XI

Рафаил ощутил, как холод сковывает его тело. Сначала лёгкое покалывание, потом всепроникающая, льдом застывшая боль, от которой не спрятаться. Он знал, что происходит: время истекло. С той ночи, когда всё казалось идеальным, он ждал этого момента, но отчаяние всё равно пронзило его сердце. В предрассветной тишине только он заметил, как что-то незримое изменилось в пространстве вокруг них, как будто мир сдвинулся на ось. Легкие, ещё неуверенные лучи утреннего света начали пробиваться сквозь окна, освещая их комнату. Рафаил почувствовал, как его тело будто скованное невидимыми цепями, начинает ослабевать. Ему так не хотелось разбудить Одри, которая спала, уютно прижавшись к нему, не подозревая о том, что её мир вот-вот рухнет. Вдруг комната озарилась белым светом. Это было не утреннее солнце, а нечто другое, гораздо более мощное. Рафаил понял сразу –  это Отец. Тот самый голос, тот самый свет, который когда-то даровал ему жизнь, теперь звал его обратно. Но этот зов был не спасением, а окончательным и бесповоротным приговором. "Пришло время," — голос Отца был тихим, но в нём звучала железная воля, не допускающая отказа. Рафаил ощущал этот голос не столько ушами, сколько всем своим естеством. Он знал, что сопротивление бесполезно, но страх перед тем, что ждёт его впереди, был сильнее, чем когда-либо. Он бросил последний взгляд на Одри, стараясь запомнить её такой, какой она была в этот момент: безмятежной, спокойной, будто бы весь мир сократился до их маленького убежища. Но даже в её спокойствии было что-то мучительное, похожее на предчувствие грядущего горя. Он хотел сохранить ее образ в своём сердце навечно, зная, что это единственное, что у него останется. Но вот свет начал заполнять всё его существо, проникая в каждый уголок его сознания. Рафаил почувствовал, как его тело начинает исчезать, растворяясь в ярком, ослепительном сиянии, которое становилось всё невыносимее. Его крик разнёсся по комнате, эхом отражаясь от стен, но Одри не проснулась. Она спала, не подозревая, что её Любимый уходит навсегда. Рафаил оказался в месте, где пространство и время сливаются в бесконечный лабиринт световых потоков. Они проникали сквозь его тело, заставляя каждую клетку вспыхивать от невыносимой боли. Здесь не было ни неба, ни земли — только безмерное пространство, наполненное пульсирующим светом, который не давал ему покоя. Здесь свет — не спасение, а пытка. Он не просто яркий, он обнажает душу, превращая каждую мельчайшую слабость в безграничную боль. Свет, исходящий от самого Бога, то сжимающий Рафаила в комок боли, то раздирающий его сущность до грани полного распада. Здесь нет ни начала, ни конца. Рафаил не видел границ этого места, потому что их не было. "Ты нарушил свои клятвы," — голос Отца гремел в его голове, раздирая его разум, — "и за это ты должен заплатить." Рафаил знал, что это правда. Он нарушил свой долг, пренебрёг своей миссией ради любви к смертной женщине. Но даже сейчас, когда свет прожигал его изнутри, превращая всё в бесконечную боль, его мысли оставались с ней. Она была его последней мыслью, последней связью с миром, который он покидал. Но Архангел не собирался сдаваться. Он будет бороться до последнего, цепляться за каждый миг своего существования, лишь бы не дать Отцу получить то, что Он хочет. Рафаил знал, что его душа по-прежнему чиста, и Отец знал это тоже. Он видел это в каждой мысли, в каждом движении. Рафаил не совершил прелюбодеяния, его любовь к Одри была искренней, непорочной.  Внезапно голос Отца прозвучал вновь, заполняя его сознание. – Ты сопротивляешься напрасно, — сказал Бог, его голос был как гром, раскатывающийся по всей пустоте, – Твоё предназначение исполнено. Тебе нет больше места среди живых. –  Я ещё не закончил, – Рафаил пытался говорить твёрдо, но его голос дрожал, – Я знаю, чего ты хочешь. Ты хочешь сломить меня, забрать мою душу, но я не дам тебе этого сделать. – Ты был создан для света, — голос Бога становился всё громче, не оставляя места для сомнений, – И ты снова станешь светом. Ты должен вернуться ко мне, Рафаил. – Тебе всё еще нужна моя душа, потому что она чиста, – Рафаил с трудом удерживал контроль над собой, – Ты боишься, что я могу её запятнать, что я могу использовать её против тебя. Но знаешь что? Моя любовь к Одри не делает её грязной. Она остаётся чистой, потому что я любил её искренне. И это тебе костью в горле. Бог на мгновение замолчал, но затем его голос прозвучал с ещё большей силой. – Ты глупец, не понимаешь, что говоришь. Любовь к смертной женщине – это слабость. Она отвлекла тебя от твоего истинного предназначения. Ты должен был жить ради своей миссии, принять ее гордо и мудро, а не искать утешение в земной любви. – И всё же… я не жалею, – Рафаил поднял голову, хотя свет ослеплял его, – Она дала мне то, чего ты не смог. Ты ни разу не назвал меня сыном… Я всегда был лишь функцией для тебя. Одной лишь ей было не наплевать, чего Я хочу. – Я знал о твоем предназначении с рождения, – голос Бога стал холодным, безжалостным, – А ты… Ты забыл, кто ты есть. Забыл, для чего был создан. Теперь ты заплатишь за свою дерзость. Рафаил чувствовал, как свет становится невыносимым, его существо начинало распадаться, но он стиснул зубы, сопротивляясь. – Ты можешь забрать у меня всё, – прошептал он, – но ты не получишь моей души. – Ты всё равно вернёшься ко мне, – голос Отца был полон уверенности, – Твоё сопротивление лишь продлевает твою агонию. Почему бы не принять свою судьбу и не смириться? – Оставь смирение кому-то другому. – Ты думаешь, что можешь обмануть меня, Рафаил? Ты думаешь, что твоя воля сильнее моей? Ты забываешь, кто я. Я – твой создатель, и я могу разрушить тебя в любой момент. – Тогда почему ты этого не сделал? – Рафаил почувствовал, как в его душе зарождается огонёк надежды, – Ты мог бы уничтожить меня сразу, но вместо этого ты держишь меня здесь, пытаешься сломать. Почему? Может, ты сам не так уж уверен в своей правоте? Свет вокруг Рафаила на мгновение ослаб, как будто Отец задумывался над его словами.  – Ты слишком много говоришь, Рафаил. Я дал тебе выбор, и ты выбрал путь страданий. Это твоя вина, не моя. – Может быть, – Рафаил устало закрыл глаза, чувствуя, как свет вновь начинает давить на него, – Но я сделал этот выбор сам. Он будет бороться до конца, не потому что надеялся победить, а потому что он уже выиграл. Он выбрал свою судьбу сам и не позволил никому, даже самому Богу, диктовать свои условия. Рафаил ощущал, как свет становился всё более ослепительным, пробираясь сквозь его кожу, будто собираясь сжечь его изнутри. Головокружительный жар нарастал, и его тело начало дрожать. Слепящая боль терзала его, но из последних сил он держался. – Тебе некуда бежать, – голос Отца эхом раздался в его сознании, – Ты должен вернуться ко мне. А за твоё неповиновение... Свет сгустился и устремился к глазам Рафаила, словно невидимые иглы вонзались в его зрачки, причиняя невыносимую боль. Рафаил почувствовал, как слёзы, обжигая, текут по его щекам, но он стиснул зубы, не смея закричать. – Я выжгу твои глаза, – продолжил Бог, его голос звучал холодно и беспощадно, – Прекрасное чувство триумфа и силы, ты и сам знаешь, Сын… – прозвучало искренне, словно то малое общее, что было у них – разрушительная сила и способность ею ослеплять, роднила их больше чего-либо еще. Рафаил на мгновение замер, его сердце сжалось от ужаса. Но затем он стиснул зубы и, несмотря на мучительную боль, нашёл в себе силы заговорить. – Если я больше никогда не увижу ее, – прошептал он сквозь зубы, – то мои глаза мне больше не нужны. Бог, казалось, замер, его свет замедлился, и напряжение на мгновение ослабло, словно даже Он не ожидал такого ответа. – Ты не ведаешь, что творишь,  – голос был полон гнева и недоумения, – Ты готов отказаться от всего ради одной женщины? – Не только ради неё, – Рафаил стиснул кулаки, готовясь к следующей волне боли, – Ради себя. Ради своей свободы. Ради того, чтобы быть тем, кем я хочу быть, а не тем, кем ты меня создал. Свет снова ударил по его глазам, но Рафаил больше не чувствовал страха. *** Девушка, впервые переступившая порог Монастыря, медленно бродила по двору, оглядываясь с легким беспокойством. Ее взгляд привлекла одна из монахинь, которая отличалась от остальных своей непринужденной осанкой и каким-то едва уловимым выражением лица, более человечным, чем у других.  Подойдя ближе, девушка заметила, что монахиня, склонив голову, аккуратно прятала что-то под своим одеянием. Это показалось странным, но еще удивительней было то, что по мере приближения девушка могла услышать приглушенные звуки музыки – явление абсолютно чуждое этому месту. – Простите, сестра, – робко начала девушка, – я… не знала, к кому обратиться. Мне нужно с кем-то поговорить. Монахиня подняла голову, и в ее глазах промелькнуло что-то теплое, почти знакомое, как будто перед девушкой стояла не монашка, а кто-то, кого она могла бы назвать другом. Этот взгляд успокаивал, обещая понимание. – О чем ты хочешь поговорить? – голос монахини был спокойным, но в нем звучала тень усталости, будто в нем отражались годы тяжелых раздумий и потерь. – Я не уверена… – девушка замялась. – Я думаю принять постриг, но… боюсь. Это кажется таким пугающим, таким… непривычным. Монахиня чуть улыбнулась краешком губ, ее лицо смягчилось. – Бояться – это нормально. Только глупцы никогда не боятся. Здесь все кажется новым, странным. Но не думай, что монастырь – это место, где ты теряешь себя. Ты просто находишь что-то другое, – во взгляде послушницы читалась некая отстраненность. Девушка нахмурилась, когда её взгляд заметил необычный предмет — маленький, чёрный и совершенно неподходящий этому святому месту. – Что это у вас? – она наклонилась ближе, вглядываясь в то, что привлекло её внимание, – Это... плеер? Монахиня подняла голову, их взгляды встретились, и вдруг на её лице промелькнула едва заметная тень улыбки. Она, казалось, немного смутилась, но не попыталась спрятать плеер. – Да, — просто ответила она, – Не самая благочестивая вещь, верно? – Я и не думала, что монахини могут слушать музыку, – девушка улыбнулась, её сомнения на мгновение исчезли, сменившись любопытством, – Что вы слушаете? Монахиня вздохнула, её взгляд на мгновение стал пустым, словно она вспомнила что-то очень далёкое и болезненное. – Музыку, которую лучше бы никогда не слышала, – с горькой улыбкой ответила она, – Это не та музыка, что возвышает душу. Скорее, та, что её очерняет. Я не могу слушать ничего хорошего... Это напоминает мне о прошлом. О том, кого я потеряла. Девушка задумалась, её лицо стало серьёзным. – Почему вы здесь, сестра? Почему вы решили остаться в монастыре? Послушница снова замолчала. Но затем, будто чувствуя, что больше не может скрывать правду, она подняла голову и, наконец, заговорила: – Потому что я бегу от боли, которая преследует меня в каждом уголке этого мира. Я спряталась здесь, надеясь, что стены монастыря защитят меня, но боль... она всегда со мной. Но иногда, даже в самых тёмных местах, можно найти проблеск света. И этот свет становится твоей путеводной нитью. Монахиня задумалась, её взгляд снова потускнел, но девушка заметила нечто странное, будто сквозь её суровый внешний облик проступала глубокая, невыразимая тоска. – Сестра, – сказала девушка тихо, – вы... прикольная. Если можно быть прикольной монахиней, то, наверное, это не страшно, да? На мгновение монахиня растерялась, её губы дрогнули в едва заметной улыбке, но затем она вздохнула и покачала головой. – Я плохая монахиня, – сказала она серьёзно, – Не обманывайся, думая, что моя искренность – это достоинство. В монастыре, как и везде, нужно быть настоящей, нужно бороться с собой, с собственными демонами, и иногда... иногда борьба оказывается слишком тяжёлой. Девушка замолчала, её взгляд был полон сомнений, но также и восхищения. – Сестра Мария, – наконец произнесла девушка, и монахиня вздрогнула при звуке этого имени, будто оно разбудило в ней что-то давно погребённое, – Неужели вы правда плохая монахиня? Та задумалась, но прежде чем она успела что-то сказать, из-за угла показалась фигура высокого кудрявого мужчины. – Ведьмочка, – начал он с привычной шутливостью, но тут же осекся, – Прости, теперь сестра Мария. Но она, я вижу, все еще умеет улыбаться. – Давид, – женщина строго покачала головой, но все же не смогла сдержать улыбки при виде старого друга, – Не дискредитируй меня перед молодым поколением. – Я? Дискредитировать? Да никогда, – с легким смехом ответил он, а затем обратился к девушке, – Ты выбрала правильную монахиню, чтобы поговорить. Сестра Мария была слишком прикольной даже для мира за этими стенами. – Сестра сказала мне, что она плохая монахиня, – точно пожаловалась девушка. – О, не сомневаюсь, что она так думает, – Давид усмехнулся, – Но ты же видишь, как она улыбается, правда? – Так, всем спасибо, что посетили наш Монастырь Святого Рафаила, а теперь – ты, – она глянула на девушку, – учить уроки, а ты, – она глянула на Давида, – защищать невиновных. Закатное солнце окрасило монастырский двор в теплые золотистые оттенки. Сестра Мария стояла у окна своей скромной кельи, тихо смотря на мир, который когда-то был ей таким близким. Время, проведенное в монастыре, изменило ее, но не стерло прежнюю сущность. Его кольцо теперь было надето на розарий, что она сама сплела для себя из жемчуга. Её пытались отчитать за вычурность священного предмета, но разве ее когда-нибудь заботили запреты?  *** Рафаил не знал, сколько времени прошло, он уже не мог ощущать ни пространство, ни время. Ощущал лишь холодное прикосновение божественной силы, что проникало в его разум, разрушая последние границы между светом и тьмой. Глухой голос Бога прозвучал, как раскат грома в пустоте, несущем весть, которую Рафаил так боялся услышать: – Завтра она умрет.  – Почему? Сколько времени прошло? – эти слова были для него страшнее всех тех мучений, которым подверг его Отец. – Мало. Слишком уж увлекалась крепленым вином на причастиях. Но это твой последний шанс воссоединиться с ней на том свете. Эти слова эхом отозвались в Рафаиле, обостряя его страхи. Он знал, как Отец умел манипулировать душами, как тонко плел сети, из которых не было выхода. Но что если Он сейчас просто играет с ним? Что это последний шанс Отца получить наконец душу Архангела? Или никакого воссоединения не будет, а его душа будет отправлена в Ад за неповиновение? Рафаил боролся с нарастающей паникой, вслушиваясь в слова Бога, которые звучали сурово, но обещали беспристрастность: – Я приму справедливое решение, – уверил его Отец. Ослеплённый и обессилевший, Рафаил очнулся в Лимбе. Тёмном, мрачном, но наполненном странным своеобразным покоем. Он услышал у своего уха цокот маленьких копыт.   – Давно не виделись, Рафаил, – произнесло существо, помогая ему сесть. В голосе не было ни злобы, ни прежних обид, лишь тёплая, почти дружеская нотка. – Азазель? – испуганно дернулся Архангел. – Не бойся, дружище. Я помогу. Я же не ты, – Падший Ангел расхохотался и поднес к иссохшим губам Рафаила бурдюк с водой.  Он хотел допытаться до старого знакомого с вопросами, но услышал приближающиеся торопливые шаги. – Рафаил! Рафаил! – Одри кричала, не веря своим глазам. Она упала перед ним на колени, целовала его лицо, всё в запекшейся крови, целовала даже пустые глазницы, словно рассчитывала, что от этого там появятся глаза. – Как же так, почему всё вышло так страшно? – слезы градом текли по ее лицу. – Потому что жить – очень страшно, – сдавленно прошептал Рафаил, пытаясь нашарить лицо жены, – что это на тебе надето?  – Ну, прости, подготовилась бы, если бы знала, – с ноткой обиды ответила Одри, – Это ряса. – Отец сказал, что ты допилась… Я ведь говорил, что не надо… – Я так торопилась к тебе, а ты не рад? – ни одно послушание не заставило бы Одри перестать шутить о смерти. – Я рад… Но рада ли ты? Мне теперь нужен поводырь, – Рафаил боялся, что она отвернется от него – изувеченного и немощного. – Мы же, сильные, обязаны носить немощи бессильных, а не угождать самим себе. – Носите бремена друг друга, и таким образом исполните закон Христов. Вокруг них простирался бескрайний Лимб, который мог быть чем угодно, но для них он стал последней точкой, где они наконец-то могут быть вместе. Одри примостилась на его груди, как в лучшие, пусть и краткие мгновения их совместной жизни, желая досмотреть тот сон, который Бог у нее отобрал.

P.S.

Даже если ты станешь слеп,

В нескончаемой темноте,

Есть четыре ещё у тебя

Вещи, чтобы узнать меня.

Ты всегда смотришь пристально,

Как в мишень перед выстрелом

И ты точно запомнишь всё

Моё бархатное лицо.

Даже если промёрзший дом

Будет выть, когда ветрено,

Я ладонями своих рук

Помогу, чтобы стал ты глух,

Пока всё не утихнет вновь.

Доброй ночи, приятных снов,

Под мерцающим светом Луны

Всё, что видят слепцы — это сны.

Там луга зелёной травы —

Такой редкой, без желтизны,

Там макушки могучих гор

Не снимают белый убор

Головной. И пестреет небо —

Сквозь него точно смотрит небо-

Жителей чуткий глаз

На бессрочно влюблённых нас.