с любимыми не расставайтесь

В салоне снова воцарилась тишина. В зеркале я увидела, как он откинулся на сиденье, закрыл лицо ладонями и провёл ими вниз, к подбородку. И в этом жесте не было ни капли наигранности, лишь облегчение. Как у человека, который после долгого пути наконец может позволить себе выдохнуть. И в этот момент я поняла, что не знаю вообще ничего. Ни его мотивов, ни своих чувств. Только знала, что везу его домой. Я вела машину на автомате, просто потому что помнила, как крутить руль и нажимать на газ. Он не пытался заговорить, не пытался дотронуться до моего плеча. Он просто сидел, смотрел в темноту за окном. Тишина стала усталой. Как будто мы оба выдохлись до предела, и сил на злость не осталось. Я въехала во двор и припарковалась на своём привычном месте. — Выходи, — сказала я, не оборачиваясь. — Только быстро и тихо, не хочу устраивать соседям сенсацию. Он вышел, беззвучно прикрыв дверцу. В тусклом свете дворового фонаря он казался высоким и совсем бледным, как тень. В лифте мы молча смотрели на цифры, меняющиеся на табло. Я чувствовала его рядом всем телом — каждый нерв был натянут, ожидая прикосновения, слова, чего угодно. Но он молчал. И это было невыносимо. Я открыла дверь ключом. — Проходи, — бросила я через плечо, включая свет в прихожей. Я чувствовала его взгляд на себе. Отстегнула последнюю пуговицу на пиджаке костюма, повесила его на крючок. Потом медленно сняла очки. И обернулась. Он стоял в двух шагах и смотрел мне прямо в глаза. И его глаза, вдруг широко распахнулись. В них мелькнуло что-то, от чего у меня внутри всё сжалось. Это было что-то вроде шока. Он видел не ту Марго, которую оставил. Не дерзкую, с горящим взглядом и усмешкой на губах, кричащую, бьющую посуду. Он видел женщину, в глазах которой была пустыня. Видел синеву под ними и отсутствие блеска. Видел, как много потухло, и как много выстрадано. Он замер, и, казалось, потерял дар речи на секунду. Будто приготовился к гневу, к скандалу, к слезам, но не к этой тихой катастрофе, написанной у меня на лице. — Маргарита, — выдохнул он наконец, и это было не имя, а констатация какого-то ужасающего открытия. Я выдержала этот взгляд, не отводя глаз. Пусть видит всё. Видит, через что я прошла и как сильно повзрослела не по своей воле. Это было моим безмолвным обвинением, страшнее любой истерики. — Раздевайся, — повторила я и прошла на кухню, оставляя его одного с этим открытием. Я ушла на кухню, поставила чайник. Мои руки слегка дрожали. Я слышала его робкие шаги в комнате, потом они затихли. Когда я вышла с подносом, на котором стояли две большие кружки с чаем и тарелка с тем самым пирогом, он сидел на краю дивана, подпирая голову рукой. Я поставила поднос на стол. Звук заставил его вздрогнуть. Он посмотрел на пирог, потом на меня. — Ты испекла? — Нет, гномики на кухне постарались. Ешь, пока не остыл. Он взял вилку, отломил кусочек, попробовал медленно, закрыв глаза. — Боже, — выдохнул он. — Это невероятно. — Спасибо, — пробормотала я, делая глоток чая. Он был слишком горячим, и я обожгла язык. Он съел ещё несколько кусков, запивая чаем. Я просто смотрела на него, на знакомые движения рук, на тень ресниц на щеках. Всё внутри ныло. Ну не мог он про меня забыть! Не мог бросить одну в аэропорту, зная, что я его жду. Не мог просто обидеться и не приехать. Что-то подсказывало: он очень хотел приехать, но произошло то, что его остановило, что-то серьезное и не зависящее от него. Когда он отодвинул тарелку, наступила та самая неизбежная пауза. Он упёрся локтями в колени, сцепил пальцы и уставился в ковёр. — Джонни, — нарушила тишину я. — Почему ты не приехал… тогда?.. — Разве ты хочешь знать? — Теперь да… — Меня застал шторм в Канаде, — начал он без предисловий. — На озере, когда мы снимали сцену с лодкой. Внезапно налетел ветер, волны. Мой дубль был последним. Меня только высадили на берег, а катер оператора и ещё двух человек потащило на середину. Потом началась настоящая буря. Всех эвакуировали вертолётами. Наземная связь легла, спутниковая тоже барахлила из-за погоды. Он говорил ровно и четко, не пытаясь выбить из меня жалость. — Я метался там, как сумасшедший. Я знал время. Каждая минута… Я пытался дозвониться, отправить сообщение… — Он перевел дыхание. — Всё утихло только часам к семи… Я звонил, но понимал, что ты уже летишь… А потом дозвонился, когда ты была уже в другом аэропорту. Он поднял на меня глаза, полные стыда и боли. — Я не оправдываюсь, Марго. Да, в тот раз я оказался в ловушке без связи, но до этого я причинил тебе еще большую боль… Я вел себя как последний эгоист во время той ссоры… Я был в бешенстве от того, что ты будешь далеко от меня неопределенное время, и совсем не думал о твоих чувствах… Я не понимал, каково в тот момент тебе, лишь только думал о том, как херово мне будет без тебя… Я не знаю, как могу заслужить прощения… Я правда очень сильно облажался… Я поставила кружку на стол с громким стуком. — Мы оба виноваты, — сказала я. — Я закатила скандал, перебила половину твоей посуды… Но мы ведь могли просто поговорить и обсудить все… И там, в аэропорту на пересадке… Я сгоряча не дала тебе сказать. Просто… отрезала. — Ты имела на это полное право. После всего, что было. После моего наплевательства на твои границы и эгоизма ты просто сделала логичный вывод. Я снова взялась за чай, просто чтобы занять руки. Потом сказала, не глядя на него: — Пирог не слишком сладкий? Он на секунду замер, будто осознавая этот неожиданный поворот диалога. Потом уголок его рта дрогнул. — Нет. Он идеальный. Мы снова замолчали, но теперь тишина была другой. В ней не было боли и недосказанности. Мы оба понимали, что наши отношения сейчас особенно хрупкие. Что нам еще нужно научиться гармонично взаимодействовать друг с другом и залечить старые раны. Но не смотря ни на что, мы были друг у друга. Его взгляд упал на телескоп, стоявший на балконе. — Смотришь на звезды? - сказал он, нарушая тишину. — Сегодня будет звёздопад, — ответила я. — Может, видно будет, если облака разойдутся.