II. Людус (Гермес/Геката)

Я не люблю тебя. Просто хочу заснуть с тобой в одной постели.

Гермес Психопомп любил утверждать, особенно после пары часов общения с Дионисом, что в этом мире нет ничего, что могло бы его удивить. Он, мол, повидал всякое — и вопящего сорванным фальцетом Аполлона, и приплясывающего от ужаса Пана (титаны бежали с поля боя, увидев это зрелище!) и даже темное царство Аида стало ему уже привычным и даже, в каком-то смысле, родным. Да и как тут не прикипеть душой к самому стабильному из своих призваний — водить души смертных к мысу Тенару и наставлять их в духе «а дальше все вниз, вниз, там потом ступенечки, осторожнее, а после них — сразу налево и не сворачивая до реки, да, это и будет Стикс, там Харона и увидите». Заученные наизусть фразы, вызубренный маршрут. Хоть с закрытыми глазами, хоть посреди Титаномахии может пройти. Но на этом пути Гермеса Хитроумного и Невозмутимого и поджидало главное удивление всей его жизни. Он в тот раз провожал душу какого-то мальчонки, лет пяти, не больше. Пожалел потерянного, все зовущего маму и не верящего в свою смерть — наверно, и слова-то такого не знал — ребёнка, решил проводить. Спустился вместе с ним до самой пристани Харона, по пути вместо обычного мрачного молчания наконец дал волю языку: жаловался мальчонке на сумасшедшую жизнь на Олимпе, травил байки, которые лет через пять или десять обрастут подробностями и станут легендами в людском мире. Умерший слушал, неслышно двигался рядом и заливисто смеялся. Кажется, он начал считать все произошедшие с ним кошмаром, обернувшимся долгим и забавным сном. Пусть будет так. Все равно после он изопьёт из Леты и забудет и о маме, и о солнце, и о смехе, и об этом последнем своём разговоре с самим богом. Увидев темные, вечно бурлящие воды Стикса, мальчонка сам побежал к крутому берегу. Гермес собирался уже было возвращаться на свет, но замер. Его внимание привлекло необычное для мирного времени столпотворение душ на берегах — десятка три, не меньше, против обычных двух-трёх. Некоторые из них плотной кучкой обступили причал, другие бесцельно бродили вдоль песчаной косы, орошаемой прибоем. Заинтригованный, Гермес подошёл ближе, проталкиваясь сквозь плотную толпу теней к причалу. — Позвольте-ка, я пройду, потеснитесь, я по служебным обязанностям, — бубнил он, протискиваясь между, а порой и прямо через нестройные ряды душ, напоминавших собой грязный, порядком осевший туман. Тени покорно расступились, почтительно замолкая, оказываясь рядом с богом. Гермес же, приблизившись к своей цели, и сам замер, по-настоящему удивленный увиденным. Утлая лодчонка Харона, которую язык не поворачивался назвать ладьей, впервые на памяти Гермеса была вытащена на берег. Поставленная вверх дном, она лежала на песке и казалась ещё меньше, чем была на самом деле. Рядом валялась груда мелких ракушек и водорослей, ещё недавно, по всей видимости, плотно облеплявших дно лодки. Но не это удивило бога — рядом с утлым судёнышком Харона на корточках сидела женщина, равной которой Гермес ещё не встречал. То, что она была богиней, Хитроумный понял почти сразу же. Только в первую секунду спутал с тенью — до того бледна была ее кожа. Но уже спустя миг разглядел Гермес и чёрные волосы, вороньим крылом закрывающие обнаженную спину богини, и длинные, острые ногти, и темные, тяжёлые одеяния с багряными вставками. Тонкая, невысокая, в дорого украшенном платье она была похожа на царевну. Вот только особы царских кровей никогда не водят по рассохшемуся днищу лодок широкой кистью, смоченной в каком-то жутком вареве. И не ерзают, стремясь устроиться поудобнее, чтобы класть мазки пошире, по мокрому песку, совсем не заботясь об испачканном платье. И уж точно не бормочут под нос заклинания, напряжённо закусывая щеку в редкие паузы между заговорами. Незнакомка была красива. Не вычурно-пышно, как красивы олимпийки, дразнящие, но никогда не насыщающие своим телом, а иначе — остро, необычно, завораживающе сочетая в себе уродство и красоту. Так бывают красивы лишь подземные. Гермес давно успел распробовать их редкую, нетронуто-дикую прелесть и столь же непривычную страсть. Но эта богиня затмевала в его глазах всех виденных ранее. Говорливый и находчивый, он молчал, наблюдая за увлечённой своей работой богиней. Та успела обползти половину лодки и не менее десяти раз окунуть кисть в котёл с густым, темно-желтым и дурно пахнущим зельем, пока Гермес не вспомнил о своём красноречии, не раз выручавшем его из многих передряг, в том числе — и любовных. — Хайре, красавица! Я тут каждую собаку знаю, но хоть убей, не пойму, где этот на ходу разваливающийся старик раздобыла столь прелестного подмастерья? Подкат, может, был и сыроват, но Гермес знал по опыту — любая женщина, не столь важно, смертная она или богиня, ценит лишь настойчивость и упорство в ее достижении, а не красоту слога. И рано или поздно неизменно окажется у него в объятиях, если он только приложит должное усилие. Чаще всего, конечно, рано. Хотя с этой богиней, возможно, придётся поработать. Она даже не обернулась на его голос. Все так же сосредоточенно промазывала днище лодки, бормоча под нос мудрёные фразы. И все же ответ Гермес получил. Из-за плеча донёсся глухой, шамкающий голос: — Где, спрашиваешь? Да с другой стороны Стигийских болот. Гермес оглянулся. Его взору предстал хмурый, опирающийся на весло Харон. Длинная борода его, ещё более неопрятная, чем обычно, стелилась по песку. Не обращая внимания на недовольный вид Харона и не считая нужным извиняться за данную ему нелестную характеристику, Гермес охотно переключился на нового собеседника. Ему хотелось узнать о загадочной богине как можно больше. Если она сама захочет присоединиться к их беседе — он будет только рад. — И часто эта красавица навещает твоё корыто из такой дали? Ехидный тон, острые, далеко за гранью обидного словечки — Гермес позволял это себе только в мире подземных. Их мнение не могло повлиять на его статус — другого-то душеводителя Зевс не отправит, а никто иной на эту должность и не рвётся особо — и потому Гермес позволял себе быть самим собой в мрачном царстве мертвых. Циничным, заботящимся только о своей выгоде, любящим приврать и стащить что плохо лежит. И отчего-то впервые по-настоящему заинтересовавшимся этой богиней. — Все-то тебе знать нужно, хмырь крылатый, — Харон сплюнул под ноги. К олимпийцам в подземном мире всегда относились с оттенком презрения, а этот старик в каждую встречу с Психопомпом так и исходил на яд. — И все же, как часто? Может, я тоже хочу любоваться на этот асфодель подземных болот? — не смутился грубым ответом Гермес. Если удивить его, как оказалось, все же можно было, то смутить — уж точно ничем и никем. — Буду каждый день к тебе спускаться, в конце концов, душеводитель я или кто — должен каждую тень за ручку к лодке довести, так сказать, убедиться, что не свернёт никуда по дороге… Харон поморщился, видно, представив себе перспективу видеть насмешливую рожу по десятку раз на день. Зашевелил губами, собираясь ответить, но его опередил донесшийся из-за плеча голос: — Лучше околачивай порог Аидова дворца, — низкие, грудные звуки, окрашенные легкой хрипотцой после долгого молчания показались Гермесу подобны песням Эрато. — Только по воле Владыки я покидаю стена своего жилища. Не выдержала, заговорила. С самодовольной ухмылкой обернулся к приглянувшейся ему подземной Гермес, в душе уже празднуя победу. Но его глазам представилась лишь безразличная макушка богини, даже не оторвавшей взгляда от своей работы. — В таком случае я сам навещу, — Гермеса ужасно хотелось, чтобы упрямая богиня взглянула на него. — Думаю, найти твой дом будет несложно — на болотах живет мало подобных тебе красавиц. — На что тебе искать меня? — снова едва заметно двинула плечами, а голос лился идеальной смесью ехидной жёлчи и показного равнодушия. — Хочешь быть затравленным моей сворой? — Понравилась ты мне, красавица, — ответил Гермес, не обращая уже внимания ни на Харона, ни на столпившийся вокруг душ. Он всегда был прям с подземными, а эта богиня казалась ему все более и более привлекательной в своей отстранённостям и язвительности. — Не встречал ещё похожих на тебя, а я до ужаса падок на все новое да незнакомое. Ничего не ответила богиня. Гермес не собирался отступать и ждал. Сам не знал чего, но чувствовал, что пока уйти не может. Любовался смоляными волосами. Несколько минут прошли в тишине. Наконец был положен последний мазок кистью. Плавно поднялась подземная на ноги, мановением руки отчистила подол от мокрого песка, кивнула Харону и развернулась. Медленно пошла вдоль кромки воды от них. Харон, кряхтя, начал переворачивать лодку. Тени, чувствуя, что скоро их ожидание прекратится, бросились помогать, но их бесплотные руки лишь проходили сквозь борта лодки. Гермес же, не подумав даже помочь старику, сделал пару шагов вслед за загадочной подземной. Ему хотелось хоть раз увидеть ее лицо. — Завтра я загляну к тебе, красавица! Крикнул — и не ожидал уже ничего. Но богиня обернулась. Подняла глаза на настойчивого душеводителя — агатово-чёрные, чуть блестящие, засасывающие в себя подобно бездне. Гермес поймал этот взгляд — и понял, что придёт не только завтра. Возможно, только к ней он отныне и будет приходить. — Если явишься, то называй меня Гекатой. Красавицы у тебя на Олимпе, а здесь лучше не забывать имён. Она проронила это не так холодно и даже, пожалуй, игриво, как показалось Гермесу. В иссиня-чёрных зрачках мелькнула сверкающая искра — точно падающая звезда осветила небосвод. Психопомп успел запечатлеть в своей памяти строго поджатые губы, отливающие синевой, да высокий лоб, обрамлённый идеально убранными волосами. В следующий миг хозяйка тревожащих душу глаз отвернулась. Гермес долго смотрел на ее удаляющиеся лопатки. Он хотел прийти к ней сегодня. И вновь удивиться. Почему-то ему казалось, что эта подземная — Геката — будет полна сюрпризов. Подобно ему.

* * *

Он не ошибся. Ни в том, какой окажется подземная богиня, ни в том, что найти ее будет несложно. Жилищем ей служил высокий и глубокий грот в северной части Стигийских болот. Пролетев над зарослями густого тростника — и как только растёт в вечной тьме? — Гермес опустился на пятачок устойчивой суши перед входом в пещеру. Несколько секунд он помялся, после чего решительно сдернул с правой ступни талариюи надорвал один из кожаных ремешков. Медное крылышко, крепившееся к подошве, вздрогнуло и печально обвисло. Гермес тихо ругнулся под нос — перспектива покидать болота на своих двоих его не обрадовала. Но на какие жертвы не пойдёшь ради красивой женщины! — Хайре, Трехликая! — спустя секунду на лице бога появилась широкая улыбка, а голос наполнился шумливой бравадой. Гермес смело шагнул пол сумрачный свод пещеры и тут же был остановлен негромким, но грозным рычанием. Две чёрные гончие выступили из тени на названного гостя, скаля острые зубы. — Эребус, Никта, позвольте ему пройти, — прежде, чем Гермес успел разобраться с внезапным препятствием на своём пути, собак остановил донесшийся из глубины грота голос. Присмиревшие псы вновь опустились на брюхо. Гермес быстро преодолел несколько стадий, выйдя в расширявшуюся естественной залой пещеру. Он толком не успел разглядеть ее обстановку — лишь отметил разложенный посередине широкий очаг да длинные связки трав, развешанные по стенам. Взгляд Психопомп тут же приковал к себе тонкие стан подземной богини. — Стало быть, пришёл? — Геката стояла посреди своего жилища абсолютно недвижимая, невозмутимо прекрасная. Она не потрудилась даже обернуться на вестника богов. Так и осталась стоять вполоборота к нему, точно не оживленная ещё Галатея — идеальное творение лучшего из мастеров. Дорогие ткани обрамляли ее тело, обставляя абсолютно нагими плечи и шею, но тяжёлой волной спускались вниз, скрывая ноги. — Я держу данные обещания, — ухмыльнулся Гермес, жадно исследуя каждый клочок оголенной бледной кожи богини. — А ты, стало быть, ждала? — Заняться мне больше нечем, — точенный профиль Гекаты презрительно дрогнул, губы едва шевельнулись, складывая звуки в слова. — Своих дел по горло, да ещё и Аид каждый день добавляет. — А ведь к тебе как раз по делу, кудесница, — Гермес сделал пару шагов к неподвижной богине, взмахнул зажатой в руке таларией. — Сам не знаю, как такое случилось, да порвалась работа старух-грай… А говорят, что ты у них училась, одна все их секреты ведаешь. Повернулась к Гермесу Геката, столкнулись два взгляда — пропитанный солнцем Олимпа, упорный и дерзкий, и отрешенный, полный спокойствия Леты, агатово-бездонный. Несчастная талария перешла в руки Гекате. Богиня взглянула на неё мельком: — Назначь достойную оплату — и починю, — и снова в молчаливом ожидании подняла глаза на гостя. — Награду за свой труд назначь сама, — улыбнулся Гермес, растворяясь в сверкающем, подобно холодному ночному небу, взгляде. Ничего не ответила подземная. Но Психопомп не спешил покидать ее. И его терпение было вознаграждено. — Так ты, значит, только по делу? — наконец, не выдержала и спросила Геката, не сумев скрыть опечаленных ноток в равнодушном до этого голосе. — Отнюдь. Хочу получше узнать тебя, Геката, — Гермес выдохнул имя все больше интриговавшей его богини с особым чувством. — Поведаешь мне о себе? — Смотря, о чем ты спросишь меня, — строгих узких губ коснулась тень не то улыбки, не то насмешливой ухмылки. — Не всем тайнам дозволено срываться с моих уст. — Для начала скажи, отчего тебя зовут Трехликой? — Гермес вчера услышал это прозвище от Морфея, поднимаясь наверх из подземного царства. Он придумывал много причин появления такого имени, но жаждал узнать истинную. — Это сложно сказать… — протянула Геката задумчиво, и вновь подобие улыбки тронуло строгие губы. — Легче показать. Богиня сделала шаг назад. Пару секунд не происходило ровно ничего. А после множество теней, что резвились за спиной Гекаты в такт трепещущему пламени в очаге, замерли. Одна из них, самая длинная, почернела ещё больше, вобрала в себя весь мрак из углов потемнее, и шагнула вперёд, к правому плечу колдуньи. Ее движение в точности повторила другая тень, скрывавшаяся прежде за левым плечом. А после темные краски выцвели, побледнели, стекли на пол тяжелыми тканями платьев. Пара мгновений — и вот перед душеводителем стоят три абсолютно одинаковые колдуньи. Только две, держащиеся за плечами Гекаты, не осмеливались поднять глаз на Псипомпа — а в остальном они были идеально схожи. Гермес восхищённо присвистнул. Он был почти удивлён, хотя и ждал чего-то подобного. Только думал, что подземная богиня окажется вроде гекатанхейра, со слитыми в единое целое тремя телами. Это было бы хтонично, но не так возбуждающе, как показанное ему представление. — Впечатляет… — похабно подмигнул Гермес Гекате, оценивающе оглядывая ее двойников. — Хотел бы заняться любовью со всеми тремя… Такое даже Гера не назвала бы изменой, верно? — Много тебе будет троих, — в небрежном жесте подземная колдунья повела руками. Отбросила назад чёрные волосы, оголив тонкую, отливающим синевой сосудов кожу точенной шеи и плеч. — Ты докажи, что с одной мной способен управиться. — Неужто сама себя предлагаешь, Трехликая? — теперь Гермес истинно удивился ясности намеков богини. Хоть он и знал о своей неотразимости, но не рассчитывал на столь быструю и явную победу. Подземные были сговорчивее земных богинь, но Геката явно превосходила их всех. — А ты что же — отказываешься? — сверкнули агатовые глаза. В один миг растворились тени за спиной Гекаты. Шаг вперёд — и руки, до этого перебиравшие чёрные пряди, опустились на шею, медленно огладили грудь, увлекая вслед за собой и одеяние богини. Миг, другой — перед Гермесом стояла полностью обнаженная подземная. — Недостаточно красива для тебя, да? Психопомп с трудом заставил себя оторваться от тонкой фигуры, поднял глаза на все такое же бледное лицо богини. — На мой взгляд, ты прекраснее Афродиты, — выдохнул с хриплым придыханием, а после обнял, прижимная к себе хрупкое тело. Жадно впился в послушно раскрытые для него губы. Ни одна олимпийка не предложила бы себя настолько бесстыдно и прямо. За это Гермес и любил подземных. Впервые в дерзком, но все же разумном боге взыграла кровь его любвеобильного отца. Он мог пересчитать все кости своей любовницы сквозь тонкую, почти прозрачную кожу, но быть нежным вовсе не собирался. Не сдерживая своих желаний и почти не думая об удовольствии столь развратно предложившем себя богини, Гермес с силой сжимал ее плечи, грубо раздвигал бёдра, обставляя на столь желанном теле россыпи синяков. Прикусывая и оттягивая кожу над ключицами извивающейся от страсти богини, он вошёл в неё быстрым, рваным движением. Застонал от узости, даже мелькнула мысль о девственности нелюдимой богини, но Гермес тут же отбросил столь нелепое предположение — слишком охотно принимала его Геката. Истосковавшаяся по ласкам колдунья с жаром отвечала на страсть Психопомпа, принимая его грубость с искренним удовольствием. Лишь дважды дойдя до пика, Гермес отметил, что каменистый пол пещеры неудобен и довольно холоден, к тому же исцарапанная острыми ноготками Гекаты спина неприятно заныла. Оторвавшись от тоже немного осоловевшей от полученного удовольствия богини, он уточнил, где бы они могли продолжить с большим удобством. Колдунья увлекла его на скромное ложе в глубине пещеры, где они вновь предались друг другу с лишь ещё больше разгоревшейся страстью. Наконец, утолив своё желание, Гермес отстранился от тела Гекаты. Устало лёг подле неё на простыни, прослушиваясь к учащённому дыханию богини. Углы пещеры все ещё эхом ее повторяли ее тягучие грудные стоны. Несколько минут боги провели в молчании. — Ты чертовски хороша, — проронил Гермес, чуть поворачиваясь к Гекате. Та приняла комплимент с гордым и почти равнодушным выражением на лице. Страстный румянец успел почти полностью сбежать с ее щёк. Довольная улыбка на лице Гермеса сменилась на насмешливую, и с его губ сорвался едкий вопрос: — Ты так набрасываешься на любого, кто зайдёт к тебе? Неужели некому удовлетворить тебя из вашей подземной братии? — Тебе не понять, — сквозь тяжёлые вдохи в голосе Гекаты явно послышалась тягучая, болезненная горечь. — Здесь, под сводами Аида, каждый второй — немощный и отвергнутый Ананкой дух. Все берегут силы для самих себя, и о плотских забавах почти не помышляют. А кто помышляет — тем без разницы, с кем и как. Да и красавчиков, как ты, нет. Гермес молчал. Он смотрел в лицо подземной богине, замечая, что потеплевший за время любовных ласк взгляд изменился. Потемнел и точно бы стал глубже. Предлагая заглянуть дальше, в самую душу — если она только была у колдуньи. Из бесконечно чёрных глаз лился мерцающий свет, приглашая последовать за ним туда, куда раньше никого не пускали. Гермес поежился, не смея отвести взгляда — то, что происходило сейчас, казалось гораздо интимнее страсти, которой они предавались. Геката продолжала говорить, к горечи добавилась неприкрытая злоба: — А все из-за вас, олимпийцев… Раньше меня почитали, мне возносили молитвы, строили храмы. Я гуляла по поверхности, и только по крайней нужде спускалась на эти болота. А потом пришли вы — кроноборцы, победители титанов. Вы завели свои порядки, ваши богини отобрали мои призвания — видите ли, люди охотнее стали молиться им. А мои храмы пришли в упадок, алтари заросли сорной травой и бурьяном… Геката села, оторвав взгляд от любовника. Точенные плечи ее сгорбились, лицо скрылось за завесой иссиня-чёрных волос. Горечь в голосе стала невыносимой: — Я уже и забыла вкус жертвенной крови… Психопомп тоже поднялся вслед за любовницей. Мягко провёл пальцами по плечу, отвёл назад мешавшие ему пряди, заглянул в лицо. Вздрогнул, натолкнувшись на жуткий, неземной взгляд. Агатовые бездны казались глубже Тартара — и ужаснее его же. Прорвавшиеся наружу слова были лишь малой толикой того, что хранили в себе эти некогда холодные самоцветы. Теперь в них пылал огонь злобы и бессильной жажды мести, а сквозь него проглядывало что-то ещё, едва-едва заметное, похожего на тщательно скрываемую слабость. Ведомый желанием вытащить на свет это запрятанное ото всех чувство, Гермес спросил: — Отчего ютишься на этих болотах? Не идёшь к Аиду, к Эребу? Они бы поддержали… Осекся, почувствовав, что неверные слова выбрал. А может — как раз самые точные. Мгновенно похолодел взгляд Гекаты, вновь спрятался черный огонь за адамантовым щитом отрешённости. Напряглось плечо, будто отталкивая от себя пальцы Гермеса. Прошипела колдунья, презрительно подобрав губы: — Ты, олимпиец, ко мне в душу не лезь. Не для тебя она, понял? — диким зверьком глядела, готовым напасть в любой миг. Подземная. Дикая. Опасная. Такая долго не надоест. — Да без проблем. К чему мне твоя душа, когда в моем распоряжении все тело? — с почти искренним равнодушием откинулся на спину Гермес, подкладывая под голову руки. Он чувствовал — если окунётся в эти сияющие звёздами бездны, то не выплывет. Утонет в них без шанса на спасение. Такое мог бы выдержать только подземный. А Психопомп был и оставался, в первую очередь, олимпийцем. Ему не к чему груз чужой памяти. Свою бы всю вынести. — Так даже удобнее. Все бабы, которых я встречал, вечно грузили мне мозги своей болтовней. Слова вставить не давали, да ещё требовали, чтобы запоминал… — негромко продолжил рассуждать, спокойно снося пристальные взгляд оледеневших агатово-чёрных глаз. — А ты молчишь, чесать языком не мешаешь, детскими воспоминаниями не пичкаешь… Идеальная любовница. Лучше Геры. Да и Афродиты, пожалуй. Воздух пещеры прорезал тихий смешок Гекаты. Она опустила взгляд, задумчиво разгладила складки на смятой простыни. — Ты первый мужчина, что так считает, — голос, не так давно звучавший столь отчаянно и горько, вновь стал холоден и отстранён. — Первый, кто мне подходит. Пожалуй, ты стоишь подарка. Она опустилась на грудь Гермесу, устроив голову ровно напротив сердца. Красивым, нарочито соблазнительным движением подняла вверх обе тонкие руки. Гермес увидел, как по кровати скользнула блестящая лента змеиного тела. Проскользив по обнаженной груди и шее Гекаты, змея легко обвила ее левую руку, коснувшись раздвоенным жалом кончиков ее пальцев. Живота Психопомпа тоже коснулось прохладное длинное тело. Скосив взгляд на чёрные ромбы чешуи, Гермес проследил, как змея повторила движение своей подруги, обвив правую руку колдуньи. Геката сложила ладони чашей, позволяя двум гадам устремиться навстречу друг другу. Она пробормотала под нос замысловатое заклинание — и окостенели тела змей, намертво сплетясь между собой. Даже высунутые жала соединились, заставив две пары глаз с узкими зрачками вечно следить друг за другом. Геката протянула столь замысловатый жезл Гермесу. — Возьми, Психопомп. Он укажет тебе путь до любого из мест, где ты пожелаешь оказаться, — прошелестела Геката, удобнее устраиваясь у Гермеса на груди. — Да и в исполнении божественного промысла поможет. Гермес с интересом покрутил в руках жезл, который в последствии аэды назовут кадуцеем и символом применения бога-вора с лучезарным братом. Психопомп приложил немало усилий, чтобы взрастить этот слух — ему не хотелось делать известной свою связь с Гекатой. — Неужели он приведёт меня в абсолютно любое место? — спросил не без любопытства, хотя и без особого недоверия к ворожее. — Кроме моей души, разумеется, — ответила Геката. На лице Психопомпа расцвела довольная улыбка — он не ошибся в характере своей подземной. — Обещаю, что никогда туда не полезу, — пробормотал Гермес, уткнувшись своей внезапной любовнице в ложбинку между шеей и острым плечом. — Но я вернусь к тебе, непременно. — Конечно вернёшься, — усмехнулась Геката, отбрасывая на одну сторону волосы. — Я ведь ещё не починила твои сандалии. Взглянув друг на друга, они рассмеялись. Гермес — громко, не стесняясь и искренне наслаждаясь колким замечанием. Геката — тихо, шелестяще, но тоже, похоже, довольно обещанием Психопомпа. Через пару мгновений смех затих, поглощённый губами вновь потянувшихся друг к другу богов.

* * *

Они нечасто говорили. Острили, шутили, делились новостями из своих миров — но по душам почти не общались. И от этого было, наверно, даже слаще. Гермес оставался для Гекаты самовлюбленным душеводителем, острым на язык и умелым на любое дело, она продолжала быть для него загадкой, таинственной подземной незнакомкой. После того разговора Геката больше никак не подчеркивала того, что Гермес был олимпийцем. Он ценил это и взамен никогда не пытался узнать, что за бездна скрывается в сияющих чёрными агатами глазах богини. Он приходил к ней нерегулярно, то каждую ночь пробираясь по Стигийским трясинам, то на года забывая эту дорогу. Когда он появлялся под сводом жилища колдуньи, она приветствовала его по-разному. Но после встречи все проходило неизменно — они занимались любовью. Долго, самозабвенно и сладко. Порой на Гермеса накатывала блажь, и он хотел быть нежным, мягким, таким, будто под ним лежала не знакомая с Тартарскими муками богиня, а хрупкая смертная девушка. Порой Геката принимала его ласки отстранённо-холодная, точно погружённая в саму себя, и тогда, чтобы добиться от неё хоть стона наслаждения, Хитроумному приходилось немало стараться. Порой же он сам позволял лени захватить кажую мышцу его тела и лишь с сонливым равнодушием принимал все, что творила с ним Геката, обжигающая сильнее огня Флегетона. Порой она окуривала все своё жилище травами, и после опьяненный удушливо-сладким воздухом Гермес никак не мог вспомнить, сколь долго и как именно они предавались любовным утехам. В каждый его визит они отдавались друг другу со всей возможной страстью. Редко говорили. Ещё реже делали друг другу подарки. Но уж если снисходили до этих праздных ритуалов, то с достойным богов размахом. — Что ты слышала об Ангеле, дочери Зевса от Геры? — как-то спросил у Гекаты Гермес, наблюдая, как ее легкие, кажущиеся невесомыми руки летают над большим котлом. Она не могла отвлечься от зелья, пока не закончит, и потому Психопомп смиренно ждал, когда его любовница снизойдёт до него. В такие редкие случаи, если Геката отказывалась принимать его сразу, они разговаривали. — Бродит здесь по берегам ее дух, — бросает сквозь зубы Геката, считая про себя бутоны нарциссов, летящих в кипящее варево. — Два, три, четыре… С Ехидной дружит, с Ламией ее видела… шесть, семь… Про Олимп уже и забыла… десять… — Да и на Олимпе про неё почти забыли, — охотно подхватил Гермес, завороженно наблюдающий за так и мелькающими над зельем руками. — Помнят, что была такая, что дочь Геры, что от матери бежала, а больше — ничего. — И какое мне дело до Ангелы, Психопомп? — сварливей, чем обычно, отозвалась Геката, осторожно вешая медный черпак на край котла. — Как поют аэды, — вдохновенно воздел правую руку к сумрачному своду пещеры Гермес, — прекрасная Ангела скрылась от гнева матери на земле, в доме покойника. Но там ее, дрожащую от ужаса, нашли Керы, прилетевшие испить крови вместе с Танатосом. Увидев беглянку, они рассвирепели и, схватив перепуганную деву, уволокли вслед за собой в царство Аида. Бедняжка, верно, сопротивлялась, и потому ее окунули в ледяные воды Ахерона — чтобы остудить пылкий нрав. — И с тех пор помутился ее дух, и перестала она быть олимпийской богиней, — завершила Геката, ссыпая в котёл истолченные змеиные зубы. — Я знаю, как пели аэды о ней. Она вновь взяла в руки черпак, принялась размешивать всыпанный в зелье порошок. Широко поводя руками, она наклонялась над котлом, позволяя многочисленным ожерельям из темного стёкла и мелких оберегов свисать над самым зельем, почти касаясь мутной темно-зелёной жидкости. Гермес лениво скользнул взглядом по бледной коже неглубокой ложбинки между грудями, чьи очертания едва скрывали нитки бус. Внизу живота приятно потяжелело. Томление, сопровождавшее каждый его визит к Гекате, медленно накапливалось, готовое в скором времени стать невыносимым. — Давно ли ты выходила на поверхность, Трехликая? — в голосе Гермеса послышалась явная насмешка, несмотря на сладостный жар, постепенно охватывавший тело. — Теперь аэды поют не только о том, что Ангела покинула Олимп — но и о том, что нашёл в ней Подземный мир. Она взяла многие знания от своей матери, и только приумножила их, скрывшись на окраине Стигийских болот. Вслед за ней погналась свора собак Артемиды — но Ангела оросила их своим зельем, и они на животе поползли за ней. Впрочем, никто больше не зовёт ее Ангелой — подземная богиня выбрала себе новое имя… Геката распрямилась слишком стремительно. Черпак в ее руке взлетел вверх, оросив пещеру всплеском кипящих брызг. Пара капель попала и на руку богине, но та только чуть поморщилась от боли, едва заметив ее. Бездонные глаза расширились, каменная маска ледяного равнодушия ко всему поползла трещинами. — Чего стоят песни пары аэдов? — медленно, стараясь сдержать рвущийся наружу восторг исполненной надежды, с губ Гекаты сорвался разумный вопрос. — Разве убедят они людей приносить жертвы мрачной безвестной богине и искать ее милости? — Похоже, за время разлуки ты забыла мой гений, Геката, — лицо Гермеса озарила ухмылка. — О тебе поёт не пара аэдов, а лишь один. Но лучший из лучших. Под музыку его кифары камни пускаются в пляс, а деревья плачут янтарными слезами вместе с дриадами, когда он начинает петь. — Он правда так хорош? — голос невозмутим, как и всегда, но глаза… Эти чёрные самоцветы жадно заглядывали в лицо Гермесу, ища подтверждения, уверения в правдивости слов насмешливого бога. Но сегодня Психопомп был серьёзен. — Если я берусь за дело, то выполняю его лучше, чем кто-либо, — он позволял ей всматриваться в него, заглядывать в самую душу. Заключил, сам чувствуя все большую гордость от того, какой восторг принёс своей любовнице. — Скоро тебе возведут алтари, Трехликая. — Снова будет вдоволь жертвенной крови… — Геката не сдержалась, на всегда строго сжатых губах зацвела счастливая улыбка. Гермес залюбовался ею. Прищуренные от удовольствия глаза, полная наслаждения улыбка — Геката редко дарила его таким явным проявлением собственного удовольствия. Прошли века их знакомства, а они так и остались друг другу незнакомей случайных прохожих. Но с каждой встречей Гермеса все больше и больше тянуло к прекрасной и таинственной богине. Раз за разом она доказывала, что лучшей любовницы ему не сыскать. Проведённые с ней ночи стоили всего, что бог делал для неё. И всего того, чего не делал. — Ты не просила меня, и все же я исполнил твоё желание, — уже не так насмешливо ухмыльнулся Гермес, чувствуя, как напрягается живот и твердеет плоть от осознания чужого удовольствия. — Так может, настало время исполнить то желание, о которой я просил тебя? Вновь жадно сверкнули глаза-самоцветы. Румянец выступил на всегда бледных щеках. Чуть приоткрылись тонкие губы, и сорвавшиеся с них слова звучали слаще любых песней Афродиты: — Пожалуй, такой подарок стоит награды. Черпак с шумным плеском нырнул на дно глубокого котла, но любовники не обратили на то никакого внимания. Медленно приблизилась Геката к жаждущему ее богу. Гермес жадно глядел на неё, с удивлением замечая, что задерживает дыхание в предвкушении исполнения давней мечты. Колдунья с агатовыми глазами обладала над ним особой властью в такие моменты, и осознание этого подхлестывало обоих. Приблизившись, Геката поспешила смешать своё разгоряченное дыхание с замедленными вдохами хитроумного бога. Она прижалась к нему всем телом, жадно двинула бёдрами, выдавая своё желание. Гермес в наслаждении прикрыл глаза, чувствуя, как разливается по венам пьянящий жар возбуждения. Руки Гекаты легли ему на грудь, стянули вниз белый хитон, тонкие пальцы пробежались по чувствительным соскам. На затылок ему легла вторая пара рук, точно таких же. Они двинулись вперёд, ласково огладили острые скулы, медленно, чувственно поползли вперёд. Гермес поймал одну, трепетно коснулся губами крохотного ожога на ребре ладони. Хотел взглянуть на стоявшую перед ним Гекату, продолжавшую исследовать его торс, но на глаза ему мягко легли две ладони, погружая весь мир вокруг во мрак. Гермес послушно вновь закрыл глаза, сгущая темному перед собой, подчиняясь прихоти богини. Ему нравилось, когда она вела в их общей игре. Было в этом что-то возбуждающее. Подстёгивающее интерес. Исключительно подземное. Вот и третья пара рук легли на давно оголенные бёдра. Чуть шершавый след ожога приятно щекотнул кожу. Гермес запрокинул голову и не сдержал сладостного стона предвкушения. Маленькие ладони с тонкими, узловатыми, поразительно ловкими пальцами скользнули вверх, играясь, дразня, делая невыносимо приятно. Губы бога вновь ощутили на себе поцелуй богини. Гермес впустил в рот жадный, по-хозяйски углубляющийся язык богини, сам смял и закусил податливые губы партнерши. Вторые уста опалили жарким дыханием висок. Над ухом послышались нежные фразы, сбивчивый, задыхающийся от неудержимого желания шёпот. Наконец, горячая влажность третьего рта. Не сумев и не пожелав сдержаться, Гермес толкнулся вперёд бёдрами, погружаясь глубже. Ощутил, так послушно распахнулись навстречу губы, принимая его, и очередной стон наслаждения сорвался с его уст, лишь немного заглушенный поцелуем. Оплетённый тремя непередаваемо восхитительными телами, Гермес поднимался на все высшие грани блаженства, чувствуя, как разум — главная гордость и ценность его — покидает хозяина, обставляя место лишь сладостному, неукротимому, бесконечному желанию…

* * *

Несколько секунд Гермес стоял недвижимо перед входом в пещеру. Он не спускался к Стигийским болотам лет семь. Сложные были годы, долгие. Много дел на земле: указывать путь аргонавтам, следить за отцовскими любовницами — один Аргус сколько хлопот наделал — и многое другое, всего даже не вспомнишь уже. Когда Ясона сопровождал, хотел, правда, заглянуть к Гекате, да не успел. А после перебивался земными любовницами, что поближе. Но вот выбрался наконец. Какими бы смертные не были красавицами, подземной колдунье они и в подметки не годятся. Даже Афродита — и та не заставила Гермеса забыть последнюю ночь с Гекатой. Все же из подземных выходят лучшие любовницы. Не медля больше, он вошёл в сумрачное жилище богини. И не было предела его удивлению, когда вместе с привычным собачьим лаем его встретил громкий щебет звонких детских голосов. Три черноволосые девочки читали нараспев ритмичные звуки заклинаний. Одна сортировала коренья и травы, другая бесстрашно хватала за холки гончих, что не намного были меньше неё, третья держала на коленях раскрытый свиток. Посреди же этого ковена стояла, как всегда прекрасная и сосредоточенная на себе Геката. Она разливала содержимое небольшого тигля по крохотным, не глубже мизинца, медным сосудам. Девочки, заметив вошедшего Гермеса, тут же замолчали и с любопытством устремили на него знакомые, зелено-ореховые глаза. Такие всегда глядели на него из отражений. Геката же прежде закончила наполнять последний из сосудов, и только после этого одарила гостя взглядом. То ли пламя из очага отразилось в них, то ли сами чёрные омуты вспыхнули жарким огнём, но ясно стало — колдунья тоже не забыла той ночи. — Я не ждала тебя сегодня, — обронила буднично, так, будто они только вчера расстались. — Я тоже многого не ждал, Трехтелая, — усмехнулся Гермес, обводя живописным жестом головы троих девочек, наблюдавших за разговором богов с огромным интересом и вниманием. Геката поставила на широкий стол опустевший тигль. Плавно сделала несколько шагов навстречу гостю, остановилась, сложив руки на груди. — Ты по делу, Хитроумный? Снова пострадала работа старух-грай? Или что иное в гости привело? — Соскучился по тебе, — просто ответил Гермес, подходя к замершей посреди комнаты богине и заключая ее в объятия. Просто, не позволяя ей затянуть его в свои холодные игры. Это можно потом, позже, когда хоть немного насытятся друг другом. Гермес знал — его колдунья не возразит. Он бог, значит, мог делать что захочет. А сейчас он хотел обладать этой женщиной. Как раньше. — Калипсо, Цирцея, идите, наберите полыни — у меня почти весь запас вышел, — Геката ловко увернулась от поцелуя Гермеса и уперлась согнутыми руками ему в грудь, чуть отталкивая от себя. — Медея, помоги сёстрам. Ну же, не ждите. Гермес проводил взглядом шустро выскользнувших из пещеры детей. Бесшумные, тихие, похожие на тени своей молчаливостью и серьезностью, они были копия матери. Убедившись, что они остались одни, Хитроумный вновь взглянул на замеревшую в его руках богиню. — Это… — …твои дочери, — подтвердила Геката не успевший сорваться вопрос. — Отпустишь одну со мной? — просто, без заминки, будто само собой разумеющееся. Будто он не только что узнал о трех крохотных богинях, которым задолжал семь лет. Его трём богиням. Вернее, четырём. Только перед одной долг будет побольше. — Зачем тебе? — так же просто, лишь с легким налетом удивления. Мол, разве нужны тебе подмастерья — вроде всегда сам справлялся. Геката все ещё упрямилась, не позволяя притянуть себя ближе, и приходилось отвечать. — Дочь все же. Хвастать буду. Да и работы сейчас много, помощница не помешает, — вестник богов сам не понял, в шутку это сказал или совсем всерьёз. Но Геката всегда понимала его лучше, чем кто-либо другой. Даже он сам. — Расплачиваться будешь долго, — она ответила в тон ему. Но в ее голосе звучало ленивое согласие. Гермес почему-то и не сомневался в нем. — Платить тебе — одно удовольствие, —с жаром заверил ее, и взгляд Гекаты потеплел, как и в первую секунду от радости встречи. Она медленно завела руки за шею Гермеса, отвечая на его объятие, и одним этим движением закончила все серьезные разговоры на сегодня. — Я тоже скучала, — выдохнула почти неслышно, наконец позволяя губам слиться в желанном поцелуе и тут же, не медля, увлекла любовника за собой на постель. — И совсем не злишься, что я так долго не приходил? — вставил между поцелуями Гермес, чуть отстраняя от себя Гекату. — Неужели я настолько тебе безразличен? — В Аидовом царстве не так много достойных любовников, — матово-черные, засасывающие в себя глаза сверкнули на секунду, выпустили наружу то, что навек осталось для Гермеса запретным, и вновь стали прежними агатовыми безднами. — Ты же сам приходишь ко мне, да в любви будешь, пожалуй, истовей своего отца. До дна меня испиваешь, и всегда отчего-то угадываешь, когда я вновь тебя захочу… Угадывать ты мастер — потому и не гоню тебя. Гермес запустил пальцы между чёрными прядями волос Гекаты, притянул ее голову к своей. Коснулся лбом ее макушки в немом жесте признания ее правоты. Он не сомневался — обидит свою подземную или надоест ей, вмиг выгонит. И она о нем не пожалеет ни разу. В их дуэте Геката неизменно оказывалась выше него. Может, поэтому с ней и было так сладко каждый раз. — А вот отчего ты ко мне повадился, все никак понять не могу, — продолжила Геката после недолгого молчания, аккуратно выводя сложные узоры у Гермеса на плече своим острым ногтем. — Столько же олимпиек есть, да и смертных, а тебе не лень всякий раз спускаться ко мне… Скажи, чем я тебе так приглянулась? — Удивлять умеешь, — легкая, почти незаметная, слишком искренняя для Гермеса улыбка затерялась где-то в волосах Гекаты, прежде чем он придал ее к себе крепче, готовый отдавать семилетний долг.