Даулис

¹ – когда (устар.) ² – опухоль ³ – ядовитое растение, символизирующее мизантропию – Повторите, пожалуйста, цель вашего визита, – голос тяжёлый, вкрадчивый с приятной хрипотцой пробирался в самую глубь сознания, с опасением и уверенностью прощупывая почву внутреннего мира своего нового пациента: болотистую, вязкую, совсем ещё сырую и неизведанную. Нарастающее в воздухе напряжение с особенной жестокостью сдавливало виски и скручивало живот, пульс учащался от ощущения сильной тревоги. Тишина сковывала любые движения, не давая даже возможности вдохнуть полной грудью, от чего лёгкие недовольно сжимались, требуя для себя больше кислорода, а мозг до ужаса медленно переваривал поступающую информацию. Раздражённый от долгого молчания голос снова повторил: – Фёдор Алексеевич? Хирург вздрогнул, услышав своё имя, и откашлялся, пытаясь прийти в себя. – Мы можем перенести встречу, абие¹ вы будете уже готовы. Разумов с трудом мог разглядеть мужчину, сидящего перед ним, напрочь забыв о том, где он сейчас находится. Он с радостью поинтересовался бы об этом, но сильно боялся своей невежливости, а потому молчал, щурясь и потирая виски вспотевшими пальцами. Мужчина напротив, наоборот, был расслаблен: сидел, удобно откинувшись на спинку своего кресла и раскинув руки на подлокотниках, с элегантно закинутой правой ногой на левое колено и холодным, исследующим взглядом. Лицо его было морщинисто и гладко выбрито, а редкие, уже поражённые сединой волосы зачёсаны назад. Он нахмурился, с интересом сведя толстые густые брови, для того чтобы как будто бы лучше рассмотреть пациента, который всё ещё не решался вымолвить и слова. – Фёдор Алексеевич, если вы мне сейчас же не ответите, я возьму плату за полноценно проведённый приём, а времени у нас осталось с полчаса. – Простите, – замялся Разумов. – Я просто никогда не думал, что… – он переплёл пальцы и с силой сжал их, тихо и скрепя зубами произнеся затем: – окажусь здесь. Я всегда думал, что, зная строение, я смогу понять, как оно работает. Ошибся, – молодой человек пожал плечами. – Мозг – удивительная штука, – мужчина усмехнулся, мимолётом догадавшись о сути сказанных слов, и подался вперёд. – Это вам не машина, чтобы предсказать, как себя поведёт и что, в случае неисправности, починить. Последний раз предлагаю вам перенести. Вы не в себе. – Я в полном порядке, – возразил ему хирург, расправив плечи. – Я долго откладывал, Пётр Михайлович. Сейчас сознаю, что нельзя было. Я, – он чуть привстал, с горечью повышая голос: – понимаете, я просто боялся. Я думал, что сам справлюсь. Я много, чего думал, – и снова тяжело опустился назад. – Не признаёте психологов? – Не думаю, что мог бы выразить свои мысли именно таким образом, но, честно признаюсь, наверное, отчасти вы правы. Простите, – Фёдор склонил голову и отвернулся, пытаясь скрыть стыдящийся взгляд от собеседника. – Есть девочка, – он, наконец, перешёл к сути, – мне жалко её, а я боюсь сказать ей лишнего и всё испортить. Я думал, дело в истощении – поправится физически, и дело за малым. А она… год почти прошёл. – Ни слова не понял из того, что вы сказали, – грубо оборвал Любовский затуманенную речь пациента. – Вы сам врач? Что вы пытались сделать? Вы пришли рассказать о девочке или о себе? Тревога, тревога, тревога. Слишком много вопросов; они резкие, колющие по больному, вызывающие приступ рвоты, вот-вот уже подступившей к иссохшей глотке. Разумов и без того путался в своих мыслях, а как изложить их так, чтобы было понятно окружающим, он и подавно не знал. Взять себя в руки и ответить твёрдо, уверенно, с леденящей гордостью. Взять в руки, взять в руки, взять в руки. – Прошу прощения, – выдохнул хирург, – О девочке, – и вкратце поведал психологу историю Элен. О том, как когда-то увидел в рецепте морфин, как она так легко согласилась с тем, что хочет покончить с собой, как навещал её каждые выходные, привозя лауданум и травы для настоек, как она выздоровела. – Но всё равно не оставляет мысли о смерти, – печально закончил молодой человек. – Она отказывается говорить. – И чем я могу помочь? – Мне посоветовали вас, – Фёдор сверкнул глазами, умоляя, но не говоря прямо, зная о том, что врач и без того всё уже понял. – Пожалуйста. Не говорите ей только, что вы психолог, – добавил он тихо, почти шёпотом. – Хорошо, – Пётр Михайлович протянул гостю карандаш и листок бумаги: – Оставите адрес, и я навещу её. У нас осталось ещё три минуты времени, и мне хотелось бы, наконец, поговорить о вас. – Обо мне? – А вы сами разве не видите проблемы? Вы же явно хотите заглушить свои мольбы о помощи, помогая другим. Даже не хотите замечать, отрицаете. Как часто вы говорите, что вы в порядке? Это ваша любимая фраза? Или вы просто заучили её и твердите теперь всем, не задумываясь, как на автомате? Простите мне мои методы, но до вас по-другому не достучаться. Вы стремитесь казаться внешне сильным, стремитесь скрыть свою чрезмерную мягкость. Как же это эгоистично по отношению к тем, кто хочет вам помочь, Фёдор Алексеевич. Испытываете дискомфорт? Сейчас? А может быть постоянно? Я заметил, вас мучают головные боли. Кем вы работаете? Должно быть, они сильно мешают. – Я ещё студент, – голос его заметно окреп и похолодел. – Заканчиваю обучение в медицинской академии. Будущий хирург. Жаль вас расстраивать, но вы не правы. Мне стыдно за то, что я произвёл столь плохое впечатление о себе в нашу первую встречу, – он быстро начеркал несколько слов предложенной канцелярией и, поднявшись, отдал обратно: – Это адрес. И наше время как раз-таки подошло к концу, – глядя на настенные часы, бросил Разумов. – Я пойду. Большое спасибо за приём, – и, привычно вежливо поклонившись, направился к двери. – Эх, Фёдор Алексеевич… Когда мы увидимся с вами в следующий раз – а мы обязательно увидимся – вы будете говорить по-другому, но будет уже поздно. – Всего хорошего, – отрезал хирург, дёргая за ручку. – И вам. Кстати, выезд будет стоить дороже. Разумов раздражённо кивнул и поспешил покинуть кабинет. На выходе его ожидал Григорий Нестерович, в нетерпении расхаживающий возле двери. – Как прошло? – рывком подскочил он к другу и с сомнением осмотрел его с ног до головы: – Выглядишь отвратительно. – Ничего, – молодой человек устало махнул рукой. – Он согласился приехать. Не знаю, правда... не вызывает доверия. – Брось! – воскликнул уже оставивший своё дело фельдшер. – Это же Любовский. Хоть и не наш с тобой профиль, но поверь – он профессионал своего дела. И наша последняя надежда, – добавил он, укоризненно глядя на Фёдора исподлобья. – Если бы не Кленовская, кто знает, смогли бы мы вообще попросить у него помощи. Нам просто повезло, что это её бывший преподаватель. Так что ты аккуратнее. Даже пятки ему лижи в случае чего. – Сомневаешься в моей угодливости? – усмехнулся Разумов, но в этой усмешке не читалось ни капли весёлости, только тянущая боль и разрывающаяся по швам гордость. – Ты в последнее время сам не свой, – вздохнув, заметил Гриша, – так что да. Когда около полугода назад Стрелков показал другу свои записи, он был уверен в безобидности его состояния, несмотря даже на пугающие термины и наблюдения. Гипногогия, иначе – галлюцинации во сне, сама по себе, вещь нестрашная. Григорий Нестерович глубоко изучил этот вопрос, пользуясь учебниками, консультируясь со своими преподавателями, психологами и психиатрами, и, закончив исследования, рассказал Фёдору о том, что его видения, скорее всего, возникают из-за повышенной нервозности и стресса, которые подавляют собой функции лобной доли головного мозга. Не исключено было и то, что гипногогия развивалась на почве психического заболевания, усугубляя его с каждой попыткой игнорировать данный процесс, однако Разумов даже слышать не хотел об этой теории, а Стрелков и не знал, чем её подкрепить. Он продолжал наблюдать за другом, пытаясь выяснить болезнь, но тот, казалось, начал лишь всё больше отдаляться от него, как только ознакомился с блокнотом, и всё меньше делиться своими переживаниями. Фёдор Алексеевич с трудом признавался сам себе, что держался только благодаря учёбе, оказывающей на него неимоверное чувство эйфории, сильное, как от наркотиков, и выматывающее, но заставляющее полностью забыться и отбросить все ненужные мысли о реальном мире. Если мозг забит, в него не вместится лишняя информация, – думал хирург и всё же при любом, пусть даже малейшем напряжении сжимал в кармане брюк маленькую копию иконы Покров Пресвятой Богородицы, которую носил теперь при себе постоянно. Ему нравилось думать об Анне Сергеевне всегда, когда не думалось о занятиях и лекциях. Весь мир его держался на трёх китах: медицине, учительнице, обожающей платья в горошек, и Грише Стрелкове – человеке, который готов был пожертвовать чем угодно ради его благополучия. – Федя! – А? – Ты меня слышишь вообще? Я спрашиваю, Любовский больше ничего не сказал? Только ответил, что согласился осмотреть? Руки непроизвольно уплывают в глубь карманов, пальцы судорожно пытаются отыскать заветную деревяшку с изображением святой, и, не находя, упиваются ногтями в мягкие ладони, оставляя после себя незаметную вмятинку на коже. Разумов не знает, что сказать. Точнее, не помнит уже, что говорил ему психолог. Волнение накрывает молодого врача с головой, он теряется в собственных мыслях и боится, что вот-вот захлебнётся ими, молчит в страхе от необходимости ответить, а на языке только и вертится омерзительное, заученное «всё в порядке». Григорий Нестерович осторожно касается его плеча: – Ничего не говори, я не слепой, – и вздыхает: – Кленовская пригласила на кофе. Составишь компанию? Ни слова об Эле, Любовском или твоей Академии, обещаю. Тебе нужно расслабиться. Фёдор Алексеевич согласно кивнул и, бросив последний презрительный взгляд на закрытую дверь кабинета психолога, сделал первый шаг и потянул друга следом за собой. Ложь придавала ему сил, но совесть и чистое, не очернённое ещё сердце как будто бы сжирали его изнутри в ответ на это. Буря противоречий, таящаяся у него где-то очень глубоко, стремительно росла, подкрепляя расшатанный рассудок, и с нетерпением ждала, когда появиться возможность вырваться наружу, а Разумов боялся этой бури и давил её в себе, сражаясь с ней и терпя от этого головные боли. Психолог был прав, они мешали. Но только тогда, когда мозг его не был занят работой, а потому будущий выпускник медицинской академии мечтал скорее занять место хирурга в какой-нибудь больничке и, наконец, позволить обрести дом своей заплутавшей и уже постаревшей душе. А Гриша, напротив, был рад тому, что его мучения кончились вместе с отработкой учёбы фельдшером, и дышал спокойно уже, полной грудью, отпустив все переживания об отчётах и чужих болячках, но даже и не думая забрасывать любимое дело – лаборатория на втором этаже его особняка жила прежней жизнью, не зная отдыха. Кленовская ждала в «Даулис» – скромной уютной кофейне, расположенной, однако, прямо в центре города. Это было невысокое здание, ужимающееся на перекрестке главной и самой оживлённой улиц среди остальных громоздких магазинов и жилых домов, приятного тёплого персикового цвета с расписанными изнутри оконными стёклами. Владелец этого заведения специально нанял художника и флориста, чтобы они позаботились об украшении, и всё – не зря. Скромно цветущие азалии, так контрастно, но так удивительно хорошо сочетающиеся с гибискусами и георгинами, украшающие стены и столики кофейни, создавали удивительную атмосферу умиротворения и спокойствия. В воздухе стоял сильный, но приятный запах цветов, выпечки и свежесваренного кофе, а голова кружилась от этого сладостного букета ароматов. В остальном же, «Даулис» особо ничем не отличалась от других похожих заведений: по периметру – несколько круглых столиков на шатких тонких ножках, к которым приставлено по паре стульев, витрина с булочками и пирожными, маленькая открытая кухонька, где варили кофе, и весело бегающий туда-сюда персонал. На входную дверь ещё был повешен совсем небольшой колокольчик, который умилительно звонко оповещал о новых гостях, так что и приход Фёдора и Гриши не остался обделённым вниманием остальных посетителей. Анна Сергеевна, завидев молодых людей, широко улыбнулась и пригласила их к себе за столик. – Ой, Фёдор Алексеевич, и вы пришли, – на её щеках выступил заметный румянец, и в глазах вспыхнули две маленькие искорки. – Я не ждала вас, правда, но это очень хорошо; я рада, что мы наконец увиделись. Григорий Нестерович говорил мне, что у вас дел по самое горло, – девушка понимающе кивнула. – Как ваша учёба? – Пока всё стабильно хорошо, – ответил ей Разумов с натянутым спокойствием и, не зная, как продолжить диалог, не угробив его на корню, произнёс следом: – Завтра очередное занятие в морге. Один мужчина, имени не назову – вы всё равно его не знаете, завещал своё тело академии после смерти. У него кости поражены остеосаркомой². Это очень интересно, – мысленно он очень сильно ударил себя по лбу, увидев, как Кленовская и Стрелков нервно переглянулись между собой от услышанного. – Охотно верю, – девушка, почувствовав волнение Фёдора, поспешила не дать тишине захватить их время и вогнать молодого человека в чувство стыда. Она нашла его руку и осторожно коснулась выпирающих костяшек тыльной стороны ладони своими мягкими, ужасно приятными пальцами и легонько провела ими вдоль, пока не дошла до ногтей. Этот жест, на первый взгляд, такой кроткий и ничего не значащий, на самом деле с трудом дался обоим: Кленовская готова была уже провалиться под землю, сгорая от неловкости и смущения, а Разумов и вовсе похож был в этот момент на восставшего мертвеца. Хирург боялся даже пошевелиться, однако совсем не хотел, чтобы Анна Сергеевна убирала своей руки, не знал, как попросить её. Сердце его ушло в пятки, но и там продолжало колотится маленьким бешеным моторчиком, разгоняя кровь по всему телу, заставляя розоветь побледневшие секунду назад щёки, учащая пульс и поднимая от того температуру. Сколько чувств разом вспыхнуло в нём от одного лишь касания, все мысли, до того аккуратно разложенные по полочкам в его голове, перемешались, перекрутились и перепутались – всё пошло крахом. Мозг поломался, любая мелочь лезла из каждой извилины, норовя превратиться при этом в речь, но, благо, вытекала лишь через уши и нос, и Фёдор не знал, как это остановить. Внутри всё перевернулось. И перевернулось ещё давно – в тот самый день, когда ненормальная пациентка с хлорозом ворвалась в кабинет его друга, а сейчас – как будто бы вставили недостающую шестерёнку, и механизм наконец заработал. Наконец? Этот жест был гораздо более пленяющим, чем объятия и поцелуи, но что значил он непосредственно для Кленовской? Разумов боялся узнать об этом больше всего на свете. Он вздрогнул, и учительница, одёрнув от него свою руку, произнесла, с усилием изображая весёлость: – А у меня буквально вчера мои мальчики разбили окно и выкинули в него стул, представляете! Милейшие дети. Я их отчитала, конечно же, но всё равно смешно вышло. – А что же директор? Неужели не заметил изменений интерьера? – усмехнулся Григорий Нестерович. – Вычел из месячного жалования, но это ничего. Всё равно за комнату не плачу. – Хорошо, когда с начальством в хороших отношениях, по себе знаю, – Гриша, закрыв глаза, окунулся в воспоминания и с тёплой улыбкой представил свой кабинет. Стены, стол и любимое кресло… всё это стало таким пустым после его ухода. Он сразу начал думать, что ответить, если Кленовская вдруг спросит, жалеет ли он. Жалеет. Конечно, жалеет. Даже не смотря на всю тяжесть этой работы, он любил её. Потому что, когда он сидел за этим столом, когда принимал ненормальных пациентов, когда заполнял скучные отчёты, когда выписывал рецепты, когда помогал справиться с болезнью, – он был на своём месте и был счастлив. Даже какой-то горьковатый привкус ностальгии появился во рту. И Кленовская спросила. – Не жалеете, что оставили фельдшерство? Вы ведь, и правда, замечательный врач. – Не жалею, – ложь сама как-то очень легко сорвалась с языка. – Сейчас страшно быть не военным врачом – все тобой недовольны, того и гляди изобьют до смерти, если что не так. Сами-то меня уволить грозились в мой же перерыв, – ядовито напомнил Стрелков о случае годичной давности и вздохнул: – Хоть спокойнее на душе стало. Даже считаю, что мне за эти шесть лет терпения (нарочно не «фельдшерства») можно и памятник поставить. Кленовская усмехнулась: – И чем вы теперь займётесь? – Может, начну частное дело, – Стрелков мечтательно закинул руки за голову. – Многие в городе меня уже знают, я хорошо себя зарекомендовал, – он вдруг почему-то решил обернуться в сторону Разумова, молчавшего всё это время, вроде как за тем, чтобы посмотреть на его реакцию и, честно признаться, увидеть в лице друга одобрение, но глаза его тут же округлились от неожиданности и испуга: – Федя? Боже, Федя, почему ты ничего не сказал?! У тебя кровь носом идёт! – Давление поднялось, – никак не меняя при этом тона, произнёс хирург, дотронувшись средним пальцем до носогубной складки. Алая тонкая струйка стекала по губам и подбородку врача, и он, стараясь не запачкать скатерть, покрывающую столик, за которым собралась сие чудесная компания, откинулся чуть назад. Но, не рассчитав ни сил, ни своего отношения к крови, грохнулся вниз, потеряв сознание. Он очнулся только спустя время, тяжело, но не до конца разлепив уставшие веки. В нос бил яркий и очень сильный запах железа и разложившейся мертвечины, от чего молодой человек невольно сморщился и инстинктивно постарался пошевелиться, пытаясь встать с места или хотя бы отползти отсюда. Не удалось – руки и ноги, ломающиеся от жгучего ощущения пули, застрявшей где-то в мягких тканях, и увязшие в какой-то тягучей холодной жиже, совсем его не слушались. По спине прошла мелкая дрожь, пробирающая до самого позвоночника, грудную клетку разрывало от нарастающей тянущей боли, а в ушах застыл тяжёлый гул, перетекающий в привычное, но до сих пор противное им шипение. Разумов понял, что он вовсе не очнулся, и снова закрыл глаза. Голова наполнялась страшными голосами, которые раньше Фёдор не мог различить, а сейчас отчётливо слышал их шёпот: «Они сомневаются в тебе, они тебя ненавидят» «Ты слаб, прекрати отрицать очевидное, выбери другую дорогу» «Дьявольское отродье» Хирург с упоением позволял мыслям паразитировать свой мозг, не зная, как поступить иначе, но понимая, что скоро это закончится – оставалось лишь ждать. Прошло, наверное, около двадцати долгих секунд, как он вдруг почувствовал, что кто-то с силой тянет его наверх. Омерзительный шёпот начал крепчать, обретая силу и становясь значительно громче, но произносимые слова также менялись; Разумов приходил в себя. Запах железа сменился резким запахом спирта, и молодой человек откашлялся. – Чёрт, напугал! – воскликнул Григорий Нестерович, склонившийся над ним и держащий его за плечи. – Полчаса колдовал над тобой, скот ты эдакий! Я так волновался! – он сжал друга в тёплых и крепких объятиях. – Ты идиот, Разумов, ясно? Как ты себя чувствуешь? – Я очень хочу домой. – Я провожу. – Нет, – Фёдор Алексеевич поднялся на ноги и, чувствуя неловкость за свой резкий ответ, поджал губы и, совсем слабо улыбнувшись, зажато поклонился Стрелкову, кивнув головой. – Прости, Гриша, мне надо одному. Спасибо тебе, – и, также извинившись за беспокойство перед остальными посетителями, столпившихся вокруг него и с интересом наблюдающих за происходящим, покинул «Даулис». Капельки крови, засохшие на его рубашке, и измученный взгляд придавали его виду какую-то особую отстранённость от мира сего; словно аконит³, высокий и прямой, одиноко проросший из камня, но среди иных благородных трав, он отдалялся от всех, боясь, в первую очередь, самого себя и того вреда, что, хоть и неосознанно и нечаянно, мог нанести лишь одним своим существованием. А Григорий Нестерович за такое поведение хирурга хотел сильно ударить его по голове чем-нибудь тяжёлым, хоть и чувствовал за случившееся, всё-таки, некоторую свою вину. Молодой человек молча проводил Фёдора взглядом, сверля его спину и надеясь на малейшее благоразумие, но врач действительно ушёл один. Вздохнув, Стрелков вновь присел за столик к Анне Сергеевне и, склонившись, запустил пальцы в красивые вьющиеся волосы. – Так его фамилия Разумов? – неожиданно спросила девушка в своей любимой манере, перебивая этим застоявшуюся тишину, на что её собеседник только недовольно нахмурился. – Вообще-то, я указывал в своих заметках, – не поднимая головы, буркнул в ответ Гриша, как будто обидевшись на её невнимательность и не имея желания пока говорить о своём друге, но чёртово любопытство в очередной раз заставило его поинтересоваться: – А что такое? – Как у повесившегося декабриста. Нехорошее совпадение. – Это не совпадение, – отрезал фельдшер. – Это его отец. Кленовская поперхнулась воздухом и нервно откашлялась, стесняясь особенно того, с каким спокойствием он произнёс это, хотя и прекрасно понимала, что для врачей смерть являлась делом обычным и даже, возможно, повседневным. Либо же это только Стрелков был настолько чёрствым и непробиваемым, что даже ни одним мускулом не дрогнул, но, в любом случае, ей самой точно стало не по себе. – Прошу прощения, я не знала, – вздохнула учительница и, будто бы совершенно случайно, продолжила: – Говорят, он страдал душевной болезнью, да? Гриша вскинул бровь, продолжая удивляться её до смешного невежливым и совершенно неприличным вопросам, и, язвительно усмехнувшись, приготовился уже было подобающе колко ответить, но вдруг резко изменился в лице. В голове его что-то вспыхнуло ярко, горячо, разгорелось бешеным пламенем, захватило всю его внутренность и вырвалось наружу радостным возгласом: – Анна Сергеевна, ваш мозг чудовищно удивительно, но, однако же, очень правильно работает! Как я сразу не обратил внимания на эту версию, боже мой! – он ударил себя по лбу и рассмеялся. – На какую версию? – учительница посмотрела на него с явным подозрением и недоверием, но с нескрываемым интересом при этом, и подалась чуть вперёд. – Наследственность. Вы не знаете случайно? – О болезни? – хмыкнула девушка. – Совершенно нет. – Как вы думаете, а вдруг кто-нибудь знает, от чего он страдал? – Григорий Нестерович, если уж вы не в курсе, то я почему должна быть? – Мало ли, – он пожал плечами. – Может у него был лечащий врач? – На каторге-то? – задумалась Кленовская. – Возможно. Постойте. Только не говорите мне, что вы… Нет, нет, нет! – она, не веря своим предположениям, замахала руками. – Вы же не собираетесь на каторгу? – Только навестить родственников и спросить о враче. – Каких родственников? – Чьих-нибудь. Прикинусь сыночком или внуком, поговорю по душам и сгину от туда. Сколько лет-то прошло? Двадцать пять? – Около того. Кто-нибудь, кто знал Разумова, точно ещё жив. Но знайте, я этого не одобряю. – Врёте, – улыбнулся Гриша и, положив обе руки на стол, переплёл длинные пальцы. – Почему это? – Вы буквально сделали то же самое, пригласив Федю на свидание. Не назвал бы этот поступок блестящим адекватностью. – Это не то же самое, – буркнула Анна Сергеевна, нахмурившись. – Естественно, – закатив глаза, передразнил её Стрелков. – Вы со мной? Я же вижу, что вам интересно. – Я считала Фёдора Алексеевича сумасшедшим, но теперь искренне извиняюсь за свои мысли. Как вам вообще такое в голову пришло? – Вы так согласились? – Да. Только вы идиот. Если вас поймают, самого на каторгу сошлют. – А это уже только вопрос времени, – он усмехнулся. – Может мы закажем, наконец, кофе?