Как правильно избавиться от сорняков

¹ – просторечное название крови ² – разговаривал Город Тифлис, который приютил у себя военный госпиталь, но при этом держащийся от него на расстоянии около полутора километров, будто бы тот был заражён чумой и стремительно распространял свою болезнь на каждого, кто его посетит, оказался вполне приятным архитектурой; однако Разумов находил странными его жителей. Наверное лишь от того, что они были совершенно обыкновенными людьми. Не в белых халатах, не знающие латыни, не видящие такого количества смертей, сколько удавалось видеть врачам, не пытающиеся каждый день спросить совета у Германа Архиповича. Они лишь недоверчиво косились на него каждый раз, как он прибывал в город по разным нуждам, так как не любили видеть в своём окружении хотя бы одного медицинского работника. Фёдор Алексеевич столь же не понимал их натуры: вроде бы, с одной стороны, между собой посельчане были даже и дружелюбны – дарили хлеб и спокойно могли нянчить чужих детей так, словно своих собственных; с другой же стороны, они с ещё большим удовольствием любили избить до полусмерти чуть подвыпившего конюха за то, что тот оказал честь навестить незнакомый дом, зайдя при этом одним башмаком как положено – через порог, другим же по чистой случайности угодить в оконное стекло, чан с супом или цветочный горшок (ну или же во все перечисленные места по очереди). У них был собственный закон и даже отстроенная совместно церковь, которую каждый из жителей добровольно посещал по воскресеньям, не пропуская, но при этом же насильно тащил в те же стены и своего соседа, и от того было непонятно, была ли их вера искренна. Поселенцы все, поголовно, были невысокого роста, редко когда можно было встретить мужика, который равнялся бы плечами с Разумовым, но также были и хорошо сложены от частой физической нелёгкой работы: спины у этих людей были особенно выразительные – широкие, сильные, даже у маленьких детей, как будто бы это передавалось по наследству; руки тяжёлые и очень хорошие икры, да и ноги в целом. Например, подростки вскрывали арбуз, сунув лакомство между коленей и с силой сдавив его. Он лопался с треском, а ребята выгребали красную сочную мякоть грязными пальцами и, причмокивая, уплетали его прямо на улице. Фёдору даже удалось увидеть единственный раз представление: одна торговка, заметив, как какой-то ободранный воришка пытается спереть у неё несколько груш, схватила его и расколола черепушку прямо на площади, ногами. За это её, конечно же, хотели судить, однако ни в одном законе не было найдено ни слова о том, что женщинам было запрещено долбить головы ворам, так что пришлось отпустить с миром и внести поправки. Зато вот за кражу были предусмотрены работы на благо города, отчего поселенцы были слегка озадачены, ведь никак не могли придумать, как заставить мертвеца подметать улицы. Разумов не понимал и этого, и того, что ему было дозволено выкупить раздолбленный череп, но лишних вопросов никогда не задавал. Фёдор боялся ходить в город, Герман Архипович не любил и всё время отказывался, ссылаясь на работу, Андрея Николаевича, наоборот, старались не выпускать из госпиталя, так как тот возвращался по обыкновению без спирта, за которым был послан, довольный, с синяками или выбитым зубом и занимал лишнюю палату, а Софе приходилось ухаживать за ним так, словно это был обыкновенный пациент, на что Крафт, конечно же, сильно раздражался, но в разборки на месте никогда не лез – только вызовет к себе в кабинет, после того, как Соль оклемается. Поход в Тифлис за всякими надобностями, как и прочую ответственную работу неизменно поручали только одному человеку – Якову, и не только потому, что он всю душу вкладывал в дело, которым занимался, и голову мог сложить, только бы выполнить задание идеально и в срок, но ещё и потому, что все отчего-то питали к нему особые чувства. Герман Архипович даже себе так не доверял, как Якову, и никогда не начинал операции, пока тот его не перекрестит, даже несмотря на то, что Крафт никогда не полагался на Бога, никогда не был суеверным и даже крестика не носил. В отличие, в прочем, от Якова, который, будучи вовлечённым в медицинское дело, требующее полной обособленности от религии, продолжал также оставаться сыном священника и читать Библию каждое утро. Он был тощий от того, что последнюю свою еду скорее отдаст встречной животине, чем съест сам; лицо его, смиренное и светлое, каждый раз украшалось им спокойной, ровной улыбкой, однако в уголках его больших ясно-голубых глаз всё равно выступали сильные морщины, напоминающие собой солнечные лучики. Яков, как и Софья Ниловна, был коренным уроженцем Тифлиса, только вот он совсем не имел сильной спины и часто горбился, потому что работа такого требовала, а руки его больше настроены были на ювелирное дело, аккуратное, не прощающее ошибок, чем на тяжёлый физический труд, а от того и были сами тонкие, аккуратные, но с коротко стриженными почти в кровь ногтями. Фёдор Алексеевич встретил Якова на следующий день после прибытия в госпиталь, в библиотеке, когда искал анатомический атлас и чистую тетрадь, чтобы использовать ее для заметок. Фельдшер стоял к нему спиной, держа в руках какую-то почерневшую, необычного вида, очень старую книгу, и читал шепотом. Он был так увлечён, что не замечал, как ему составили компанию, ровно до тех пор, пока Разумов не обратился: – Яков? Молодой человек вздрогнул от неожиданности, обернулся, вместе с этим аккуратно закрыв рукопись, но не отставляя её на полку и зажав пальцем ту страницу, от чтения которой его отвлекли, слабо улыбнулся по своему обыкновению, кивнул отчего-то и очень тихо произнёс: – Угадали. А вы – новый хирург? – он прижал книгу к груди и сделал шаг навстречу. – Фёдор Алексеевич? – Именно так, – вскинув брови, Разумов повёл головой. – Мне было доложено, что вы в библиотеке хорошо ориентируетесь. Не поможете? – он с осторожностью осмотрелся вокруг, словно боясь ненароком коснуться чего-нибудь. В его мозгу странным образом поселилась мысль о том, что стены здесь, как зыбучие пески, сожрут его сразу же, стоит ему только потерять бдительность. Шкафы и стеллажи с книгами были очень плохо поставлены – ютились, тёрлись стенками друг об друга, оставляя крайне мало пространства для свободного передвижения: казалось, что они составляют из себя целый лабиринт и для того, чтобы уверенно чувствовать себя в этом небольшом помещении, именуемом библиотекой, будто зверь в лесу или рыба в воде, требовалось немало мастерства. Что касается книг, то они были не просто неаккуратно расставлены по полкам, а упиханы, ужаты совершенно небрежно и неправильно – те из них, кому не посчастливилось оказаться в самом низу, были словно сдавлены прессом из остальных своих сородичей, страницы слипались, обложка их неизлечимо портилась, проседая и трескаясь. Фёдор сморщился, вздрогнул, испугавшись от состояния, в котором находился здешний храм и источник ужасно ценных для него знаний, ступил назад, но Яков поймал его за локоть: – С радостью, – кивнул фельдшер и указал на особенно чистую полку, сильно выделявшуюся из всех остальных. На ней красивым ровным рядом размещалось около десятка книг и журналов, которые на вид были в почти идеальном состоянии. – Здесь есть совсем новые книги, очень их люблю, нам только на прошлой неделе завезли. Всё – хирургия, для вас, верно, – Яков усмехнулся, проведя пальцем по корешку толстенного пособия. – Вы только выпустились? Опыт хоть есть? – Чуть года меньше после окончания медицинской школы, – отвлеченно и как будто даже нехотя ответил ему Разумов, с интересом рассматривая при этом полку. – Потом в Академии учился, и вот – я здесь. – Боитесь? Всё-таки срочно сослали. – Не то что бы, – отмахнулся хирург, всё также не выказывая должного энтузиазма. – Просто не был готов. – А зря. Мы вот о вас боимся. В особенности Крафт. Он вас невзлюбил ещё до того, как вы приехали, – Фёдора Алексеевича словно стукнули этими словами прямо по затылку с такой силой, что боль отдалась в каждой клеточке тела вспыхнувшей искоркой, а затем медленно потянула вниз. В переносице и висках заныло, и он обернулся на Якова, который продолжал тем же спокойным тоном: – Тяжело вам будет. Но я в вас верю почему-то, у вас лицо хорошее, только глаза уставшие, – заметил он, пока Разумов, не скрывая, сверлил его переносицу своим испепеляющим взглядом. – Спите плохо? – как-то по-доброму поинтересовался фельдшер. – Непривычно ещё на новом месте, но не жалуюсь, – ответил Фёдор. – Я как ящер – приспосабливаюсь быстро, да и многого мне не требуется, только вот с книгами поспокойнее будет. Мне атлас бы и тетрадь пустую, если таковые имеются – много мыслей в голове, боюсь растерять, так что привык записывать. – Это дело верное, я сейчас всё вам подыщу, – Яков улыбнулся и исчез куда-то, нырнув в лабиринт стеллажей и шкафов. Разумов запустил пальцы в волосы. Они уже слегка отросли и спадали прядями на лицо, почти доставая кончиками до щёк, так что схватиться за них кулаками и потянуть вниз, чтобы слегка пожгло кожу головы, уже не составляло особого труда. Вместе с волосами Фёдор хотел выдернуть из башки все мысли, которые закрутились бешено, словно рой диких ос, от одного лишь упоминания имени Крафта. По силе своей его переживания могли сравниться разве что со смерчем, сметающем всё на встречном пути и оставляющем после себя только глубокий след, где всё, что было до него обратилось в грязь. Только дважды в жизни Разумов помнил, когда с ним случались «смерчи»: первый – в тот день, когда Анна Сергеевна коснулась его руки; второй – сейчас. Отчего невзлюбил? – подумал хирург, впиваясь ногтями трясущихся рук в виски и царапая их, пытаясь избавиться от зуда, который мучал его изнутри. Отчего невзлюбил? – подумал хирург, и сердце его вновь колотилось бешено, будто желая выломать грудную клетку и разбиться о холодный каменный пол библиотеки. Отчего невзлюбил? – Фёдор Алексеевич, вы в порядке? – Яков? – молодой человек вздрогнул. – Вы уже так скоро? – Да, я нашёл, что вы просили, – кивнул фельдшер, протягивая необходимое. – Это всё? Моя помощь вам больше не требуется? Секунду обдумав свой вопрос, хирург спросил, чуть помедлив: – Герман Архипович что-то говорил обо мне? – Не делайте себе такой чести, Фёдор Алексеевич, – Яков вздохнул, пожимая плечами. – Крафт станет говорить о вас, только если вы выделитесь чем-то особенно – он разговоров не любит, исключительно по делу, да и тех желательно покороче. А то, что он вас невзлюбил, так это и без того ясно. Герман – человек угрюмый, а тут вдруг чернее грозовой тучи стал. Вы только к сердцу близко не принимайте, всё равно ведь не скажет, чем вы ему не угодили. Старайтесь, однако же, ошибок не совершать. Разумов кивнул, поблагодарив за помощь, и отправился назад, в свой кабинет. Он хотел во что бы то ни стало обрести в этом госпитале своё место и заслужить уважение Крафта, доказать ему, на что он способен, на что способны его руки и мозг, которому вовсе не требовалась помощь книг, а всё от того, что он сам был как библиотека, только ужатая в сотни раз и помещённая в черепную коробку. Фёдор продолжал читать по ночам, стараясь совершенствовать свои знания, спрашивал у Якова, не привезли ли им новые книги, интересовался у Софьи о состоянии пациентов, сам выдумывал новые лекарства, расспрашивал Андрея Николаевича об интересных, странных, тяжёлых случаях болезней за всё время, что он проработал здесь, старался выпроситься ассистентом у Германа, пока тот оперирует, но старший фельдшер позволял лишь держать над ним лампу. Довольно продолжительное время Разумову не удавалось провести операцию самому, однако, когда рук фельдшеров перестало хватать, а на порог госпиталя свалили еще одного мужика, который уже терял сознание от боли, хирурга подпустили к работе по его призванию. – Ты знаешь, что в Древнем Египте врачу отрубали руки, если его пациент умирал во время операции? – остановил Крафт Фёдора Алексеевича, прежде чем пустить его в зал с оборудованием, сурово нахмурил брови и скривил лицо, уперев руки в бока. – У нас здесь такие же порядки. И здесь, и в городе, – добавил он. – Мне жаль, что вы сомневаетесь в моих умениях, Герман Архипович, – Разумов холодно улыбнулся и жестом попросил уступить ему дорогу, – но, согласитесь, будет гораздо хуже, если пациент умрёт, даже не дождавшись того, как его начнут резать. Позвольте мне не допустить этого и скорее приступить к делу, – он сверкнул глазами так, что искорки, словно две яркие молнии, сумели бы наверняка поразить каждого, кто находился рядом, немалым разрядом тока, однако в груди молодого человека, напротив, зарождалась настоящая буря. Стоило ему только переступить порог операционной, как в нос тут же ударил сильный запах железа и спирта. Всё было уже подготовлено: пациент, раздетый, обездвиженный под наркозом и накрытый полупрозрачной тканью, лежал на столе, руки и ноги его были зафиксированы кожаными ремнями; рядом возвышалась стойка с железным подносом, на котором смиренно ожидали своего часа необходимые и вычищенные до блеска Софьей Ниловной медицинские приборы и стояло несколько бутылей с растворами, под стойкой – пара вёдер с водой для того, чтобы вымыть руки, свечи и один масляный светильник. Голова закружилась от непривычный обстановки, и Фёдор впал в ступор. – А что мне делать-то? – шепотом произнёс он, вспомнив, что никто не догадался ввести его в курс дела и что он не имеет ни малейшего понятия, на какой части тела стоит использовать скальпель. Хирург почувствовал, как кровь забила по венам, руки его поразила мелкая дрожь, а ноги стали такими тяжёлыми, что создавалось впечатление, будто они уходили ещё дальше, пробивая пятками пол. Под коленками ныло, хотелось упасть, съёжится и закрыться руками, стараясь перетерпеть боль, ничего ровным счётом для этого не сделав, чтобы само прошло. Но как тогда вырасти в глазах Крафта? Фёдор Алексеевич схватился за волосы, согнулся пополам и сел на корточки, замычав от беспомощности и склонив голову между коленей. К горлу его уже подступала тошнота, однако покинуть операционную или же спросить помощи он не мог – не позволяло невесть откуда взявшееся самолюбие – поэтому оставалось только взять себя в руки, в самые колючие из всех ежовых рукавичек, вспомнить всё, чему учили, и, подняв тяжёлую тушку, отправить её работать. Разумов прокрутил в памяти последние слова Германа Архиповича и, сделав глубокий вдох и сглотнув комок рвоты, вставший ему поперёк горла, оторвал правую ступню от пола. Размяв её, он то же самое сделал и с левой, а затем принялся расхаживать вокруг операционного стола, не решаясь пока откинуть ткань, которой был накрыт пациент. Время текло медленно, как огромная склизкая улитка, переползающая дорогу и мешающая проехать лошадям от того, что пугала их своим видом, оно будто сковало хирургу руки и не давало приступить к работе. Фёдор переминался с ноги на ногу, тёр глаза пальцами, но, отсчитав до десяти, наконец схватился обеими руками за «покрывало» и рывком сорвал его вниз. Взору врача открылось его рабочее место. Он натянул свою маску на нос и закрыл волосы шапочкой, сморщился, отвернулся, зажмурив глаза и сжав губы, но затем больно ущипнул себя за запястье и вновь уставился на пациента. Это был рослый мужик, лет сорока, может, немного старше, с жёлтой сухой кожей, загоревшими руками и широким лицом с глубокими, как борозда на пашне, ярко выраженными морщинами на лбу и щеках. Грудь и живот его, слегка вздутый в том месте, где чуть ниже рёбер, были усыпаны в разброс красными, вспухшими пятнами, центры которых были особенно яркими и покрылись уже трескающейся гнойной корочкой. Фёдор Алексеевич вздрогнул от пробежавших по его спине мурашек, метнул свой взгляд на стойку и, выдохнув с облегчением от того, что нашел на ней пару перчаток, надел их на руки. Ощупав выделявшуюся часть живота, немного выпирающую, похожую на неестественный шишковидный вырост, хирург принял решение о вскрытии. Пройдясь ваткой, смоченной йодом, в нужном месте, Разумов потянулся за скальпелем и, оттянув левой рукой кожу, зажатую щипцами, сделал первый надрез. На висках выступили капельки пота, но Фёдор не позволял рукам дрожать. Они работали аккуратно, быстро сменяя в ладонях необходимые приборы, справляясь даже без ассистента, осторожно обходили сосуды, пробираясь всё дальше, в глубь мягких тканей, в поисках причины такого странного вздутия. Разумов старался не обращать внимания на склизкую, вязкую тёмно-алую, почти чёрную субстанцию, которая обнимала теплом его похолодевшие пальцы и наточенные инструменты; глазами он изучал внутренности и старался сопоставить то, что видел, с картинкой из учебника. Хирург мастерски избегал ненужных повреждений, почти не дышал, распутывая кровеносные нити, и, даже несмотря на непреодолимое желание почесать переносицу, не отвлекал своё внимание от проводимой им операции. Спустя полчаса он в ужасе отпрянул от пациента. Опухоль вместе с сосудами образовала ком, размером в треть ладони, застряла между органами и пульсировала от поступающей крови. Та часть мозга, что отвечала за здравый рассудок, покрылась плотной матовой пеленой испуга, глаза Фёдора Алексеевича округлились, блеск в них исчез, осталось только отражение разрезанного им тела, чьи внутренности так и норовили выбраться наружу, и страх, сильный, захватывающий и пробирающий до самых костей. – Я предполагал брюшной тиф, – сорвалось с губ Разумова, пока тот медленно пятился назад, к двери. Вся его уверенность в своих умениях мигом сменилась каким-то другим чувством: голова закружилась от обострившихся вдруг запахов, земля стремительно уходила из под ног, вся операционная отчего-то казалась удивительно пластичной и плыла в глазах, растворяясь в темноте. В последний раз Фёдор взглянул на свои руки. Украсившие собой медицинские перчатки капельки крови, хлынувшей фонтаном из носа, сильно отличались от крови пациента: они были значительно светлей и стекали на пол тоже гораздо быстрее. – Снова… – только и успел подумать молодой человек, прежде чем рухнуть вниз, потеряв сознание. Хирург очнулся от звонкой пощёчины. Перед его глазами всё ещё стояла вязкая темнота, сквозь которую еле-еле просматривались смазанные очертания знакомых объектов, но совсем чётко он смог различить только голос: – Ты что творишь, мразь?! – Герман Архипович стоял к нему почти вплотную, держа его в сжатых и даже чуть побелевших кулаках за ворот халата, и с силой тряс обездвиженного врача. – Очнись, сука, пока я тебя не убил без твоего ведома! – ещё один сильный удар по щеке. – Вставай! Разумов с трудом разлепил глаза и откашлялся. Увидев перед собой озлобленного Крафта, у которого дым из ушей валил, а глаза покраснели от лопнувших сосудов, Фёдор в испуге свалился на пол со стула, на котором его пытались привести в чувства, и попятился назад, стараясь отталкиваться и руками, и ногами от всего, что попадётся. Виски пронзила резкая боль, по губам и подбородку тонкой тёплой струйкой побежала бордовая кровушка, но молодой человек совсем не обращал на это внимания: его мозг захватило безумие и страх, он пустыми глазами пялился на фельдшера и, когда уткнулся спиной во что-то вертикальное и твёрдое, замер, боясь пошевелиться. – Герман Архипович, у него юшка¹ носом идёт! – Молчать! – взревел Крафт и бросился к хирургу, но кто-то схватил его со спины и заломал руки. – Я забью его до смерти! – кричал он, вырываясь. – Пусти меня сейчас же! Фёдор сжался в один большой комок, прижав голову поближе к груди. – Оставьте его! Но фельдшер не хотел ничего слушать. Он резко и очень сильно дёрнул плечами так, что ему удалось избавиться от скованности, подскочил к Разумову и, не глядя, врезал ногой, куда попадёт. На этом он успокоился, сплюнул и, вытерев руки друг об друга, покинул помещение, с силой хлопнув дверью и ничего больше не сказав. Как только Крафт вышел, хирург взвыл от тянущего острого ощущения, появившегося где-то в боку, под рёбрами, и встал на колени, уперевшись лбом в пол и схватившись за место удара. – Вставай и не реви. За ошибки надо платить. Фёдор Алексеевич посмотрел вверх. Голос, что он слышал, принадлежал Андрею Николаевичу, который возвышался прямо перед ним со скрещенными на груди руками, смотрел строго, сведя брови к переносице, но с жалостью от того, в каком виде предстал его взору новый врач. Он вздохнул, присел на корточки и протянул руку, украшенную фиолетово-зелёными синяками: – Вставайте, Фёдор Алексеевич. – Что я наделал… – промычал Разумов, не двигаясь с места и только что осознав произошедшее. – Вы бросили пациента. Вы залезли во внутренности и бросили, забыв скальпель, – спокойно произнёс Соль. – Я по чистой случайности решил заглянуть, чтобы спросить, не нужен ли вам ассистент, так как освободился, и нашёл вас без сознания, всего в крови. Я осмотрел, что вы начали, но закончил операцию Крафт. Нам удалось спасти того мужика и от потери крови, и от его болезни. В ваше оправдание скажу лишь то, что случай был тяжёлый, а вы в действительности начали работу очень правильно. И всё-таки это не давало вам права поступать так, как поступили вы, – фельдшер поджал губы от негодования. – Герман просил передать, что до операционных вас более не допустят, – заключил он, поднялся и тоже вышел. Фёдор закрыл лицо руками, размазав при этом кровь, брызнувшую из носа, но уже чуть подсохшую, по щекам, и произнёс шёпотом, не веря в то, что он и правда не смог сдержаться и оставил операцию: – Боже, что я наделал… Как и сказал Андрей Николаевич, Крафт прилагал все усилия к тому, чтобы хирург забыл, как быть хирургом. Он игнорировал Разумова, оставлял на него все консультации и простые лечения и фактически урезал его полномочия до уровня нянечки или младшего фельдшера, пользуясь незнанием Фёдора о том, что именно под его руководство перевели госпиталь. Герман Архипович никак не мог смириться с такой новостью, а после грандиозного провала новичка в самой прямой своей обязанности совсем перестал бороться с желанием изжить куда подальше этот сорняк. А сорняк совершенно не хотел изживаться. Фёдор старался не спать совсем. Днём он отчаянно боролся за признание Крафта, принимал пациентов, помогал фельдшерам и Софье, если у него вдруг появлялась свободная минутка, а ночи он проводил либо же в библиотеке, либо в операционном зале, тренируясь, однако же, совсем не на живых людях, так как уже и сам себя боялся, а на только-только умерших, исследуя их внутренности и болезнь. Никто не знал об его увлечении – Разумов старался быть очень аккуратным в этом деле и держать в секрете все его ночные похождения. Правда от такого режима он совсем скоро слёг и провалялся на своём матрасе в бреду без малого три дня, всё время спал, но вскакивал каждый час в холодном поту, издавал какие-то непонятные звуки и вновь падал от бессилия. Герман Архипович запрещал кому-либо приближаться к кабинету хирурга и уж тем более ухаживать за ним, и всё же даже угрозы не смогли сдержать добродетели Якова. Тайком он таскал новому врачу смоченные холодной водой полотенца и осторожно укладывал их ему на голову, а также следил за тем, чтобы питьё всегда было в доступности. Соль иногда одёргивал его, когда замечал, и каждый раз напоминал о гневе Крафта, так как боялся и за своего коллегу, и просто так, а потому старался оберегать, не забывая при том о своей роли здесь. – Якушка, друг мой, что же вы делаете? – улыбался он. – Изменяете своей вере? Крафтизм же строго отрицает Федорианство. Не просто отрицает, а даже выступает против. Бог наш, святой Герман, завещал последователям своим изжить чужеверца! – восклицал фельдшер, вскидывая руки вверх и занимая величественную позу. – Милый Андрей Николаевич, – отвечал Яков, пожимая плечами и виновато сводя брови, и, ужимаясь весь, старался его обойти, – я восхищаюсь вашим актёрским талантом, но помилуйте… вы разве не слышите, как он страдает? Молодой человек кивнул на дверь, за которой доносилось жалобное мычание, и снова предпринял попытку пройти вперёд, однако же Соль, выставив руку прямо перед ним и в один момент сменив тон, строго и с особой серьёзностью произнёс: – Он должен вынести наказание за свою безответственность. – Он столько уже наказаний вынес, что не справляется. Андрей Николаевич, пустите, пожалуйста. Его смерть будет на моей совести, – фельдшер сверкнул глазами так пронзительно, что щекотящее чувство доставало до самого позвоночника, пусть и во взгляде его не читалось ни единой капли злобы. Яков искренне верил в то, что доброта являлась исключительно проявлением силы, и сейчас Соль сам в этом убедился – вздрогнув, он отпрянул в сторону, пропуская врача к кабинету, и, не сказав ни слова больше, кивнул и удалился по делам. «Я позабочусь о том, чтобы Герман не посмел усомниться в тебе, святой ты человек,» – успел подумать Андрей Николаевич прежде, чем его голову заняла другая, более интересная мысль: – «А Софочка ведь не выкинула ромашек, что я ей с утра нарвал! Эх, чай что ль завалиться к ней испить? А то и повод же есть – никто в моё дежурство даже не умер!» Отчего-то он находил в этой низкорослой крупной (гораздо крупнее его) женщине с низким, грубым голосом и забавной привычкой не уметь произнести букву «с» какую-то особую приятность для его глаз и ушей. Он ласково звал ее по имени и выдумывал каждый день, как бы мог ей угодить, только из раза в раз все его идеально продуманные планы горько разбивались о суровую реальность и замечания Германа Архиповича. Что досадно, Андрей всегда старался ненароком коснуться руки нянечки и подержать подольше своими пальцами её, а она, в свою очередь, держала его за дурака. Дело в том, что, как бы Соль ни старался, у него совершенно не получалось сохранить свой ум в трезвости в присутствие Софьи Ниловны: к большому сожалению, она делала его счастливым, а ему нравилось чувствовать это значительно больше, чем копаться в бумажках для Крафта. Оба фельдшера были старожилами госпиталя, вместе они похоронили своих коллег и долгое время работали вдвоём, почти при этом друг друга не видя – на том и сошлись. Андрей Николаевич, подобно Крафту, ходил совершенно серый, был угрюм, и только вечерами, расслабив лоб и вспомнив про незарытую ещё в глубинах души детскую свою мечту, по памяти читал Шекспира – лишь благодаря этому и не повесился до прихода Софьи и Якова. С их появлением в госпитале жить стало легче. Может от того, что работы поубавилось, а может от того, что жизни в них было больше, чем умещалось под их телесной оболочкой, и это было видно в добрых искрящихся зрачках, в осторожных и заботливых движениях; слышно было в голосе и в шарканье рабочей обуви, но главное – чувствовалось в мимолётных и случайных касаниях. Что-то внутри перевернулось, и Соль загорелся. … не умер!» – замерло вдруг в его голове, и он, остановившись на месте так резко, как будто его ноги внезапно приросли к полу, обернулся на дверь кабинета нового хирурга, за которую только что плавно, но очень быстро уплыл кусочек Якушкиного халата. Дыхание спёрло. В другой части коридора на таком же расстоянии от кабинета, что и Андрей Николаевич, уставившись на него округлёнными от злобы глазами, стоял Крафт. Ни слова не сказав, они оба бросились к двери. Соли удалось коснуться ручки первым, однако Герман Архипович, как будто и не видев ничего перед собой, с силой оттолкнул его в сторону и вломился внутрь. Грозно посмотрев на Якова, оскалившись на него и выпустив воздух из ноздрей, он отмахнулся и склонился над Разумовым, прошипев ему прямо в лицо: – Тебя сюда послали не для того, чтобы ты отвлекал моих врачей от работы, унрайф! Бесполезный кусок дерьма из академии! – Крафт выпрямился и отвесил хирургу звонкую пощёчину. – Если тебя завтра не будет на рабочем месте, я отпишу, что ты умер, и выпрошу другого хирурга. С этими словами он развернулся и направился к выходу, стараясь не пересекаться взглядом с Яковом, но, столкнувшись в проходе с Андреем Николаевичем, схватил его за руку, сжав в своей ладони его худое предплечье, и, притянув ближе к себе, огрызнулся: – Тебе мало было?! Я говорил не ошиваться здесь! – но, сверкнув глазами, бросил его и удалился из кабинета. Соль, скривившись, потёр руку в том месте, где за неё взялся фельдшер, потому что как на зло именно там болели не зажившие еще синяки, а затем усмехнулся и весело произнес, обращаясь к Якушке: – А ведь до приезда Фёдора Лексевича Крафт никогда с нами так много не гутарил², – он сделал небольшую паузу и кивнул Разумову: – Фёдор Лексевич, вы как? – В зависимости от того, как мне понимать, что он отпишет, что я умер, – слабо улыбнулся хирург, закашляв. – Завтра я буду в порядке, – уверенно и твёрдо, насколько это было возможным в его состоянии, произнёс молодой человек. И был прав. Он уснул сразу же, как отвернулся к стенке, проспал до шести утра, встал на ноги как ни в чём не бывало: свеж, молод и весел; и в приподнятом расположении духа отправился к Герману за работой. Руки его чесались от безделия, и он подумал, что согласился бы даже вымыть полы во всём госпитале, но, придя в кабинет фельдшера, мысли свои решил не озвучивать. – Живой? – разочарованно поинтересовался Крафт, завидев хирурга. Фёдор ответил лишь тогда, когда вплотную подошел к его столу, облокотился на деревянную крышку обеими ладонями и подался чуть вперёд: – Вы от меня так просто не избавитесь. – Твои пациенты в третьей, восьмой и девятой. Софья привела с четверть часа назад. А теперь пошёл прочь отсюда! Разумов холодно улыбнулся и, откланявшись, покинул кабинет. Голова его впервые за долгое время была пуста и светла как студенческий холодильник, благо только без мышей и тараканов; мысли, казалось, ушли вместе с болезнью, а может быть они и были самой болезнью, а потому он и вылечился тут же, как избавил голову от них. Наверное, на него так повлияли слова Андрея Николаевича, сказанные накануне о разговорчивости старшего фельдшера. Ну или же просто-напросто этот самый старший фельдшер и выбил из него всю дурь. Несмотря на то, что за это Фёдор ненавидел его всем сердцем, в какой-то степени был ему благодарен, и всякий раз, когда руки его чесались от желания набить на немецкой физиономии пару ссадин и может быть даже сломать красивый в профиль нос, хирург старался направить это желание в более полезное для всех русло. Сейчас, например, он целеустремленно направлялся в первую по списку, третью по номеру палату, в которой его ждал очередной примитивный случай болезни, когда у пациента, по обыкновению, могла быть лишь одна из двух жалоб: покалывает или крутит. В другой день Разумова бы самого скрутило от презрения к самому себе от того, что он! лучший студент медицинской академии хирургического отделения вынужден исполнять такую работу, но это было бы в другой день. Сегодня лицо его украшала умиротворённая улыбка, а предстоящие обязанности не пугали, а сеяли в душе какую-то весёлую интригу, с чем предстоит разобраться: мигренью или запором. Фёдор Алексеевич выдохнул, остановившись перед дверью палаты, постучался три раза средним пальцем и, взявшись за ручку, слегка надавил на неё. Дверь поддалась, и Разумов вошёл внутрь. – Доброе утро, меня зовут Фёдор Алексеевич, и я ваш врач, – представился он. – На что вы…? – молодой человек не успел договорить. В палате стоял отчего-то знакомый запах. На койке дремала женщина, не молодая, но ещё и не в том возрасте, чтобы обозвать её старой, с бледной кожей, но чёрными кругами возле глаз. Видимо, она обратилась потому, что её мучала головная боль и бессонница, а милая Софья Ниловна поухаживала и дала лекарство до прихода доктора. Хирург более не успел её рассмотреть, так как та поморщилась и перевернулась на другой бок, но, на самом деле, гораздо интереснее для него была другая персона, стоявшая рядом с койкой и к нему спиной, которую Разумов раньше совсем не видел в госпитале. Девушка, со светлыми волосами по плечи, маленькая и худенькая, вздрогнула в тот же миг, что услышала голос Фёдора, замерла и сжала в кулаках краешек своего халата. Хирург сам первый подошёл к ней и легонько тронул её за плечо. Это была Нелли, нянечка, с которой Разумову не удавалось встретиться, – молодой человек держал это в мозгу и был спокоен, но запах… запах щекотал ему нервы. Она обернулась. Виновато поджала губы. Фёдор Алексеевич, округлив глаза от удивления и шока, попятился назад. – Ты… – промямлил он. – Что вы здесь делаете, господин доктор? Выражение его лица менялось стремительно. – Что ты здесь делаешь?! – Это вы подослали психолога? Голова пошла кругом. В памяти колющими обрывками всплыли ромашки, деревенский домик тошнотой встал поперёк горла. То, к чему Разумов долгое время не хотел возвращаться в своих мыслях, предстало перед ним наяву. Глаза застлала матовая пелена, всё вокруг поплыло. Нельзя. Фёдор ударил себя по щекам. Нельзя рушить то, что и без того похоронено. Он не мог потерять рассудок в день, когда Герман Архипович не выгнал его из кабинета за то, что тот вошёл к нему без стука, не послал его к чёрту за дерзость и даже доверил троих пациентов, пусть и не для операции. Хирург взял себя в руки, но злоба, так долго спящая где-то далеко внутри, задвинутая подальше другими переживаниями, почти забытая, но вдруг вспыхнувшая с новой силой, переполняла его. – Я хочу вам всё объяснить, господин доктор! – Элен бросилась к нему, нервно пытаясь поймать его руки, которые он с раздражением одёргивал. – Пожалуйста, выслушайте меня! – она почти кричала, совершенно не боясь прервать сон пациентки, продолжала тянуть к Разумову свои дрожащие пальцы и умоляла послушать её. Но Фёдор не смог сдержаться. – Закрой рот! – взревел он. – Я не хочу слушать! Я ненавижу тебя! Я так долго пытался выкинуть тебя из своей головы! Я так долго не мог смириться! – он сжал лицо в ладонях и впился ногтями себе в щёки. – Мне противно видеть тебя! Я ненавижу… – Простите, что я не сказала вам ничего, я была… – Как ты могла?! Твой… я… – вспомнив о дедушке, он закрыл себе рот. Нельзя! – Простите меня! Выдох. На лице Фёдора вновь проявилась спокойная холодная улыбка. – Я ненавижу тебя, – тихо произнёс он. И прошёл мимо Элен к больничной койке. Девочка проводила его взглядом. Губы её дрожали, по щекам покатились крупные солёные слёзы, которые она, всхлипывая, по-детски старалась слизать языком. Не трогаясь с места, она произнесла срывающимся голосом: – Меня спасли не вы. Тот господин доктор был совсем другой. Тот господин доктор был добр ко мне и подослал психолога… – Я не господин доктор, – грубо оборвал её Разумов. – Меня зовут Фёдор Алексеевич. И я тоже помню другую Элен. За ту Элен я переживал, за той Элен я бегал, как верный пёс. Та Элен была при смерти. – Элен хотела умереть, и она умерла. А Нелли живёт. – Не смей говорить этот бред! – закричал хирург, рывком развернувшись к ней. – Не смей больше произнести ни слова, обращаясь ко мне! Ты эгоистка, и болезнь твоя была ничем иным, как проявлением эгоизма! Ты знаешь, что ты…? – он одёрнул себя. – Я виновата перед вами! Виновата перед дедушкой..! – Выйди вон. Уйди прочь с глаз моих. Он пожалел о том, что слишком рано испытал счастье. Зубы стучали от озноба и кончики пальцев побледнели и сделались ледяными. Фёдор, сжав кулаки, зажмурился и снова выдохнул, затем втянул ноздрями побольше воздуха и открыл глаза. Эля и правда стояла перед ним сейчас совсем другая, но ему это было даже противно. Он не хотел говорить с ней, не хотел даже смотреть на неё, но продолжал, не двигаясь с места и не отводя взгляда, словно на нелепую скульптуру, которую отчего-то признали произведением искусства. – Не уйду, – только и вымолвила она дрожащими губами, сделав неуверенный шажок вперёд. Глазки её блестели то ли от слёз, то ли от того, что в них появилась жизнь: Нелли заметно окрепла, даже не смотря на то, что продолжала быть девочкой с худыми, тонкими ручками и угловатыми чертами лица. – Не уйду, господин доктор! – повторила она смелее, но не решаясь подойти ещё ближе. – Пока не позволите мне говорить – никуда не уйду! И топнула ножкой. Вдруг дверь распахнулась, и в палату ввалился сонный Андрей Николаевич. – Что случилось? Кто кричал? Нелли? Ты чего ревёшь? Фёдор Лексевич, здравствуйте. А эта почему лежит? Спит или помёрла? Ой, господин хирург, если дамочка вдруг в вечный сон впала от ваших криков, Крафт вас четвертует! Вы уж мне поверьте, я сам видел, как он может! – гордо выдал Соль и бросился к пациентке. – Нелли, милое дитя, вы в какой дозе ей снотворного подсунули? – Я... Как надо... – Что ж она не проснулась-то? Даже я вскочил. Признаться, мне причудилось, что это опять Герман Архипыч к Фёдору Лексевичу полез, вот он и орёт. А оно во-на что! Чего не поделили, господа? – Да мы так.. – буркнул Разумов. – От радости. Знакомые старые, не ожидались увидеться. – Раз от радости, тогда хорошо, – фельдшер кивнул, сделав вид, что поверил, и подмигнул девочке. – Мы-то тут все уже привыкшие, а для вас расскажу, господин хирург, что Крафт ссор не терпит, особенно если вы вдруг Нелли обидеть вздумали. В любом случае, срама лучше не разводить, а то ведь Герман быстро от вас избавится. Как от сорняка. Хотя… оставим. Вы мне лучше расскажите, кто её сюда приволок. И как давно. После этих слов лицо Андрея Николаевича сделалось серьёзным и почернело словно грозовая туча, а Элен испуганно переглянулась с Фёдором, который, сохраняя во взгляде леденящее спокойствие, нахмурил брови и быстро подошёл к койке…