Как я скажу

Наверное, ненавидеть его уже вошло в привычку. В настолько родную привычку, что ее присутствие уже перестало ощущаться. Даён очень хорошо помнила жизнь до замужества и первые несколько лет в новой семье, но потом воспоминания меркли, и она многого не могла объяснить. Сейчас она даже не могла точно сказать, что ненавидела Чонвона все это время – иногда ей начинало казаться, что она вполне могла его переносить. Однако в одном сомнений не было никогда – она всегда мечтала увидеть его с другой женщиной. Она даже следила за ним, когда Джунхван был маленьким, а Арым еще не родилась. Сын научился ходить, времени стало больше, няня брала на себя все больше обязанностей, и Даён начала оживать. То время было даже каким-то светлым. Она начала надеяться, что все может наладиться. Или даже если не все, то хотя бы что-то. В первый раз она выбралась из дома, когда Джунхвану было полтора года – она смогла доверить его няне и просто уехать. Это воспоминание до сих пор было одним из самых ярких в ее замужестве – как она взяла деньги, которые Чонвон оставил ей на мелкие расходы, вызвала такси и поехала в город. Просто поехала, ни о чем не беспокоясь, позволив себе забыть на час о том, что она чья-то жена и мать. Удивительно, но тогда даже никакого скандала не случилось – Чонвон дождался ее к обеду, спросил, где она была и чем занималась, а потом попросил устраивать подобные побеги пореже, чтобы не пугать ребенка. Даён было все равно, что она напугала ребенка – она так и не смогла его полюбить, потому что видела в нем Чонвона. Будучи замужем, она прочитала рассказ Сомерсета Моэма «Непокоренная», в котором французская учительница забеременела от немецкого оккупанта – через акт насилия, конечно. И потом он приезжал, привозил еду, помогал с хозяйством, даже как-то умудрился понравиться ее родителям. Называл ее любимой, держал за ручки и обещал жениться. И женился бы, он ведь действительно ее полюбил. Только девушка родила и сразу утопила ребенка. Потому что знала, что не полюбит ни его, ни его отца. Или просто… просто время было сложное, и она боялась, что другие французы будут ее презирать за связь с немцем? Могла ли она знать наперед, что Германия проиграет, что никакого светлого будущего с этим мерзавцем не будет? Может быть, она утопила ребенка, чтобы его всю жизнь не клеймили сыном шлюхи и фашиста. Может быть, конечно. Но Даён нравилось думать, что она утопила ребенка, потому что была честна с собой. Этот чертов немец ударил ее отца, изнасиловал ее, а потом еще и другу предложил то же самое сделать. Хорошо еще, что друг слаб сердцем оказался, отказался надругаться над ней – не нравилось ему такое. А потом любовь? Любовь, да?! К черту такую любовь. Даён помнила об этом постоянно, и как-то раз, когда они всей семьей беседовали за чаем с парнем Соквона, вновь подумала о героине Моэма. Родители Чонвона тогда были еще живы, и со стороны семья казалась вполне хорошей. Они обсуждали Вторую мировую, Цукаса-сан что-то серьезно и вполне миролюбиво отвечал, не провоцируя никаких конфликтов, а Даён вспоминала фильм «Хиросима, любовь моя» режиссера Алена Рене, который они с Чонвоном посмотрели пару лет назад. Тоже о француженке – о той, что спала с немцем по любви. Без насилия, забыв о том, что он пришел в ее дом с оружием. Просто полюбила. А потом его убили, а ее наказали – как только почуяли запах свободы, так и наказали. Может быть, героиня Моэма боялась такого наказания? Но ведь девушка из «Хиросимы» не умерла… да, заклеймили шлюхой, обрили наголо… но зато она любила и пережила все. И нашла другую любовь – назвала этого мужчину «Хиросимой». Он назвал ее «Невером» - городом, в котором она любила и была наказана. Значит, ее душа была пригодна для любви. Она вообще умела любить, раз нашла это чувство еще раз. Она сравнивала двух француженок – из рассказа и из фильма. Она не была француженкой, она не жила в военное время, но ей хотелось понять, кто она – героиня Моэма или Рене. Кто ей ближе? Ах, нет же, нет, все не то… не то. Дело не в том, чья ты героиня, а в том, любишь ты или нет. Если любишь, то и обритая наголо голова не страшна, и позор можно пережить. А если не любишь – утопишь новорожденного ребенка, чтобы не мучился. Вот Цукаса-сан, если примерять к нему эти роли – он героиня Рене. Конечно, японец же… вот и героиня из фильма о Японии к нему больше подходит. Смешно. Даён даже смеялась над этими мыслями, до того глупыми они ей казались. Но Цукаса-сан полюбил Соквона, полюбил очень сильно – так сильно, что был готов все ему отдать и все перенести. Он не говорил этого вслух, но зато счастье, которое пришло с любовью, светилось так, что и слова были не нужны. Даён видела их в торговом центре, где играли дети – иногда она смотрела на детей. Просила Цукасу-сана или Соквона привезти их в торговый центр, приходила в детский зал и сидела в темном уголке, смотрела на них. Никогда не снимала на видео и не делала фото – просто смотрела. Цукаса-сан привел детей в торговый центр в один из таких дней – привел вместе с няней, а увел уже вместе с Соквоном. И Соквон трогал его постоянно, но было видно, что… он сыт. Его хорошо кормили. Он не бросался на Цукасу-сана как голодный волк, он знал, что сейчас он немного подождет, но вечером его обязательно покормят. Потому что Цукаса-сан не морил его голодом никогда. И они жили мирно. Это было красиво. Если подумать, Чонвон всю жизнь был голодным. Даже если трахал ее как сумасшедший ночами напролет, даже если опускал ее в наполненную водой ванну и делал с ней то, что с людьми делать никогда нельзя – даже тогда он не чувствовал себя сытым. Он и не был сытым! С чего бы ему… она ведь никогда не отдавала ему того, чего ему хотелось. – Ты ведь хочешь меня? – спросила она, когда Чонвон вернулся домой. Конечно, она успела к этому времени и одеться, и привести себя в порядок в целом. Когда-то ей в голову приходила абсурдная мысль, что можно не мыться и не ухаживать за собой в целом, чтобы утратить привлекательность. Превратиться в пугало, чтобы Чонвон оставил ее в покое. Потом она отмела эту мысль. Нормальный внешний вид долгое время был последним, что у нее оставалось – она даже не чувствовала себя человеком, но хотя бы могла позволить себе выглядеть по-человечески. Это следовало оставить за собой, и поэтому Даён продолжала регулярно принимать душ и укладывать волосы, даже когда плохо себя чувствовала или вынашивала очередного нелюбимого ребенка. – Конечно, – ответил он, глядя прямо ей в глаза. – Но я обещал тебе, что ничего не сделаю, пока ты не будешь в норме. «В норме». Хорошо. А что значит «в норме»? Он еще не успел расслабить галстук, и теперь так и стоял перед ней, немного ссутулив спину и рассматривая так, словно видел впервые. – Я могу дать тебе всю ночь, если ты исполнишь мое желание, – сказала Даён, не отводя взгляда. – Детей у нас больше не будет, так что можешь даже не предохраняться. «Я знаю, что у тебя не было других женщин и мужчин». Она шпионила за ним, когда Джунхван был маленьким, а потом еще немного в перерыве между Арым и Рин, но ей ни разу не удалось поймать его на измене. Чонвон был стерильно, раздражающе верен ей. Сумасшествие какое-то. И при этом он никогда не разрешал ей торговаться или договариваться. Они долгое время жили только на его условиях – она давал ей, что считал нужным, и отнимал у нее то, что ему хотелось. Формально она сама выбирала себе одежду и драгоценности, смартфоны и часы, но фактически все это было возможно, потому что Чонвон хотел, чтобы у нее были эти вещи. Он возил ее по магазинам, знакомил с мастерами и портными, даже если ей самой это было не нужно. А еще было это уродство. «Любая была бы рада оказаться на твоем месте». Ну, так возьми любую! Возьми кого хочешь, ту, что будет рада! Будет она тебя ублажать по шесть часов кряду, даже во время менструации. Так нет же. Нужна именно та, которая плачет, которая кусается и царапается, которая норовит выколоть глаз или проткнуть спицей для волос, пока ты спишь. Все это было в их жизни – и воспаление его нижнего века, в которое Даён когда-то вцепилась, сломав при этом ноготь, и попытка заколоть его китайской шпилькой с бриллиантом, и попытка вытолкнуть с балкона. Правда, если два первых варианта остались безнаказанными, за попытку вытолкнуть с балкона Чонвон ее на этом же балконе и трахнул, причем два раза. Кажется, это видели даже дети. Боже, дай им сил забыть о том, что они видели, пока жили с ними в одном доме. Пусть они ничего не помнят. Нет, Арым все помнит – Даён знала, что старшая дочь навсегда искалечена этими воспоминаниями. Арым, возможно, не помнила того, что происходило между родителями, но она точно хранила в своей памяти день смерти Джунхвана. Даён его тоже помнила – не полностью, но самое основное точно. Джунхван был хорошим сыном. Послушным, очень талантливым, веселым. Он был хорошим старшим братом. Он мог бы жить, но Даён… она ненавидела его, и ненавидела то, что он был похож на Чонвона. Она вообще почти с отвращением находила в детях свои черты или черты их родного отца. Именно по этой причине она отстригла девочкам ресницы – не хотела видеть их похожими на себя. Что хорошего в том, чтобы быть красивой? Проблемы одни. И с Джунхваном… она убила в нем Чонвона. Она несколько раз пыталась убить Чонвона, но не смогла этого сделать, а потом, увидев Джунхвана, склонившегося над ванной… она не смогла себя остановить. Потому что Чонвон тоже иногда стоял, склонившись над ванной. Почти так же – взявшись одной рукой за бортик… и осанка у него была та же, и пропорции, и форма головы, и линия плеч. Джунхван походил на него во всем, и чем старше становился, тем очевиднее проступали общие черты, роднившие его и Чонвона. Может быть, с Бином было бы так же. Может быть, она когда-нибудь убила бы и Бина, если бы его не забрали в другой дом. Конечно, можно было бы убить Чонвона сейчас. Кто мог ей это запретить? Вообще никто. Чонвон по-прежнему спал рядом с ней, по-прежнему не оставлял свет зажженным и не пытался хоть как-то защититься. Он даже не закрывал дверь ванной комнаты, когда купался. После нескольких покушений, после убийства ребенка – даже сейчас Даён не внушала ему страха. – Что за желание? – спросил Чонвон, глядя на нее еще внимательнее. – Ты знаешь какой-нибудь стрип-клуб? Я хочу, чтобы ты заказал приватный танец. Хочу посмотреть на тебя и другую женщину. Я буду присутствовать и смотреть. Они и так сумасшедшие оба, преступники и убийцы – что им терять? – Сколько приватных танцев ты хочешь посмотреть? – Три. С разными исполнительницами. – Мне сидеть в пиджаке или можно его снять? – Сними все, что тебе разрешат. – Мне их трогать? – Да. Какой у него подход к делу – самый профессиональный. У этих переговоров должна быть и вторая часть, и Даён ждала ее, понимая, что за подобный аттракцион и счет будет соответствующим. – Ты чего-нибудь еще хочешь? – спросил он. – Смотри только на них. Я буду сидеть рядом, и я запрещаю тебе поворачивать ко мне голову, пока они будут танцевать. – Хорошо, – кивнул Чонвон. – Поедем сейчас? – Даже не поужинаешь? – Там перекусим. Там подают не только спиртное. Можно что-нибудь придумать… или просто попросить, чтобы из другого заведения принесли. В клубе возьмем кабинку для привата, а там видно будет. Может быть, я вообще есть не захочу. – Ладно. Я оденусь, подожди. Все-таки она знала его много лет, но так и не изучила – она не ожидала, что он рванет в этот чертов клуб прямо сейчас. Он никогда не отвечал на ее вопросы, сколько бы она ни пыталась достучаться до него. Впрочем, может быть, она задавала неправильные вопросы. Могло быть и так, что Чонвон не знал ответов на ее вопросы и поэтому молчал. Не исключено, что он и не хотел с ней говорить, потому что каждое его слово выводило ее из себя. Они оставались рядом, потому что он не отпускал ее, но каждый день этой жизни делал их обоих еще несчастнее. Даён выбрала просторную рубашку с широкими длинными рукавами и обычные джинсы – теперь, когда родителей Чонвона больше не было в живых, она могла носить и такую одежду. На ходу собирая волосы в простой хвост, она вышла из спальни и увидела Чонвона там же, где и оставила его – в трех шагах от входной двери. – Я готова. Психолог, с которым она беседовала три раза в неделю, посоветовал ей осуществлять свои мечты, и вначале Даён была убеждена, что это было невозможно, потому что она ни о чем не мечтала. Ее никто не торопил, и психолог ни на чем не настаивал, но через некоторое время Даён спросила Чонвона, мог ли он позволить ей укоротить волосы – она давно хотела постричься. И он разрешил ей это сделать. Потом она вспомнила, что в детские годы мечтала о серьгах с жемчугом, и через день они у нее появились – простые гвоздики из натурального жемчуга. Ей хотелось сходить в кино без Чонвона, и он разрешил ей сделать это. Ей захотелось пройтись по магазинам без его сопровождения, и это тоже стало возможным. Чертов Чонвон добился, чего хотел – ни одно ее желание больше не было связано с людьми за пределами их дома. Ее желания вообще теперь не связывались с людьми – она просто хотела иногда сидеть в кофейне, ходить пешком по улицам, сидеть в парках. Это позволялось, и Даён предпочитала не думать, как далеко простиралось терпение ее мужа. Ей было достаточно того, что он почти на каждую ее просьбу отвечал согласием. Она все еще ненавидела его, но теперь не испытывала к нему отвращения, хотя и понимала, что он оторвал ее от внешнего мира. С ней произошло так много всего, что она никогда не хотела встречаться с бывшими одноклассниками или сокурсниками, потому что у всех этих людей были нормальные жизни, а она стала детоубийцей и инвалидом на всю жизнь. Чонвон превратил ее в изгоя, изгнавшего самого себя – Даён не была отвержена обществом, но не собиралась в этом обществе находиться сама, по своему желанию. Она понимала, что для нее больше не было места нигде, кроме этого проклятого дома, в котором ей приходилось жить вместе с Чонвоном. И кроме Чонвона больше никто не мог ее принять. Он был единственным, кто знал всю правду, но не отвернулся от нее и более того – жаждал быть с ней. Они были безнадежно больны и опасны, и Даён понимала, что не могла позволить Чонвону посмотреть в другую сторону – он был всем, что у нее оставалось. Можно было бы отвергать его и дальше, но сейчас, когда она приходила в более или менее человеческий вид, Даён понимала, что хотела жить. К сожалению, жить без Чонвона она не могла. – На что я могу рассчитывать? – спросил он, когда они уселись в машину. – Ты согласился сделать все, что я сказала. Так что я соглашусь на все, что скажешь ты. Страха не было, хотя они примерно год не занимались сексом. Чонвон как-то держался, и Даён понимала, что ему было непросто. Но что он мог сделать с ней такого, чего она не смогла бы пережить? За почти пятнадцать лет, что они провели рядом, Даён поняла, что оральный секс интересовал Чонвона просто как инструмент подчинения, а об анальном он даже не задумывался. У него не было извращенных предпочтений или чего-то еще, чаще всего его интересовал самый обычный секс, от которого рождаются дети. Было время, когда Даён была настолько безумной, что полагала, будто его вообще больше всего интересовала именно возможность сделать ее беременной. Как и во многом другом, здесь Даён ошибалась – теперь она вообще не могла иметь детей, но Чонвон все равно хотел ее. Хотел даже сейчас, спустя год после их последней близости. Потеряв из-за нее детей, статус и возможность управлять всем, что должен был наследовать по праву рождения. Она повернулась к нему, рассматривая его, пока он вел машину. Это было интересно – он не мог оторваться от дороги, а потом только и делал, что бросал на нее очень короткие взгляды. Зато ей можно было разглядывать его сколько угодно. Он брился утром, но к вечеру щетина уже начинала проклевываться, и Даён знала, что она будет немного колоться, когда ночью они займутся сексом. Она даже знала, где будет колоть – в выемке между шеей и плечом, на внутренней стороне бедра, между грудями, на животе и сразу под пупком. Чонвон на самом деле был довольно однообразен в своих действиях. Когда он брал ее в полной ванне, между ними вообще мало чего происходило – там было даже не до поцелуев, потому что поднималась такая суета, что Даён вообще едва соображала. Она не хотела захлебнуться и поэтому цеплялась за него, а скользкое и скругленное дно огромной ванны постоянно норовило отправить ее подальше, и поэтому она прижималась к нему, страшно его ненавидя и при этом ощущая его в себе. Тогда было очень больно, и она, рыдая и называя его последними словами, все равно терпела, пока он двигался, расплескивая воду и держась за бортики. После месяца таких процедур она поймала инфекцию – вода попадала во влагалище, и это было очень вредно. Конечно, ванна была чистой, но ведь в этой же воде плескались они оба, иногда даже не совсем раздетые. В воде вообще нельзя заниматься сексом. А еще были мелкие разрывы, потому что смазки, конечно, не было. В воде любая смазка смылась бы с концами, но у них ее не было изначально. Из-за этого было очень больно, а когда инфекция разрослась, Даён так сильно болела, что ее пришлось оставить в больнице на три дня. И разве это остановило его? Эти ублюдские водные сеансы продолжались и после того, как ее вылечили. Чонвон тогда наказывал ее за ненависть к детям и к нему, наказывал за неспособность смириться и полюбить хоть кого-то. Чего он только с ней не делал. Он не избивал ее, но мог ударить, причем довольно сильно – она отлетала и задевала боками и плечами углы тумбочек и столов, она несколько раз сдирала кожу в кровь от таких маневров. Иногда он хватал ее за плечи и швырял куда-нибудь – чаще всего на постель. Однажды он усадил ее на стол и стоял перед ней, держа за руки, а когда она начала кричать, чтобы он ее выпустил, он просто столкнул ее на пол – это тоже было больно. Правда, тогда было еще и унизительно. Чего он не делал никогда – не касался ее обувью и не плевал на нее. Она, конечно, себе в этом не отказывала – пытаясь дать сдачи, она пинала и пихала его ногами, даже если была обута в туфли с острыми носками, она также постоянно плевала в него, пока не родились девочки. В отместку он делал с ней то, что она ненавидела больше всего – не бил и не насиловал технически, а привязывал и держал ее ноги разведенными, рассматривая и касаясь то там, то здесь. Ощущение полной незащищенности заставляло ее сжиматься от стыда, но он не позволял ей ни закрыться, ни отвернуться. Вспоминая об этом, Даён думала, что убила бы его сто раз, и этого все равно было бы мало. Но что такого в наготе? Они оба знали, как она ненавидела быть раздетой рядом с ним, и поэтому она избегала таких моментов, а он использовал их как дисциплинарную меру. Если она делала что-то, выводившее его из себя, то обязательно оказывалась потом голой при включенном свете и в полном его распоряжении. Хорошо еще, ему не пришло в голову фотографировать ее в таком виде. Проходя между столиками в клубе, Даён рассматривала девушек и думала, что для них нагота была обычным делом – они вообще себя не стыдились. Конечно, на них были трусики и еще что-то, но все это почти никак их не прикрывало. Они зарабатывали красотой своих тел, и поэтому без сомнений показывались людям. Что ж, пора было подумать об осуществлении своей мечты – она хотела посмотреть на Чонвона с другой женщиной, и теперь пришла сюда, чтобы сделать именно это. В дни, когда она пыталась поймать его на измене, чтобы найти повод для развода, она так хотела увидеть его с другой, что даже видела такое во сне. Там образ другой женщины был размытым и усредненным, но даже в таком виде он делал ее очень счастливой. Во сне Даён видела, как Чонвон обнимал молодую женщину с длинными волосами, и ей становилось так легко… – Она, она и она, – обходя столики и задерживаясь на секунду у каждого, где работала подходившая на ее взгляд девушка, указала Даён. – В любой очередности. Чонвон заплатил директору клуба столько, что девушек освободили от всех других заказов до конца вечера. Их проводили в отдельную кабинку, и Даён попросила второй стул. – Для вас также заказан танец? – удивилась девушка. – Зрители могут посидеть на диване, там удобнее. – Для меня танцевать не надо, просто я хочу посидеть поближе, а с дивана плохо видно, – пояснила Даён. – А вы пока будете ждать очереди, посидите там. Очередность определите сами. Музыку тоже. Она собиралась издеваться над Чонвоном так, как ей хотелось, поэтому когда первая девушка приступила к работе, она села поближе к Чонвону и стала указывать ему, что делать. Это было, наверное, худшим из всего, что ему приходилось переживать за последние месяцы, но Даён не собиралась никого жалеть. Когда он наказывал и насиловал ее, он ее тоже не любил, а ненавидел, хотя и утверждал обратное. Когда девушка оседлала его колени, Даён сказала ему положить руки на ее талию. Старшая из девушек, сидевшая на диване, вскинулась, но Даён сделала успокаивающий жест, раскрыв ладонь и плавно опустив ее. Она знала, что по правилам клуба девушек трогать вообще нельзя, но Чонвон заплатил достаточно, да и она была уверена в том, что он ничего лишнего не сделает. – Я ручаюсь за него, – сказала Даён, посмотрев на старшую. – Он не выйдет за рамки, обещаю. Как и было оговорено заранее, Чонвон смотрел только на девушек, пока они танцевали, а Даён смотрела на него. Она хотела, чтобы у него покраснели щеки, сбилось дыхание, чтобы произошло хоть что-нибудь. Этот гад сидел, как истукан. Первые два танца были очень интенсивными и красивыми, но когда к Чонвону подошла старшая из девушек, Даён и сама заволновалась – эта девушка имела самый богатый опыт и уже поняла, что ей нужно было не просто отстоять свою смену, а добиться эффекта. И то, что она делала, больше всего походило на реальный секс, потому что двигалась она медленно и тягуче, проезжаясь обнаженной грудью по скрытой под рубашкой груди Чонвона и закинув руки на его плечи. При этом она все еще танцевала, а не просто имитировала секс, и Даён понимала, что достичь такого уровня можно только через очень тяжелый труд. Она решила, что заплатит этой девушек дополнительно, потому что она ближе всех подошла к тому, что Даён хотела увидеть. Она хотела увидеть, как Чонвон занимается сексом с другой. Эта последняя и самая старшая девушка дала ей это зрелище. И все-таки Чонвон досидел все танцы до конца, но так и не выдал никакой реакции. Оставшись с ним наедине, Даён повернулась на своем стуле, упершись коленями в его бедро – они сидели все это время настолько близко, что места между ними почти не оставалось. – Вот такой ты человек, большего из тебя не вытянуть, – сказала она, прикладывая руку к его паху и понимая, что никакой эрекции до сих пор у него не было. – Ты никогда не даешь мне то, чего я хочу. Я хотела, чтобы ты возбудился, а ты… Вместо ответа Чонвон схватил ее руку за запястье и дернул на себя, так что она обязательно упала бы, если бы он не схватил ее второй рукой за плечо, притягивая к себе. – Я тебя прямо здесь возьму, – прошептал он, прижимаясь губами к ее уху. – Ты свое получила, теперь моя очередь. Он был зол. Даён этого ожидала. Его же только что поимели – заставили делать то, чего он не хочет, получили с него удовольствие, вынудив сделать нечто неприятное. Как тут не разозлиться? Ну, иногда полезно переживать всякий опыт – такой тоже. Особенно если сам такое с другим живым человеком делаешь. – Я подумывал не пользоваться своей стороной договора, – прохрипел он, распластывая ее по дивану. – Но ты… ты сидела рядом и издевалась надо мной. А еще ты прикоснулась ко мне. – Я бы почувствовала себя обманутой, если бы ты поступил благородно. – Не закрывай рот, я буду целовать тебя. Иногда, когда Даён пыталась стать нормальной женой, она играла для него роль той, кому не противен секс. Причем они оба прекрасно понимали, что это была всего лишь игра, но Чонвон все равно выражал свою благодарность – позволял ей подольше побыть в душе в одиночестве, готовил для нее чай на ночь и сам ходил укладывать детей. Она знала, как нужно надавить на себя, чтобы подчиниться. – Хорошо, что резинки нам уже не нужны, правда же? – прошептала она, когда он оторвался от ее губ. Чонвон, видимо, не услышал ее – он погрузился в то, что было сейчас между ними, и это жаркое и плавившееся нечто захватило его настолько, что он полностью потерял себя. Даён было даже жаль его, потому что он… разучился заниматься сексом. Он был немного неумелым, каким она не знала его никогда. Вначале она подумала, что это происходило с ним от того, что он волновался или был слишком возбужден, но нет – он просто физически забыл, как это делать. Как правильно занять позицию, как опереться, как толкаться вначале, в середине и в конце, как ускоряться. Все время, пока они спали порознь, он только дрочил, а теперь ему нужно было двигать тазом. От этого он отвык, и поэтому первый раз вышел скомканным – каким-то дерганным, неловким и ломаным. Когда он кончил и прижался к ней, Даён испытывала к нему нечто среднее между сочувствием и умилением. Этого хватило, чтобы запустить пальцы в его волосы и провести до самого затылка, расплетая их и лаская кожу его головы. Чонвон закрыл глаза и поцеловал ее в ямочку между ключицами. – Что ты за человек? – спросила она, глядя в потолок, освещенный шестью параллельно расставленными маленькими лампами и целой россыпью мелких огоньков иллюминации. Сам потолок был черного цвета, так что создавалось ощущение звездного неба. Формально в клубе запрещалось заниматься сексом, и Даён взглядом искала салфетки, чтобы убрать следы преступления, вытекавшие из нее на кожаный диван. – Забудь об этом, – прошептал ей Чонвон, приподнимаясь. – Сейчас немного приду в себя, и мы поедем домой. Клубная музыка доносилась до них приглушенными звуками, а унизанные стеклянными бусинами нити, рядами свешивавшиеся от потолка до пола и закрывавшие все стены, слегка подрагивали. В соседней кабинке, наверное, тоже происходило что-то интересное. Даён подумала, что этими нитями можно кого-нибудь задушить – будет очень мучительно, потому что ограненные стекляшки врежутся в кожу. Идеальный инструмент мести.