V

Одри влетела в дом, сердце её всё ещё бешено колотилось после неловкого подобия поцелуя. Она не могла успокоиться, и злость на себя и на Рафаила только разгоралась внутри. “Мне показалось, что он смотрит на меня с интересом. Я чувствовала себя так спокойно, как уже давно себя не чувствовала. Господи, да мне и меньшего хватало для поцелуев, что с ним не так? А со мной что не так?” В холле она наткнулась на Давида, харизматичного коллегу с неизменной улыбкой на лице. “О, его карнавальный темперамент сейчас может мне очень пригодиться”, – подумала девушка. – Эй, что случилось, ведьмочка? Дурное задание? Рафаил тебя обижал? Задушнил, да? – Давид поднял брови, заметив её взволнованное состояние. – Может, выпьешь что-нибудь? У меня есть отличный ликер, сейчас наколдуем вместе и ты забудешь его вечно печальную физиономию. Одри кивнула, слабо улыбнувшись. Она надеялась, что алкоголь поможет ей забыться, хоть на какое-то время. Они направились к бару, где Давид быстро смешал несколько ингредиентов и подал ей яркий коктейль. – За лучшие времена! – весело сказал он, поднимая свой бокал. Одри выпила, ощущая, как тепло напитка растекается по телу, немного успокаивая нервное напряжение. Давид включил музыку. “Синти-поп? Дешевые синты? Меня сейчас позовут за Иисусом?” Его руки цепко обхватили её талию, а она не сопротивлялась, отдаваясь движениям, пытаясь забыть холод сухих губ Рафаила. Давид шутил и улыбался, стараясь развеселить её, и на мгновение Одри правда забылась. В этот момент мимо арки в темноте сверкнула белая рубашка. Рафаил остановился и взгляд его оказался прикован к танцующей паре. Лицо его исказилось от разочарования. Одри заметила это и на мгновение остановилась, встретив его взгляд. В нём сквозило презрение и… ревность? – Блуднику сладок всякий хлеб: он не перестанет, доколе не умрёт, – тихо сказал Рафаил, глядя на Одри и Давида. Её лицо вспыхнуло от гнева и обиды. Она поняла эти слова как прямое обвинение в распущенности. – Не любит распутный обличающих его, и к мудрым не пойдёт, – добавил Рафаил, глядя прямо на Давида. Одри чувствовала, как внутри неё закипает ярость. Она не понимала, почему Рафаил говорил такие вещи, ей казалось, что они нашли общий язык в вопросах морали и обсуждении музыки, а теперь он пытается пригвоздить ее, и Давида за компанию, словами к собственноручно выстроенному алтарю? – Ревность твоя изящна, как и игра на инструменте, – спокойно сказала она, отстраняясь от Давида и направляясь к выходу. Ей не хотелось больше оставаться здесь, под его осуждающим взглядом. Рафаил молчал, понимая, что никакие слова не смогут изменить её восприятие. Ему оставалось лишь наблюдать, как она уходит, осознавая, что ошибка, которую они оба совершили, оставила глубокий след в их отношениях. Молитвенно сложив перед собой руки за столом, уже в комнате, он размышлял о том, что Одри поступила несправедливо по отношению к нему. Он не мог понять, почему она, транслируя верные истины, имея чуткое сердце, позволила себе такое поведение с Давидом. Он сидел в темноте своей аскетичной комнаты, обращенный к тусклому лунному свету в окне, боялся молиться, но старался найти успокоение. Но Одри забрала его покой. “Зачем ты поцеловала меня?” Он вглядывался в темноту за окном, перебирая в уме каждую мелочь: её напряжённый взгляд, дрожь в её руках, смущение на лице. Может быть, это был лишь момент импульсивной реакции на их разговор о справедливости? Или, возможно, Одри пыталась понять, что на самом деле чувствует к нему? Его мысли возвращались к их прошлым разговорам. Он вспоминал, как она сидела рядом с ним, раскрывая свои страхи, которые её мучили. Её слова были пронзительны и искренни. Он чувствовал её боль и желал помочь найти утешение и спокойствие. Но теперь не знал, как. “Зачем ты поцеловала меня?” – прочно засело в его голове. “Расточаю ли я имение? Я могу простить ее, ведь прощали Марию, прощали Раав, я могу простить ее, я не могу простить себя. За то, что слишком строг, что неотличим от безжалостного Пилата, что оттолкнул ее за малое прегрешение. Почему воспринял это так близко к сердцу? Не потому ли, что сам надеялся, что окажется она чиста и высока, что я? Смогу? Боже мой, прости меня.” Он долго не мог уснуть, мучимый этими мыслями. Спасением было выездное задание, которое вполне терпело отлагательства, но Рафаил смог убедить Микаэля, что чем раньше они проверят несколько воскресных школ в городе неподалеку, тем будет лучше для дела. Когда Одри заперлась в своей комнате, её мысли крутились вокруг происходящего. Она чувствовала вину за нарушенные границы, необратимость этого поступка душила её, ей было страшно, что теперь между ними точно ничего не может быть, и виновата в этом только она. Задетая девичья гордость всё же клокотала под ребрами и вопила: “Я молода! Я свободна! Какого черта он обвиняет меня в распущенности, я же не в штаны к нему полезла?!” Всё же ей казались его словами слишком резкими и несправедливыми. “Я была неправа, стремясь поцеловать, потому что не спросила его разрешения? Не удостоверилась в желании? Меня нужно отменить? Это насилие? Я некрасива? Не в его вкусе? Потому что у меня нет нимба над головой? Что он постоянно цитирует? Библию?” Со злостью обдав свое лицо ледяной водой, она ударила себя по щеке. “Старая-добрая аутоагрессия. Такой сапожник, и без сапог. Кому я вообще могу помочь.” Одри тряслась от отсутствия ответов на свои вопросы, ей хотелось бежать к нему прямо сейчас, извиняться, каяться, плакать. Но страх, что он не примет ее был сильней. “Зачем я поцеловала его? Я надеялась, что его губы будут мягки, как его голос, что его красивые руки прижмут меня к себе, перенесут к себе на колени, оттянут волосы, обнажая беззащитную шею, боже мой, я правда рассчитывала на безрассудную страсть от человека, который играет ХТК по порядку?” Ни один даже самый глубокий вдох не мог восстановить ее сбитое дыхание. “Я хочу заново. Я хочу задышать заново.” Тогда она вытащила из шкафа черный шелковый пояс от платья и привязала один его конец к кованому изголовью кровати, а вторым концом обвязала свою тонкую шею, пока пояс был слабо спущен. Она сидела на коленях и грубо сжимала свои соски через легкую сорочку. Правая рука тотчас поползла под легкую ткань. Движения были тяжелыми, больше походили на наказание, чем на ласку, но тело отвечало также: горячим напряжением внизу живота, колкими иглами между ног. Одри встала на коленях и пояс натянулся. Она стремилась вперед, чтобы удавка сильнее затягивалась вокруг ее шеи, и голова напрягалась также, как бедра. Руки не переставали терзать горячую кожу, она напрягала бедра и ягодицы, чтобы приблизить оргазм, но знала, что только опасные игры с дыханием подарят ей долгожданное успокоение. Натяжение дошло до предела, давление обезобразило ее прекрасное лицо, синяя вена на лбу молила о пощаде. Еще секунда – и Одри затряслась, благо, снова в оргазме, а не в предсмертной агонии, видимо, французскую “маленькую смерть” она поняла слишком буквально. Как и много раз до, Одри умело сорвала пояс с шеи одним рывком и шумно задышала. Примерно за полминуты ее дыхание пришло в норму и она успокоилась. Даже получилось уснуть. Каждый из следующих трех дней она первым делом после утренних сборов шла в зал, где надеялась услышать чудесную музыку, но зал был пуст. Задавать вопросы коллегам о Рафаиле не хотелось, она надеялась, что если бы в агентстве произошли кадровые перестановки, ей бы сообщили. А раз сообщать нечего – значит, он скоро вернется. Давид не задавал дурацких вопросов типа “Зачем ты со мной танцевала?”, он просто наслаждался приятной компанией. Музыкальный вкус его, конечно, был не так избирателен, зато никаких неприятных сюрпризов не сулил. “Я хочу быть такой же прямой как палка”, – думала Одри. Но сердце ее скучало по спокойствию, что дарил Рафаил, уши ее скучали по музыке, которую играл Рафаил, тело ее скучало по скульптурному силуэту Рафаила. И три дня были невыносимы.