X

Дребезг оконного стекла в старой деревянной раме пронзил тишину ее спальни насквозь. Содрогнувшись, она мгновенно открыла глаза и обнаружила, что его нет рядом. Часы показывали 04:31. Тревога, которая до этого плескалась где-то на дне ее сердца, теперь охватила ее целиком. Отсутствие Рафаила сковало по рукам и ногам, отнимая способность нормально дышать.  “Первобытная тревога” Слабо шевелясь, она потянулась к его подушке, но  нашла только холод, который многократно усиливал её страх. Надежда и спокойствие, которые она могла в себе поддерживать, рассыпались как сон поутру.  “Бросил. Бросил. Оставил. Обманул.” Одри, собрав в кулак остатки самообладания, слабо крикнула его имя. Пустота оглушала. Тогда она уткнулась в подушку, на которой он спал и жадно вдохнула еще не успевший выветриться аромат василька и ветивера. Она вдыхала так глубоко, что уже, казалось, начнет сейчас задыхаться, но вопреки всякой логике, ей полегчало. “Пожалуйста, можно я усну и больше никогда не проснусь? Можно я никогда больше не буду частью чьей-то тайны? Можно я больше никогда не буду ждать того, кому на меня наплевать?” С этой мантрой она провалилась в сон. Утро вечера мудренее. Но не в случае, когда ты это утро проспал. Одри была ошарашена цифрами на часах: 17:58.  “Я почти уверена, что причина есть, она очень веская. Но я никогда не смирюсь с ней, я никогда не осознаю ее масштаб. Хотя… Он даже не попытался объяснить. Видимо, перед такими как я этот мелкий бисер не мечут” Одри очень хотелось быть сильной и уметь делать вид, что ее ничто не заботит. Но она не умела. Она очень боялась, что опять упадет в самоповреждения и не сможет остановиться, поэтому оставаться одной побоялась. Ощутимым плюсом было то, что, кажется, в стенах “Астреи” у нее появился… друг?  Наскоро собравшись, она поплелась на поиски Давида. К ее великому счастью, тот попивал кофе в каминной. – У вас что-то случилось? – резко бросила она в темноту комнаты. – Господи, Одри! Смерти моей хочешь? А кто тебя будет в суде отмазывать? – он чуть было не выплеснул весь кофе на отутюженный костюм. – Прости-и, – она состроила жалобную физиономию, – Сегодня в меню только кофе или есть что покрепче? – Можно и покрепче, Ведьмочка, а что случилось? Тебя Рафаил обидел? – Давид сам не ожидал, с каким талантом он сокроет в голосе обиду за то, что она обращается к нему, только когда не находит этого задохлика. – Я не хочу про Рафаила. Напои меня, пожалуйста.  – До какой степени?  – Да. Мужчина оживленно подскочил и встал за барную стойку. Умело закружил бутылки, шейкеры, застучал льдом.  – Вот, Ведьма, – толкнул он к ней стакан, – Чтобы ты помнила, что ты у себя одна и навсегда, – он задержал на ней долгий понимающий взгляд и звякнул своим стаканом об ее. Одри осушила стакан одним залпом, словно это был шот, и громко стукнула пустым стаканом по стойке. – Повтори. – Это будет последний. Уверена, что хочешь так быстро? Может, растянешь удовольствие?  – Почему последний? Тебе жалко?  – Мне для тебя ничего не жалко, просто твой любимый ликер кончается. – Ну пусть будет не любимый.  – Другие плохо сочетаются, нет ничего вкусного, надо будет съездить в магазин, обновить ассортимент. Поедешь со мной на будущей неделе?  – Врешь, – рявкнула она обиженно и грубо. – Одри, – тон Давида был серьезным, как никогда, – он вернется, а здоровье нет. – Пф-ф, давай свой последний коктейль и я поеду куда-нибудь, где бармен знает свое дело. – А я и не бармен, Ведьмочка, – он грустно принялся смешивать ингредиенты, – Я юрист. Давид не имел привычки лезть в чужие отношения, но все же за столько лет он стал считать Рафаила своим другом, поэтому набрал ему сообщение:  “Эй, Святой Отец, тут твоя паства утратила веру. Грозится поехать в другой бар. Пока забирай из нашего. Д.” Одри осушила второй стакан и хотела было извиниться перед Давидом за свои слова, но ее прервал появившийся в дверном проеме Рафаил. – Крыса! – тут же бросила она Давиду, вскочила со стула и рванула к выходу. Рафаил уверенно преградил ей путь. Она попыталась проскользнуть между краем дверного проема и его плечом, но не смогла сдвинуть мужчину ни на миллиметр.  – Поговорим? – предложил Рафаил, умело сдерживая разочарование в голосе. – Нет желания, – она произнесла это прямо ему в губы, что Архангел едва заметно поморщился от ее омбре.  – Пожалуйста, – он мягко взял ее за запястье. – Пусти меня, я поеду, – Одри выдернула руку, отворачиваясь, в робкой попытке скрыть слезы. Она побежала по темному коридору прямиком к выходу из “Астреи”. Рафаил крикнул ей вслед: – Одри! Я расскажу тебе всё! – Всё? – она обернулась к нему, будучи уже в дверях. – Всё, – казалось, взгляд его не выражал ничего, кроме смирения.  Она грозно зашагала обратно, толкнула дверь своей спальни и манерным жестом пригласила его внутрь. Архангел едва заметно улыбнулся – видеть ее злой, но готовой к диалогу всё же было приятней, чем смотреть в удаляющуюся спину.  – Прости, что мне пришлось оставить тебя одну сегодня, – виновато начал мужчина. – Уверена, у тебя была веская причина на это, – каждый раз, когда у Одри сдавали нервы, она превращалась в подобие Джокера с кривой улыбкой до ушей и вздернутыми бровями, и это было страшнее всего.  Рафаил окончательно запутался в своих ориентирах. Это было так предсказуемо, что познав человеческое тепло, ему не захочется больше доживать свой век в ожидании предначертанной судьбы. Казалось бы, нужно было всего лишь не нарушать правила. Но вы сами-то пробовали?  – Зачем ты пьешь, Слабость моя? – в его глазах была вся нежность, ничуть не запятнанная осуждением, разве что маленькой тенью тревоги. – Блять, ты серьезно? – у Одри сдавали нервы, – ты серьезно сейчас хочешь это обсудить?  – Неправильно выставлять всё так, что ты пьешь исключительно из-за меня. Нам обоим очень тяжело сейчас, но я не бегу к бару каждый раз, когда что-то идет не так, как я хочу. Я волнуюсь за тебя. – Неправильно? Неправильно было, будучи ветхозаветным Архангелом, привязывать к себе глупую смертную! Волноваться за меня мог попробовать тогда же! – Я призываю тебя успокоиться, – он сказал это строго и властно. – Без твоего чудо-рога не считается! – Одри, не испытывай терпение, не мое, не Его. Глубоко продышавшись, девушка изобразила подобие спокойствия:  – Я жду твой рассказ. Рафаил сел на банкетку у ее постели, тяжело вздохнул, долго тёр свои ноги, не зная, как начать. – Ты же читала, – растерянно обратился он к девушке. – Если у меня появилась возможность пообщаться с героем писания, я ее не упущу, – кажется, в глубине души Одри до последнего надеялась, что он окажется простым сумасшедшим, а никаким не Архангелом.  – Всё, что было в Писании – правда. Я могу исцелять, я защищаю людей. Так, например, защитил тебя… Одри почувствовала укол вины. – Чудо-рог, как ты выразилась, у меня правда есть. Но он мне еще долго не пригодится. А может и не пригодится вовсе. Время для нас – очень эфемерная вещь. Трудно думать о времени, когда живешь тысячелетия. Но пока оно течет, там, если тебе так будет удобнее, на Небесах, происходят свои изменения. Чаще всего они обусловлены тем, что творят люди на Земле. Поэтому мы здесь – стараемся следить, защищать тех, кто в этом нуждается, – он устремил пустой взгляд в пол и выдержал долгую паузу, – Караем тех, кто заслуживает кары. “Он убивает людей, пусть и грешных, а кто докажет – заслужили они или нет? Какая я малахольная… Он говорит о судьбе человечества, а меня заботит лишь то, могу я его целовать или не могу…” Одри охватил стыд. Щеки точно прогладили раскаленным утюгом. – Что до меня… Я должен умереть, – наконец, он выплюнул из себя эти слова. Одри почувствовала себя на своей прошлой работе, диагностируя шизофрению, она много раз внимательно слушала подобные пассажи, учтиво кивая головой. И сейчас хотелось вести себя точно так же. Но что-то внутри всё же воспринимало его слова всерьез.  –  Пойдем в сад, мне нужно подышать, – скрестив руки на груди, девушка кивнула в сторону дверей. Рафаил опустился на холодную каменную скамью, а Одри грозной тучей нависла над ним.   – Я был создан для одной цели, — продолжил Рафаил, его взгляд затуманился, будто он смотрел не на неё, а куда-то в прошлое, где его жизнь имела один смысл, – Вся моя сущность, моя душа, были предназначены для борьбы с Антихристом. Это была моя миссия с самого начала. Пытаясь обработать информацию, она всматривалась в него, заметила, как напряжены его плечи, как усталость прорисовывается на его лице, усталость, которая накапливалась тысячелетиями. – Моя душа... – он сделал паузу, борясь с тяжелыми мыслями, – Моя чистая душа была создана лишь для пожертвования. Если я останусь, если продолжу жить, тьма попытается воспользоваться мной, найти способ извратить тот свет, который Он вложил в меня. Одри почувствовала, как ледяной страх сковывает её сердце. – Ты хочешь сказать, что ты – Его жертва? Он создал тебя слишком сильным? Ты – Его неудачный эксперимент?  – Не берусь судить. Думаю, всё так, как должно быть. И смерть моя – единственный способ сохранить равновесие. Я должен уйти, чтобы тьма не смогла использовать мою сущность во зло. – Ты сам сказал, что время эфемерно… Если твоя жертва будет необходима  лишь через сотни лет… Но мой век куда меньше… – Я помню, как ты сказала, что я мучаю Розу своими попытками продлить ее жизнь, я помню это, Слабость моя, – он взял ее холодные руки в свои. – Так дай мне отцвести так, как я хочу. Дай мне благоухать для тебя, дай ощущать твои нежные руки на моих лепестках, – она опустилась на корточки перед ним, не выпуская его рук из своих.  Рафаил внимательно смотрел на Одри, его глаза искрились отражением лунного света, проникающего сквозь ветви деревьев. Слова Одри эхом звучали в его сознании, наполняя его сердцем теплом и хрустальной печалью. Он чувствовал, как её руки дрожат в его ладонях, и понимал, что она готова идти с ним до конца, несмотря на всю неопределённость их будущего. Он наклонился ближе, так что их лица почти соприкоснулись, и произнес тихо, уверенно: – Если мне всё же придется уйти раньше, то я хочу, чтобы в моем сердце осталась память о тебе, как о моей жене. Я хочу, чтобы ты носила этот символ моей любви и защиты, как обещание того, что, даже если меня не будет рядом, я всегда буду охранять тебя, живой или мертвый, в этом мире или любом другом.  Рафаил медленно снял с указательного пальца кольцо, которое носил на протяжении веков. Оно было простым, но величественным, с потускневшей от времени гравировкой: "Custodi me, Deus, quoniam speravi in te" — "Храни меня, Боже, ибо я надеялся на Тебя". В его руках кольцо казалось тяжелым от истории и значимости, но теперь оно должно было стать символом чего-то нового, символом защиты и верности. Он подавил неловкий смешок, когда понял, что оно слетит с любого ее пальца. Тогда вслед за ним он снял и свою цепочку, продел ее в кольцо и застегнул на шее любимой. “Не шути про раздел имущества, не шути, что раздеваешь его до трусов, я умоляю тебя, в самый ответственный момент своей никчемной жизни, закрой рот” Кольцо коснулось её кожи, холодное и одновременно согревающее.  – Теперь ты моя жена, — сказал он так просто, глядя ей прямо в глаза, полный любви и преданности. “Что, даже не спросит, согласна ли я? У меня настолько говорящее лицо? Интересно, чего в нем больше – обожания и счастья, или понимания, что я в любой момент могу стать вдовой? Не так я себе все это представляла, конечно, и всё-таки…” Одри не могла сдержать слёз, они покатились по её щекам. Рафаил нежно обнял её, его губы касались её волос, лица, когда он шептал ей, что она – его, и ничто больше не сможет этого изменить. Их дыхания смешались, и, наконец, он коснулся её губ своими, нежно и осторожно, как будто боялся разрушить этот момент. Она улыбнулась сквозь слёзы и, прижавшись к его груди, прошептала: – Теперь, когда ты объявил меня своей женой... не пора ли нам испробовать все прелести супружеской жизни?, – в голосе скользнула мягкая насмешка: – Или ангелам эти обычаи неведомы? Рафаил улыбнулся, в его глазах мелькнул сверкающий огонёк, но ответил он сдержанно: – Мы, ангелы, знаем многое… но готов научиться всему, чего не знаю, Слабость моя. Он медленно провел большим пальцем по ее щеке, мазнул им по губам, и добавил, почти всерьез:  – Веди меня, жена моя. Или мне следует тебя отнести?  Одри окончательно поплыла под его затуманенным взором и не успела ему ничего ответить, как сильные руки подхватили ее за талию и крепко прижали к себе. Он шагал уверенно, нес её через весь сад, который теперь казался пустым и далёким в сравнении с важностью их момента, нёс вдоль пустых холодных окон, где в отражении видел только ее одну.  Он было хотел открыть ее спальню по-хозяйски, с ноги, но Одри остановила его за секунду до: – Тише, все уже спят, – и мягко толкнула дверь своей рукой. Он осторожно опустил ее на мятую постель, которую у Одри не было сил заправить после ночного инцидента.  – Знал бы ты, как я рыдала, – обиженно прошептала девушка прямо в губы Архангелу. – Прости меня, прости, – он осыпал поцелуями ее прекрасное лицо, длинную шею,  очерченные ключицы. Сильные руки медленно исследовали нежное тело, избавляя от одежды. Полностью обнаженная, Одри легла на постель, смущенно притянув колено к животу, стремясь отсрочить момент, когда он увидит ее абсолютно нагой. Он стянул с себя рубашку, но остался в брюках, которые с каждым мгновением становились ему тесней и тесней, и опустился перед ней на колени, плавно ведя холодными ладонями от изящных щиколоток к роскошным бедрам.  – Ты безупречна, Слабость моя, – прошептал он, разводя ее ноги, и осыпая деликатными поцелуями внутреннюю сторону бедра.  Одри дрожала, будто это был ее первый раз. Она искоса глядела на его рельефные плечи, усеянные едва заметными веснушками и теряла голову. Когда он притянул ее ближе к себе за круглые бедра, девушка забыла, как дышать. Она полностью отдалась ему, мягко запуская холодные руки в густые волосы Архангела, направляя, контролируя. Одри глубоко дышала, извивалась под его ласками, изнемогая от желания перейти дальше.  – Любимый, – произнесла она, уводя в сторону бедро, чтобы он точно услышал, – кажется, прелюдию ты доиграл, можем переходить к фуге… Собственные слова унесли ее в тот день, когда она увидела его впервые, как умело он обращался с музыкой, Одри улыбнулась собственной мысли о том, что теперь – она его инструмент.  Он послушно оторвался от нее, спешно стянул с себя брюки, а затем и белье. Всё, о чем она могла думать сейчас – это то, что ей бы хотелось еще тысячу раз увидеть его скульптурное тело, разгоряченное для нее одной.  – Иди ко мне, – прошептала Одри, приподнявшись на локтях. Он впился в ее губы, целуя их до красноты, до очаровательной припухлости, до сладкого ощущения горящего на устах пламени. Нетерпеливо подался вперед, оставляя позади сомнения, навязанную миссию, тысячи лет, проведенных в одиночестве. Рафаил двигался медленно, не до конца осознавая происходящее. Неизвестная истома переполнила сильное тело.  Одри тихо стонала ему на ухо, и эти звуки сводили его с ума.  – Быстрее, – хрипло шепнула она. Он оперся на вытянутую руку и стал наращивать темп, второй рукой крепко стиснув ее округлое бедро. Рука настырно поплыла от бедра к тонкой талии, от талии – к аккуратной груди. Одри огладила его предплечье и направила его к своей шее. – Нет, Любимая, – он отрицательно замотал головой, отбрасывая волосы, лезущие в лицо. – Пожалуйста, – молебно глянула Одри на мужа. – Нет, я не буду потакать твоей травме. Если у тебя чувствительная шея, позволь мне ее целовать. Он сел, спиной опершись на изголовье кровати, возвращая ее к себе. Архангел крепко сжал в объятиях ее тонкий стан, рукой убрал ее длинные волосы с лица, собрал их в кулак, едва ощутимо оттянув назад. Длинная тонкая шея явилась перед ним самым изящным полотном, и он добавил на него красок. Сперва раскрасил едва-заметным розовым, легкими укусами и россыпью поцелуев, затем не сдержался и оставил маленький засос, из синего перетекающий в фиолетовый, с крошечным кровоподтеком.  – Ты в порядке? – испугался он, не представляя, что такое бывает.  – Всё прекрасно, я буду носить его с гордостью, – не прекращая движения бедрами, успокоила Одри мужчину. Он завороженно глядел на нее – такую уверенную, забывшую о стеснении, открывшуюся ему полностью, целиком принадлежащую ему и сердце его замирало от одной мысли о том, что это может прекратиться в любой момент. Не желая давать слабину перед жестокими мыслями, он поцеловал ее сладкие губы, бережно обхватил ее поясницу и переместил девушку на спину, вновь оказавшись сверху.  Он нежно завел свои ладони под ее колени и крепко прижимал ее ноги к груди, ритмично впечатывая ее в матрас. Одри, жадно прикусив губу, ждала скорого оргазма, боясь прикоснуться к себе и приблизить неизбежное. Еще несколько выверенных движений, и Рафаил наполнил ее — так горячо и так бесплодно. Не выходя, он продолжал целовать ее безупречное лицо, всем телом вписываясь в дрожащее тело девушки. Она крепко обнимала его спину, шарила руками, в дурацкой надежде обнаружить крылья.  Когда он наконец оторвался от нее, то заметил слезы на ее щеках.  – Что случилось, Любимая? Я сделал тебе больно? – он мягко растер ее слезы по щеке большим пальцем. – Мне так жаль, что я никогда не смогу родить тебе ребенка… Рафаил промолчал, лишь поцеловал ее еще раз. На самом деле, ему бы тоже очень этого хотелось. – Ты… был ребенком?  Вопрос застал его врасплох, но на лице промелькнула грустная улыбка. – Да… Я был ребенком, – он мечтательно прикрыл глаза, точно вспоминал то, что было невообразимо давно.  – Ты помнишь это?  – Да, я помню, что очень любил ловить рыбу, – он очаровательно посмеивался. – Как? – удивленно спросила Одри. – Руками… я приходил к ручью, мне так нравилось, как он серебрится на солнце, как ласково шумит. Высматривал их движение, хватал рыбу, радовался и отпускал…  Тепло растеклось по ее груди, представляя его маленьким, беззащитным, не обремененным никакой страшной миссией – просто резвящегося в ручье. Ей было больно видеть, что извечно печальный и усталый Рафаил может быть улыбчивым и светлым, когда забывает о своем предназначении. – Бах – ручей, ты ведь знаешь? – Не ручей – море должно быть имя ему. Одри рассмеялась, понимая, что вряд ли сможет удивить эрудицией тысячелетнее существо.  – Я не спросила у тебя, кто твой любимый композитор. – Шуберт, – выпалил он, словно ждал лишь этого вопроса, – Удивлена?  – Немного… Хотя, столь же печален, но не лишен надежды, как и ты. Это красиво, тебе подходит, – она влюбленно гладила рукой его волосы.  – А ты помнишь что-то хорошее из своего детства? – осторожно спросил он жену. – Значительно меньше, чем плохого, к сожалению. Но помню, когда меня наконец-то забрала Бабушка, я выходила гулять во двор и все дети сразу же расходились. Родители заботливо наказали им со мной не водиться. Там была круглая карусель – обычно дети катают друг друга по очереди. Мне приходилось катать себя самой. Но иногда меня будто катал ветер… Тогда я запрокидывала голову к небу, закрыв глаза и наслаждалась тем, как он легко и ласково гладит меня по щекам. Он слушал ее с печальной улыбкой на лице, не решаясь признаться, что присматривал за спасенным ребенком, и, неспособный явиться ей во всей своей архангельской красе, создавал ветреную воронку над каруселью, чтобы она покаталась.    Одри, лежа на шелковых подушках, мечтательно гладила свое новое кольцо.  – Я обязательно куплю тебе что-нибудь…  – Я не хочу ничего нового, я хочу что-то твое…  Одри решительно подняла платье с пола и оторвала край подола. Вырвав лист из блокнота, она быстро написала несколько слов, свернула его и перевязала кусочком ткани. Улыбаясь, она уверенно вручила ему сверток. Он нетерпеливо развязал послание. “Даже если я пойду долиной глубокой тени, не устрашусь никакого зла, потому что ты со мной” «Многие воды не могут потушить любви, и реки не зальют её.» – Ты, конечно, знаешь всё это наизусть, но оно написано моей рукой… И обернуто моим платьем… Он, совершенно растроганный, стиснул Одри в объятиях и осыпал ее голову поцелуями. Почти до рассвета они не могли наговориться, налюбоваться друг другом, надышаться. Лишь с первыми лучами солнца, пробивающимися сквозь занавески, Одри наконец позволила себе расслабиться в его объятиях и погрузилась в спокойный сон, чувствуя, как надежные руки укрывают ее от беды.