VI

Утро воскресенья Одри решила провести с чашкой кофе в саду. Тишина коридоров была уже практически привычна, но так оглушительна и горька. Оставляя за собой шлейф сладкого кофейного аромата, грея холодные руки о нагревшуюся керамику, Одри оказалась в саду. Сердце пропустило удар, завидев перед собой знакомый силуэт. Рафаил обрывал увядшие лепестки алых роз и бросал на землю, под его ногами распростерся багровый ковер несвоевременной нежности, отошедшей, отцветшей. Он был настолько сосредоточен на своём занятии, что не заметил её приближения. – Следовало догадаться, что это делаешь ты, – сказала она тихо, останавливаясь рядом, – Ты не терпишь ничего неидеального. Рафаил поднял голову, его глаза встретились с её взглядом. Он едва заметно нахмурился, но затем вернулся к своим цветам. – Они цветут непозволительно мало, ужасно быстро увядают, – ответил он, обрывая очередной лепесток. – Я обрываю увядшие лепестки, чтобы молодые цвели чуть дольше. – Роза цветёт ровно столько, сколько может, – ласково сказала Одри. – Твой варварский метод оставляет на цветах коричневые заломы, вот, смотри: снизу бутона. Они похожи на шрамы. Рафаилу будто стало на мгновение стыдно. – Оставь ее в покое, ты не исправишь розу, лишь нанесешь ей новые увечья, – Она вздохнула и сделала шаг ближе, – Рафаил, я хочу извиниться за… всё. Выпустив из рук пышный бутон, он шумно выдохнул и повернулся к ней, глаза его смягчились. – Я принимаю твои извинения, Одри, – сказал он. – Я сам был груб с тобой, наверное, даже жесток. Прости меня. Ему хотелось сделать что-то хорошее для неё, чтобы показать, что его извинения – не пустые слова, что ему действительно хочется узнать ее лучше.  – Я сам высадил эти розы и никому никогда не разрешаю их трогать, – горько усмехнувшись, сказал Рафаил. – Но ты можешь срезать для себя несколько. – Значит, ты даришь мне цветы? – ехидно спросила она, улыбаясь. Рафаил нахмурился, но улыбка ширилась на его лице. – Подарить и разрешить срезать – это разные вещи. – Ну, так мне неинтересно, – с досадой фыркнула Одри. – Я не буду срезать. Реакция девушки взбесила его – стало быть, ее план сработал. Он резко наклонился и голыми руками сорвал несколько роз. Шипы впились в его кожу, оставляя глубокие царапины и порезы. Он протянул Одри окровавленные цветы. – Вот, – сказал он, тяжело дыша, – Теперь это подарок. Рафаил счел вызовом банальное кокетство, Одри не нужны были такие жертвы. Она взглянула на него, её глаза наполнились слезами. Она осторожно взяла цветы, прижимая их к себе сгибом локтя, обхватила его израненные руки своими руками. – Спасибо… – прошептала она, – Спасибо, Рафаил. – Теперь ты сама – шрам на моих розах. – Зачем же ты так, как ты будешь играть?, – окровавленные руки Рафаила бесконтактно душили Одри виной.  На лице Рафаила отразился секундный ужас осознания. – Мне настолько не хотелось играть последние три дня, что я об этом даже не подумал, а теперь… Заживет, Одри, быстро заживет, не плачь, пожалуйста. Поставь цветы в воду, чтобы моя жертва была не напрасна. Поставь, и приходи ко мне, поговорим, – мягко взглянул Рафаил на девушку. Одри в полузабытье нашла на кухне большую вазу, почти полностью наполнила ее ледяной водой. Любовно подрезала каждый стебель и огромной охапкой опустила цветы. Глаза ее блестели то ли от слез, то ли от этого бесконечно приятного, пусть и чрезмерно жертвенного, жеста. Она взяла тяжелую вазу в руки и понесла в свою комнату, как трофей. Осторожно поставив цветы на прикроватную тумбу, она так глупо улыбалась им, ей безумно хотелось, чтобы они никогда не завяли.  “Приходи ко мне…” – она все еще не знала, какая комната его.  “Ладно, придется искать.” К счастью, когда она вышла в коридор, Рафаил оказался рядом.  – Проходи, – указал он уже забинтованной рукой на соседнюю дверь.  – Я не знала, что мы соседи, – моментально краснея, буркнула Одри, проходя.  – А я знал, – Рафаил с теплой стеснительной улыбкой закрыл дверь, – Вентиляция в ванной приносила мне много… интересного. “Бо-же мой, нет, ну пожалуйста, ну нет, ну что за позорище” – Да брось, – заметив безумное стеснение девушки, Рафаил поспешил ее успокоить, – это же только я отношусь к этому так серьезно, другим с этим проще. “Господи, какая же это была идиотская идея!!!” – Ну не умеешь петь и не умеешь, – тон Рафаила был таким добрым. – Господи, ты слышал как я пою?! – камень с души рухнул к ногам.  – Ну, репертуар, конечно, не мой, но ты настолько отвергаешь тональность как концепцию, что в какой-то момент я перестал искать фальш, воспринимал как атональное пение, знаешь, – кажется, второй раз в жизни он подарил Одри свою широкую белозубую улыбку, он почти смеялся, это было так красиво. – Зачем ты слушал? Ты мог сказать мне впервые, как услышал этот бенефис, чтобы я не пела! – Одри смеялась, но в смехе было слышно отчаяние, щеки безнадежно залило краской.  – Да мне в какой-то момент даже нравиться начало… – Рафаил, это стокгольмский синдром! – она смеялась, закрыв лицо руками.  Только просмеявишсь, Одри смогла оглядеть комнату, в которой оказалась: она была весьма аскетична:  кровать, стол, стул, шкаф. Все серое и обезличенное. Собранность помещения помогла ей собраться самой.  – Рафаил, – начала она, – я хочу, чтобы ты знал. Я почувствовала себя с тобой так спокойно, будто заново обрела нечто утраченное. Мне так интересно с тобой, мне хочется быть рядом, слушать твою игру, твой голос, оправдывать доверие, с которым ты делишься своими мыслями. Конечно, ты нравишься мне и как мужчина, я не слепая… Мужчина слегка нахмурился, слушая её слова. Он встретил её взгляд и качнул головой. – Одри, – мягко ответил он, – я уважаю и ценю тебя, но мне кажется, что твоё влечение ко мне больше плотское. Ты действительно не слепая, и видишь во мне хорошего отца своим детям – тебе бы хотелось увидеть в них мои черты, потому что они кажутся тебе красивыми.  Он остановился на мгновение, чтобы собрать мысли. – Миловидность обманчива, и красота суетна. – При  всем уважении, я не верю, что что-то плохое скрывается за твоей красотой, – искренне сказала Одри. – А за твоей? – без тени осуждения спросил Рафаил. – Я понимаю, что тебе было неприятно видеть меня с Давидом, но я для себя рассудила так, что мы с тобой не давали друг другу никаких обещаний, и ты меня практически отверг, так что я не подумала, что мой танец с Давидом будет тебе неприятен. Прости меня. Рафаилу явно не нравилось вспоминать об этом эпизоде, не нравилось вспоминать Одри в руках Давида.  – Кому мало прощается, тот мало любит, – подвел черту для себя Рафаил. – Ты часто цитируешь Библию. Я почти не помню текст, но догадываюсь. Почему это так важно для тебя? – Одри говорила тихо, с большим уважением и не меньшим интересом.  Лицо его преобразила мягкая улыбка, так выглядят люди, когда говорят о том, что любят. Он взглянул на нее и осторожно похлопал по постели рядом с собой, приглашая ее сесть. Девушка, приятно удивленная, в три робких шага оказалась у его ног и опустилась рядом.  – Потому что Ты устроил внутренности мои и соткал меня во чреве матери моей. Славлю Тебя, потому что я дивно устроен. Дивны дела Твои, и душа моя вполне сознает это. Одри завороженно глядела на мужчину, хлопая глазами. Рафаил был удовлетворен ее реакцией. Он почувствовал, что этот момент был важным шагом для них обоих. Он медленно достал из кармана небольшую, старую Библию и протянул её девушке. – Это самая важная книга для меня, – сказал он, голос его был тихим и серьёзным, – Я надеюсь, ты прочтешь… И если прочтешь, твои вопросы не останутся без ответов.  Одри взяла Библию, её пальцы слегка дрожали. Ее окутало чувство, будто она прикасается к настоящей святыне, что она трогает пальцами обнаженную душу Рафаила.  – Спасибо. Я буду бережно хранить её и обязательно прочту. Она осторожно положила книгу к себе на колени, накрыв ее дрожащими ладонями. Он ласково смотрел на нее, едва заметно улыбаясь, она же плавилась под его взглядом и стеснялась смотреть в ответ. Рафаил деликатно накрыл ее руки своей и огладил большим пальцем ее ладонь. И пока он не убирал ее, а Одри казалось это мгновение целой вечностью, она не могла вспомнить, почему это ощущение мягких холодных рук такое знакомое и родное. Она не могла вспомнить, чьи руки снимали боль, успокаивали и жалели также, как его сейчас. Приложив титанические усилия, ей все же удалось вырваться из капкана мыслей и полностью раствориться в этом моменте долгожданной подлинной близости.