Где тонко, там и рвëтся

¹ – морфин (лат.), обезболивающее ² – лауданум (лат.), успокоительное Мысли Фёдора крутились бешеным вихрем в его голове, упорно пытаясь помешать хирургу спокойно опоздать на лекции в медицинской академии. Произошедшие события колющей болью били по его вискам и тяжёлым гулом отдавались в ушах – кошмары смешались с реальностью, и Разумову мерещились лики святых, которых он недавно видел в церкви, в каждом прохожем. Молодой человек с трудом шагал вперёд, нехотя признаваясь сам себе в том, что он еле стоит на ногах, и с силой сдавливал при том виски указательным и средним пальцами, пытаясь заглушить этим резкие толчки изнутри. Его пугало и одновременно радовало то, что у Гриши для него были новости, и, несмотря на боли в голове и груди, он чувствовал какое-то очень слабое, но постепенно разгорающееся тепло, вспоминая чёрные весёлые глазки, без смущения изучающие его. Он усмехнулся, подумав о том, что Анна Сергеевна, должно быть, сумасшедшая, раз всё-таки позвала его на свидание, так сильно рискуя потерять работу. Снова удар по вискам. Фёдор резко остановился, дрогнув, согнулся в три погибели и схватился за голову, впиваясь ногтями в кожу и зажмурившись. Глаза заволокла насыщенно алая пелена, а гул, стоящий в ушах, плавно перетёк в мерзкое шипение, в котором Разумов слабо мог различить обрывки чьих-то фраз: «помоги… плохо… скорее…». – Скорее, помогите, кто-нибудь, человеку плохо! – наконец услышал хирург и приоткрыл глаза. Пожилой мужчина тряс его за плечи, испуганно искривив лицо от незнания, как поступить. – Вы в порядке? – увидев, что Фёдор очнулся, спросил он. – Прекрасно себя чувствую, – тяжело произнёс молодой человек, прилагая к этому, однако, неимоверные усилия. – Мне очень надо идти, я опаздываю на занятия. – Куда вам идти?! Вы с ума сошли? Вам нужен врач! – Всё в порядке, я сам врач, – улыбнулся Разумов и сделал первую попытку подняться и выпрямиться в полный рост. Старик, придерживая его за локти, помог не упасть. – Вы идиот, – буркнул он, сменив тон тотчас же, как только услышал это. – У нас потому и умирают люди от всяких болезней, что такие врачи, как вы, не то, что другим – себе помочь не могут, – мужчина нахмурился и отвёл взгляд. – Внучка моя месяц уж мучается, с постели не встаёт, а лекари местные вокруг неё только и делают, что с бубном пляшут: то молиться наказали, то вот, – он достал из кармана широких, запачканных к низу штанов помятый лист дешёвой бумаги, – в город за какими-то зельями послали. Фёдор с сочувствием свёл брови к переносице, пытаясь разглядеть каракули, написанные на бумажке, и, зацепившись взглядом за криво выведенное «Morphinum¹» в неприлично огромной дозе, вздрогнул. – Могу ли я осмотреть девочку? – Ещё чего! – старик поморщился и отпрянул, показывая тем самым своё недоверие. – Вы вроде куда-то там опаздывали. А если хотите помочь, то лучше скажите, что это за пакость и где её взять? – он ткнул толстым огрубевшим пальцем ровно в ту самую смущающую хирурга часть рецепта. – Это обезболивающее, но… – Разумов говорил медленно, будто бы неуверенно, а его взгляд, устремлённый прямо в зрачки нового знакомого, был мутным и рассеянным, бегал по чертогам разума молодого врача, судорожно ища необходимую информацию, – меня пугает количество назначенного вещества. – Что с ним не так? – старик поднёс свою бумажку к самому носу и внимательно вгляделся в цифры рядом с неведомыми для него закорючками: – Всего десятая доля грамма это… – Это летальная доза для взрослого, – особенно выделив интонацией последние слова, произнёс Фёдор, поспешив скорее перебить его. – Ваш лекарь либо совсем отчаялся, либо ошибся, либо сошёл с ума, но прописывать ребёнку морфин, да ещё и в таком количестве – это отвратительно, – он нахмурился. – Здесь явно что-то не так. Надеюсь, он не хотел её убить. Я настаиваю на осмотре. Ни копейки с вас не возьму. Молодой человек расправил плечи. От его совсем недавнего болезненного, немощного вида не осталось и следа: глаза горели от желания пролить свет на это дело, а на щеках даже выступил лёгкий румянец. Он стоял – вдруг красивый и такой важный – перед сгорбившимся стариком, выпрямившись во весь свой рост и одаряя его своей снисходительной и до тошноты вежливой улыбкой, как будто бы речь шла не о загадочной болезни, для лечения которой прописали яд, а о погоде, например, или – чего ещё хуже – о каких-нибудь новомодных цацках. Разумов ждал вердикта, как неизбежного смертного приговора, терпеливо снося брезгливый взгляд своего палача. Тот мало хотел верить в столь стремительное преображение и, вспомнив одну лишь фразу, случайно брошенную врачом в полубреду, грубо бросил: – Вы же ещё студент. – Практикующий студент, – поправил его Фёдор. – В любом случае, я смогу посоветовать вам хорошего врача, если сам не разберусь. Приём у него я оплачу. – Почему вы так хотите помочь? – ещё недоверчиво, но уже смягчившись, спросил старик и, сделав шаг назад, исподлобья посмотрел на Разумова. – Потому что это мой долг, моя работа. Я не могу и не хочу отказывать вам в своей помощи, когда знаю, что могу оказаться не бесполезным. Вы живёте не в городе? – В деревне неподалёку. Полчаса езды. На омнибусе можно, – обрывками протараторил мужчина, на что хирург одобрительно кивнул, глубоко в душе всё же сомневаясь насчёт последнего заявления. С трудом втиснувшись в повозку, заполненную людьми настолько, что некоторые весело хохотали, сидя на крыше, а некоторые – им повезло меньше – вываливались из окон, Фёдор Алексеевич и его спутник чудом разместились в салоне. Молодой хирург обычно старался ходить пешком или вызывать личного извозчика, но, как говорится, всё когда-нибудь надо попробовать впервые, и для него это была поездка в переполненном омнибусе, во время которой его плечо всё время больно упиралось кому-то в живот, а правая щека испробовала пикантный вкус чьего-то каблука. Благо, большинство пассажиров вышли, как только повозка выехала за город, и Разумов, буквально освобождённый от давления на него со стороны общества, с облегчением прильнул к окну. Голова трещала, но мелькающие деревья, раздирающие своими длинными тонкими руками развернувшийся плат тусклого ржавого неба, успокаивали нервы, а затевающийся вновь красный закат радовал глаз, возвращая в воспоминания вчерашнего дня. В сознании снова предстал образ Кленовской, но пугающее ожидание предстоящего осмотра сильными помехами перекрыло собой всё. В мозгу не осталось ничего, кроме этой девочки и коряво выведенного «Morphinum» на пожелтевшей смятой бумажке, ютящейся в кармане старика. Вопросы, вопросы, вопросы. Фёдор пустыми глазами без блеску пялился в окно, будто бы исследуя завораживающий пейзаж, но уже ничего не видел перед собой – вся внутренность его была паразитирована уже предположениями рациональными и вполне реально грядущими, но вселяющими почему-то недобрые ощущения, страх и опасения. Тело пробрала мелкая дрожь и по рукам предательски побежали мурашки, хирург вздрогнул. – С вами всё хорошо? – старик сел напротив. – Мне наступили на лицо, и я пытаюсь это переварить, – отшутился Разумов, заставив своего спутника усмехнутся. – Часто вы так путешествуете? – В последнее время часто, – вздохнул он в ответ и подался вперёд, уперевшись локтями в бёдра. – С полгода, наверное. Как умер старший братец Элен, так и стал кататься, потому что больше и некому кормить нашу с ней скромную семью. Она заболела скоро совсем, так я вообще редко дома бываю: всё по докторам, по аптекам и на работу, чтобы денег для её лечения скопить. – Так что же, она сейчас совсем одна? – Помилуйте! – старик вскинул руки. – Оставил бы я больного ребёнка совсем одного! Хотя знаете, Элен – девочка, не по годам развитая… – он нахмурился. – И всё же не оставил бы! С ней соседка наша сидит, – объяснился мужчина. – У самой никого нет, а Элен она любит ужасно, вот и нянчится с ней. – А что о её самочувствии? – поинтересовался врач, закинув ногу на ногу и немного поёрзав на своём месте, пытаясь устроиться поудобнее. Хорошая дорога кончилась, и омнибус начало нехило трясти. – Скоро сами увидите. Старик отвернулся и замолчал. Они пробыли в пути от силы ещё около четверти часа, однако от того, что картинки за оконным стеклом быстро сменялись, пестря пленяющими цветами осеннего вечера и до ужаса одинаковыми, как казалось Фёдору, лысеющими клёнами, создавалось ощущение, что поездка длится целую вечность. Молодой хирург любил эту атмосферу, любил укачивающую и тянущую блевать тряску, любил природу и даже попутчиков, но он ненавидел оставаться наедине со своими мыслями, боялся, что они его сожрут, поэтому хотел поскорее покинуть салон, ступить ногой на твёрдую землю и наконец осмотреть девочку. Он был уверен, что здесь что-то не так, с ужасом представлял себе бедного ребёнка: мучающегося и страдающего от пробирающей до самых костей боли, с бледной кожей, иссохшими, уже почти неживыми стеклянными глазами и слабеющим с каждым мгновением голосом. Он представлял себе лекаря: глупого, пугающегося своего незнания и возложенной на него ответственности, который потерял всякую надежду на выздоровление пациента. Он представлял, как лекарь дрожащей рукой выводил каждую буковку рецепта, сомневаясь при этом о правильности своего решения. Он представлял, как девочка, надеясь, что дедушка обязательно привезёт ей лекарства и что она обязательно поправится, смотрела на эту чёртову бумажку. Он представлял, и ему стало дурно. – Приехали, господин доктор. Эти слова, словно гром среди ясного неба, будто бы пробудили Разумова от глубокого сна: он вскочил со своего места, будучи скорее несколько шокированным от неожиданности, чем рвущимся работать, и, стремительно придя в себя, со всей осторожностью и аристократичностью сошёл с омнибуса, даже не смотря на то, что при этом умудрился наступить аккурат в самую середину глубокой, как океан, лужи. По правде говоря, он этого даже не заметил, пока старик ему не сообщил. – Вы бы под ноги смотрели, господин доктор, – усмехнулся мужчина и махнул рукой, приглашая хирурга последовать за ним. – Здесь недалеко. Поставите туфли сохнуть, я вам другие дам. – Благодарю, – кивнул Фёдор, – но не стоит. Он с интересом оглядывался по сторонам. Его забавляли милые деревенские домики, неуверенно ютящиеся друг рядом с другом по бокам широкой неровной грязной дороги – это была единственная улица. Домики эти были, как казалось на первый взгляд, совершенно одинаковыми: с грустными заляпанными окошками, со скрипом раскрывающимися каждый раз, когда хозяйки затевали уборку; с тяжёлыми дверями из потемневшего дерева, с исхудавшими ступенями, ведущими к крыльцу. Но, на самом деле, у каждого дома здесь был свой неповторимый почерк: у кого-то – шумные детишки, играющие во дворе, у кого-то – орущий кот, забравшийся на самую крышу, а теперь пугающийся высоты, а у кого-то – до ужаса красивые цветы. Чуть дальше – справа от деревеньки – убегала вдаль синеющая лента быстрой, но узкой речки, за которой мрачной стеной возвышались леса, тянущиеся до самого горизонта. Слева расстилались широкие золотые поля. – Простынете, – заметил старик. – Вы и без того выглядите неважно. Что у вас с лицом? – Родился с таким, прошу меня извинить, – хирург весело усмехнулся, стараясь не смотреть при том на своего собеседника, а лишь занять себя изучением такой приятной местности, на что тот только фыркнул. – Когда-нибудь вам уже станет нечем отшучиваться, – мужчина презрительно сморщился и, подойдя к калитке, дряхлой и разваливающейся, но до сих пор охраняющей небольшой, очень скромный деревянный домишко с покосившимся от времени крыльцом, отпер её. – Вы меня пугаете, даже несмотря на нашу разницу в возрасте. У вас глаза, как у дьявола. Или как у сумасшедшего. Я вам мало доверяю, господин доктор, и, поверьте мне на слово, если с моей Элен что-то случится по вашей вине, я отправлю вас туда, откуда вы прибыли – в ад. – Спасибо за добродушие, – ответил ему врач спокойно, совершенно не меняясь при этом в лице. Никакое оскорбление в его адрес не могло хоть как-нибудь заставить его выйти из равновесия, но каждое он запоминал для чего-то. Наверное, для того, чтобы сейчас вспомнить, что дьяволом его назвали впервые. Он усмехнулся. Случилось бы, если бы он не предложил помощь. Старик не услышал и вошёл в дом, Разумов – следом. Дом был разделён на две комнаты: ту, которая совмещала в себе прихожую, гостиную, кухню и, видимо, спальню; и ту, в которой отдыхала Элен. Полы под ногами здесь смешно скрипели при каждом шаге, а в воздухе стоял плотный запах жжёных свеч и свежей каши. В «большой» комнате по самому центру громоздился дубовый стол, выдавая гордым видом свою важность и необходимость в этом доме, в углу ужималась старая добрая печь, испачканная углём, а прямо при входе стыдливо пряталась маленькая тумба, на которую хозяин любезно предложил Фёдору сбагрить свою верхнюю одежду. Огромное пальто врача никак не хотело укладываться туда, куда его пригласили, и постоянно скатывалось на пол, так что старик, предварительно закатив глаза, взял в руки молоток и гвозди, лежащие здесь же, и соорудил сомнительного вида крючок. Разобравшись с одеждой гостя, мужчина усадил его за стол и приказал ждать, пока тот проведает самочувствие своей внучки. Вернулся он спустя несколько секунд, очень тихо и несколько неуверенно при том произнеся: – Можете зайти. Хирург послушно поднялся со своего места и, слегка согнувшись, переступил порог комнаты. Два огромных глаза смотрели на него с жалостью и испугом, следили за каждым движением и жестом, изучали его лицо. Элен лежала на постели, обессилев от болезни: исхудавшие щёки её поразила мертвенная белизна, веки были тяжёлыми и грозились вот-вот уже и опуститься, а под глазами чернели синяки. Тоненькими пальцами она легонько коснулась грубой руки своего дедушки, как будто еле цеплялась за единственного проводника в жизнь, но неожиданно сильным и даже немного грубым голосом произнесла: – Деда, это кто? – Это доктор, Элечка. Он поможет. – Ты лекарства привёз? – не обращая внимания, перебила девочка. – Мне очень плохо, – она вдруг снова посмотрела на Фёдора: – Мне не нужен этот доктор. Мне нужен тот. Тот тоже был хорошим. Ты привёз? Скажи же наконец, привёз или нет? – Должно быть, произошла какая-то ошибка, – вмешался Разумов. Молодой человек пытался всё лучше разглядеть Элен, чтобы хотя бы примерно понять, чем она больна. Там, в омнибусе, он представлял себе что угодно, но точно не истощение, а девочка, на вид, явно не испытывала физической боли: движения её рук были плавными, голос не дрожал, а взгляд был пустым и потерянным. – Я приехал, чтобы осмотреть вас. Но пока абсолютно уверенно могу сказать, что прописанный вам рецепт не соответствует диагнозу. Девочка слушала гостя, чуть не плача, замерев и почти даже перестав дышать. Она, казалось, не верила его словам, но, догадавшись, смяла в кулаке кусочек одеяла, всем своим маленьким тельцем развернувшись к дедушке. Губы её задрожали. – Ты не привёз?! – Элен блеснула вдруг ожившими глазами, но этот блеск так же скоро потух, и она, опустив голову, спокойно произнесла: – Можно нам с господином врачом поговорить наедине? – Конечно, милая, – кивнул старик, – оставлю вас. Эля приподнялась на локтях, провожая его из комнаты. Мужчина очень неуклюже и очень медленно закрыл дверь, вздыхая и кряхтя. Было слышно, как он, скрипя половицами, подошёл к столу, сел, чуть ли не с грохотом сваливая своё тучное тело на табурет, упёрся локтями, стукнув ими по крышке стола, и, видимо, закрыв лицо руками, тихо заплакал. Убедившись в том, что они и правда остались одни в комнате, девочка процедила сквозь зубы, обращаясь к гостю: – Вы зачем полезли не в своё дело? – В каком смысле? – опешил хирург. – Ваш дедушка показал мне рецепт, и там... лекарь, должно быть, ошибся... – Это не лекарь, это я сама! – перебила она, повысив голос. – Сама?! – Разумов изменился в лице, не в силах больше сохранять спокойствие и удерживать вежливую улыбку. Сверкнув глазами, он подскочил к девочке и схватил её за руку, осторожно и несильно сдавливая её пальцами в своей огромной ладони. Он со всей строгостью впивался взглядом в её сузившиеся, бешено бегающие зрачки: – Вы хоть знаете, какой мог быть исход у вашей шалости? – Если бы не знала, не шалила бы. – Вы хотите покончить с собой? – испугался молодой человек, заведомо пытаясь не верить своей догадке и стараясь избегать произнесения её вслух, однако Элен только слабо усмехнулась: – Вы осуждаете? – Каждый врач осуждал бы. Я знаю цену жизни, и мне обидно от того, что вы этого не понимаете. Что вас тревожит? – Вам какое дело? – скривилась девочка. – Может, я смогу вам помочь. Иногда беседа с незнакомцем бывает полезнее морфина. – Вы господин доктор, я вас знаю. – Как хотите, – Фёдор развернулся и с силой сжал дверную ручку. – Тогда я пойду. Мне жаль, что отнял у вас время. Он молча молился, чтобы Эля остановила его и позволила поговорить с ней. Помня её обезумевший, напуганный, но оживший взгляд, облегчённый мыслью о том, что дедушка всё же не привёз морфин, хирург боролся с желанием схватить её за плечи да тряхнуть посильнее, закричать так громко, чтобы услышала, и обнять крепко, до хруста костей, но не причиняя боли. Ей было, на вид, около пятнадцати лет – совсем ещё ребёнок, но уже сломанный чем-то настолько сильно, что видящий своё спасение лишь в губительном угасании. Разумов в последний раз оглянулся на девочку. Она сидела на постели, в смирении и ожидании сложив на одеяле тонкие руки, прожигала спину врача глазами, ищущими в нём холодное безразличие, но с трудом различающими хоть какие-нибудь чувства. Для неё всё смешалось в грязной палитре, без единого намёка на возвращение истинных цветов. Элен боялась неизвестности, но не могла принять надежду на вызволение из своего мрачного крохотного мирка, отвергая колющим молчанием протянутые к ней руки и затягивая саму себя в эту бездну. Она покорно позволяла себе медленно падать на дно, а чёрная чудовищная пасть навязчивых мыслей готовилась уже вот-вот сожрать последние остатки её сердца. Фёдор смотрел на неё, как на корешок закрытой и задвинутой в самый дальний угол шкафа книги, пытаясь исключительно по названию предугадать её содержание и сюжет, и считал растянувшиеся секунды. Слегка надавив на дверь, он тяжело вздохнул, слушая, как она со скрипом открывается, готовясь с позором выпустить гостя из комнаты, ведь за всё это время Элен даже не дрогнула, а лишь сверлила его своим пристальным взглядом, и сделал неуверенный шаг к выходу. – Постойте, – вдруг произнесла девочка. – Не уходите, пожалуйста. Сядьте рядом, – она поёрзала на кровати, отодвигаясь к стене и освобождая немного места для врача на самом краешке. – Садитесь. Разумов снова закрыл дверь и исполнил просьбу. – У вас лицо красивое, – Эля усмехнулась. – Зачем же вы врач с таким красивым лицом? – Чтобы вы позволили мне остаться. – Вы думаете, верно, я захочу с вами говорить? – весело сказала она и опустила тяжёлые веки. – Нет, господин доктор, просто посидите рядом и подержите мою руку. Я слишком устала для разговоров и хочу спать. Фёдор покинул комнату только спустя полтора часа, и старик, всё это время сидевший за столом и следивший за запертой дверью, тут же кинулся к нему с расспросами. Врач отвечал на его неприлично напирающие возгласы, сопровождающиеся обильной тактильностью и жестикуляцией, лишь молчанием, устало улыбаясь, потому что, прождав, однако, несколько секунд, из-за его спины вышла сама Элен. – Спасибо, – тихо сказала она, медленно кивая дедушке. – Спасибо, что привёл его, – и, одаря гостя осмелевшей улыбкой, как бы разрешая тому уже идти, осторожно подошла к печке и заглянула внутрь. Разумов же, наконец удостоверившись в том, что девочка в порядке, и решив попрощаться без прелюдий, откланялся и поспешил скорее покинуть дом, а старик, несколько помедлив от столь неожиданного ухода, выбежал за ним. Догнав, он схватил хирурга за плечи и, рывком развернув к себе, с силой затряс. – Что вы с ней сделали?! – Ничего, уверяю вас, – Фёдор, совершенно не понимая, в чём дело, испуганно вскинул руки и попытался отпрянуть назад, но выбраться из хватки столь сильных, пусть и дряхлых ладоней, сжимающих его до боли в мышцах, будто бы доставая до самых костей, оказалось весьма проблематично и даже почти невыполнимо, так что в конце концов молодой человек решил особо не сопротивляться. – Лишь посидел рядом, пока она спала. Больше ничего, – на одном дыхании выпалил он, решив умолчать об их, пусть и коротком, но всё-таки состоявшемся диалоге и, конечно же, о просьбе девочки подержать её за руку. – Но если вы думаете, что я помог ей, то вы ошибаетесь. – Вы подняли её с постели, – ошарашено промямлил дедушка, опустив руки, и тут же потупил взгляд, немного стыдясь самого себя. Ему казалось, что врач начинал постепенно возвышаться над ним, снова разя своей тошнотворной леденящей улыбкой, а сам он, вроде как, снова начинал горбиться, склоняясь всё ниже к земле. Разумов, видя такое замешательство нового знакомого, поспешил скорее развеять его опасения: – Это ничего не значит. С вашего разрешения, я буду навещать вас иногда. – Конечно, – тихо ответил старик, но тут же повторил громче, поднимая глаза от осознания уже радости за свою Элю: – Конечно! Большое спасибо, э… как к вам обратиться? – Фёдор Алексеевич, – кивнул тот. – Пока не за что. Она поправится не скоро, но обязательно поправится, даю вам слово. Обнимайте её чаще и держите за руку, она это любит. И покормите, пожалуйста. Не покупайте ей лекарств и к лекарям не водите. Я привезу сам, только спрошу совета. Мне пора. Я пойду? – Поздно уже, омнибусы не ходят. – Ничего, я пешком, – хирург усмехнулся, махнув рукой. – Дорога не сложная, помню, не заблужусь. – Не хотите остаться? – Благодарю, но мне и правда нужно идти. – Спасибо вам, – поклонился старик, впервые, возможно посмотрев на врача по-другому, не как на других врачей, даже не думая, однако, о том, что говорил ему гость (помня всё-таки про его наказы). Этот человек был из тех, кто не сильно или даже совсем не доверял словам, у кого глаза – это тот самый преимущественный орган чувств, добывающий всю информацию о мире, которая казалась хозяину наиболее достоверной из всей существующей. Он радовался от того, что видел, и не мог сдержать своей радости, а потому легко произнёс, крепко обнимая Разумова на прощание: – Доброго пути. – Рад быть полезным, – облегчённо выдохнув, ответил ему Фёдор и вскоре направился обратно, к себе домой. Темнело рано, так что дорога – мрачная, грязная и плохо положенная – с трудом просматривалась сквозь плотный сумрачный туман. Холодный воздух, несмотря на отсутствие ветра, неприятно бил в ноздри, очищая загруженный разум колким щекотанием клеточек мозга, легкие же с благодарностью наполнялись деревенской свежестью. Молодой врач ёжился, укутываясь получше в своё пальто, с нескрываемым раздражением шагал вперёд и смотрел себе под ноги, думая лишь о том, что чёрт его дёрнул отказаться от ночёвки у старика. Он не имел ни малейшего понятия, где находится и сколько ещё предстоит вот так вот шагать, а состояние его оставляло только желать лучшего. Тяжёлое небо, казалось, давило на его плечи, пытаясь затруднить движение дальше и как будто смеясь над этим маленьким человеком, противостоящим ему, но хирург, гордо и недовольно бурча себе под нос, продолжал вести эту странную, но забавную борьбу. Вопреки своим ожиданиям, Разумов добирался до города даже больше двух часов, однако, несмотря на свою усталость и сильный тремор в конечностях от лёгкого мороза, оказавшись рядом со своим домом, прошёл мимо, целенаправленно идя к особняку Гриши Стрелкова. Время было уже давно за полночь, и всё же в одном из окон, именно в том, что принадлежало фельдшерской лаборатории, горел тусклый свет зажжённых свечей. Фёдор усмехнулся и присел на корточки, шаря ладонью по мокрой земле. Найдя пальцами аккуратный круглый камешек, молодой человек, удовлетворённо хмыкнув, с силой швырнул его и, попав ровно по стеклу, подождал несколько секунд, а затем снова повторил свою попытку привлечь внимание друга, используя тот же метод. – С ума сошёл?! – шикнул на него Стрелков, выглянувший, наконец, из своей лаборатории. – Прекрати камнями кидаться! Разбудишь! – Пусти в дом, мне совет нужен! – Пошёл к чёрту! – Григорий швырнул один из камушков в ответ, чуть не попадя хирургу прямо по лбу, если бы тот, однако, мастерски не увернулся. – Ты знаешь, какой сейчас час? – Ты всё равно не спишь! – возразил ему Разумов. – Пусти! – Через парадную не пущу! – Я в окно влезу! – Сдурел? – фельдшер вскинул брови, но не от удивления, а, скорее, по привычке и, может, совсем чуть-чуть от негодования, но, еле слышно цокнув языком и махнув рукой, нехотя протянул, параллельно убирая горшки с цветами с подоконника и аккуратно ставя их на пол так, чтобы друг, заваливаясь своей тушкой в комнату, ни один из них не задел: – Ладно, лезь. Подняться на второй этаж, где и находилась лаборатория, но не по лестнице, как подобает воспитанным врачам, а взобравшись по стене, используя вместо двери открытое окно, стоило Фёдору немалых усилий и целых трёх тысяч рублей – именно столько стоило его пальто, которое молодые люди решили использовать в качестве каната. Благо, сшито оно было на редкость искусно, так что почти даже и не порвалось. – Чего хотел? – Григорий любезно предложил другу комфортно расположиться на полу рядом с цветами, а сам вернулся к своему столу и, черкнув пару раз карандашом в какой-то тетрадке, снова обратился к Фёдору, делая вид что совсем про него не забыл: – В Академии завал? – Да если бы... – хмыкнул Разумов и распластался дохлой звёздочкой на ужасно привлекательном и тёплом паркете. – Я не дошёл, – он отвернулся к цветам и потеребил пальцами красивые и влажные от холода лепестки, ожидая, когда фельдшер поинтересуется, почему. – Как? – не заставив себя долго ждать, но и не проявляя должного энтузиазма, спросил его Стрелков. – Да вот так. Сейчас расскажу, – усмехнулся хирург, – затем к тебе и полез. Так вот, – начал свой рассказ молодой человек, – иду я значит по улице, никого не трогаю. Вдруг – мужик, разговорился со мной и случайно обмолвился о своей внучке, которая болеет давно, ей ни один врач помочь не в силах ни-как, – по слогам произнёс он, стараясь сделать акцент именно на этой части предложения, решив всё-таки умолчать об истинных событиях истории и слегка приукрасить её, чтобы не заставлять друга волноваться за него лишний раз. – Я, как хороший человек, говорю, может быть, я что-нибудь смогу? Ну, он рецепт достаёт и спрашивает меня, где взять такую-то пакость. – И там, естественно, и правда какая-то пакость. – Естественно, – подчеркнул интонацией Фёдор и, вскочив на ноги, нервно и демонстративно раскинул руки. – Морфин ребёнку в чудовищной дозе прописали. Я говорю, здесь что-то не так, настоял на осмотре, поехал с этим дядькой, а когда девочку увидел, сразу понял, что не могли ей такое выписать. – Так, и? – Она это сама дописала, – он ответил не сразу, перед этим сжав переносицу большим и средним пальцем и прикрыв глаза, переваривая произошедшее, – видимо, хотела покончить с собой. Сама не сказала, – добавил хирург, – но подтвердила мою догадку. – Ты деду ничего не сказал? – нахмурился Гриша, отвлёкшись от своих записей. – Ни в коем случае. Попросил не водить по врачам больше. Не дай бог, к психиатру попадёт! Её же там забьют, бедную. – И что делать? – фельдшер вздохнул. – У тебя же есть идеи? – У неё истощение ужасное... Ей бы что-нибудь, что аппетит пробудит, и для нервишек. Что ты отцу даёшь? Помогает? – Ты не сравнивай, – буркнул Стрелков, недовольно уставившись на Разумова, но тот лишь отмахнулся: – Порядок. Она умирать не хочет – я по глазам вижу. Не знаю, конечно, в чём дело, но обязательно разберусь. Я, знаешь, почему-то уверен, что ей надо, для начала, просто прийти в себя. От меня, как от врача, это, наверное, звучит ужасно непрофессионально, но я, правда, всего лишь хочу помочь. Надо с чего-то начать и потом разобраться в проблеме. А она ничего не расскажет, пока сама находится на волоске от естественной смерти, поэтому... да, просто приведу её в себя. – Я тебя понял, Фёдор Алексеевич. Гриша быстро поднялся с места, опираясь ладонями о крышку стола и судорожно перебирая в уме все известные ему препараты, метаясь от одного названия к другому, вспоминая любые знания, полученные ещё в медицинской школе, а затем почти рывком подскочил к своему шкафчику, где за толстыми стеклянными дверцами хранились всевозможные лекарства: порошки, мази, таблетки и прочее. Он протянул руку к высокой бутыли неприятного грязно-зелёного цвета, закупоренной деревянной пробкой. На приклеенной к ней этикетке было выведено красивым и аккуратным, на удивление, почерком: "Laudanum²". Фельдшер на глаз оценил количество содержимого и, удовлетворённо кивнув, отставил лекарство, разрешая другу ознакомиться и забрать. – Что делать – знаешь, подробную инструкцию выписывать не буду, – сказал он, опускаясь на корточки и заглядывая в нижние полки шкафа, где хранились, по обыкновению, всякие травы для настоек, отваров и чаёв. – Для аппетита кучу всего тебе надаю, пусть сама выберет, что на вкус менее омерзительно, – Стрелков, недолго думая, тут же нахватал несколько бумажных пакетиков и, поднявшись, также поставил рядом с бутылью. – Здесь, значит, шалфей, рута, золототысячник и дягиль, – перечисляя, молодой человек на каждое из названных указал пальцем, – всё смешать, залить кипятком и дать настояться несколько часов. Тут полынь, цикорий, одуванчик и тысячелистник. Махинации те же. Ещё вот, – он зевнул, – мелисса и ромашка. От сердца отрываю, забирай. – Спасибо, – улыбнулся Разумов. – Ты устал, – вздохнул он, наблюдая за тем, как Гриша, с трудом пытаясь не смыкать глаз, снова зевнул, прикрывая рот ладонью. – Я пойду тогда, отдыхай. – Пустяки, – Григорий Нестерович лишь отмахнулся. – Ты, кстати, тоже можешь лауданумом побаловаться. Только без фанатизма, – Стрелков потёр переносицу. – Хочешь, оставайся. Куда ты сейчас, на ночь глядя? А у меня тут полы какие замечательные, прямо-таки созданы для того, чтобы ты тут спал. Фёдор засмеялся, с удовольствием принимая столь заманчивое предложение, а Гриша снова уселся за свой стол, в надежде закончить, всё-таки, начатый опыт. Взгляд его случайно вдруг упал на раскрытый блокнот, безобидно лежащий рядом, тот самый, который Стрелков показывал Анне Сергеевне сегодня днём, и молодой человек уже готов был потянуться к его страницам длинными пальцами, если бы только хирург не перебил его: – Кстати, у тебя вроде были для меня какие-то новости, так? Фельдшера словно током ударило, и он резко одёрнул ладонь от своих рукописей. Подумав вдруг о том, что сейчас его другу, как и той девочке-морфинистке, нужно, для начала, просто отдохнуть и прийти в себя, врач пришёл к выводу оставить пока его и не давить лишний раз своими заметками и напоминаниями порывы радости, случающиеся с ним и без того редко – лишь от осознания жгучей и в то же время такой сладкой полезности кому-то. Он, безусловно, жалел Фёдора, стараясь между тем не показывать этого, чтобы не выставлять его слабым, но так же и презирал в себе эту жалость, потому что считал это чувство оскорблением. Стрелков точно знал, что он может помочь, но пока ничего не мог сделать, боясь только ещё больше травмировать Разумова. – А? – Гриша задвинул свой блокнот подальше. – А... Нет, ничего, подождёт.