VIII

Она могла часами слушать, как он играет на чем угодно. Устраивалась на диване как Анна Ахматова на полотнах Модильяни – грациозно вытягивала стройные ноги, разметала волосы по бархатной спинке, в ее руках неизменно была подаренная им Библия.  Когда он играл, ей было проще убегать от мыслей о его настоящей сущности, но книга в руках всегда напоминала об этом. Она взглянула на нее совершенно иначе, и кощунственно читала как слитую переписку – пыталась найти, не упоминалась ли какая-то женщина с этим Архангелом, нет ли у него детей, не совершал ли он каких-то страшных поступков. Но Архангел Рафаил был идеален и три тысячи лет назад, и сегодня.  Ей было так стыдно задавать эти вопросы могущественному существу, это было крамольно и дико, но она узнала, что хотела. Они не могут иметь детей. Если Одри исповедуется и будет чтить Божий Закон – они могли бы прожить вместе ее земную жизнь, притом Рафаил больше никогда не сможет завести отношений. Всё это обсуждалось так скользко и между делом, робко, наотмашь. Никто не строил планов и не давал обещаний, просто Одри очень хотелось знать, во что она ввязывается.  Исповедаться было не страшно, страшно было не получить такого предложения. Мысль о том, что он не посвящает ее в миссию Архангелов на Земле душила, душила неприятно.  Но игра его была безупречна. Безупречна на слух и безупречна как средство, чтобы абстрагироваться от страхов. Поэтому она приходила слушать его каждый день. Сегодня была скрипка – тонкая, колкая, звенящая.  Она слышала это произведение много раз, но, к своему стыду, не знала автора или названия. Хитрить и подсматривать в партитуру не выходило – он всегда играл без нот. Рафаил держал скрипку так, словно она была его продолжением, сильные руки напрягались с каждым длинным пассажем, он едва слышно обозначал каждую сильную долю ногой, в мелодии отчетливо слышалась вальсовость, но танцевать под нее не хотелось, она была истерична и резка, хотя размер был и подходящий. Каждая сильная доля – вколоченное акцентное слово, две слабые доли – то, что сказать также важно, но хочется меньше, и ты шепчешь себе под нос. Одри казалось, что это звучит как исповедь.  Его волосы постоянно лезли ему в глаза и оставляли на сосредоточенном лице мрачную тень, и когда изредка он встряхивал головой, чтобы исправить это, выглядел он особенно драматично. Он дал последней ноте дозвучать и Одри разразилась благодарными аплодисментами. Рафаил, прижав инструмент к груди, смущенно улыбнулся и отвесил слушательнице скромный поклон.  – Я было подумал, что ты высоко ценишь только Баха, – сказал мужчина, возвращая инструмент на стойку.  – Я высоко ценю любую хорошую музыку, особенно в твоем исполнении. Прости мое невежество, я забыла это произведение.  – Меня это не огорчает, даже напротив. Мне не странно, что я люблю эту музыку – я слышал лучшие произведения в оригинальном исполнении, не отказывал себе в посещениях самых громких премьер, я знал так много и мог выбрать лучшее. Но меня восхищает твой вкус. В эпоху формализма и искусственной инструментальности сохранить увлеченность Бахом… Молодой девушке…  – О-о, Батенька, да вы сноб! – удивленно хохотнула Одри, – Я-то думала, где будет эта червоточина, а вы нетакойкакфсе! – Глядя правде в глаза, я не такой, как все, – спокойно бросил он, опускаясь на фортепианную банкетку. “Кольнуло. Больно.” – Ну, да. Извини. Я просто привыкла, что снобы обычно не имеют права на эти суждения. А ты и вправду имеешь.  – Мне нравится играть для тебя. Ты очень благодарная публика, – он перевел тему так легко, словно в словах Одри было ни грамма осуждения.  – Мне нравится тебя слушать. Я и мое самолюбие хотели задать тебе вопрос, – девушка лукаво глянула под ноги Рафаилу и быстро перевела заинтересованный взгляд прямо к его лицу.  – Пожалуйста, – он был удивлен и взволнован.  Тогда Одри поднялась и робко подошла к фортепиано, мягко облокотилась, пытаясь не потревожить клавиатуру широкими бёдрами.  – Какая я музыка?  Кажется, не знавший доселе женщины, Архангел, еще не был утомлен вопросами типа “а ты бы любил меня, если бы я была червем”, поэтому формулировка его абсолютно очаровала.  – Я выбирал это произведение, думая о тебе. Ты – “Кампанелла” Паганини. “Точно, Паганини!” – Лестно. Почему? – она была так очаровательна в своем непреднамеренном кокетстве. – Такая же дерзкая, сложная, – он тяжело вздохнул, – Красивая, и, – Боже, как тяжело подбирались слова, – Я всегда мечтал сыграть.  Рафаилу было все тяжелее помнить о своей природе, когда рядом оказывалась она. Ему так нравилось быть рядом с ней человеком, узнавать о том, на какие реакции способно его сердце и его тело.  “Уклони очи твои от меня, потому что они волнуют меня” – набатом звучало в его голове, как последняя попытка удержать себя. Попытка неудачная.  Его глаза горели решимостью, он в одно мгновение поднялся к ней и обхватил ее стан – крепко и бережно. Его руки горели от неизвестного ощущения, они скользнули по спине от лопаток к пояснице и прижали к себе. Одри была в растерянном восторге – она не ожидала от него такой прыти, но вместе с этим, так долго рисовала в своей голове похожие сюжеты, что сейчас она просто обессилела в его руках. Безоговорочная капитуляция. Обеих сторон.  Почувствовав, как тело девушки полностью оказалось в его власти и поймав ее затуманенный молящий взгляд, он медлил лишь мгновение. Он пробежал вверх от бедер к шее, жилистой рукой поднял ее лицо к себе, и впился своими губами в ее. Он зарывался пальцами в ее волосы, ласково оглаживал шею до тысячи мурашек. Он, вероятно, боялся, что она сейчас исчезнет, что Он снизойдет до них прямо сейчас и покарает его, иначе зачем так крепко прижимал ее к себе всем телом? Даже если бы это произошло, он бы не отдал ее, только не сейчас. В попытке отдышаться, Рафаил отпрянул от ее сладкого рта, перекинувшись на линию челюсти, как пожар, что одной вспышкой перекидывается на целый лес, оставляя выжженную землю там, где прошел. Одри в беспамятстве обнажала для него тонкую шею и точеные скулы, а после отчаянно искала его губы своими. Цепкие пальцы девушки юркнули к пуговицам его рубашки.  – Тише, тише, Слабость моя… – прошептал он ей на ухо, нехотя отрываясь от разгоряченных мокрых губ, – Я виноват, прости меня. Это обращение растеклось по венам Одри сладкой истомой тяжёлой синтетики. Эти два слова ощущались как чистейший оргазм, так что связь с реальностью была обретена без горьких сожалений об отсутствии продолжения.  – Ты меня прости, я как всегда, нетерпелива, – не глядя ему в глаза, она застегнула обратно пару пуговиц его рубашки. Они стояли, прижавшись друг к другу лбами, тяжело дыша, боясь взглянуть друг на друга, не понимая, как отступиться. Одри, как существо более умелое в искусстве коммуникации, взяла инициативу в свои руки, и, невесомо коснувшись его груди ладонью, отошла в сторону, вопрошая:  – Ты никогда не слушал ничего, кроме академической музыки?  – Хочешь мне что-нибудь посоветовать? Я бы тебе доверился. – Ты же умеешь играть на классической гитаре? – она кивнула в сторону блестящего бордового инструмента на стойке.  – Да, иногда нравится исполнить что-то из испанской музыки… – Тебе нужно попробовать электро-гитару! Принцип тот же, ты быстро схватишь, это же… ты! Это замечательный способ высвободить эмоции, ну и еще плюс один инструмент в твою копилку, – ее глаза загорелись озорством.  – Если мне захочется высвободить эмоции – я буду терзать скрипку, – кажется, Рафаил не был в восторге от ее идеи. – А я так явно это вижу! Ну, пожалуйста! – она глядела на него с такой обезоруживающей улыбкой, что невозможно было не пойти на поводу. – Хорошо, – устало выдохнул Рафаил, – но где мы ее возьмем?  – Пойдем ко мне в комнату, соберем тебя, и поедем в рок-шоп! – Одри едва ли не прыгала от счастья. – Куда? Зачем собирать, поехали так? Если тебе надо собраться – я подожду.  – Доверься мне, – она потянула его за руку в свою комнату. Одри не могла перестать улыбаться, пока они шли до её комнаты. Она закрыла за ними дверь и повела Рафаила к кровати. – Садись, – сказала она, притворно строгим голосом, указывая на постель. Рафаил послушно сел, абсолютно обескураженный её решимостью. Она быстро вытащила из ящика тумбочки свою увесистую косметичку и бросила её на кровать. Затем, не давая ему опомниться, положила руку на его грудь и толкнула его назад. Он упал на кровать, удивлённо глядя на неё снизу вверх. – Что ты собираешься делать? – спросил он, в его голосе смешались удивление и любопытство. – Доверься мне, – повторила Одри, её глаза блестели от предвкушения. – Сейчас я сделаю из тебя рок-звезду. Она вскочила на кровать, усаживаясь сверху, ее шикарные полные бедра вполне обездвижили его, юбка сильно задралась от натяжения, оголяя прекрасную кожу. Её волосы ниспадали на лицо, она тихонько хихикала, наслаждаясь его замешательством. Держа в руках черный карандаш для глаз, она склонилась к его лицу, её смех становился всё более коварным. – Закрой глаза, – прошептала она, и он, тяжело вздохнув, подчинился. Одри медленно и тщательно начала подводить его глаза. Её пальцы легко касались его кожи, она чувствовала, как его дыхание учащается. Её сосредоточенность и осторожность контрастировали с игривым настроением. Рафаил не мог видеть, что она делает, но чувствовал каждое её движение. Она не была готова к тому, что его холодная рука скользнет по ее гладкой коже.  – Смазала, блин… Ну, это гранж, – вздрогнула Одри, но старалась не подавать виду, что его рука на ее голых бедрах так уж шокировала ее. Он едва заметно улыбался, удовлетворенный ее реакцией, будто коварство это было заразительным, и он не пожелал оставаться в стороне.  – Открывай, – сказала она через некоторое время, отодвигаясь назад, чтобы оценить свою работу. Рафаил открыл глаза и посмотрел на неё. Она достала маленькое зеркало и поднесла к его лицу. Он удивлённо моргнул, увидев своё отражение. Его глаза были подведены черным, создавая глубокий и выразительный взгляд. – Подожди, это ещё не всё, – сказала она, ухмыляясь. Одри взяла гель для волос и начала зачесывать его волосы назад, создавая эффект мокрых волос. Её пальцы скользили по его волосам, укладывая их в современное прочтение желатиновой рокерской классики. Рафаил восхищенно смотрел на её сосредоточенное лицо, сердце билось быстрее от её близости и прикосновений. – Вот теперь ты готов, – заявила она, смеясь. – Ну как, нравится? Рафаил улыбнулся, его глаза блестели. – Ты большая любительница визуальной эстетики, это я понял. В церкви тебе больше нравились витражи, чем их сюжеты, образы музыкантов нравятся больше их музыки, – в его словах не было осуждения, только наблюдение. – Люблю глазами – не вижу в этом ничего плохого. Мне кажется, выглядишь потрясающе. – Рад, что и процесс, и результат принесли тебе удовольствие. Но макияж не помог мне научиться играть на электро-гитаре, – с ухмылкой, ответил он. – Так дело пойдет быстрее, правда! Когда они вышли из комнаты, Рафаил, в своем новом рокерском образе почувствовал себя немного неловко. Одри шла рядом, сияя от радости, наслаждаясь его необычным видом. Их прервал Давид, который остановился посреди коридора и оценивающе оглядел коллегу. – Обалдеть, Ведьмочка, ты на короткой ноге с Вилле Вало? Не знал, что The HIM еще гастролируют, да еще и в нашей глуши! Одри не смогла сдержать смех, а Рафаил, хоть и понятия не имел, о ком идет речь, тоже улыбнулся. Давид продолжал: – Я не буду составлять иск против девочек, которые разорвут тебя на части, как только ты выйдешь отсюда!  – Какие девочки? – растерянно глянул на Одри Рафаил. – Фанатки, Рафаил, он имеет в виду твоих фанаток, – умиляясь ситуации, ответила девушка. – Не нужно никаких фанаток, у меня есть одна, самая преданная, – он посмотрел на Одри самым влюбленным взглядом, каким только мог.  Давид был поражен доверием со стороны пары, что они решили не скрывать своих чувств друг к другу, хотя это, конечно, уже стало огромным секретом Полишинеля для всех астрейцев.  – Ладно, господин Валло, вам еще на обратный рейс в Хельсинки надо успеть, не буду вас задерживать, удачного концерта! – отсалютовав, Давид двинулся дальше. Через час Рафаил стоял в центре рокшопа, держа в руках ярко-красную электро-гитару. Его пальцы, привыкшие к классическим инструментам, теперь касались непривычно гладких струн и блестящих металлических элементов. Он внимательно изучал гитару, его лицо отражало одновременно интерес и лёгкую растерянность. Одри стояла рядом, пытаясь сдержать улыбку. Она наблюдала за тем, как Рафаил, пытаясь разобраться в устройстве инструмента, осторожно поворачивал ручки громкости и тона, держа гитару так, словно она могла в любой момент взорваться. – Это... вообще не похоже на классическую гитару, – пробормотал он, слегка нахмурившись. Он попытался провести по струнам, но из-за того, что гитара не была подключена к усилителю, звук оказался едва слышим. Одри заметила это и быстро подбежала к стойке, взяв кабель и подключив его к инструменту. – Теперь попробуй, – предложила она, улыбаясь. Рафаил вновь провёл пальцами по струнам, и зал заполнился громким, насыщенным звуком. Он вздрогнул от неожиданности, но затем заинтересованно прислушался к звуку. Он начал наугад экспериментировать с различными комбинациями нот, пытаясь понять, как лучше управлять звуком. – Тут есть разные настройки, – сказала Одри, указывая на переключатели на корпусе гитары, – Вот это отвечает за тембр, а это – за громкость. Рафаил медленно кивнул, внимательно следя за её объяснениями. Он попробовал переключить тембр и снова провёл по струнам. Звук изменился, стал более ярким и резким. Он снова повернул ручку, добиваясь более мягкого и глубокого звука. – Интересно... – протянул он, с искренним удивлением в голосе. Одри засмеялась: – Стольких лет не хватило! Жизнь мимо прошла! Рафаил улыбнулся ей в ответ, затем, не отпуская гитару, начал подбирать простую мелодию. Его движения стали более уверенными, он пробовал разорвать ритм классического фламенко, постепенно привыкая к новому для него инструменту. – На muse похоже, – прокричала Одри сквозь пелену звука. – На что? – прервавшись, спросил он. – Группа… Часто к классике обращаются… Забей!  – Знаешь, – сказал он, продолжая играть, – это действительно позволяет выразить эмоции иначе – твёрже, однозначнее.  Он закрыл глаза и погрузился в игру, его пальцы начали двигаться быстрее и увереннее, создавая сложные мелодические узоры. Одри смотрела на него с восхищением, понимая, что Рафаил действительно талантлив во всём, за что бы он ни взялся. В такси, на обратном пути он с довольной улыбкой смотрел то на дорогу, то на возлюбленную. Он вновь позволил себе огладить рукой ее точеное колено, и в этом не было ни пошлости, ни неожиданности, будто его рука всегда лежала здесь. Тепло в ее груди разливалось, как уютный свет от камина в холодный зимний вечер. Оно согревало, обволакивало, словно мягкий плед, даря чувство защищенности и спокойствия, будто каждый удар сердца был звуком потрескивающих поленьев. Они дошли вместе до дверей своих комнат и каждый остановился, не зная, как теперь быть. Одри не растерялась: – Нужно смыть с тебя мои художества, водой у тебя не выйдет – нужно средство, я сейчас! Через мгновение она вернулась в комнату Рафаила с двумя ватными дисками, смоченными мицеллярной водой.  Он сел на кровать, а Одри мягко опустилась к нему на колени и стала бережно очищать его глаза от черного карандаша. – В твоей комнате нет ничего о тебе, – тихо проговорила она. – Зато есть кое-что о тебе… Раз уж разговор зашел о художествах.  Он аккуратно похлопал ее по бедру, намекая, что хочет встать и подошел к своему столу. Открыв ящик, он достал небольшую стопку бумаги и протянул ей. На всех листах была изображена девушка – волнистые длинные волосы, тонкий профиль и пухлые губы, узкая талия и широкие бедра, она никогда не смотрела прямо. Эскизы были сумбурными, Одри с трудом, но узнала себя. – Я ведь тебе не позировала, – с улыбкой произнесла она, перебирая листы. – Прости, рисую я куда хуже, чем играю, можем вместе это уничтожить и я больше не буду портить бумагу, – Рафаил взволнованно протянул руку к рисункам. – Ты что, не надо! Тебе нужно рисовать больше, чтобы отточить и это мастерство! Я с удовольствием попозирую тебе, чтобы у тебя была возможность углубиться в процесс.  – Спасибо, Одри. Никто никогда так в меня не верил, – он мягко поднес ее руки к своим губам и оставил на них невесомый поцелуй.