III. Мания (Аид/Персефона)

Я не люблю тебя. Просто убью любого, кто попытается забрать тебя у меня.

Сентябрь Аид был страшен. В ту секунду, когда его руки коснулись пеплоса, Кора поняла — она обречена. Аид схватил ее, как презренную рабыню, точно она не была дочерью Зевса. Грубые, жестокие прикосновения, будто он укрощал дикую лань, а не обнимал желанную невесту. Хотя и Кора не ластилась к будущему, как узнает после, мужу. Она пыталась выцарапать глаза обидчику, пребольно лягалась и билась в его руках — но тщетно. Подружки-нимфы не посмели даже приблизиться к богу, а одна она оказалась слишком слаба. Видавшему Титаномахию Владыке Подземного царства потребовались жалкие несколько минут, чтобы скрутить дочь Деметры. Оказавшись в колеснице, Кора перестала вырываться. Преимущественно потому, что Аид перестал удерживать ее. Просто, как мешок с тряпьем, бросил себе под ноги, хлестнул коней по спинам — и квадрига помчалась так быстро, что могла бы обогнать самого Гелиоса. Лежа у ног своего будущего повелителя, Кора неотрывно глядела на него, влекомая женским любопытством. Аид был красив, как и другие боги. Могуч и статен. Ноги колесничного, привычные принимать на себя вес не только возничего, но и всей четверки взбешенных коней, казались непоколебимыми колоннами Капитолия. Сильные руки, будто играясь, управляли вожжами. Каждое его движение говорило о привычке повелевать. Он не правил конями — приказывал, и те подчинялись беспрекословно. Черная борода с едва заметными серебряными нитями седины обрамляла суровое лицо бывшего воина. Кора заметила несколько шрамов, почти немыслимых для бессмертного, но мельком — слишком высок был ее похититель. Кора почти восхитилась им. Почти успела пожелать себе в мужья. Почти влюбилась. А потом кони захрапели, и колесница остановилась. Аид наклонился и рывком поставил Кору на ноги. И заглянул ей в лицо. Его глаза внушали ужас. За годы правления они успели впитать в себя весь мрак Тартара. Холод и безраздельная власть делали красивое некогда лицо жуткой маской. Аид пугал, даже если не хотел этого. Он просто был воплощением ужаса, квинтэссенцией тьмы и смерти. Кора затрепетала и спустя миг опустила глаза. В ту секунду Аид казался ей ужаснее Танатоса. — Ты станешь моей женой, — сказал ей Аид. Он не назвал своего имени — Кора и так знала. А ее имя ему, верно, не было нужно вовсе. А потом она стала его женой. Прямо там же, на берегу Леты. Просто и быстро. Не было ничего, о чем потом будут петь аэды. Не было долгих месяцев заточения. Не было одиночества и золотых палат. Не было лживых, обманных речей. Только сила и боль. Не было алой мякоти граната. Не было багряных разводов на бедрах. Кора была богиней — в ее жилах тек бесцветный ихор. Аид был богом — он не прибегал к лжи и уловкам, чтобы получить желаемое. Были смятые лепестки асфоделей. Белоснежные. Был порванный тонкий хитон. Теперь уже светло-серый. Было Аидово семя, медленно стекающее между ног. Грязно-белое. Была острая и насмешливая улыбка Гекаты, которой поручил Аид Кору. Жемчужно-светлая. Не хватало только серебристого света луны. Она шесть раз сменила свой полный лик на черную вуаль, прежде чем Кора вновь увидела ее лучи. Все это время она не прикасалась к еде или питью. Дни коротала на полях забвения — усеянных ненавистными асфоделями, на берегах Ахерона и Леты, несущих свои серебристо-сизые воды, среди колонн Аидова дворца — мраморно-белых, в том подобии сада, что кружал его — под кронами тополей и ив с бледными, безжизненно-светлыми листьями. — Ты побледнела, — сказал ей Аид в последнюю ночь перед ее освобождением. Кора лишь пожала плечами. Она не знала, что вскоре ее ждет, а попытки разговорить молчаливого бога давно оставила. Он впервые с того похищения заговорил с ней сам. Опустил тяжелую руку на хрупкое плечо, с которого почти полностью сошёл загар. Заставил поднять голову и долго всматривался в потухшую зелень глаз. Медленно пропустил сквозь пальцы потускневшую медь волос, теперь больше похожих по цвету на высохшую траву. — Я, верно, измучил тебя? — слова любовника, которым Аид никогда не был. Кора в удивлении вгляделась в грубое его лицо. Неужели он наконец снизошел до ее души? Наконец увидел больше, чем красивое тело? Сердце против воли ударилось в ребра сильнее, выталкивая из груди слова: — Я стала подобна твоему царству. Разве не этого ты желал? — Царица не должна быть подобна тени, — покачал головой Аид. В его глазах не нашлось места ни сожалению, ни нежности, ни ласке — но они будто сами потухли вслед за глазами Коры. Из них ушел тот ужас, что сопровождал Кору каждую ночь, стоило ей оказаться в постели с Владыкой мрачного царства. — Подкрепи свои силы. Тебя многое ждет, — Аид подал Коре чашу с вином, и она не посмела отказаться. Отчасти — из страха. Отчасти — из желания повиноваться. Вино пахло спелым виноградном и медвяной пыльцой нарциссов. Кроваво-красное, оно, казалось, так и излучало свет и тепло с земли. Чаша была полна самой жизни. Это было слишком большое искушение. Кора не смогла бы устоять. И Аид знал это. Он смотрел, как жадно югая богиня припадает к чаше, вобравшей в себя тепло из очага Гестии , кропотливый труд Афины, легкие движения Артемиды и благословение Зевса. Он жаждал эту богиню, и был вправе забрать ее себе. Она будет только его женщиной. И ни слезы Деметры, ни гнев брата не изменят этого. Аид умеет забирать свое. Губы его чуть приподнялись в подобии улыбки, когда его пленница поперхнулась. Это пара зерен граната, лежавшие на дне чаши, все же попали ей в горло. Кора с таким желанием прильнула к вину, что не заметила их. С трудом, но она проглотила последний свой обет. Теперь она была повязана с царством Аида навеки. Она пила и ела с рук его Владыки. Делила с ним ложе. Она была его. Аид был спокоен, когда провожал Кору с Гермесом на землю. Они оба знали, что она вернется. И ждали этого. Аид — с предвкушением. Кора — с трепещущем от ужаса сердцем. Октябрь Персефона привыкла бояться мужа. Настолько, что забыла опасаться всех остальных. Она принадлежала Аиду — эта истина меньше чем за век успела впитаться в кожу, стать нераздельной частью естества. Он имел право мучить ее, владеть ею, повелевать ей — но только он. Никто иной. Даже Зевс. Так ей казалось. Свою ошибку Персефона поняла слишком поздно. Когда сияющее на солнце, подобно золоту, гибкое и толстое тело змеи уже обвило ее лодыжки. Она испугалась — и в следующий миг царь богов уже стоял перед ней в истинном обличии. Зевс приказал ей — и Персефона не посмела ослушаться. Гнева Аида не было достаточно, чтобы заставить ее противиться воле верховного. Страха перед мужем хватило лишь на то, чтобы испытать отвращение от ласк Зевса. Когда настала пора осени, Персефона тряслась от ужаса. Как воспримет муж ее положение? Потребует ли оправданий? Сможет ли она сказать хоть слово в свою защиту под тяжестью его взора? Какое наказание выдумает он, властитель Тартара, для неверной жены? Палачом Аид оказался хорошим. Он ни слова не сказал жене при встрече, хотя не заметить ее состояния было невозможно. Персефона плотнее закуталась в накидку, когда лезвие взгляда мертвенно-черных глаз коснулось ее живота. По спине пробежала дрожь предчувсвия скорой расправы — но Аид был так же холоден, как и всегда. Помог взобраться в свою колесницу, да спросил по дороге, не желает ли она о чем рассказать ему. Персефона не почла нужным признаваться самой в своем стыде. Коли не пожелал заметить, значит, и она не слова не скажет. Аид ввел супругу во дворец, как прежде, посадил возле себя. За пиром несколько раз угощал гранатом, символом ее принадледности ему. Персефона покорно ела. Теперь, стоило ей оказаться постоянно под тяжелым взглядом мужа, она чувствовала его злобу. И прежде тяжелый взгляд стал невыносим. В спальню Персефона вошла, как на казнь. Аид притворил дверь за собой, и пламя факелов согдрогнулось от его голоса: — Ты изменила мне. Холод змеей забрался в сердце Персефоны. Ей уже доводилось слышать этот повелительный тон Аида. Когда он отправлял тени в Тартар на вечные муки. — Не по своей воле, — отрезала она, каменея спиной. — Не имеет значения, — голос Владыки был холоднее вод Стикса. — Ты клялась быть верной мне. — Ты клялся защищать меня, — Персефона нашла в себе силы обернуться к мужу. Встретились два взгляда. Изумрудная зелень девичьих глаз дрожала, силясь вынести тяжесть взора напротив. Глаза Аида горели, точно Флегетон. Ярость, чистая и беспримесная, не изливалась в голос, но бушевала внутри Владыки мертвых. Любой другой — бог или смертный — пришел бы в ужас, столкнись с таким взглядом. Но Персефоне стало легче. Она, как подобает Весне, боялась холода — а с жаром умела управляться. — Отчего ж ты не взывала к моей защите? Не покаялась сразу же? Не попыталась скрыть свое падение? — Аид начал спрашивать, и лед его голоса вновь сковал Персефону. — Будто ты посмел бы сразиться с собственным братом из-за меня, — слова сорвались с губ легко, почти неслышно, юркой бесшумной змейкой скользнули в темноту спальни. Персефона опустила глаза, не выдержав взгляда Аида. Побоялась, что вырвется наружу отчаянный крик: «Ты сразился бы?! Защитил бы? Пошел против брата? Ты любишь меня настолько?! Любишь меня?!» Она не знала, что услышит в ответ. И потому не смела спрашивать. Если не любит… Все теряло смысл. Потому что она успела полюбить. Несмотря ни на что. Ни на похищение, на на насилие, ни на разлуку с матерью, ни на жестокость и холодность царства. Персефона любила мужа, и потому боялась его слов. — Это мое дело, женщина, — качнул головой Аид. Огонь в его глазах полыхнул ярче. — Но довольно об этом. Мне все понятно. — Ты покараешь меня? — Персефона не нашла в себе сил вновь поднять взгляд на мужа. Безразличное обращение ножом резануло сердце. В эту секунду она ненавидела себя. — Не так, как ты заслуживала бы, — Аид приблизился к ней, и в руке у него появилась свитая из темной кожи плеть. — Но ребенка этого ты не увидишь никогда. Ноябрь Аид сдержал оба своих обещания. Спустя день, что Персефона провалялась в лихорадке, она произвела на свет подобие ребенка. Недоношенный, слабый, неспособный даже на крик, он успел получить имя Загрея. После того, как доказательство ее позора явилось на свет, Аид наконец позволил жене испить нектара, дарующего богам силу. Он сам поднес чашу к ее губам и, кажется, долго говорил ей что-то тихое, почти ласковое, пока она, измученная долгой мукой, не заснула. Вернувшись из царства Морфея, Персефона не нашла подле себя ни мужа, ни нежеланного дитя. Только тусклые стены подземелий да чувство пронизывающего до костей холода. Безысходность, мрак и мороз каменной клети — она точно вновь вернулась в первые дни своего заточения. Собственное одиночество никогда еще не ощущалось так остро. Персефона чувствовала себя похороненной заживо. Не обращая внимания на окружавших ее служанок, она так и осталась лежать, смотря в потолок и бездумно повторяя про себя проклятия в адрес мужа. Ей не понравилось то, что сделал с ней Зевс. Но ребенок… Чем он заслужил такую страшную судьбу — умереть, не родившись? Персефона лежала в темноте, и с каждой минутой ей становилось все горче и страшнее. Аид явился внезапно. Вошел в покои жены, жестом отослал служанок и, едва коснувшись плеча, поднял супругу. Взгляд в лицо — и снова встречаются боязливая зелень и успокоившаяся, затаившаяся в глубине зрачков тьма. — Иди за мной. Просить Аид не умеет — только приказывать. Персефона послушно встает с ложа, но медлит подчиняться — обида за холодность мужа ложится на шею хуже удавки. — Куда, царь мой? — Увидишь, когда придем, — в глазах Аида на секунду сверкает гневная искра, а голос тут же становится еще мрачнее, чем раньше. — Не забывай, жена не прекословит мужу. И Персефона не прекословит. Просто идет вслед за мужем, бесшумно проглатывая соленые слезы обиды, вновь начавшей душить ее. Что еще придумал ее палач? Разве она не достаточно настрадалась за то, в чем не было не вины? Разве она заслужила наказание за то, что сделал Зевс? Коридоры дворца как-то резко обрываются, пропуская Владыку Подземного мира и его жену в огромный зал судилища. Тени, стоящие вереницей, в ужасе шарахаются в стороны, Радамант, Минос и Эак поспешно вскакивают со скамей, открывая из-за своих спин подножия двух тронов. Аид наконец оборачивается назад, бросает небрежный взгляд на жену и кивает в сторону одного из тронов: — Царица Аида должна присутствовать на судах душ. Под пристальным и холодным взглядом Персефона садится на предложенное ей место. Черный, выточенный из наполированного обсидиана и украшенный странными, невиданными ею еще камнями, этот трон больше напоминал надгробие, нежели символ власти. Впрочем, для Аидового царства не было символа лучше, чем могила, вновь напомнила себе Персефона. Только ей от этого не легче. Дождавшись, когда жена сядет и по-царственному выпрямится на троне, Аид сел по правую руку от нее. И не сказав больше ни слова, начал суд. На жену за тот день он больше не взглянул. С тех пор Персефона каждый день сидела на судах душ. Аид не говорил ей, что царица имеет право просить за кого-то (обвинять ей и в голову не могло прийти), и потому она просто сидела, следя за каждой новой душой, вступающей в зал пред лицо Запирающего двери. Старик, ребенок, воин, пожилая женщина, сгорбленная старуха, безусый еще юноша, крепкий, повидавший полсвета моряк, девушка-подросток, несущая на руках младенца… Персефоне страшно смотреть на эту бесконечную процессию. В каждой женщине она видит себя — испуганную и заведенную сюда без спроса, вероломно похищенную от всех прелестей жизни. Суровая обреченность печатью лежит на лицах всех входящих мужчин — Персефона борется с дрожью, ибо в каждом тяжелом взгляде ей мнится лед Аидовых глаз. Но тяжелее всего видеть младенцев и детей — они заставляют вспоминать то, что так недавно было у нее, чего она так быстро лишилась… Персефона кусает губы, но из глаз порой сбегают слезинки. Впрочем, ни одна из них не успевает добежать до подбородка — стоит ее царственной неподвижности дрогнуть, как она чувствует на себе быстрый взгляд Аида. Он обжигает ее презрением ли, злобой ли, но уж точно не сочувствием. Но этот взгляд помогает — от жара подземного огня слезы высыхают, а голова сама собой поднимается вверх. Проходит месяц. И еще один. Близится срок ее возвращения на Олимп. Последний день судилища. Перед тронами Владык стоит мальчик. Ему едва ли есть год, он неуклюже сдвигает вместе ножки и уж точно не понимает, что с ним случилось. У мальчика золотой нимб тонких кудрей вокруг лба и круглый, приоткрытый ротик. Загрей мог бы выглядеть так. Персефона сама удивляется, когда слышит свой голос, произносящий точно со стороны: — Как тебя зовут, дитя? — Адонис , царица, — отвечает тень. Снова обжигающий взгляд касается щеки царицы, потом ползет на висок, который тут же начинает болезненно пульсировать. Персефона, пересиливая себя, отвечает на взгляд Аида. Он не горячий, как до этого, а ледяной — такой же, как в день похищения. Но Персефона выдерживает это испытание. Смотрит в две холодные бездны — и кажется, начинает видеть в них крохотную зеленую искру отражения ее собственных глаз. Этот мгновенный фантом позволяет ей произнести главную свою просьбу: — Позволь мне забрать его себе в свиту. Аид отводит взгляд. Персефона успевает лишь заметить, что на секунду сквозь лед проступает что-то горькое и почти теплое. — Что ж, это дитя, пожалуй, не хуже любых других, — вердикт Аида холоден, равнодушен и… благосклонен к ее просьбе. Декабрь Персефона бежала от Аида на поверхность каждую весну. Не оглядываясь, задыхаясь от счастья и свежего ветра, смаргивая слезы, что выступали на глазах от встречи с матерью и слишком яркого после полугода заточения света солнца. Олимп не был идеальным, как и все на этом свете. Персефона чуралась взгляда Зевса — шрамы от плети давно сошли со спины, но остались навечно выбиты на ее сердце. И все же Олимп был во сто крат лучше Подземного царства — ведь в нем не было Аида. Персефона могла не бояться мужа. Не трепетать под его тяжелым взглядом в ожидании суровых слов приказа. Не дрожать от холода его вотчины. Не леденеть перед ним каждую ночь. Не желать его вновь и вновь. Персефона не замерзала на Олимпе. На нем не было пугающих ее до дрожи тьмы и холода Тартара. Но и тепла на нем теперь тоже не было. Персефона не леденела — однако согреться тоже не могла. Она опускала руки в пылающий очаг Гестии — и пламя лишь щекотало ее кожу, не доходя до застывшего сердца. Коры, дочери Деметры, больше никто не видел на Олимпе. Теперь туда возвращалась Персефона, жена Аида. Не смеющаяся громко, не танцующая с нимфами на полянах, не рыдающая от обид на братьев и сестер. Холодная и равнодушная почти ко всему — она уподобилась мужу окончательно. Теперь Персефона знала, отчего столь холоден взгляд Аида. Огонь самого Флегетона, что тек в жилах Аида, коснулся ее сердца — и заставил забыть все остальное тепло. Даже колесница Гелиоса не сравнилась бы с тем жаром, которым опалили ее яростные и гневные ласки мужа. И теперь, на долгие полгода лишенная этого пламени, Персефона точно каменела. Она считала дни, что оставались до ее возвращения. Персефона все еще трепетала от ужаса при мысли о царстве мертвых, но сердце ее радостно билось, ожидая встречи с Аидом. И с каждым днем все сложнее было ждать. А потом… Потом появился он. Дионис. Рыжеволосый, с чуть травянисто-зеленвми глазами и веснушками на всем лице. С сильным, идеально сложенным телом и гордой — царственной — улыбкой. Пусть и слишком широкой из-за вечного опьянения, но все же знакомой до боли. Персефона узнала бы его, даже не будь не будь этого сходва вовсе. Но оно было. На Олимпе стоял Загрей — не знающий, кем и как он был рожден на самом деле. Его воспитали нимфы. Они рассказали ему, что мать его — Семела — не вынесла любви Зевса. Его тепло приняли боги. Они напомнили ему, что и сам Зевс приложил немало усилий, чтобы сохранить жизнь своему сыну. Его познакомили с Персефоной, как с сестрой. Но отчего-то никто ни словом не обмолвился о том, как они похожи. Никто не увидел в Дионисе отражения его матери. Даже когда, повинуясь его воли, прямо из камня пробилась виноградная лоза. Будто Аид не убил Загрея, но уничтожил любую память о его существовании. Видеть его таким взрослым и похожим на себя оказалось больно. Персефона давно похоронила свое дитя, покорно принесла его в жертву своей любви к Аиду и никогда до этого не вспоминала. Она думала, что стыдится его — свидетельства ее неверности. Но оказалось, что потеря ребенка была слишком большой болью для нее, богини весны и жизни. Она стыдилась не Загрея, она не смела взглянуть самой себе в лицо оттого, что позволила Аиду забрать его тогда. — Радуйся, Персефона! Голос Диониса заставляет ее вздрогнуть. Он появляется внезапно, с извечной улыбкой на лице и полной чашей в руках. — Отчего ты так грустна все время? Наверно, хочешь забыть царство мертвых? — добродушно спрашивает он, не догадываясь, что каждое его слово — точно нож в сердце его названной сестры. — Почему ты так решил? — слова падают с уст Персефоны, точно сухие листья. Она привыкла прятать свою боль за холодностью взгляда. Научилась у мужа. — Не знаю… — небрежно пожал плечами Дионис. — Темные своды, огонь факелов, что боится любой тени и дрожит от появления Аида, свист бичей Кер и вопли ужаса страдающих в Тартаре… Любой бы хотел забыть это, разве нет? Он помнил. Персефона уверилась в этом в одно мгновение. Темные своды гинекея, выложенные гранитом. Мерцающие огни факелов, меркнущие в страхе, стоит Аиду войти в комнату. Свист плети — и бесконечные удары справедливой руки ее мужа ложатся на спину и плечи огненными полосами. Крики — ее, страдающей от боли и страха, что больше никогда не увидит… — Ты не забыл этого? — голос Персефоны дрогнул, руки сами протянулись к Загрею, желая обнять, прижать к себе и убедить в том, что этого ужаса не было. Дионис отступил от нее на шаг. — Все, что я помню, я забываю снова и снова — каждый день. Хочешь, помогу забыть и тебе? — улыбнулся он ей и подмигнул, протягивая полную чашу. Персефона приняла ее. Ее дитя, ее единственный ребенок — других не будет никогда, ведь ее муж бесплоден, как и мир, которым он правит — чадо, от которого она посмела отказаться, сейчас отшатывается от нее. Как от чужой. Что-то порвалось в душе Персефоны в этот миг. Точно часть ее сути откололась и навеки оставила ее. У нее не было детей. И не будет. У нее, богини жизни. И она сама… Нет, она не отказывалась от этого ребенка. Это сделал Аид. Это Аид отобрал у нее Загрея. Это Аид избил ее, а после опоил, чтобы она ничего не посмела сделать. Это Аид похитил ее и сделал своей женой, лишив возможности иметь других детей. Во всей ее бедах виновен Аид. Он отобрал у нее счастье. Персефона осушила чашу до дна и протянула ее Дионису. — Налей еще, — попросила жадно, будто томилась от жажды. — Хочу забыть. Хоть этого у нее Аид не отберет. Как не отберет и права спустится в его мир, когда ей захочется. Она, в конце концов, царица! Персефона выпила лишнего. Персефона нахохоталась с Дионисом, проговорив с ним до заката об ужасной чепухе. Персефона вырыдала все слезы, пока спускалась в Аидово царство. Персефона на мгновение стала Корой. Ей хотелось танцевать и петь, разбрасывать кругом цветы и чувствовать, как все вокруг ее любят. Она бы купалась в этой любви, как в солнечных лучах, и смогла бы наконец согреться. А потом взяла бы зеркало — маленькое, с ладонь размером, и запустила бы солнечных зайчиков собственной любви к каждому, что поделился с ней теплом. Зеркало. Кто это смотрит на нее оттуда? Неужели Кора? Нет, у той были волосы ярче и светлее — точно самородное золото, а эти кажутся кованными с огромным искусством и богатым украшением, но все же из простой меди. Кожа у Коры была гладкой и вся точно светилась, а у той, в зеркале, она точно тонкий папирус. Только глаза — точь-в-точь, как у Коры. Зеленые, глубокие, как морской прибой, живые. Еще теплые. А все же страшно смотреть на царицу Аида. Даже богине. И потому быстро идет Персефона прочь, бросается в гинекей и зовет, покуда бежит по коридорам дворца, своего мальчика. Пастушка Адониса, что заменил ей Загрея. Он является тут же, послушный первому зову богини. Адонис уже не ребенок — вопреки законам Аидова царства, Персефона могла заставить жить даже бесплотную тень. Адонис возмужал, стал юношей — и при том божественно красивым. Голубые глаза, точенный нос, золотые кудри, спадающие на высокий лоб, чувственно изогнутые нубы, скрывающие ряд жемчужных зубов — не было у Персефоны творения лучше. — Я красива, мальчик мой? — спрашивает царица, садясь на край супружеского ложа. Она не вспоминает об Аиде. Она обещала забыть его — хоть на вечер. — Вы прекрасны, госпожа, — отвечает Адонис, не смея даже взглянуть на свою благодетельницу лишний раз. — Посмотри на меня, не бойся, — мягко приказывает ему Персефона, откидываясь на отставленные назад руки, позволяя Адонису увидеть ее точенные, точно из мрамора, плечи и налитую грудь. — Насколько прекрасна? — Прекраснее всего на свете, — шепчет юноша, смотря на царицу широко распахнутыми глазами и силясь запомнить каждый изгиб тела. — Ради взгляда на Вас не жаль умереть, ради Вашего доброго слова не жаль забыть всю земную свою жизнь… — Ты любишь меня, мальчик мой? — отчего-то спрашивать это у Адониса Персефоне легко. Может, потому что она знает ответ. Может, потому что им она дорожит едва ли на сотую долю так же сильно, как и Аидом. — Так сильно, как только можно смертному любить богиню, — благоговейно выдыхает Адонис, все не могущий оторвать взгляда от своей хозяйки и названной матери. — Разве можно Вас не любить, госпожа? Можно, мальчик, ты просто не знаешь. Аид вот ни капли не любит. Впрочем, она ведь обещала не вспоминать его сегодня! Надо забыть его, выкинуть из головы, заменить кем-нибудь… — А раз любишь, то иди-ка сюда, Адонис, — Персефона манит юношу к себе, бесстыдно стаскивая платье с плеч. — Готов ради моего поцелуя вызвать гнев самого Аида? Или я не настолько прекрасна? — Настолько, царица! — восторженно выдыхает Адонис и припадает к ее груди. Он целует ее, ласкает шею и плечи, осмелев от ответных ласк Персефоны, обнажает ее живот и ноги, снимая платье до конца. Он касается ее всюду, стараясь запомнить, ощутить каждый кусочек ее кожи. Его поцелуи невесомы, его прикосновения деликатны до нежности. Адонис осторожен, почти невинен в своей страсти. Его любовь — благоговейна, которую и полагается внушать богине. Персефоне не нравится. Адонис не может согреть ее. Там, где Аид чуть ли не кусал, Адонис ласково целует. Запястья, с которых почти не сходили синяки от рук Аида, теперь нежно растерты и тоже усыпаны поцелуями. Движения Адониса внутри нее медленны и осторожны, а страсть Аида всегда перемежается болью. Персефона дышит ровно, позволяя Адонису ублажать ее. Лежа под Аидом, она стонет в голос, срываясь на крик. Аид пользуется ею. Адонис любит ее. Но любви Адониса Персефоне недостаточно. Она замерзает под этими каменными сводами. Лишенная света солнца, она чувствует себя увядающим цветком. И ласки Адониса не могут спасти ее. Она окаменела вслед за мужем. Она больше ничего не чувствовала. Персефона предпочла бы быть вещью в руках Аида, но сгорать в огне его страсти. Он обжигал, но позволял почувствовать себя живой. Настоящей. Не такой, как раньше, но близко, очень близко. Персефона хотела забыть Аида, но не могла. Стоило закрыть глаза, и вместо Адониса она видела сумрачный взгляд, лед которого по ночам плавился под огнем похоти. Она зарывалась пальцами в золотые кудри и представляла, что это черные пряди, посеребренные сединой. Персефона скользила руками по сильному телу и почти чувствовала, как под пальцами проступает знакомая до боли сетка шрамов. И тут же, стоило перед ее взором предстать мужу, как пламя разливалось по ее телу. Пульсирующая искра точно посылала волны тепла, доходящие до самых ног. Рот Персефоны распахивался в сладостном стоне, тело само выгибалось навстречу мужу, голос срывался в имени любимого… А после она распахивала глаза. И видела Адониса — такого нежного, такого осторожного. Он старался дать ей то, чего она никогда не имела. Настоящую любовь и заботу. Но оказалось, что Персефоне это и не было нужно. Внезапно поцелуи и прикосновения Адониса показались мерзкими. Неправильными. Ей захотелось остановить все это. Но было поздно. Январь — Персефона… Голос Аида негромок, но от него содрогаются стены. В один миг он оказывается подле кровати. Рывок рукой — и Адониса больше нет. Персефона даже не успела понять, что произошло с ее воспитанником — лишь увидела, как исчезла единственная призрачная преграда между ней и мужем. Глаза Аида — точно лед. Тело Персефоны против воли каменеет под этим взглядом. Отвращение к самой себе за совершенный поступок смешивается с постыдным, жалким страхом за себя, и подступает к горлу тяжелым комком. Слезы сами собой текут по щекам. Аид не бьет ее — нет, ничего похожего на наказание за прошлую измену, но следующие его слова напоминают о ней слишком живо. — Иди за мной. Аиду нет дела до слез жены. Он идет вперед, прочь из дворца, к пламенному берегу Флегетона. Следом бежит, спотыкаясь и в кровь сбивая ноги, совершенно нагая Персефона. Аид не оглядывается — знает, что жена не посмеет отстать. Аид не смотрит по сторонам — знает, что никто из слуг или теней не посмеет больше даже взглянуть в сторону царицы. Он смотрит лишь перед собой, и камни под его взглядом покрываются изморозью, а огненные волны Флегетона чадат и затухают. У Владыки Подземного мира, у него, Запирающего двери, у него, Гостеприимного и Жестокосердного, у старшего из Кронидов, посмели украсть! Не смейся, Тантал , ты крал у Зевса, а он милосерден… Лучше пусть твои губы искривятся от боли, когда вся вода в твоем колодце вмиг заледенеет… Нечем дышать? Больно? Тому, кто украдет у Аида, будет еще больнее. Обмануть, пойти против своего мужа! Неслыханная дерзость! Не кудахчите, вы, Данаиды — кувшины лопаются в ваших руках, не выдержав обращенной в лед воды. Вот так, попляшите, растирая иссеченные руки, вам будет не до смеху! Вы предали своих мужей, но наказание ваше смехотворно. Нет, эту воровку ждет иное… Он заставит ее забыть всех. Не будет больше ни Адониса, ни другого — ни человека, ни бога, ни даже самого Зевса. Никого! Прочь с дороги, Иксион! Сгиньте, Керы! Оставьте Влалыку с его женой одних, все, все оставьте… Он уничтожит весь мир, если этого потребует любовь Персефоны. Останутся только он и она, и вот тогда Аид получит все, чего ждал столько! Он насладиться покорностью жены. Пусть поваляется перед ним на коленях, пусть умоляет его забрать ее отсюда, пусть, гордячка, в кои веки перестанет корчить из себя жертву и хоть раз попросит его о чем-то. А он исполнит — ведь муж должен быть ласков… Он устал ночь за ночью завоевывать свою жену, он устал делить ее с кем-то — с Олимпом, с Зевсом, с этим щенком… Аид хочет быть единственным в глазах Персефоны. В ее мыслях. В ее сердце. Быть полноправным Владыкой в ее мире — как и в Подземном. — Аид… я не могу больше… Персефона падает на колени. Из груди вырывается бессмысленная просьба об остановке. Ее стон тонет в криках боли тысяч других грешников, мучаемых вокруг. Она больше не может ступить ни шагу, но если Аид прикажет — она поползет за ним. Персефона сделает что угодно, лишь бы не оставаться здесь. Лишь бы не позволить ему оставить ее. — Больше не надо. Голос Аида сух и жесток. Так холоден, верно, клинок гладиатора, добивающий поверженного противника. Так холодны снега на вершинах скал Азии. Так ледяны воды Стикса, из которых нет пути назад. Крохотная надежда погасает в душе Персефоны. Ей нет прощения. Из расщелины у подножия горы раздается жуткий рев. Аид повелительным жестом заставляет скалы расступиться, и в пылающий огнем проход бросает бесформенную пыльную тряпку. Персефона больше угадывает, чем узнает в этом создании своего некогда прекрасного Адониса. Персефона провожает воспитанника взглядом и даже не всхлипывает. Она малодушно боится сейчас одного — что Аид уйдет, оставит ее одну. Не в этом месте — просто одну. Он уже лишил ее матери, подруг, сына… Не может же он лишить ее и себя — последнего источника тепла в холодном загробном мире? Он же не настолько жестокосерден, он ведь даст ей шанс все исправить? — Это Тартар, — роняет Аид, и голос его заглушает вопли титанов. — Оттуда нет выхода без моего позволения. Самое место для той, что никак не запомнит своего места, верно? Аид молчит. Он ждет. Персефона не понимает, чего. Она дрожит, обхватывает себя за голые плечи в нелепой попытке согреться. И тоже ждет. Когда Аид помилует ее. Когда решит, что довольно наказал. Когда позволит ей вновь чувствовать, дышать и мыслить. Даст шанс загладить свою вину перед ним. Аид не двигается. Персефона знает, что он стоит за ее спиной, непоколебимый, точно статуя. От крика титанов содрогаются своды Тартара. Мелкая каменная крошка осыпается на спину Персефоны. Богиня не смеет пошевелиться, чтобы сбросить ее. Она, кажется, сама превращается в камень — недвижимый и бездушный, как и все вокруг. Она замерзает. Чувствует, как немеют пальцы. Как пронизывающий холод доходит до сердца. Из последних сил Персефона поворачивает голову. Аид стоит в трех шагах от нее. Гордый, неподвижный, холодный. Руки сложены на груди, взгляд неотрывно направлен на нее. Персефона заставляет себя встретиться с ним глазами. Спаси меня — молит взгляд Персефоны. Приди, защити от этого ужаса, согрей. Дай хоть искру надежды однажды вымолить у тебя прощение, и она сделает все — все — что ты ни пожелаешь. Только спаси, не дай замерзнуть здесь, на этом проклятом пятачке перед Тартаром… Аид не двигается. Взгляд его все так же невозмутим. Ей не прощения. Персефона понимает это внезапно, в один ужасный миг. Ее не спасут. Эта истина впитывается в мозг, заполняя собой все его уголки. Она останется здесь навсегда. Персефонее кажется, что что-то тонкое и хрупкое ломается в ней в эту секунду. Она опускает голову. Холод сжимает сердце точно тисками. Воздух со свистом вырывается из груди и отказывается туда возвращаться. Тепло покидает богиню весны. Персефона закрывает глаза, принимая неизбежное. Она заслужила это наказание. Все вокруг погружается во мрак. Он как глаза Аида — пустой и холодный. Уже почти привычный. Вопли теней заполняют весь разум. Слезы застывают на щеках льдинками. Вина и отвращение к самой себе постепенно тают, ведь как можно обвинять и ненавидеть то, чего нет? А Персефоны, богини весны, царицы Аида, уже совсем скоро не станет. Она растворится во мраке Тартара, ее энергия переплетется с материей Подземного мира, ее тело обратится частью Аида. Она лишиться воли и чувств, оставит в прошлом память и свободу — станет каплей в море сил Аида, и это, наверно, лучший из концов, ведь тогда она будет вечно принадлежать мужу… Тепло окутывает плечи Персефоны. Чьи-то сильные руки грубо подхватывают ее и несут куда-то— быстро, суетно, прижимая к широкой и теплой груди. Крики мучеников сменяются неразборчивым бормотанием, после — руганью. Персефона пытается вывернуться из обнимающих ее рук, она не хочет просыпаться. Она хочет принадлежать Аиду. Целиком и полностью. Оставьте ее в Тартаре, позвольте слиться в единое с миром ее мужа! Она заслужила наказание… — Очнись, Персефона! Очнись! Чьи-то руки трясут ее за плечи, растирают руки и уши, хлопают по щекам. Неправильные руки. Холодные. Персефона морщится и наконец открывает глаза — чтобы эти руки наконец исчезли. Слух тут же режут слишком громкие охи и ахи нимф, бывших когда-то ее лучшими подругами. Их руки никуда не исчезают, они поднимают ее, усаживают, укрывают наготу расшитыми полотнами. Предлагают вина, сладостей, распутывают колтуны в волосах, утирают дорожки от слез на щеках. Персефоне это не помогает. — Где Аид? — горло саднит, она не узнает своего голоса в том надсадном шепоте, что срывается с ее губ. Ей нужен Аид. Она хочет к нему. Вот только он, верно, больше никогда ее не пожелает. Позволит ли он ей и вовсе вернуться к нему? Или оставит навечно на Олимпе? Персефона не сможет без Аида. Теперь уже никогда не сможет. А нимфы, не поняв, что на самом деле заботит их подругу, так и сыплют словами, перебивая друг друга. — Не бойся, он уже ушел… —… обратно, в Подземный мир… — … Он принес тебя такую… — … бледную, точно тень… — …просил не говорить Деметре… —… и тут же ушел, не оглядывайся, его нет здесь… — … сказал, ты сама виновата.. — … передать, чтобы ты… —.. . Просил сказать… —… он ждет тебя осенью… —… можешь не бояться… — … Он больше не взглянет на тебя, как раньше. Февраль «Радуйся, царица моя». «До встречи». Пять слов. За двадцать лет. Невыносимо. Это наказание было в тысячи раз больнее плетей. Персефона вынесла бы любую пытку, исходи она от рук мужа. Что угодно, чтобы доказать ее верность ему. Что угодно. Только не это молчание. Не этот могильный холод. Гнев, проклятья, ярость, побои — Персефона снесла бы все безмолвно. Лишь бы Аид снова смотрел на нее. Снова приходил ночами, снова заставлял пылать ее тело, снова горячил прозрачный ихор, текущий в ее жилах. Персефона замерзала. Вновь серые своды подземного царства давили на нее, а оттенки белого резали глаз, как в первый год ее заточения. Она сидела подле мужа на судах, прямая, замершая, точно выточенная из мрамора. Говорила немного, просила еще реже — но всегда за тех, кто заслуживал сострадания. Аид ни разу не отказывал. — Он был одарен талантом, и много славных людей оплакивали его, царь мой, — шевелились гкбы Персефоны. — на его похоранах были принесены богатые дары, даже Танатос вдоволь испил жертвенной крови. Аид даже не взглянул на жену. Ни один мускул не дрогнул на суровом лице. Взгляд, который ужасом превосходил и Стикс, и Тартар, был устремлен лишь на одного подсудимого. — Эллизиум — твой удел, — проронено гордо, почти лениво. И несутся шепотки по всему залу. «Если бы не царица, пошел бы на асфоделевы поля», — со знанием дела хмыкает Мидас. «Какой властью обладает царица», — завистливо восхищаются Керы. «Аид правит царством мертвых, а милостью его правит Персефона», — говорят по всей Элладе, вознося богатые жертвы богине и надеясь сойти в мир теней до начала лета. Вот только они все ошибаются. Нет у Персефоны власти над мужем, ни капли. Она не может выпросить у него ни слова, ни даже взгляда. Ни-че-го. Аид встречает ее каждой осенью. Молча. Ведет во дворец, садит за пиршественный стол по правую руку от себя, называет своей царицей. Не глядя на нее. Отводит к гинекею и оставляет у его дверей, не заходя в спальню. Не касаясь жены. А она замерзает. С каждым днем каменеет все больше и больше, точно так и не вышла из Тартара. Раньше она шла на Олимп с радостью — ведь там не было ужасов Загробного мира. Теперь вопли Кер и рык Цербера не пугали ее, а Олимп стал невыносим. Слезы и объятия матери превратились в досадную обязанность. Смех и игры нимф не могли развеять ее тоску. Раньше она наблюдала за ними с легкой улыбкой, теперь вовсе не приходила к бывшим подругам. Улыбки и слишком откровенные взгляды Зевса раньше заставляли боязливо ежиться, теперь Персефона их не замечала. Пусть улыбается — осквернить ее больше, чем она сама, никто не в силах. Даже Дионис не вызывает у царицы Подземного мира ничего, кроме равнодушия. Раньше на Олимпе ее за спиной называли равнодушной. Теперь — мертвой. Она и умерла. Все чувства, все желания и мечты Персефоны остались в Тартаре. И только Аид мог вернуть их оттуда. И потому она вновь и вновь спускается в Подземный мир — как только приходил срок осени. На день, на два раньше. Она спускалась и посреди лета, и ранней весной, если узнавала, что в Аид отправлялся кто-то угодный богам. Все считали, она жалеет героев и жаждет заступиться за них перед мужем. На самом деле — она желала просто снова увидеть мужа. Напомнить ему о своем существовании. Вот и в этот раз Гермес принес известие о том, что прославленный кифаред Орфей должен спуститься в Загробный мир и просит Персефону не оставить его своей милостью. Деметра вновь ударяется в слезы — она теперь всегда плачет, в отличии от очерствевшей дочери. Персефона лишь кивает вестнику богов и направляется к Тенару. Орфей спускается в мрак Аида ради любимой. Персефона тоже идет туда во имя любви. Она, как и кифаред, не может — и не хочет жить без того, кого любит. Только вот ей не под силу вывести Аида из Тартара его собственного холода. Весна истратила все свое тепло, чтобы растопить лед его души — и проиграла вечной зиме. Теперь ей остается только раз за разом возвращаться к мужу и мечтать о том, что бы остаться подле него навечно. Войдя во дворец, Персефона не торопится в зал Суда. Знает — без царицы прославленного героя не примут. Она бездумно бродит по дворцу, проходит мимо запертого в ожидании ее гинекея, углубляется в залы андрона, наконец, доходит до спален Аида. Открывает двери — и замирает на пороге. Постылую жену здесь не ждут. Возможно, никогда не ждали, но свидетельницей прелюбодеяния она становится впервые. Персефона замирает на пороге, вцепившись в косяк и не отрываясь от открывшейся взгляду картины. Аид сидит на высоком кресле в небрежно замотанном хитоне, на коленях перед ним — нимфа. Персефоне не видно ее лица, но она отлично видит, что единственная одежда мужниной любовницы — это копна черных, как смоль, волос, тяжелой волной прикрывающих спину. — Ты боишься моего внимания? — голос Аида холоден и суров. Он не смотрит на нимфу, взгляд его устремлен куда-то вверх и наискось, будто он напряженно думает о чем-то— как на суде. — Нет, господин, — трепетно, с пылом выдыхает нимфа, позволяя своим рукам вспорхнуть на колени Аида и проползти дальше, на бедра, сминая и задирая ткань хитона. — Разве можно бояться ласк Владыки? Аид не отвечает, но и не удерживает нимфу от действий. Лицо его вновь застыло, точно маска. Он не любовник сейчас, он — судья. И приговор вынесен. Вот только никак не понимает Персефона, кто же подсудимый, и обвинен или оправдан он. У нее нет времени думать об этом. Стоит осмелевшей нимфе вновь приблизиться к Аиду, накрыть его ноги своими волосами, как Персефона молча шагает в глубь комнаты. А после все тонет в мареве ярости. Первобытной, неутомимой, достойной Титаномахии. Персефона помнит свои руки, вцепившиеся в темные кудри развратницы. Ее широко распахнутые от ужаса глаза. Собственное ядовитое шипение, страшнее змеиного. И зеленые листья, пробивающиеся сквозь кожу дерзкой нимфы. Прелюбодейка корчилась в муках, пока ее тело расползалось вдоль пола низкими стеблями кустарника, и молила о пощаде. Персефона смотрела, как кривится широкий рот нимфы, и чувствовала, как в груди все ярче разгорается пламя мести. Теперь она понимала Кер, что пили льющуюся на полях боя кровь — слезы ее соперницы пьянили не меньше. Тяжелая рука мужа заставила вздрогнуть. А после — застонать от боли, запрокидывая голову назад, вслед за резко оттянутыми волосами. Зеленые глаза весны жадно искали ответного взгляда, пылающих яростью и гневом углей Аидовых глаз. Но царь Подземного мира не смотрел на свою жену. Он следил за тем, как корчатся и вянут от холода зеленые побеги его недавней любовницы. Персефона вновь почувствовала обиду. Жгучую, разъедающую душу, такую же, как при встрече с Дионисом. Холод уступил место гневу в ее душе, и этот гнев требовал выхода. — Любуешься? — прошипела она, пытаясь скинуть карающую длань мужа со своей головы. — Так знай, это ждет любую девку, с которой ты возляжешь! — Терпеть любовниц — удел цариц, — равнодушно пожал плечами Аид. — Мне казалось, ты смирилась со своим положением. Аида ровен и холоден. Как на суде. Он отпускает волосы Персефоны и позволяет ей обернуться к нему лицом. Вот только глаза все не поднимет. — Ты хотел сказать, терпеть прихоти палача? — горько усмехнулась Персефона, уперев руки в бока. Ярость, что она обрушила на голову несчастной нимфы, все никак не желала покидать ее разум. — Ты мой палач, Аид, с самого твоего появления в моей жизни! Ты забрал у меня подруг, мать, сына — я снесла это безропотно! Ты чуть не убил меня, дважды — я смирилась. Но ты… Аид посмотрел на нее. Холодными, пугающими, бездонно-черными глазами. Так он смотрел на нее в день похищения. Гнев Персефоны ушел, точно его и не было. Он смотрел на нее. Хотя бы просто смотрел. Снова. И во взгляде его не было той ледяной стужи, что так напугала ее в Тартаре. — Но ты… — голос ее дрогнул. Она больше не нападала. Не смела. — Ты лишил меня даже самой себя. Я больше не Кора, и даже не Персефона — я жена Аида. Ты — единственный, кто у меня остался, и я готова на все, лишь бы и ты не оставил меня… А ты даже не взглянул на меня с того дня, как я… Аид, я страшно виновата перед тобой, но… Но я люблю тебя. Ты ведь не оставишь меня? Ты любишь меня? Хоть когда-нибудь любил? Вот и все. Сквозь бессвязный, вмиг потерявший запал поток слов просочился и тот вопрос, который Персефона веками не решалась задать. Но она знает ответ. Сейчас Аид произнесет одно короткое слово, и казнь ее будет закончена. Ибо она потеряет последнего, кто мог бы согреть ее. Персефона уверена в этом — за все годы брака она убедилась лишь в одном: Аид не любит ее. — Нелюбимых не делают царицами, — медленно, спокойно отвечает Аид. И смотрит все так же холодно. Пожалуй, даже холоднее, чем на Минту. — Любимых не избивают, — качает головой Персефона. Сердцу вдруг становится тесно в груди. Зачем Аид тянет с ответом? Зачем мучит ее, раз за разом даруя луч надежды? Персефона уже столько раз обманывалась в своих надеждах. Она не хочет верить, что он может ее любить. Не хочет, но вновь начинает. — Просьб Нелюбимых не исполняют, — парирует Аид. Чернота его глаз становится все холоднее. — Любимых не оставляют, — надрывно, чувствуя приближающиеся слезы, шепчет Персефона. Она вглядывается в глаза мужа и видит там лишь пустоту. А ее взгляд слишком давно потух, ему не пробить того льда, что стоит между ею и Аидом. — Нелюбимых не ревнуют! — Лед плавится сам, выпуская наружу жаркое пламя Аидовой страсти. Короткий окрик и изменившийся взгляд… Персефона вздрагивает, ее обжигает то, что она видит в глазах напротив. Но взгляда она не отводит. Слишком боится вновь потерять то, чего была лишена так долго. — Ты меня ревнуешь? К кому? — слова слетают с губ сами собой, а сердцу впервые за долгие годы становится тепло. — Ко всем, — Аид вновь подходит к Персефоне, не глядя под ноги, и безжалостно давит стебли мяты. — К олимпийцам, что забирают тебя на полгода. К Зевсу, который красив настолько, что ни одна не смеет ему отказать. К проклятому Дионису, которого я зря не бросил в Тартар — пожалел на секунду твоего ребенка. К этому никчемному пастушонку — чем он лучше меня? Нежнее? Мягче? Быстрее? Забавнее? Чем лучше? Чем? — Ничем. Для меня — ничем, — быстро отвечает Персефона, прижимаясь к Аиду ближе, хватаясь тонкими пальцами за его плечи, боясь отпустить хоть на миг. — Не ври, — качает головой Аид, кладя тяжелые горячие руки ей на плечи. — Ты не боишься их, а от меня в ужасе убегаешь. Ты не позволяешь мне приблизиться к тебе, покоряешься мне, но с таким лицом, точно я казню тебя. Даже на пороге Тартара ты не обратилась ко мне — неужели я настолько ужасаю тебя, что ты готова предпочесть смерть моей защите? Ты убегаешь от меня, идешь к кому угодно, но не ко мне… А я схожу с ума от того, что не могу обладать тобой полностью. Руки на плечах становятся все тяжелее, но Персефона и помыслить не может, чтобы их скинуть. Взгляд Аида вновь невыносим, он жжет сильнее каленого железа, но она терпит. И лишь сильнее цепляется за складки его одежды. — Да, Аид, я боюсь тебя, — в голосе ее больше нет слез. Они все испарились от жара. — Ты так часто причиняешь мне боль — и своими руками, и поступками, и словами, порой одним присутствием рядом. Я живу с вечной болью в твоем царстве. Но рядом с тобой я живу. А когда тебя нет — замерзаю. Я гибну, стоит тебе покинуть меня. Я… я люблю тебя, Аид. И прощаю тебе всю эту боль. Персефона действительно прощает. И собственное унижение, и вечные муки, и смертельный страх на пороге Тартара. Даже Загрея прощает. Потому что не может без Аида. Она разучилась жить без него. Забыла, как это. Значит, сможет забыть и как держать на него обиды. — Прощаешь… — усмехается Аид одними губами. Во взгляде слишком много чувств, чтобы там нашлось место смеху. — Разве можно прощать бесконечно? А тебе придется. Я не могу не причинять боли. Все мое царство — одна сплошная мука, вечная, бесконечная, непрерывная. Вся моя жизнь — боль. И если ты желаешь быть частью этой жизни, то тебе придется делить со мной и эту тяжесть. Но, может, я ошибся в тебе? Может, этого и правда слишком много для такой, как ты? Он не спрашивает. Искушает. Соблазняет. Но у Персефоны лишь один ответ на все его вопросы — теперь уже навсегда один: — Аид… я уже говорила, что вынесу все, если такова плата за право быть рядом с тобой. Но ты будешь? Ты любишь меня? Она раз за разом повторяет вопрос, что не решалась задать долгие века. Ей все еще страшно, что Аид ответит «нет». Она слишком долго боялась, чтобы позволить этому страху исчезнуть так просто. Аид смотрит ей в глаза долго, почти целую вечность. Пересефона не отводит взгляда. Пламя, пробившееся через лед аидовой души, больше не обжигает — лишь прокатывается огненными волнами сквозь нее, заставляя все дурное, что было за века замужества, таять и плавиться, утекать из памяти расплавленным воском. Вместе со страхом. И когда Персефоне кажется, что ответа уже не будет, Аид открывает рот. С его губ скатывается одно-единственное слово — то, за которое Персефона готова была на что угодно, то, которое он не смел произнести даже самому себе: — Люблю.