I. Прагма (Зевс/Гера)

Я не люблю тебя. Просто рядом с тобой мне лучше, чем с другими.

Зевс Громовержец властной рукой отпер двери гинекея жены. Вошёл, как подобает царю и мужу — величественно, твёрдой походкой. Грозно лицо его, нахмурены брови — не в духе владыка Олимпа. Подобно грому, сорвался с губ его суровый вопрос: — Артемида поведала мне, что ты заперлась здесь с мужчиной, Гера Зигия! Отвечай мне, хранительница семей — когда измена прокралась на наше ложе? Коротко вскрикнула Гера, не ожидавшая мужа. Обернулась к нему, спешно отрывая от груди младенца. Пролилось молоко, несколько капель окропило пол. Захныкал ребёнок на руках царицы богов. Ее же лицо озарила легкая улыбка. Оправляя платье, быстро приблизилась она к мужу и одарила коротким поцелуем. — Право, тебе это лучше ведомо, Громовержец. Усмехнулась кротко, по-девичьи, но в глазах мелькнула то ли обида, то ли усталость. Позволила ладоням Зевса объять ее пышный стан. Чуть отпрянула, оставляя попытку мужа ответить на поцелуй неуспешной, и подняла младенца на руках повыше: — Поприветствуй отца, Алкид. Разгладились морщины на лбу Зевса. Довольно усмехнулся он, привлекая жену ближе к себе, но смутило его неясное воспоминание и затаенная грусть в глазах жены: — Разве не дочь ты явила на свет в этот раз, Зигия? — Ты, как всегда, проницателен, о Гостеприимный, — вновь показала жемчужный ряд зубов царица и подняла на мужа взгляд проницательных, полных усталого принятия глаз. — У меня дочь, а у тебя — теперь и очередной сын. Помнишь хоть, от кого? Помрачнел Зевс, сам отстранился от Геры. Редко можно увидеть владыку в таком настроении. Стиснул зубы, пробормотал, отводя глаза от взгляда жены: — Как ты все узнаешь, царица моя? Опустила голову Гера, прижала чужого сына в груди. Неспешно, мягко развернулась, отошла к колыбели, качая налитыми бёдрами. Ответила, укачивая младенца под затихающие звуки его плача: — У царицы Фивской были тяжёлые роды, Илифия просила меня о помощи. А сына бога я сразу узнаю. Воинственный он больно, ещё в утробе пытался брата задушить. Я даже подумала — не Арес ли постарался. После увидела — нет, не сын, а брат Неистового. Ты дал ему много сил. Громовержец опустился на ложе. Сел на край, чуть склонив голову, устремил пронзительный взгляд на жену. Чуть опущенные плечи, высоко убранные волосы. Непослушная прядь завитком скользит по щее, опускаясь на грудь. Зевс глубоко вдохнул сладковатый, пропитанный благовониями воздух комнаты. Последствие его измены радостно загукало, сжав русую прядь не своей матери в крохотном кулачке. Гера что-то зашептала ему, осторожно, ласково высвобождая волосы. — Ты сердишься на меня? В голосе царя богов нет ни гнева, ни грома. Взгляд его устало блуждал по спине жены. Судящий людей и богов, он смиренно отдавал себя на суд ей. Оправдательных речей он не вёл никогда — знал, что недостоин. — За что мне сердиться, Громовержец? — донеслось из-за плеча Геры, укладывающей затихшего младенца в колыбель рядом с собственной дочерью Гебой. — За то, что ты дал свету нового героя? За то, что вскоре будет у Эллады могущественнейший из воинов, что рождался? Я не мойра, но такого будущего нельзя не узреть… Она наконец обернулась, позволила Зевсу видеть своё лицо. Тихо, по привычке матери, боящейся разбудить детей, приблизилась. Села рядом, закидывая голову вверх, даря мужу ясный и твёрдый взгляд сухих глаз. Зевс сжал ее тонкую кисть в своей ладони, вновь спросил, с болью замечая не успевшие высохнуть следы слез на щеках супруги: — Разве ты можешь не злиться? Не сдерживай своей обиды, ведь знаешь — я заслужил твоих упреков. — За что мне обижаться? За что упрекать? — пожала точенными плечами Гера, поглаживая пальцами широкую ладонь мужа. — За то, что ты не тревожил меня ночами, пока я носила твою дочь? За то, что был заботлив и осторожен? За то, что до сих пор не приходил ко мне, хотя я уж порядком соскучилась, супруг мой? Зевс склонился к жене, прижался губами к ее виску. Высвободил ладонь из цепких пальцев Геры, заправил выбившуюся прядь за ухо. Обхватил плечо, огладил нежную кожу. Наклонившись, положил голову на колени Геры. Заглянул в лицо, чуть приподнял углы губ, будто заискивая перед женой. — Ты знаешь, я не мог прийти раньше — Посейдон крепко рассорился с лапифами, а на его сторону встали ещё и кентавры. Мне нескоро удалось рассудить их, а там… пришлось ещё задержаться. Но я вернулся к тебе так скоро, как только мог. Зевс Громовержец не оправдывался ни перед кем. Он велик, могуч и грозен. Но перед супругой слабел Владыка Олимпа и искал объяснений. — Я знаю, царь мой, я знаю… — шепнула Гера, мягко вплетая пальцы в золотые волосы мужа. Она всегда прощала ему слабости. Гера была единственной, перед кем Зевс мог быть слабым. Не царём, не владыкой, чьих решения всегда справедливы и мудры. Могущим ошибаться и быть виноватым. Имеющим право не оправдывать надежды. Порой Зевсу казалось, что ради этих мгновений слабости он готов был бы отказаться от всех своих похождений. Ведь разве сравнятся несколько секунд наслаждения с пусть сколько бы не было прекрасной девушкой с мягкими коленями жены, на которые он мог лечь, не опасаясь ни удара в спину, ни яда осуждения, ни стали холодного взгляда зависти. Но после он неизменно убеждал себя, что эта нимфа или смертная — сравнится. А Гера вновь и вновь прощала ему и позволяла быть слабым — как с ней, так и вдали от неё. — Я должен был отдать тебя Аиду, — после недолгого молчания вывел Зевс, наслаждаясь нежными пальцами жены. — Ты бы смогла оправдать любого, и даже самого великого разбойника бы нашла, за что даровать блаженством Элизиума. Да и брат… не давал бы тебе повода для огорчений, он верный, как пес какой-нибудь. Все же Зевс ненавидел, когда Гера плакала. Она знала это, и скрывала свои слёзы от мужа. Но это выходило так же плохо, как и ему удавалось прятать своих любовниц. Хотя Зевс старался. Он хотел бы, чтобы Гере не за что было прощать его, чтобы его похождения оставались в тайне от неё. Конечно, Владыка не стыдился или боялся своей жены. Просто не хотел огорчать. — На что мне пёс, царь мой? — улыбнулась Гера, и щеки у неё стали совсем сухими. — Я готовила себя для льва. — Который вечно уходит из дома? — Громовержец усмехнулся вслед за женой, и на сердце у него стало светлее, чем на лучезарном Олимпе. Простила. Снова. — Но неизменно возвращается ко мне, — качнула головой Гера. — Царь мой, я выбирала лучшего, и соглашалась ждать его у очага столько, сколько потребуется. Воин должен уходить, царь должен покидать свой край, муж имеет право оставлять жену дома, поскольку бережёт ее. Я буду ждать тебя, Зевс, ведь знаю — ты вернёшься. Я не твоя агапэ, и ты можешь сколько угодно погрязать в эросе с другими, но иной царицы ты не найдешь… Ее пальцы болезненно сжались, слегка дёрнув золотые пряди. Больно. Зевс открыл уже смежившиеся было веки — и успел заметить в стремительно спрятанных глазах жены, что ей тоже все ещё больно. Приподнялся на локте, поймал кривящийся в поддельной улыбке рот губами, сам зарылся свободной рукой в русые волосы. Вытащил гребень, уронил на точенные плечи сияющие на солнце пряди. Огладил спину, прижал к себе крепче. Прошептал, чуть оторвавшись от пухлых страстных губ: — Нет, я бы не отдал тебя Аиду. Никому бы не отдал. Говоришь, ты искала лучшего? Это я взял лучшую, достойнейшую из богинь. Тебе никогда не было равных, и не будет, коли ты стала моей, царица… Участилось дыхание Геры, раскраснелись щеки, сами собой приоткрылись губы. Она ждала своего мужа, и не могла долго таить обиду. Всегда прощала, зная, что вернётся и наградит за долгое ожидание. Так наградит, как ни одну из смертных или других богинь. Ведомая руками мужа, подалась вперёд, позволяя ему владеть собой. Уже опала тонкая ткань с груди, посыпались поцелуи на голую шею, заскользили ее руки по торсу мужа, прижимавшего ее все ближе к себе — как закричал разбуженный неутоленным голодом младенец. С неохотой оторвались друг от друга супруги. Несколько секунд смотрела Гера в глаза мужа, безуспешно пытаясь вывернуться из крепких рук его. Зевс ухмылялся, не желая отпускать от себя милую. Но наконец сдался, выпустил из объятий, позволил отойти к лежащим в колыбели детям. — Это твой сын нам помешал, о Великий, — со смехом отметила Гера, поднимая на руки плачущего Алкида. — Чего ради ты вовсе принесла его сюда, Гера? — с ленцой ответил Зевс, оправляя одежды. — Я немедленно пошлю Ириду отнести обратно к матери. — Я была у мойр, — Гера приложила чужого сына к груди, кормя его с той же лаской, как и собственную дочь. — Они видят, что грядёт нечто страшное. Олимпу будет нужен герой — смертный герой. — И ты решила, что им должен стать он? Зевс встал с ложа, подошёл к жене. Осторожно обнял за плечи, опустил подбородок на склоненную голову. Вдохнул запах волос, медленно собрал растрепавшиеся локоны с плеч, заправил назад. — Почему бы нет? — неловко повела плечом Гера, поворачиваясь к Зевсу боком. Алкид жадно сосал налитую грудь, не обращая ни капли внимания на двоих богов, и совсем не походил на героя. — Он силён, очень силён, — продолжила Гера негромко. — Спустя час после рождения задушил огромную змею — ее ко мне послала Деметра с весточкой о твоём прибытии, а я не доглядела. — Силы мало, — вздохнул Зевс, внимательнее вглядываясь в отворачивавшегося от него младенца. — Тесей тоже вот не был обделён, а во что вляпался — сидит теперь навечно в Аиде при входе на троне каменном, глупец. А мне теперь Посейдона с лапифами мири, а то братец уверен, что это они его сыночка совратили. — Надеюсь, ты не стал его убеждать, что недостаток логики — это у них с сыном семейное? — притворно взволновалась Гера, тихо посмеиваясь. — Ну что ты, милая, — усмехнулся и Зевс. — Царёк лапифов тоже ведь пострадал, так что разошлись полюбовно. А все же, этим будущим… кхм, героем, надо заняться всерьёз. Ты решила его сама воспитать? — Нет уж, уволь, супруг мой, — вывернулась из объятий его Гера, отошла к колыбели, осторожно отрывая от груди Алкида. — Так, хватит тебе, маленький мой… Обернулась, ответила Зевсу: — Мне Ареса было вдоволь. Больно уж норовисты твои сыновья… Но к этому я приставлю Хирона, так что воспитает как должно. Зевс вновь притянул к себе жену, увлёк от колыбели к ложу. Одарил парой быстрых поцелуев — в щеку, острую скулу, шею, ключицу. Спросил между ласками: — Хирон — это кентавр тот, верно? Не слишком ли жестко для смертного? Гера, точно разомлевшая кошка, довольно изгибалась в руках мужа, позволяя ему ласкать своё пышное, красивое тело. Подставила шею под жаркие губы супруга, ответила мимоходом: — Не слишком. Ты дал ему силу, я одарила неуязвимостью. Надеялась успеть до твоего возвращения, но не вышло… Зевс усмехнулся, пряча довольную улыбку, и принялся стягивать с Геры сбившееся платье. Он не знал, как это удавалось ей, но возвращаться всегда было приятно. Богиня семейных уз, она ревностно берегла свой домашний очаг. И не только его. Зевс знал, что мог бы доверить Гере Олимп и собственные молнии — она бы приняла и сохранила их с великим почтением. И истинно хозяйской хваткой. Сколькими своими победами он обязан ей? Пусть не полностью, но на четверть, на треть, на большую часть — ее старания, ее усердная подготовка. Зевс прошептал на ухо Гере: — Ты права — лучшей царицы мне не сыскать… Довольная, она сверкнула темными глазами. А после слова перестали быть нужны. Когда муж возвращается к жене после долгой разлуки — к чему разговоры? Говорить можно после…

***

Долго не покидает покоев жены Зевс Громовержец. Но супружеский долг отдаётся скоро — удерживают его рядом с Герой иные дела. Давно не появлялся Зевс на Олимпе, должен узнать, что изменилось в его отсутсвие, какие слухи и сплетни ползут, какие ссоры затеваются и какие заключаются союзы. Говорит ему Гера обо всем, что знает, а ведомо ей многое. Описывает ей Зевс свои походы, вынесенные решения, а порой — даже спрашивает совета. С интересом слушает Гера рассказы мужа о творящемся на земле и в вотчинах братьев. Тихо сопит сонный Алкид, легко сжимая в кулачке прядь Гебы — сестры и будущей жены. Никогда не вспомнит он ни о ней, ни об олимпийском дворце, ни о разговорах, что велись под его сводами. — Какого там суда от меня требовала Артемида? — устало вопрошает Зевс, растянувшись во весь немалый свой рост на ложе. — Я уже ее рассудила. Представь себе, царица Ниоба вздумала похваляться тем, что у неё семеро сыновей и столько же дочерей, а у Артемиды — ни одного ребёнка. Та обиделась, конечно, смертельно, — рассказывает новость Гера, шаря руками по покрывалу, ища затерявшийся в пылу страсти гребень. — И что же ты посоветовала ей? — предвкушая ответ супруги, улыбнулся Зевс. — Я согласилась с Ниобой — это не дело, коли смертная превосходит богиню. Артемиде следует сравнять счёт, царь мой. — Ха! — громогласно гаркает Зевс, довольный решением супруги. — Надо понимать, скоро у царицы Ниобы не останется ни одного дитя? — Рожать Артмелида не собирается точно… — рассыпается звонким смехом голос Геры, а руки ее ловко собирают волосы наверх, закалывая их найденным гребнем. — А отчего задержался ты? — Глупейшая история, вроде твоей, — равнодушно пожимает плечами Зевс. — Один фригийский царек вздумал было провести меня, но лишь оскорбил обманом и совершенным убийством. Подал к столу собственного сына, представь? — Одно дело — по глупости задеть Артемиды, но чтобы так явно разгневать тебя… — Гера качает головой из стороны в сторону, показывая своё удивление. — Он либо глупец, либо отчаяннейший плут. Надеюсь, ты выдумал ему славную кару? — Поручил Аиду — мне некогда было, дело важнее нашлось, — отмахивается Зевс, поднимаясь с ложа и оправляя царские одеяния. — Усмирить того ужасного быка, что никак не призовёт в свои стада Посейдон, верно? — спрашивает Гера, закалывая легкую ткань пеплоса на плечах. — Даже до Олимпа дошли слухи о его бесчинствах. — О нет, дело было важнее. Поскорее заглянуть к тебе, наместница моя, — не по-царски улыбается Зевс, кивая на колыбель. — А с быком пускай твой герой разбирается, когда подрастёт. Заодно испытаем силу его. Только как бы через это с братом не рассориться — он и так после Тесея обижен… — Не тревожься, царь мой, — руки Геры ложатся на плечи Зевсу, нежно, заботливо оглаживают. — Я обо всем позабочусь. Повод уже придумала, и не один. Проверим и силу его, и ум, и даже Тесея, может, через него вытащить можно. И так текут часы за разговором между двумя уже не супругами — правителями. Рассуждают, как лучше разрешить очередной спор между Посейдоном и Афиной. Думают, отчего так часто стали люди спорить с богами и бросать им вызовы. Решают, как усмирять особо непокорных. Смеются, делясь малозначащими новостями и готовясь к многочисленным празднествам, нескончаемым на Олимпе. Правят, надежно стоя рядом друг с другом — готовые в любой миг заслонить спину другого. Оказаться против всех, но вдвоём. Вместе. Правителями. Друзьями. Союзниками. Любовниками. Порой им тяжело рядом друг с другом, но оба знают — рядом с другими было бы хуже. И потому прощают недостатки, терпят проступки, вместе решают подвластные им судьбы. Играют живущих душа в душу супругов на глазах других. Говорят на равных и спорят, оставшись одни. Уважают друг друга. Ценят. Боятся потерять. И, наверно, все же любят.