Глава 30

Он вспомнил, как в двухтысычном, будучи ещё младшим лейтенантом, переехал ради неё в это захолустье. Тогда оно представляло собой ещё более жалкое зрелище, чем сейчас. Лишь через несколько лет из руин полезли первые, совсем слабые ростки того, что назовут позже «сытые нулевые». Тогда в их паспортах ещё с советской символикой и появился  штамп о браке и у них родились две дочери. Наташа и Алиса. Они были его, родные. Чем больше они вырастали, тем больше виднелось сходств и тем меньше оставалось почвы для возможного подозрения в супружеской неверности. Но каждый раз, смотря на счастливых девочек, называющих его папой, он жалел, что ни одна из них не была сыном. И только ради неё он любил их, гулял и играл с ними - одним словом, делал всё, что обязан родитель, и даже больше. Он просыпался ни свет ни заря на работу, подолгу глядел на ещё спящую жену и не мог допустить, чтоб её дети росли без его любви. А потом её не стало. Двенадцатое марта пятнадцатого года. ДТП со смертельным исходом. Так сухо и не примечательно тот день вписали в статистику. А для него он стал причиной жалеть, что очнулся. Дочерям посчастливилось делать в то время уроки дома и, как обычно, дожидаться родителей. Но мамы с пакетом вкусностей они больше не дождались. Как и любящего их папы. От него осталось только вечное, неразрушимое спокойствие, которое внушало детям не уверенность, а страх. Жуткое спокойствие, которое, как понимал сам мужчина, являлось среднестатистическим безразличием. Он, захотевший в первый и последний раз поехать другим маршрутом, не хотел жить, но лезть в петлю или резать вены не хватало сил. А прыгать с первого этажа мог себе позволить только круглый дурак. Так он и поливал осиротевших детей минимумом необходимой заботы до двадцатого года. Старшая дочь уехала покорять петербургский ВУЗ, а младшая - ушла покорять пустующую комнату бабушкиной квартиры. Ни тому, ни другому он ничуть не воспротивился. С того момента ему достаточно фальшиво поздравить их с днём рождения и увидеть старшую - пару раз в год, а младшую - чуть-чуть чаще… Роман Владимирович испуганно огляделся. Он услышал, как его звали в коридоре. Показалось. Он находился в своём кабинете. Под его руками лежали протоколы по делу «Другой России». Стоило запить воспоминания ещё одной кружкой кофе. Странно, что он вспомнил обо всём этом. Раньше, в первый год после смерти жены, он часто страдал от мысли, что, может, она всё видит с неба. Но с тех пор, как он положил альбом в самый укромный и пыльный уголок шкафа, сдал в ломбард кольцо и выкинул или продал все вещи, принадлежавшие при жизни жене, её потерявший краску призрак потерял зрение и наведывался к Роману Владимировичу раз в полгода во сне. Может, он и, в самом деле, заснул или хотя бы задремал. Незачем было на трезвую и бодрую голову проходить через прошлое. Тем более, что теперь у него новая семья, что давала ему полууспешную имитацию упущенной двенадцатого марта жизни. Возможно, он любил Ольгу не до конца искренне, но лучше с ней, чем ни с кем. А Миша… Парень никогда не признает его отцом и будет прав. И он сам не взглянет на подростка как на сына. Хотя всё более Роману Владимировичу казалось, что он лукавил. Как иначе объяснить, что Миша до сих пор не арестован как главный подозреваемый по делу Гурьянова? Роман Владимирович, приготовив себе кофе, откинулся в кресле. В правой руке мужчина держал кружку, из которой медленно отпивал, в левой - протокол допроса Прохоровой, который он читал, как пьесу. И в ней он сопереживал не себе, а девочке, загубленной им. Ещё одной… Десятиклассница, всего шестнадцать лет. Тем не менее именно за ней стояла историческая правда. За ней, за некогда существовавшим в их городе островком «Другой России» пойдёт однажды и вся остальная Россия. Вопреки непоколебимой наружности, с мужчиной случались порой эпизоды обострённой сентиментальности и громких выводов. Но они никогда не овладевали его головой всерьёз. Кому нужна правда, тем более какая-то эфемерная, историческая? И сколько ещё предстоит пережить, чтобы застать такое будущее? И много ли доживёт… Раз уж из всех тысячелетий ему приспичило родиться в конце семидесятых, чтоб застать вживую двадцатые, то нужно спешить жить, невзирая на погоду, диктуемую временем, и не ждать, когда придёт потепление. Он всего лишь нашёл своё место в заведённом задолго до него порядке. Он сидел в кабинете из кожи, но в нём тепло и можно даже выпить кофе. А те, кто имел склонность к идее и сочинению будущего, сломаны, сметены в совок и выкинуты… Как там было сказано… Медленная смерть… Возможно, он, действительно, был её подельником и нёс в себе кусочек её злодеяний. Возможно, дочери и бывшая жена, если за смертью следовало хоть что-то, презирали его или более того ненавидели. Всё равно. Неважно. Скоро его повысят до подполковника - награда за разгром надежды на скорое пришествие будущего. Он, человек без прошлого и идеи, поднимался всё выше и выше… Миша больше не отвечал. Наверное, занят.  Проспект Победы пестрил новогодними украшениями и ёлками на продажу, но Дима почти не обращал на них внимания. Впервые название улицы играло для него новыми красками. Раньше Дима и не догадывался, какую радость могут приносить чужие смерти. Виктор Алексеевич убит, уничтожен! - десятиклассник никак не уставал этим восторгаться. Обидно только, что его молчания пришлось ждать так долго. Пятьдесят пять - непозволительно много для врага. Кириллу он столько времени не даст. Он пообещал. Он сдержит слово. Правда, что теперь будет с Мишей? О том, что убийца именно он, скоро узнают все. Хотя у него, наверняка, есть план. Они и дальше, вдвоём, избавившись от живого балласта мягкотелой старой гвардии, продолжат миссию по устранению врагов. Это их путь настоящей борьбы. Дима достиг перекрёстка с Молодёжной улицей. Ноги его замерли на бело-сером снегу прежде, чем он успел понять, почему.                   Z  #СВОих не бросаем - прочитал подросток на белом полотне щита.  Над его головой пролетели голуби. Они не знали ни о войне, ни даже, что это такое. Птицы далеки от людских потрясений… Игорь Сергеевич налил в стакан водки и разбавил её пивом. Он сидел на кухне, воображая, что напротив за столом на него кто-то смотрит. Но нет. Он был абсолютно один.  Разумеется, Игорь Сергеевич не помнил, как он пил с каким-то парнем на улице в субботу вечером. Он уже ничего не помнил. Он, никому не мешая, праздновал своё увольнение из СМП Минздрава. И самое главное - никто не мешал ему. Хотя бы до этой запылившейся кухни на четвёртом этаже не дотянулась война. Хотя бы здесь он мог ещё чувствовать себя хозяином. С мутной головой и слабыми ногами, но хозяином. Только он решит, когда, сколько и что ему выпить. И никто не подкинет ему в почтовый ящик бумажку с приказом, что делать. Он всё потерял, его выкинуло на необитаемый остров, и теперь только он себе указ. Указ жестокий, губительный, ведущий в один конец, но его.  Дрожащей, плавающей рукой Игорь Сергеевич чокнулся с пустотой, пробормотал тост и влил в себя половину. Мужчина провернул стакан и вгляделся в него, как в оптическую иллюзию. Слышал он когда-то, что якобы грани - это союзные республики, а ободок поверх них - Россия.  Союзные республики… Было же когда-то такое…