте, я, честно, не до конца уверен ни в своих выводах, ни в том, что вам можно доверять, но то, что я услышал, заставляет меня задуматься о том, что вы можете помочь. Потому что он слишком много вам рассказал. – бросив на стол толстый блокнот, фельдшер хмуро произнёс: – Это вся его история с моими заметками. Посмотрите и скажите, что думаете. Анна Сергеевна с головой погрузилась в чтение, и с каждой новой страницей её глаза округлялись всё больше.