Желторотик в кротовой норе

– Анна Сергеевна! Очнитесь! Вы поняли, что я вам сказал? Учительница вздрогнула. – Вы ничего не запомнили, так ведь? – Григорий Нестерович вздохнул с нескрываемым раздражением и, возложив свои ладони девушке не плечи, медленно проговорил: – Я не хочу подвергать вас опасности. Я уже и без того натворил глупостей и вовлёк в это вас, за что искренне прошу меня просить. Пожалуйста, доверьтесь мне в последний раз и сделайте всё, как я скажу. У нас мало времени на продумывание плана, поэтому я всё сделаю сам, вас же молю не сотворить себе неприятностей в моё отсутствие. Сейчас я помогу снять вам половицу, и вы спрячетесь там и не будете издавать ни звука; если услышите шаги – закройте себе рот тряпками и постарайтесь не дышать, вас не должны обнаружить. Мы выставим всё так, будто это Горин перерезал новичку горло в попытке сбежать, но судьба распорядилась иначе и в скором времени его жизнь оборвал сердечный приступ. Я выставлю, – поправил себя молодой человек. – Я проберусь в архив и вернусь вместе с главными: чем больше внимания к нам, тем мы будем более незаметными. Вы поймёте, что это я. Я постучу каблуком по половице, под которой вы будете прятаться, ровно четыре раза, чтобы вы чувствовали себе спокойнее. А потом… я скажу, когда мы сможем бежать. Кленовская мёрзла и тряслась от озноба, быстро моргая и стараясь не заплакать. Она отчаянно делала вид, будто внимала каждому слову своего спутника, но в её голове все его речи складывались не более чем в отдельные звуки и отдавались эхом в ушах. Губы её дрожали, уголки опускались вниз, к подбородку, а брови взмывали вверх, от чего на лбу проявлялись морщинки. – Всё будет хорошо, – медленно произнёс Гриша, глядя девушке прямо в глаза, но она слышала только булькание, которое сопровождало открытие его рта. – Я во всём виноват, держите это в своей голове. Вы ни к чему не причастны. Как только мы вернёмся домой, вы забудете это как страшный сон. Хотелось бы, чтобы это было именно так. – Вы меня убьёте?... Стрелков округлил глаза. – Меня тошнит от вашей глупости, я должен был ехать один! – он вскинул руки и отвернулся от учительницы. – Столько вожусь и всё без толку! Вы же ни черта не поняли! – фельдшер закрыл лицо руками. – Господи, как я скучаю по своим гениальным жабам, они хотя бы слушать умеют и понимают всё… – Я очень боюсь… – Я боюсь не меньше вашего! – хотел было выкрикнуть Григорий Нестерович, но сдержался, быстро опомнившись. Он вздохнул и спокойно произнёс: – Все мои намерения – ради Фёдора Алексеевича, все мои действия – ради вашей безопасности. Не бойтесь ничего рядом со мной, не бойтесь меня, я – ваш друг. Это были последние его слова, обращённые к Анне Сергеевне, дальше он все свои действия сопровождал лишь молчанием, девушке же ничего более не оставалось, кроме как следовать за ним. Она наблюдала, как фельдшер, уперевшись коленками в пол, поддевал ногтями старые, но еще не ржавые гвозди, которыми этот самый пол и был неумело сколочен, и очень медленно, прикладывая немалые усилия, вынимал их из размягчённого от сырости и времени дерева. Гриша недовольно фыркнул, разбирая конструкцию, будучи слабо уверенным в том, что это окажется надёжным местом для пряток. Так или иначе, он продолжал, царапая руки и всаживая себе в пальцы коротенькие деревянные занозы. Некоторые гвозди поддавались легко, так, что было даже удивительно, на силах каких богов держится дом и как он до сих пор не рухнул, но были и такие, что засели в своей дощечке намертво, и, как бы молодой человек над ними не колдовал, они совсем не хотели покидать привычного места. Стрелков раздраженно поджал губы, но ничего не сказал. Оглянувшись за плечо, на Кленовскую, Григорий Нестерович, прикинув её комплекцию, принял решение снять ещё одну доску. Как только работа была сделана, а в полу образовался небольшой проход в пустоту под ним, фельдшер поднялся и отряхнул руки, похлопав ими друг по другу. – Готово, – заключил он. – Вам подать ручку, или же вы сами управитесь? – усмехнулся Гриша, сверкнув глазами. – Благодарю за беспокойство, – Анна шмыгнула носом и ядовито добавила, – неожиданно вдруг проявленное. Прежде чем предлагать помощь мне, лучше убедитесь в том, что вы действительно способны ее оказать, Григорий Нестерович. – Нервное потрясение наконец отпустило? Вы снова стали собой? – он скривил лицо. – Я то надеялся, что ещё долго буду наслаждаться вашим молчанием. Так и быть, я пропущу мимо ушей тот бред, что вылился из вашего рта, и мы оба сделаем вид, что ничего не было. Полезайте, – молодой человек пригласительным жестом указал на снятые половицы. Кленовская, хмуря брови, всё-таки послушалась. Здесь было влажно и воняло сыростью, а места хватало ровно на столько, чтобы, лёжа на спине, можно было вдохнуть полной грудью, однако мысли об испорченном платье или причёске гнались прочь из головы желанием вернуться домой хотя бы в целости и страхом. Страхом, который породил Гриша Стрелков. Анна Сергеевна округлила глаза и слегка покраснела, последний раз переглянувшись с фельдшером перед тем, как тот вернёт все доски на место. Его движения были точные и плавные, как будто прописанные по заранее выдуманному сценарию, в его глазах не читался блеск, губы не дрожали и сам он ведь походил на дикого зверя, готовящегося к охоте на зайца – до того он был сосредоточен и напряжён. Девушка боялась даже дышать, пока он находился здесь, но когда пол был восстановлен, сделалось немного спокойнее. Григорий Нестерович глубоко вздохнул. Трижды себя прокляв за глупую идею пробраться на каторгу да еще и притащить при том с собой женщину, он вновь вернулся в прихожую, к тому месту, где он оставил солдатскую форму. Труп ни в чём неповинного надсмотрщика с воткнутым в шею ножом был здесь же. Лицо мужчины заметно посерело и перекосило, но глаза, застланные матовой пеленой, с вытянутыми зрачками, были раскрыты так широко, что, казалось, сейчас он моргнёт, посмотрит по сторонам, и они вывалятся. Изо рта тонкой багровой струйкой текла кровь, рукоять ножа была вся заляпана, а из рваной раны торчали куски мяса, под телом образовывалась устрашающего вида вязкая лужа. Стрелков присел рядом и, схватив солдата за запястье, нащупал пульс. Мёртв. – Прости меня, добрый человек, – тихо произнёс Гриша и вздохнул. Времени с каждой секундой оставалось только меньше, тревога отдавалась звоном в ушах. Надо было действовать быстрее. Мигом облачившись в чужую одежду, фельдшер снова вышел в ту комнату, где под половицами пряталась Анна Сергеевна, встал ровно над ней и четыре раза, как и было сказано ранее, незаметно приподнимая ногу на носок и быстро опуская пятку, постучал каблуком сапога по деревянным доскам. – Слышите? – спросил он. – Такой же знак я дам, когда буду здесь опять. Только не спешите высовываться. Если поняли, постучите в ответ. Кленовская сжала пальцы в кулак и несколько раз несильно ударила костяшками по деревяшке над ее головой. – Отлично, – кивнул фельдшер. – Постарайтесь не сойти с ума пока меня нет, хорошо? Я вернусь, – и, развернувшись, направился к выходу. Григорий Нестерович, вздохнув, коснулся ладонью двери и, аккуратно приоткрыв её, осторожно вышел на улицу. Солдатская форма удивительно хорошо села ему по фигуре и подошла к лицу, фельдшер выглядел так, словно он всю жизнь ее носил и была она вовсе не чужая, а его собственная. Рубашка мягко прилегала к телу, не обтягивая совсем, но и не обвисая, и, несмотря на то, что её настоящий хозяин был чуть-чуть выше Гриши, рукава последнему пришлись идеально по длине. Со спины она была немного испачкана, но это ничего – все пятна были надёжно спрятаны под шинелью, которая подпоясывалась в талии, благодаря чему вырисовывался чёткий, до ужаса элегантный силуэт. Сапоги были высокие, тонкие и натёртые до блеску и тоже оказались по размеру. Чёрным пятном они обволакивали тонкий ахилл и Стрелковские икры, сильные, даже почти что стальные, по крайней мере так казалось из-за того, что мышцы его во всем теле были напряжены. Красивые ровные ноги были скрыты шароварами, но через ткань всё равно замечались очертания острых коленей. Гриша был сосредоточен. Словно гром несущая туча, он хмурился, как и подобает надсмотрщику каторги, и сводил скулы. Выглядел он очень хорошо, и ни один вздох не выдавал его лжи. Молодой человек достал карту, которую он, как и револьвер, прятал в потайном кармашке шинели, и, повертев её в руках, постарался сориентироваться, для начала найдя дом Горина на карте. Надо было дать глянуть Анне Сергеевне, – подумал Стрелков и ещё раз перевернул карту – самому-то ему возиться гораздо дольше, чем если бы это сделала учительница. Однако спустя некоторое количество времени все необходимые объекты были найдены. – Я убил. – шепотом произнёс Гриша. Ноздри его раскрылись и он стал шумно и прерывисто вдыхать больше воздуха. – Я не мог иначе… – фельдшер заскрипел зубами от этой мысли. Враньё. Он мог не соваться сюда, засесть в лаборатории и ломать голову над лекарством, оставив неповинного человека в живых. Обоих несчастных людей. Он мог не убивать. Но его не отпускало осознание того, что всего лишь бумажка, исписанная чернилами, одним только своим существованием могла облегчить поиски правильного пути… облегчить жизнь его друга… Нет, это было глупо. Пренебрегать несколькими жизнями ради одной… – Горин всё равно был при смерти, а Фёдор обязательно станет гениальным хирургом и будет спасать жизни многих людей..! – Стрелков одёрнул себя. – Мне надо пробраться в архив, – твёрдо заключил он. – Слишком поздно останавливаться и уж тем более поворачивать назад. Слишком много ошибок совершено. Если я не смогу искупить их, если это всё было зря… – он боялся продолжить. Его пугало в большей степени наказание, которое он сам же для себя и уготовил. Есть ли наказание, хуже смерти? – Я не наказывал их. Тогда чем они заслужили смерть? – Я так с ума сойду! На что во мне совесть?! Я знаю, что я виноват, зачем ты жрёшь меня? Это твоё наказание. Самым жестоким наказанием для Григория Нестеровича было признание. Признание самому себе в том, что он виноват, в том, что он не лучший, в том, что он проиграл и ему нужно сдаться. Он ужасно себя любил, но очень тяжело переживал каждый свой промах и от того опускал руки каждый раз, когда что-либо ему не поддавалось тут же. Это было его проклятием, его наказанием за себялюбие. Он был горд собой за то, что ему удалось остаться живым в доме Горина, однако боялся, что гордость его была ошибочной, ничем иным, как оправданием, всего лишь оправданием своей вины. Гриша не пугался того, что с ним могут сделать, когда раскроют, но до дрожи страшился момента, когда на него ткнут пальцем и признают его преступником. Он всего лишь хотел помочь. Он всего лишь хотел спасти. Но желаний не достаточно для того, чтобы быть героем. Ничего никогда не бывает достаточно. – Если это всё было зря, что станет с теми, кто был со мной? Они непременно возненавидят меня за то, что с ними станет, – Стрелков сжал пальцы от судороги, пронзившей вдруг всё его тело. – Один только солдат не успел подумать, какая же я мразь. А Кленовская… она так смотрела… – фельдшер вдруг нахмурился и в следующую секунду выпрямился, словно натянутая струна, втянул в себя воздуха столько, сколько только могла позволить его грудная клетка и медленно проговорил шёпотом: – Нельзя сейчас думать об этом. Как только мы выберемся отсюда с записями и я буду уверен, что мы в безопасности, я предоставлю себя на растерзание всем, кто того желает. Но пока у меня есть дела. И мне никак нельзя тратить время на переживания. Слышишь? – обратился он к своей совести, и она, повинуясь, наконец замолчала. Григорий Нестерович вновь обратился к карте. Здание, в котором располагался архив (как и ещё некоторые), было подписано карандашом – видимо солдат никак не мог запомнить, где что находится. «И как меня такого земля носит?» – подумал он, усмехнувшись, и, поправив головной убор так, чтобы он скрывал вьющиеся светлые локоны, отправился по адресу. Поиски его раздражали меньше, чем заполнение отчётов в больнице. Он отчего-то подумал об этом с особой весёлостью, как будто старался этим себя и успокоить, убедить в правильности и избавиться от сомнений. Ведь Стрелков мог поиграться и поласкать своё самолюбие совершенно иным, безопасным способом, например, вновь заперевшись в своей лаборатории или выйдя на прогулку к болоту. Занятий было предостаточно, но все они со временем начинали надоедать от того, что никто не мог составить ему соответствующую компанию или хотя бы выслушать обо всех опытах и экспериментах – Фёдор был единственным его близким другом, но с каждым годом ухудшение его самочувствия оказывало сильное влияние на их взаимоотношения. Понимая своего друга, понимая даже то, что он чувствует и как ему больно от этого, Гриша не мог не злиться на него за его отдаление. Даже сейчас, рискуя жизнью и действуя исключительно от чистой любви по отношению к идиоту, что не может уследить за кровью из своего носа, Гриша знал, что испытывает смешанные эмоции, диапазон которых мог даже склоняться в сторону ненависти. Гриша знал, что его вклад не оценят, что, возможно, Разумов даже не узнает о его вылазке, даже не спросит, где он пропадал всё это время. Но не хотел бросать. Хотел помочь. – Эй, ты! Солдат! – вдруг послышалось из-за спины Стрелкова. Он как будто точно знал, что обращались к нему, и от того замер на месте, чуть вздрогнув. – А? – Ты чего без дела? – рослый мужик подошел к Григорию со спины и с силой стукнул кулаком по его плечу. Тот чуть оступился и поспешил скорее развернуться лицом: – Я... – поспешил оправдаться он, но мужик перебил его, грубо тыкнув пальцем куда-то определенно в грудь. Казалось, пальцы у него были совершенно каменные, а ногти точно не стрижены пару недель, от того, как больно стало вдруг именно в том месте. Гриша в испуге округлил глаза и не смел шевелиться, вытянувшись как струна и прижав руки ближе к телу по швам. Мужик нахмурился: – Ты, что, думаешь, я слепой, нашивки не вижу? – Я просто... – Стрелков с трудом сдерживал нарастающую дрожь в голосе и руках. Не отводя взгляд, набрал в лёгкие побольше воздуха, приготовившись тараторить всякую чепуху, которая вертелась в его голове, однако «нападавший» только усмехнулся и, чуть отступив, похлопал фельдшера по руке, что чуть ниже плеча. – Ты что напрягся то? – он потрепал его по рукавам и весело добавил: – Нам коньяку девки таровские принесли с пирогами. Идём, гулять будем. Но Григорий Нестерович был вынужден отказаться: – У меня поручение, – сказал он, не расслабляя ни один мускул в своём теле. – От кого? Ком в горле не позволил даже малейшему звуку вырваться изо рта молодого человека, и он, обессилев, поднял указательный палец вверх и многозначительно повёл бровями, устремив на секунду свой взгляд также куда-то высоко. – Ну ты фамилию хоть назови, – мужик недоверчиво скрестил руки на груди. – На слово можно верить только девкам, которые коньяк носят. Стрелков хотел провалиться под землю прямо сейчас, как можно скорее, только бы не продолжать. Мало того, что он совсем потерял дар речи, он будто бы вдруг в один миг растерял все свои умственные способности и даже, может, вообще хоть какие-либо намёки на умение пользоваться мозгами, не говоря уже о том, чтобы логически мыслить. Из его головы моментально испарились все фамилии, которыми он планировал разбрасываться в чрезвычайной ситуации: он помнил только свою фамилию и фамилию Анны Сергеевны, кои он сам себе запретил произносить, будучи здесь, даже в мыслях. Он в панике подумал, много ли времени прошло с момента, как был задан вопрос? Долго ли он молчит? Перепугавшись совсем, Григорий открыл рот, и у него само собой вырвалось: – Любовский. Пётр Михайлович. – Любовский? – мужик задумался. – Кто такой? А..! – спустя паузу как-то растерянно добавил он и кивнул: – Знаем. У него пациент что ли? – Да, просил раздобыть материалы для Разумова. – Разумов? – каторжный солдат вдруг переменился в лице. – А вы к Любовскому какое отношение имеете, позвольте поинтересоваться? – Я сын его товарища. По его самому настоянию закончил медицинскую академию, сейчас же иногда он позволяет мне ассистировать или просто присутствовать на приёме. – Каким же на вас солдатская форма? – Угодить отцу. Я работаю здесь уже с какое-то время, Пётр Михайлович связался со мной буквально на днях и отдал поручение, – ответил Стрелков и кивнул самому себе в подтверждение. Собеседник его ухмыльнулся и пожал плечами: – Вот ведь влиятельный человек! Удивляюсь! Ну, идите, раз поручение, – он махнул рукой и Григорий Нестерович уже собрался было уходить, однако солдат вдруг встрепенулся и ухватил фельдшера под локоть. – Постой, – попросил он. – Я тебя провожу. На предложение Стрелков согласился, не думая, поклонился, как бы и повинуясь, и благодаря одновременно, только одёрнул руку. Солдат удивлённо вскинул брови, повёл головой, дескать, а что такого, милый, потом сам махнул рукой, как будто отвечая на свой же жест: «да ничего, в целом, Бог с тобой», ни слова при том не говоря, и пошагал вперёд. Гриша поспешил за ним. Весь путь они преодолели молча, пока не дошли до постройки высотой в два этажа, на вид приличной, как государственное учреждение, в отличие от жилых домов, сероватой, но выложенной из кирпича, крепкой и со старыми окнами. Проводник объяснил Стрелкову, что это местный госпиталь, где ведётся учёт обо всех каторжниках и их болячках. – Разумова здесь давно уж нет, это вы поздно, конечно, спохватились. Однако, может быть, что интересное для себя и найдёте. – сказал солдат и, помолчав добавил: – Хотя, если бы вам было интересно моё мнение… А я его всё-таки выскажу. В общем, ни в жизни Разумова, ни в его смерти нет ничего примечательного. Я сам не застал, но мне рассказывали, что он был просто одержимый. К нему батюшку как-то привели, так он на него набросился и желал выцарапать лицо, – рассказчик задумался. – Да, так и было. Думаю, он повесился от того, что грех признал и жить с такой тяжкой нашей не желал более. – Так самоубийство же ещё более тяжкий грех, чем пожелать покалечить священника, – возразил Гриша, – разве не так? Солдат уставился на него с презрением. – Я почём знаю? Я лишь высказал своё мнение. – и, как будто тот час забыв обиду, вернулся к рассуждениям. – Не знаю, что интересного нашёл для себя Пётр Михайлович в этом человечке. Совершенно бесполезная была его жизнь, и даже умереть по-человечески не сумел. – А что вы считаете смертью по-человечески? – Умереть человеком. Григорий Нестерович кивнул, но продолжать этот диалог у него не было никакого желания, поэтому развивать эту тему он не стал. Солдат тем временем распахнул перед ним двери госпиталя и провёл в кабинет. В кабинете сидел какой-то щуплый, сухой мужик непримечательной внешности (но в очень примечательной форме) и писал бумаги, прервавшись, однако, когда появились гости. Он привстал с своего места, отдал честь и уселся обратно. Стоявшие в дверях также поприветствовали его в ответ. – Доброго здравия, милый. У человека тут поручение. От Любовского. Остались какие-нибудь записи про Разумова? – произнёс проводитель Стрелкова и выставил его вперёд себя. Григорий Нестерович вежливо склонил голову, словно в ожидании смертельного приговора, и позволил себе не говорить, пока его не спросят. – Только если самому не доставит хлопот поискать. Кабинет бывшего врача здесь же, по коридору до самого конца, дверь справа, ключи выдам. У меня дел – как волос на голове – немерено, не располагаю возможностью экскурсию провести. – Я сам управлюсь. – Как найдёшь, приходи коньяк пить, – проводивший солдат похлопал Гришу по плечу и удалился. – Так точно, – кивнул он и всем телом развернулся к мужику за столом. Тот вздохнул и полез куда-то вниз, выполз через некоторое время и аккуратно положил связку ключей на крышку стола. Подозвав Стрелкова, он указал на короткий, покрывшийся ржавчиной ключик, и пододвинул связку на край, ближе к молодому человеку, чтоб забрал: – Дверь может не поддаться сразу, ты на неё навались весом и коленом ручку подопри, понял? – Понял. Как и предупреждали, дверь с первого раза не поддалась. Но усилия, которых стоило пробраться внутрь, были незначительны. Отперев дверь, Гриша оказался в кабинете врача, ушедшего в отставку, который сейчас представлял из себя скорее архивное помещение, чем чей-либо кабинет. Комната была маленькой и грязной, как, впрочем, и подобает комнатам с неотпирающимися дверьми, воздух здесь стоял душный, несмотря на наличие окон – на полу расстилался толстый ковер, и с каждым шагом Стрелкова он поднимал вверх всё новые клубы старой пыли. Молодой человек отмахнул её от лица быстрыми движениями ладоней, продолжая осматриваться. Массивные деревянные полки, наполненные всякими бумагами, тетрадями и книжками, которые, казалось, хотели вывалиться и рухнуть на пол, украшали собою стены кабинета. Здесь же стоял письменный стол, чистый от принадлежностей, но покрытый толстым слоем пыли; рядом с входной дверью висела странная карта человеческих чувств, на которой красовались различные пометки, оставленные карандашом. Григорий Нестерович рассмотрел их, однако не нашел ничего интересного. Постояв задумчиво напротив этой карты какое-то время, он вдруг резко бросился к полкам и судорожно принялся искать упоминания фамилии своего друга. Бумаги были разные, в основном, ему попадались какие-то личные заметки, вырванные из контекста, либо страницы из книг, либо чьи-то письма и пустые конверты. Последние были особенно странными, и всё-таки полностью прочитать не удалось ни одно: кто-то черкал тушью поверх некоторых предложений, какие-то слова были смазаны рукой, в некоторых местах отчётливо можно было различить разводы и утёкшие буквы, следы от слёз или от чего-то, очень похожего на слёзы. Все папки, которые находил Гриша, были подписаны чужими именами, но он всё равно проверял даже их и – ничего не находил. Открывал книги, снимал с них обложку, где это представлялось возможным, но ничего интереснее карандашных заметок там не появлялось. – Всё зря? – он бросился к письменному столу и принялся открывать каждый ящик – пусто. Только в одном отделении одиноко валялся, по всей видимости, тот самый карандашик, с тупым кончиком и исписанный почти до основания. – Всё зря? – словно в бреду повторял Стрелков, заглядывая под ковёр. – Зря? Он совершенно потерял счёт времени. Глаза его начинали слезиться, когда он, в очередной раз проверяя одни и те же бумаги, не находил того, за чем он сюда пришел. Казалось, прошла целая вечность, когда Гриша решил, что на этом его поиски завершаться и что пора бы уже возвращаться к Кленовской и ехать домой. Встав возле двери и уже держась за ручку, он последний раз окинул кабинет своим взглядом, вздохнул тяжело и… и дверь снова не поддалась. Григорий Нестерович раздраженно ударил по ней кулаком, второй рукой упёрся в стену и хотел было уже заносить колено, для того, чтобы подпереть им заедающий замок, но не успел. С удивлением он посмотрел на свою руку, которая, по неосторожности, вместо того, чтобы опереться на стену с картой, взяла и продырявила её, провалившись куда-то внутрь. Осторожно вытащив руку, молодой человек отошёл от двери, сделав пару шагов назад, и остановился напротив карты, разглядывая нанесённый ущерб в виде дыры. Не долго думая, он сорвал висящий плакат. За картой, в стене, находилось небольшое углубление, внутри которого лежала одна единственная книжка, тонкая, но в твёрдом переплёте, с хорошей обложкой, почти не покоцанной и с живыми ещё уголками. Глаза бывшего фельдшера заблестели, он потянул к книжке свои руки и, взяв её, осторожно открыл первую страницу: «Я знал Алексея Разумова ещё до того, как встретил его на каторге. Я даже непременно знал о том, что встречу его там…» – читал он, и руки его вдруг поразились мелкой дрожью. По всему телу пробежали мурашки. От чтения его отвлёк знакомый голос, услышав который, Стрелков молниеносно запрятал книжку себе за пазуху, вздрогнув при этом, и вскочил с места. – Молодой! В архиве! – А? – испуганно выдавил Гриша, осознав, что скрыть потайное углубление и дырявую карту он уже не успеет. – Не слышишь что ли? – голос звучал прямо за дверью, и через секунду она оказалась распахнутой. Мужик в форме был взволнован: – Общий сбор! – чуть не кричал он. – Горин мёртв! – Что..? – на мгновение Стрелков действительно как будто бы удивился, но, когда в его голове промелькнула мысль: «Шприц..», рванул за солдатом. В это время в голове Анны Сергеевны ничего не мелькало. Затылок девушки больно прижимался к какой-то доске, из которой явно торчало что-то острое, что вполне могло бы проделать дырку в еë голове, по крайней мере так думала сама Кленовская. Лежать под половицами было сыро, она чувствовала, как ткань еë платья начала промокать и неприятно липнуть к спине, ногам было скучно лежать в невозможности двинуться в стороны, разве что стопы размять представлялось вполне реальным. Учительница держала ладони на животе и следила за дыханием от скуки, потом клала на грудь и считала, сколько и как бьëтся еë сердце. Она бы очень хотела поговорить вслух, но от боязни за то, что Горин может очнутся, или солдат окажется живым, или кто-нибудь вздумает устроить проверку, – не делала этого, терпеливо ожидая стука каблука над еë головой. Время тянулось медленно. «Не мог же этот идиот забыть про меня?» – подумала Анна Сергеевна и нахмурилась, – «А вдруг его поймали…» – мимика еë тут же переменилась, а сердце застучало быстрее. Что еë дëрнуло согласиться поехать сюда? Девушка закрыла глаза, и в еë голове предстал образ Фëдора. – «Индюк.» – решительно заключила она, чуть кивнув. Она услышала, как дверь комнаты распахнулась, ударившись о стену. Это был не Григорий Нестерович. Он бы вошёл не так. Кто в комнате? Сколько их? Кленовская смогла различить три голоса, которые перемешивались все между собой в жутком гуле и топоте. Она чувствовала, как сквозь щели в полу к ней сочится запах, жуткий, от которого по всему телу пробежали мурашки – запах пота, спирта, жжëной кожи, толстой ткани, из которой шьют солдатские шинели, запах пороха и железа. Люди расхаживали по комнате, стуча обувью, пол скрипел под их весом и вторил суровым грубым голосам. Учительница пыталась разобрать, о чем они говорили, но еле могла сдержать себя в руках, чтобы не вскрикнуть случайно. Голова еë пошла кругом, и в ушах загудело громко и застучало, будто барабанило чем-то тяжёлым по туго натянутой резине, видеть стало невозможно от того, что стало вдруг очень ярко. На глазах выступили слëзы. Анна Сергеевна заметила, как дыхание еë стало прерывистым и, испугавшись за то, что это можно будет услышать, сжала в кулаках своë платье и быстро заткнула им себе рот, тихонько при этом всхлипнув. Пальцы еë дрожали, а живот скрутило от страха. Она всë равно не оставляла попыток прислушаться. – … зарезал и не успел сбежать? Нож то его… – Бардак… два трупа в один день. – Иди собери всех. Тут письмо в центр ещë писаться будет. – … врача же!... Кто-то убегал, голоса затихали и вновь становились громче, появлялись новые, половицы над головой Кленовской проседали всë больше. От страха она боялась и дышать, и слышать, и даже держать глаза открытыми, поэтому зажмурилась как можно сильнее и напрягла каждый мускул так, что несильно дрожала. Щëки покраснели как-то сами собой, жар от них пошёл такой, что даже вдохнуть носом было сложно, лицо горело будто под палящим солнцем, только солнца совершенно никакого не было. «А если они никогда отсюда не уйдут и мне придётся умереть здесь? – подумала учительница, сжавшись вся от нарастающего жжения в груди. – Вдруг догадаются, что не Горин убил, и начнут искать? Снимут половицы, а тут я. Посмотрю на них строго и скажу… так… злобно! и что? даже ручку даме не предложите? Где ваши манеры, господа? Так и скажу. И что сыро здесь, и воняет, как будто не приличная каторга, а свиной загон» – слëзы скатывались вниз, норовя непременно попасть в уши, но оставались лишь маленькими влажными пятнышками на воротнике еë платья. Голоса в комнате не утихали, катались комом из одного угла в другой и доносились до Анны Сергеевны неразборчивыми обрывками: – …почему до сих пор никто не позвал врача? – Спокойно! – крикнул кто-то громко. Кто-то, кто только что пришёл. И вдруг стало тихо. – Я врач. Кленовская услышала, как над её головой четыре раза постучали каблуком. – Пульса нет. Оба мертвы. Отправьте письмо в Москву. И Гориных известите. Вход сюда должен быть воспрещëн. Остальным каторжным – ни слова. Нельзя, чтобы случившееся стало основанием для бунта. Девушка не понимала, стал ли шум в её голове от давления настолько громким, что она перестала слышать вовсе, или же это просто в комнате стало тихо. Будто бы все ушли. Она хотела двинуться, но её тело было словно парализовано, даже пальцы не слушались, и только слёзы текли, не переставая. Она почувствовала какую-то возню сверху, услышала шебуршание, кряхтение, поняла по звукам, что это так вскрывают половицы, которые, скрепя, плакали от издевательств над ними, но почему-то упирались, не желая выпускать учительницу из своего плена. Совершенно обессилев, она лежала, уперев глаза в доски, и, даже когда между досками образовалась достаточно крупная щель, в которую пытались втиснуться знакомые пальцы, не смогла ничего сделать. Пальцы тем временем, получив пару заноз, шмыгнули обратно; доска с хрустом провалилась вниз, осыпав Анну Сергеевну пылью и щепками, и девушка наконец увидела Стрелкова. Вид его был растерянный, напуганный слегка и очень взволнованный. Он скорее потянул к ней руки, обхватил её за плечи осторожно, будто опасаясь того, что она вот-вот ударит его током, и приподнял из своего укрытия. Кленовская послушно встала, чуть пошатываясь, и, уткнувшись Григорию в грудь тихим, надрывающимся голосом спросила: – Можно? – не дожидаясь ответа, она обвила его руками за талию, прижилась как можно сильнее, и как будто сам по себе из неё вырвался прерывистый от страха, мычащий плач. Фельдшер, сам едва сдерживаясь, вздрогнул и, сдавив Анну Сергеевну в объятиях, медленно погладил её по голове. – Милая Аннушка, – произнёс он шепотом так тепло, как только умел, чувствуя, как она дрожит, – милая, бедная… я так виноват перед вами… – Я спрятала шприц в платье, когда вы оставили, – Кленовская всхлипывала, будто не слушая, что ей говорят, – Я всё время думала, что вы дурак. – Правильно, – улыбнулся Стрелков, продолжая поглаживать её по черным волосам. – Вы всё думали правильно. И сделали правильно. Не сумев устоять на ногах, девушка потеряла равновесие, но Григорий Нестерович подхватил её, удержав в руках. И поцеловал. Она отпрянула, смятение застыло на еë лице, чуть вспухшие от плача веки раскрылись, округлив глаза, губы задрожали – Анна вскинула вверх ослабевшую руку и ударила Стрелкова по щеке. След от еë ладошки вмиг порозовел на его коже, фельдшер вздохнул с усмешкой и склонил голову. – Простите. – Ни за что не стану. – Я не знаю, как бежать, – удрученно произнëс Гриша. – Думал, что хочу поцеловать вас в последний раз. – Думать – не ваша сильная сторона. Мы сбежим так же, как прибежали. Поднимите переполох. Скажите заключённым, что Горин умер, а солдат убит. Пока будут разбираться с бунтом, мы и исчезнем. Фельдшер усмехнулся. – Шучу. Конечно, я просто хотел вас поцеловать, – он вздохнул. – Там такая заварушка, что никто не обратит внимание, даже если мы просто выйдем отсюда без прикрытия, – задумавшись, Стрелков всë же поправил себя: – Лучше через окно. Мало ли, – он пожал плечами. Не буду утруждать себя описанием их побега, однако отмечу, что через какое-то время молодые люди заимели для себя лошадей и уже отправлялись домой.