I

«И к одним будьте милостивы, с рассмотрением, а других страхом спасайте» Иуд. 1, 22-23 Больше всего в церкви ей нравилось величественное звучание органа, отражающееся от каменных высоких стен. Оно заставляло гулко дребезжать витражи, которые пропускали через себя яркий солнечный свет. То была церковь, куда ее приводила Бабушка — самые светлые страницы ее детства были неразрывно связаны с ней. Церковь, в которую привела её мать, ощутимо отличалась от того великолепия, к которому приобщили Одри ранее. Дом молитвы, как называли его прихожане, был чьим-то оставленным участком. Двор безнадежно зарос сорной травой, внешняя и внутренняя покраска дома давно потрескалась и выцвела от солнца. Он прекрасно сочетался с догмами, которые транслировал пастор церкви — жить скромно, последнее отдать тому, кто в нужде. Жаль, что тогда никто не знал, как выглядел дом, в котором жила его семья. Раздражала сильнее всего музыка, что звучала в доме молитвы. Это были синтезаторные минусовки, которые из последних сил выплевывали из себя старые колонки. Приход нестройно славил создателя и благодарил его за дары и тяготы — ни раскатистого органа, ни цветных отблесков витражей — лишь бесконечное шипение фонящих колонок. Но в тот день стояла оглушительная тишина, и от нее становилось еще страшнее. Многократные жалобы местных жителей привели к тому, что домом молитвы заинтересовались полиция и опека. Дети прихожан не доедали и не получали лечения, которое могло им требоваться. Сначала пастор велел делать вид, что дом пуст, а когда сотрудники служб попытались проникнуть в дом, он прокричал, что убьет детей своими руками, если эти безбожники переступят порог священного дома. Что было дальше Одри старалась не помнить, но, к сожалению, помнила лучше всего: штурм дома, алый ручей от головы пастора прямо к ее ногам, и самое страшное — руки собственной матери на своей шее. Женщина беспрекословно верила в то, что в полиции ее маленькую дочь ждет изнасилование или убийство, неизвестно в какой последовательности, а она сама станет грешницей, если это допустит. В случае же, если она сама отправит дочь в объятия своего бога — то избавит ее от мучений, и себе, вроде как, выцыганит местечко в раю, потому что убить безгрешное дитя во спасение — значит даровать ему рай. Одри пыталась расцепить мертвую хватку матери своими маленькими пальчиками, но это были самые крепкие объятия, которые когда-либо дарила ей мама. Даже будучи ребенком, Одри понимала, что если ее сейчас и спасут, в подвале дома останутся еще дети, чьи родители поступят точно также, как ее мать, и они успеют воплотить свое безумие в реальность. Спустя еще несколько мгновений неконтролируемой тряски от наступающего удушья, Одри отключилась. Она думала о смерти, и ей бы хотелось, чтобы хотя бы на ее похоронах играла красивая музыка, а не тот кромешный синтезаторный мрак, что наполнял этот проклятый дом, она вспоминала Собор, Бабушку и музыку Баха — лучшую из всего, что она когда-либо слышала. Поэтому услышав переливы прелюдии и фуги до-мажор, она затаила дыхание, предвосхищая: начинается что-то прекрасное… и интересное. Одри двигалась на звук и наконец пришла к большому залу с высокими витражными окнами, они были распахнуты и пускали в мрачное сдержанное помещение солнечный свет и приятную прохладу. За роялем был юноша, бледные руки уверенно плыли по клавиатуре, в его движениях не было суеты, лишь холодная статика и некоторая отчужденность. Он совсем не смотрел на клавиши, а прикрыв глаза, полностью погружался в музыку. Дослушав задержанный последний аккорд, он тяжело выдохнул, точно всё время, что играл, не дышал. Наконец он обрел связь с реальностью и заметил Одри в дверях, лицо его тут же преобразила улыбка. — Здравствуйте… Одри, верно? — мягкие широкие брови мужчины взлетели на вытянутом лице, — нас не представили друг другу, меня зовут Рафаил, — сдержанно кивнув, он продолжал смотреть точно сквозь девушку. — Очень приятно, Рафаил. Прекрасный выбор произведения… — Не знал, с чего начать… — он едва пожал плечами, обтянутыми белоснежной рубашкой. — И начали сначала? — Одри кокетливо улыбнулась, и, боже мой, это был флирт. Рафаил понял, что перед ним разбирающийся человек, и сердце его на мгновение ускорилось до presto, а лёд зеленых глаз силился расплавиться — он всегда реагировал на прекрасное одинаково — в уголках глаз собирались деликатные блики — еще не слезы, но нечто, делающее взгляд живей и подлинней. На самом деле Одри было бы достаточно либо просто слушать его игру, либо завороженно глядеть на него, потому что вместе переживать это было невозможно. «Идеальный», — подумала она. Она была благодарна обстоятельствам за то, что после этой сумбурной встречи ей пришлось вливаться в рабочий режим, и особенно благодарна за то, что в текущих заданиях ей не нужно было пересекаться с Рафаилом, потому что понимала, что работать с ним рядом она точно не сможет, а следовательно, проявить себя на новом месте и задержаться не выйдет. А задержаться очень хотелось.