Да чтоб ты сдох

Никаких операций на грудь или лицо. Пусть все стареет и обвисает, меняясь год за годом. Даён рассматривала свое отражение в зеркале, стоя перед ним совсем без одежды, с волосами, скрученными в узелок почти на макушке. Чонвон должен был вернуться с работы попозже, так что она ничего не боялась. Прислуга обходила стороной комнаты, в которых она находилась, так что никакого вторжения ожидать не следовало – Даён проводила почти все время в одиночестве. А ведь она не была такой. В детстве и юности она любила общаться, играть с другими детьми. Она не была душой компании или главной звездой класса, но всегда была полноправной частью коллектива. Ее никогда не наказывали бойкотами, не переводили к изгоям – она была самым обычным средним ребенком, который ничем не выделялся. Даже в школьном рейтинге она всегда занимала места в первой десятке – достаточно, чтобы сохранять хорошие шансы на поступление в средний университет и при этом не слишком высоко, чтобы не вызывать зависти. Так просто получалось, она не старалась быть средней, она вообще такой была. Единственное, чего она для себя хотела – это быть повыше ростом, но это, к сожалению, не от нее зависело. Мама и папа были невысокими, но даже до них дорасти Даён так и не смогла. Ее рост остановился на ста пятидесяти шести сантиметрах, так что приходилось постоянно ходить на каблуках. На уроках физического воспитания вечно были проблемы, она просто ненавидела их и все время пыталась улизнуть и прогулять или симулировать болезнь и просидеть полчаса в медицинском кабинете. Не получалось у нее бегать, прыгать и делать еще кучу вещей. О том, чтобы влезть на канат, и речи не было – она даже к брусьям боялась подходить. В общем, спортсменкой Даён была такой себе. Может быть, поэтому она была очень рада избавиться от школьных дисциплин и поступить в университет. Здесь на нее никто не давил, она ходила на лекции в свое удовольствие и весь первый год веселилась на общих правах с остальными студентами. Даён не боялась петь в караоке, выпивать, скатываться с ледяной горки в парке. Она любила очень громко смеяться, умела даже сама шутить. Когда-то. Ей предлагали встречаться, но она не спешила терять свободу – хотелось повеселиться вдоволь, нагуляться с подругами. В девятнадцать нужно ходить в кино, пить газировку и не мечтать кому-то понравиться, а делать все, что хочется, не боясь осуждения. Даён смотрела на подруг, согласившихся встречаться и превратившихся в бывших подруг, и ей становилось грустно. Парни, которые даже не знали, женятся ли на них, начинали диктовать условия, перетягивать все внимание. Не распускай волосы. Не пей соджу на вечеринках. Не ходи в караоке. Улыбайся с закрытым ртом. И обоснование было всегда одно и то же – ты же позоришь меня перед друзьями, так что слушайся. А иначе мы расстанемся, и что ты скажешь своим подружкам? Хочешь, чтобы тебя считали неудачницей? Конечно, такими были не все, но очень многие. Даён решила, что не будет идиоткой и станет жить для себя – учиться, веселиться, выпивать, ездить на такси, если это нужно. И даже в клуб дорогой сходить хотела как-то раз… В конце первого курса ее группа была направлена в очень дорогую гостиницу – им разрешили наблюдать за работой персонала. Сопровождать их должен был старший менеджер, который попутно все и объяснял. Старший менеджер был очень приятным молодым человеком по имени Ю Чонвон. Даён, не привыкшая в чем-то себе отказывать, задавала много вопросов, даже попросила разрешения попробовать застелить постель так же, как это делают горничные. – Зачем вам это? Это их работа. Вы изучаете менеджмент, дела обслуживающего персонала вас не касаются. – Но я же буду раздавать указания и устанавливать сроки. Допустим, я поручу горничной застелить десять постелей за час. Я же должна знать, реально ли это. Может быть, человек просто физически не может этого сделать. – Это не ваша проблема. – Как раз моя, если мне нужен лояльный персонал. Кроме того, при нечеловеческих условиях работы уволенные или уволившиеся работники, могут написать гневное сообщение и опубликовать его в сети. Прошли те времена, когда можно было наказывать дубинками уборщиков, и все оставалось внутри заведения – теперь любое происшествие можно предать гласности за полчаса. Репутация менеджера и репутация заведения во многом зависят от отношений с подчиненными, в том числе и обслуживающим персоналом. Потом ей сказали, что Ю Чонвон, который уже в третий раз принимал экскурсии из их университета, ни разу не позволял кому-то из студентов так долго разговаривать и произносить такие нудные речи. Даён тогда решила, что он просто внутренне забавлялся – она была небольшого роста, в ее волосах был ободок в цветочек, и она все время прижимала к груди картонный планшетик, который всюду носила с собой, чтобы было удобнее писать в тетрадь на ходу. На самом деле тот разговор дался ей не просто – она вспотела раз пять, пока говорила с главным менеджером одного из самых дорогих отелей Сеула. Но отстоять себя было нужно. Он говорил с ней как с дурой. Да как он вообще посмел? В первый раз он ее увидел, в первый раз заговорил, и уже такое высокомерие. Козел. Потом, правда, козел пригласил их группу опять, только теперь чтобы они наблюдали за работой кухни и прачечной. Он вел себя так, словно не помнил тот их разговор, так что Даён успокоилась. Затем он приехал в университет на открытый студенческий форум, в рамках которого проводилась сессия вопросов и ответов с известными специалистами. Чонвон подбирался к ней постепенно, на это ушел почти весь второй год ее университетской жизни. Он не входил в их студенческую компанию, но часто помогал ей с выполнением заданий, особенно групповых или требовавших практики. Все говорили ей, что он в ней заинтересован. Даён хотела так думать и порой даже об этом мечтала, но верить не могла. Да один его галстук стоил дороже, чем все, во что она была одета и чем накрашена! Дурочка Даён верила, что господин Ю Чонвон просто веселился. В самых смелых мыслях она могла дойти до точки, в которой он видел в ней хороший управленческий потенциал, либо хотел потом пригласить на работу. К тому времени она уже прекрасно знала, что Ю Чонвон был наследником огромного конгломерата. Может быть, он разглядел в ней незаурядный талант и теперь просто рассматривал как потенциально полезного сотрудника? В своих самых лучших мечтах Даён уносилась к блестящей карьере, в которой ей удалось бы стать одной из немногих женщин старших менеджеров, зарабатывать по миллиону долларов в год и отправлять в свой частный пенсионный фонд по двадцать тысяч долларов в месяц. Конечно, она знала, что была привлекательной, и парни обращали на нее внимание, но все-таки были девочки и покрасивее. Даён прекрасно понимала, что когда-то выйдет замуж, но ей хотелось достичь чего-то значимого до встречи с будущим супругом. Чтобы потом, когда она наденет кольцо, муж относился к ней как к равной, а не указывал, где сидеть и сколько тратить на украшения. Вот поэтому роман с Ю Чонвоном казался ей просто приятной фантазией, которой иногда можно было воспользоваться, чтобы расслабить мозг перед сном. Бабушка говорила Даён, что мысли, с которыми человек засыпает, имеют обыкновение переселяться в реальность. Бабушка была права. Чонвон был умным гадом. Он подарил ей ластик для чертежей – это была нужная вещь для подготовки проектов и групповых заданий. Ластик – чепуха. Не принять его просто глупо. Он был таким осторожным, и только после замужества Даён поняла, как грамотно он кружил рядом с ней, как точно выверял каждый шаг. Он ни разу не пригласил ее проехаться на машине, чтобы у нее не возникло подозрений. Именно это и успокаивало ее долгое время – Чонвон не спешил оставаться с ней наедине. Даже если они беседовали вдвоем, они всегда находились в людных местах. За ластиком последовало автоматическое перо с чернилами – дорогой предмет, но все равно канцелярский. Ну взяла же ластик… перо тоже можно и даже нужно взять, чтобы не выглядеть идиоткой. За пером пришла красивая кожаная папка для документов. Подарки становились все дороже, и Даён уже не понимала, как их можно остановить. Она даже попробовала отказаться от очередного «пустячка», но Чонвон посмотрел на нее так, что она сразу же ощутила себя неловко, будто надумала себе лишнего. Подумать только, тогда она перед ним даже извинилась и покорно приняла эту папку. Чертово воспитание. Ей дарили нечто дорогое близкие друзья и родственники, ее благодарили хорошими подарками за качественную работу, когда она помогала другим студентам с заданиями. Однажды она помогла доработать чужой письменный проект, ориентируясь на разгромную рецензию куратора, и тогда родители того студента купили ей дорогущий кашемировый шарф, в который можно было закутаться целиком. Это было сделано от чистого сердца и по совести, и Даён была только рада – она до сих пор хранила тот шарф. Может быть, она хранила его, потому что он был практически единственной оплатой за труд, которую ей удалось получить. Больше ей за работу не платили. Точнее, больше она вообще не работала там, где ей могли бы заплатить. Но с Чонвоном все выходило из-под контроля. Его подарки преподносились как нечто… будто он и не хотел ей ничего дарить, а просто давал ей то, что в чем она нуждалась. Уже тогда нужно было понять, что он преследовал свои цели. Ластик ей был нужен, и перо тоже, и папка, и… «Это ведь для дела, Даён-ши, это нужная вещь». Чертов Ю Чонвон дарил только то, что было необходимо для работы. Пока что. Потом он стал переходить от учебы к личной жизни. Когда Даён готовила крупную презентацию, он купил ей очень красивую рубашку с шелковой лентой под воротником. Для выступления, чтобы выглядеть представительно. «От внешнего вида во многом зависит то, как вас воспринимают другие люди, Даён-ши». Рубашка тоже была куплена для дела, получается, хотя это дело уже начинало дурно пахнуть. Даён уже не осознавала, что Чонвон делал для нее, а он, понимая ее интерес, все чаще приглашал ее в гостиницу, знакомил с персоналом. Никогда не произнося вслух ни слова о том, что она могла бы в будущем работать здесь, он все же давал ей надежду, что не зря позволял ей заводить здесь связи. И Даён думала, что он просто держал ее на коротком поводке, чтобы она не зазнавалась прежде времени. Она очень старалась держаться достойно и действительно не зазнаваться, показывать себя с лучшей стороны и запоминать все имена, все детали и данные. Поводок был действительно коротким. После очередного успешно сданного экзамена Чонвон повез ее праздновать. Тогда он впервые прикоснулся к ее руке. Даён решила, что это сыграло вино. Чонвон был просто невнимателен, правда? Просто ошибся. Ошибки стали повторяться чаще, и со временем он стал касаться ее плеча, а затем произошло что-то такое, чему в иных условиях она не придала бы значения, но сейчас… Они были в библиотеке, и Даён склонилась над тетрадью, а Чонвон протянул руку к ее волосам и убрал их за ухо, открывая ее лицо. Тогда ей впервые стало страшно находиться с ним рядом. Убеждая себя в том, что это просто мнительность, Даён встретилась с ним снова. Чонвон понял, что она была готова соскочить, но к этому времени он уже слишком ко многому ее приучил. Например, она свободно приезжала в гостиницу, где он был старшим менеджером, потому что здесь они много беседовали о работе, ее познакомили почти со всем персоналом и иногда даже позволяли выполнять какие-то несложные задачи. Она воспринимала гостиницу как место стажировки, но на самом деле… В памяти оставались какие-то обрывки, но точную картину восстановить до сих пор было сложно. Даён зацепилась взглядом за столик на колесиках, который уже дожидался ее в номере. Она смотрела на блестевший полированными боками стальной чайник, пока Чонвон сжимал ее грудь в ладони и целовал под скулой, придавив сверху. Кажется, она даже не плакала, потому что не понимала, что именно происходило. Да, в тот день она не плакала, но просила – очень много, очень торопливо, почти до самого конца надеясь, что убедит его пожалеть ее и остановиться. Она даже сказала ему, что была еще девочкой, хотя вообще она молчала об этом как рыба, поскольку стыдилась – в двадцать два года уже негоже было расхаживать девственницей. Тогда она думала, что хоть так сможет его остановить. Одна из подружек говорила ей, что мужчинам не нравятся девственницы, потому что с ними много возни и еще можно нарваться на ответственность – вдруг потом прибегут родители, еще жениться заставят. Еще были парни, которые почему-то верили, что девственницы в большинстве случаев беременеют при первом сексе, поэтому спать с ними вообще опасно. Видимо, статистика рождаемости никого не интересовала. Услышав эту чепуху, Даён подумала, что ее окружали придурки и тупицы. Лучше бы Чонвон был одним из них. Его вообще ничего не смущало, он без проблем справился с ней, ему даже не пришлось ее бить или запугивать – Даён так растерялась, что почти не двигалась сама. Она попыталась отползти, опираясь на локти, но он очень быстро вернул ее назад, просто схватив за бедра и притянув к себе. Она проехалась по постели как игрушка – совсем легко, без сопротивления. Ей было до смерти стыдно, когда он сорвал с нее бюстгальтер и уставился на открывшуюся грудь. – Красивая, – прошептал он, прежде чем зарыться лицом между ее грудями и сдавить ее так, что вдохнуть уже не получалось. Наверное, если бы она помнила все, то сошла бы с ума гораздо раньше, потому что позже Чонвон сказал, что не поверил ее словам о девственности и поэтому обращался с ней так, как если бы у нее был опыт. Хорошо, что ее разум выбросил моменты, которые ей пришлось тогда пережить, потому что если бы она помнила, как он лизал ее внизу, как протискивал в нее пальцы – она бы точно умерла. «А ведь ты тогда схватила меня за волосы, пытаясь от себя оттащить, – вспоминал Чонвон гораздо позже, когда они были женаты. – Потом поняла, что это не сработает, закрыла свое лицо руками и стала плакать, позволив мне продолжить. Ты была очень милой». «Да чтоб ты сдох», – подумала тогда она. Было адски больно, и потом, когда она пришла в себя, уже вечером, она обнаружила на постели несколько больших пятен крови. Был уже вечер, за окном стемнело, в номере горел свет. Она очнулась через четыре часа после своего первого секса. Чонвон, сидевший на постели рядом с ней, обнял ее и перетащил на свои колени, и она разрыдалась, словно ища защиты от него у него же. Просто никого больше рядом не оказалось. – Ты моя драгоценная, – шептал Чонвон, целуя ее в лоб и щеку. – У нас все будет хорошо. Потом он объяснил, что и так не планировал никуда ее отпускать, но поняв, что был первым мужчиной в ее жизни, он решил, что навеки останется единственным. После этого, правда, Даён надолго залегла на дно, если можно так сказать. Она ничего не рассказала матери, потому что боялась, что та будет ее ругать и винить за глупость. Сама ведь пришла в номер, сама осталась с ним наедине. Сама брала у него разные вещи, сама всякого себе навоображала. Дура. Сама виновата. Чонвон звонил и писал, приезжал в университет, искал ее, но Даён нигде не появлялась три дня. Потом, боясь, что ее исключат, она вернулась на лекции, и там-то Чонвон опять ее поймал. Молчание делает свое дело – она никому не рассказала, и просить о помощи было некого. Избегать Чонвона вечно было невозможно, и Даён просто попросила его оставить ее в покое. – Я ничего не прошу, ничем не буду угрожать, я никому ничего не сказала. Просто оставьте меня, господин Ю Чонвон. Давайте забудем. Он даже ничего ей не ответил, потому что ему, наверное, было смешно. Тогда он уже абсолютно все понимал и хорошо видел их будущее, в котором она была рядом с ним до старости. Все продолжилось. Чонвон очень быстро изменился, перестав играть в доброго дядю, когда она показала коготки и сказала, что никуда с ним больше ходить не будет. Он показал ей фото, которые успел сделать, пока она пребывала в отключке после изнасилования – на этих снимках она была растрепанной и обнаженной, она лежала на спине, и ее грудь была открытой. Даён только чудом не расплакалась, увидев эти снимки, а потом принялась отнимать у него конверт с фотографиями, хотя прекрасно понимала, что где-то на флешке у него еще оставались оригиналы. Он поймал ее, схватив за нижнюю челюсть и притянув к себе так, чтобы можно было прошептать прямо в ухо: – Теперь ты будешь делать все, что я скажу. Все повторялось много раз, и Даён начала пить противозачаточные таблетки, но даже они не особо помогли. Чонвон никогда не пользовался презервативами, и может быть, Джунхван проскочил у них когда она еще не догадалась принимать пилюли или когда она только начала это делать. Во всяком случае, Даён редко лежала смирно, а когда мужчине приходится преодолевать даже слабое сопротивление, тут уж не до презервативов. Хотя… была вероятность, что Чонвон вообще не собирался ими пользоваться. Конечно, она забеременела. Они жили в Корее, и аборты все еще оставались под запретом – в парламенте их даже на повестку дня не выносили. Рождаемость и так ни к черту, какие там аборты… Пришлось рассказать маме. Даён просила ее сказать, как вызвать выкидыш, но мать пришла в ужас от такой просьбы. – Я знала, что у тебя появился мужчина, но ты ничего не рассказывала, и я думала, что это несерьезно. А теперь ты говоришь, что забеременела? – Мамочка, мне так страшно, помоги мне, пожалуйста, – плакала Даён, сидя в ногах у матери и утираясь носовым платком. – Я не хочу этого ребенка, я же еще не доучилась… – Если это серьезный мужчина, он женится на тебе. Мы должны с ним познакомиться. – Нет, я не буду рожать! Я не буду… – Нужно было раньше думать, когда ложилась с ним. Разве ты не знала, что от этого дети родятся? Такая умная, все лучше всех знаешь, а об этом не могла подумать? Вот так. Даён пыталась справиться своими силами – пошла в общественную баню, но когда ей стало плохо, сидевшая при входе тетенька заметила ее синие губы и вытащила на воздух. Даён пыталась поднять что-нибудь тяжелое, но ничего не получилось. Точнее, поднять получилось. Выкинуть ребенка – нет. Чонвон застал ее после второго похода в баню – там ей удалось хорошо прогреться, и она была вполне довольна, когда выходила с вещами и мокрыми волосами на улицу. Он вышел из машины, в которой ждал ее все это время, и после этого она уже не возвращалась в свой дом. – Ты никогда не ходила в общественную баню, с чего это вдруг она тебе так полюбилась? Ты забеременела? – прямо спросил он, пока они ехали в его машине. Он даже не собирался говорить ей, куда вез ее. Ей было так страшно, что она даже не спрашивала. – Нет, – попыталась солгать она. – Врешь! – ударив кулаком по рулю рявкнул он. – Ты нагло врешь, мать твою! Еще раз… еще раз ты попробуешь это сделать, и я найду, чем тебя усмирить. Понятно тебе? – Я не беременна, просто в доме горячую воду отключили… – Не лги мне, Даён-ши. Еще слово, и ты пожалеешь. Он привез ее в свой дом, и Даён познакомилась со своей будущей семьей в таком жалком виде – в старой отцовской рубашке и потертых джинсах, с мокрыми после бани волосами, бледным лицом и заплаканными глазами. Ю Чунмин и Ю Инсу были невозмутимы – они поприветствовали ее, не поведя и бровью. Ю Инсу предложила ей одежду и красивую заколку для волос, чтобы она могла привести себя в надлежащий вид. День, когда родился Джунхван, разбил ее последние надежды. Даён никому не говорила этого, но она до последнего ждала девочку, поскольку верила, что семье Ю не были нужны дочери. Чонвон почти всю беременность убеждал ее в том, что даже если родится девочка, это ничего не изменит, и он заделает ей мальчика рано или поздно, но Даён все равно понимала, что в этом доме решения принимал не он. Она возлагала большие надежды на родителей Чонвона, но… – У вас родился мальчик. Мальчик. Мальчик… Чертов орущий кусок плоти, который оборвал последнюю нить, связывавшую ее со свободой. В тот день Даён дождалась, пока ее оставят в палате одну, а потом подошла к окну и вскарабкалась на подоконник – это был пятый этаж. Это был единственный день в ее жизни, когда отчаяние взяло верх, и она решила убить себя. Потому что лежа на свежем постельном белье и глядя в безупречно белый потолок, она представила свою дальнейшую жизнь и поняла, что это не закончится никогда. Чонвон никогда не оставит ее в покое, никогда не позволит ей спать нормально по ночам. Его руки, его губы, его чертов член – все это будет постоянно на ней и в ней, и ее тело уже никогда не будет принадлежать только ей самой, как это было раньше. Ее поймали и втащили обратно, и Чонвон долго держал ее, сидя в кресле и не обращая внимания на то, что его костюм пачкался все еще вытекавшей из нее кровью. Больше ей уже не удавалось набраться смелости, чтобы попытаться убить себя. Отчаяния в жизни было достаточно, и Даён продолжала как-то жить, продираясь через него, и даже после свадьбы, смены фамилии и официального переезда в дом мужа она еще отказывалась полностью принять тот факт, все мосты для нее были сожжены. Она не доучилась в университете из-за беременности, а потом и вовсе была заперта в доме с ребенком, которого ненавидела всей душой. Мало того, что он как-то проник в ее тело через таблетки, выжил после всего, что она пыталась с ним сделать, родился мальчиком, так еще и превратился в замок, под которым она сидела в ненавистном доме вместе с холодной как лед свекровью. Ей не разрешили пригласить друзей или навестить их – она ни разу не встречалась с ними после свадьбы. Ее отрезали от внешнего мира. Свекровь будто всем видом говорила ей: «Я так живу, и ты проживешь». Как-то раз вечером Даён должна была отнести в кабинет к свекрови папку с важными документами. Дверь была приоткрыта, но она все равно не решилась войти без стука, так что задержалась и даже подняла руку, чтобы дать о себе знать, когда услышала звук возни и голос свекра. Ю Чунмин навестил жену в кабинете. Если бы у Ю Инсу не было менопаузы, такими темпами она родила бы еще кого-нибудь. Боже, да как так можно? В таком-то возрасте?! Им же по пятьдесят, не меньше… Даён вернулась в свою комнату, заперлась, уронила папку на пол и побежала в туалет – ее стошнило, как только она добралась до унитаза. Ей было плохо от услышанного, и хотя она ничего не видела, это и не требовалось. Ю Чунмин говорил жене стыдные слова, от которых горели щеки, и судя по скрипу мебели, он взял ее на письменном столе. Такая страсть в зрелом возрасте может вызвать умиление, но для Даён это было чем-то отвратительным. Ю Инсу никогда не подтягивала грудь, не делала никаких операций. Она была довольно высокой, имела широкие плечи и тяжелый взгляд. В Корее популярны женщины другого типа. Но Ю Чунмин не оставлял ее в покое даже сейчас. А что если и Чонвон такой же? Сейчас, убив старшего сына и отправив остальных в другую семью, живя под надзором и утратив юридическую дееспособность, Даён смотрела в зеркало и с горечью улыбалась. Пусть все обвисает и стареет Чонвону назло? Все равно это не поможет.