II

Мысль о том, что Одри действительно связалась с охотниками на привидений, давалась ей нелегко. И пусть, в лучших традициях ведьмачьего фэнтези, главным злом всегда является человек, в стенах “Астреи” было сложно сохранять скептицизм, поэтому хотя бы отдыхать девушка предпочитала максимально привычным для себя образом – импульсивные покупки и долгие прогулки в наушниках. Последнее всегда было робкой попыткой заглушить неутихающий внутренний монолог о собственной профессиональной несостоятельности, невозможности простить безвольную мать, о неспособности находиться в длительных здоровых отношениях и остальном бесконечном ворохе слов с частицей “не”. В отличие от бесконечных претензий к себе, о Рафаиле думать было приятно. Одри то и дело воспроизводила образ юноши в своей голове, ей хотелось приблизиться, прикоснуться, почувствовать его запах, но дистанция была выстроена большая – принцип не заводить романов на рабочем месте, понимание, что такой человек не заслуживает быть средством для отвлечения от карьерных неудач, краткий срок их знакомства. Но у Одри были глаза, и что хуже – уши. Красивых людей она видела не раз, но она никогда не слышала такого владения инструментом. Понимание того, сколько человеку нужно было провести лет за инструментом неотрывно и вовлеченно, невольно заставляли задуматься о том, что единственная сфера интересов Рафаила – музыка, и тягаться с ней бесполезно. И всё же, оказавшись в магазине одежды, взгляд девушки невольно стал обращаться к вещам, которые, как ей казалось, могли понравиться ему. “Будешь изображать выпускницу консерватории? Какая дешевая манипуляция”, – незамедлительно осудил внутренний голос. Но последующие мысли о том, что если закрытое платье-футляр хоть на один процент приблизит ее к Рафаилу, то пусть оно будет самым невзрачным, но оно будет на ней. Справедливости ради, Одри было тяжело испортить, выбранный наряд пусть и был с рукавами до костяшек и благородной длиной чуть ниже колена, оставался всё же облегающим, подчеркивающим плавные изгибы на совершенном скелете. “В таком не зазорно появиться в филармоническом зале, пригласить его?” – казалось, девушка смелеет с каждой воздушной петлей, которую исполняет одна-единственная мысль в голове: я хочу провести с ним время. Отпустить ее не получалось. В примерочной, за ланчем, в парке, в такси – она думала о нем. Страшно было столкнуться с ним прямо сейчас, войдя в Астрею, глупо краснея, обязательно ляпнуть какую-то чушь и закопать себя в землю. Но страшнее было лечь спать, так и не увидев его. “А если Рафаила не будет в зале? Я даже не знаю, какая комната принадлежит ему”. Мучимая неопределенностью ожидания, Одри длинно выдохнула и переступила порог “Астреи”. Обновку она решила приберечь для более подходящего случая, и, оставив ее на своей постели, она неуверенно побрела в зал. “Что я скажу ему? Так, ладно, абсолютной правдой будет моя дурнота, я всегда могу прикрыться желанием надышаться вечерней прохладой в саду. А повод остаться? Диалоги о работе? в 22:30? Господи, я безнадежна, и еще не поздно вернуться к себе в комнату…” На негнущихся ногах она всё же доплелась до зала. Он был пуст. “Дура.” Накрывшее разочарование ясно дало понять: девушка теряла голову слишком быстро. Профессиональной деформацией Одри было желание объяснить любые чувства и найти им причину. Казалось бы, это должно давать ответы на вопросы и успокаивать, но Одри сама себя передиагностировала, каждый ответ порождал новый вопрос и не давал ей успокоиться ни на минуту. И если просто вспоминать зеленоглазого юношу за инструментом было приятно, то думать о том, почему сейчас так горько – совершенно нет. Одри попыталась отдышаться в саду, выпила травяного чаю на кухне, просмотрела ленту социальных сетей насквозь. Одри не могла изменить себе и принялась искать причину, по которой Рафаил не выходил у нее из головы. Она вернулась к тому, что никогда не видела сочетание красоты и таланта, обычно они ходили по земле врозь и одаривали людей по отдельности, но в случае Рафаила бог или черт не поскупились. Страшно было представить, в чем он окажется настолько же плох. Во имя баланса. “Такие мягкие добрые глаза на столь отрешенном холодном лице… Эта бледность кожи, обрамленная копной тёмных волос, этот тихий голос после такой громогласной игры…” – мысли роились в голове девушки. Контрасты. Ей нравились контрасты. И вытянуть из бездонного омута рефлексии ее мог лишь контрастный душ. Из любви к себе начала она всё же с кипятка. Если бы Одри платили за каждую шутку о том, что ее любовь к экстремально-высокой температуре воды – это тоска по дому и она еще обязательно попадет в свой адский котел, работать бы ей не пришлось. Задержав дыхание, она напряглась всем телом и резко толкнула кран в противоположную сторону. Ледяной град обрушился на девушку, заставляя дрожать. “И еще разок.” Контраст помогает понять, что ты любишь сильнее и попробовать начать это ценить. Одри обожала горячий душ, но вкупе с ледяным он становился еще слаще. Цель была достигнута – тело расслабилось, но голова продолжала гудеть. “Ладно, в конце концов, не выставят же мне счет за потраченную воду”, – девушка пыталась найти хоть одну причину не делать того, что задумала, но их не нашлось. Выдавив на ладонь немного масла для душа, она провела руками по гладкой коже, наполнив воздух ароматом пиона и замши. Грудь её в секунду стала тверже от ненавязчивой ласки. Одри оперлась лопатками на холодную скользкую плитку и выставила напряженные бедра вперед, ближе к максимальному напору воды. Щеки жег стыд, но телу было плевать, она выписывала бедрами восьмерки и опускалась мокрыми ладонями всё ниже от груди. Наконец она оперлась ступней о противоположную стену душа, полностью открывая разгоряченное тело для мощного потока воды. Она мягко надавливала на клитор пальцами, лаская его круговыми движениями до истомы, до приятных покалываний. “Боже, если бы он только был здесь” – мысль зациклилась и, если бы была осязаема, подожгла бы голову девушки. Девушка тяжело дышала, она представляла, как он обнимет ее, как будет касаться ее тела в первый раз, как сбитое дыхание парня будет щекотать ее шею. Ей нравилось бесконечно крутить его имя на языке, оно стало не то мантрой, не то молитвой: “рафаилрафаилрафаилрафаил”. Она шептала его так тихо, почти одними губами, когда тонкими пальцами проникла внутрь. Ей было необходимо знать, какие его руки на ощупь, как пахнут его волосы, какие позы он любит. Это не была фантазия ради фантазии, она безумно желала знать это. Одри обернулась лицом к мокрой плитке и уперлась в нее щекой, представляя его сзади. Она продолжала мучить свой клитор, всё сильнее и сильнее с каждым воображаемым толчком, и когда ее ноги по всей длине были тверже камня, громким стоном имя слетело с ее губ последний раз: “Рафа – ил”. “Что?”, – юноша поднял бровь, от удивления царапнув десну щеткой, – “Нужно нормально спать”. Одри будет приятно удивлена, когда узнает, какая комната – Рафаила.