I

      Веселые голоса да купальские огни остались позади, и Кощей спустился к реке.       Водную гладь ласкал туман. Ветер сладко шептал его имя в камышовых зарослях, звал за собой. И тогда Кощей ступил в воду. Ледяная и сонно бредущая, она тут же обняла его, потянула за собой. Кощей не сопротивлялся. Бабка всегда говорила: “Слушай, что шепчет Навь в твоём сердце”. Сейчас Навь требовала зайти в реку глубже.       К тому моменту, когда Кощей забрался в воду по пояс, он весь продрог. Рубаха неприятно липла к телу, благо остальные вещи и главную свою драгоценность он оставил на берегу, у корней сонной ивы.       Кощей огляделся, но Навь в его сердце молчала. Всё вокруг молчало, замерев в ожидании.       Вода плескалась едва слышно о песок и покатые камни, заманивая всё дальше своей тьмой и убаюкивающим шорохом, а затем почти что замерла, словно в ожидании.       И тогда Кощей увидел, как по реке тянется вереница пышных венков. Один из них, сияющий в зыбком отражении луны, отделился от остальных и медленно поплыл прямо к Кощею, коснулся руки. Потом ещё раз и ещё раз.       Венок показался странным — никогда раньше не видел Кощей, чтобы вплетали в него папоротник. Тысячелистник, мак, полынь. С удивлением Кощей заметил одолень-траву и с ещё большим — мерцавшую лиловым светом разрыв-траву, о которой он и знать не должен был ничего, да слух оказался острым.       Кощей огляделся по сторонам и всё же решился поднять венок, бившийся о его руки. А в голове лишь гудело: “Лишь бы не пришлось жениться”.       Неожиданно мир зажурчал булькающим смехом водяниц, зашелестел перебежками лесавок, зашумел утробными вздохами болотниц.       И тогда он услышал голос:       — Мой венок ты в руках держишь, Кощеюшка.       Над ним, возвышаясь, стояла она, сотканная из чёрного дыма и полынной горечи. Не нужно было иметь в себе лишь искру колдовства, чтобы понять, что она вышла из Нави. Понять, что она и есть…       И есть сама Навь.       — Он сам мне в руки приплыл, — словно оправдываясь, протянул Кощей.       Смех её уханьем совы пронёсся над берегом реки, затерялся в кронах деревьев.       — Приплыл, потому что я сама так пожелала. — На её пустом и зыбком лице появилась белоснежная улыбка. — Нравишься ты мне. Прилежный. И в меру упорный.       Она тут же исчезла. Зашелестели ветви плакучей ивы, где он бросил своё сокровище, и Кощей ринулся туда. Она уже ждала его там, придирчиво разглядывая сокровище.       — Долго собирал? — поинтересовалась она.       — Нет, — пожал плечами Кощей. — Пришлось делать это дважды.       Когда матушка нашла перья в первый раз, сожгла их, а отец выпорол так, что от одного лишь воспоминания до сих пор спина ныла. Но Кощей взялся за дело вновь, и к Купале его сокровище было готово.       Она провела дымчато-зыбкой ладонью по перьям, кивнула сама себе.       — Вóроны?       — И грачи.       — Грачи?       — Мне они нравятся.       — Хороший плащ, — наконец решила она. — Красиво, наверное, блестит на солнце. Сотни, если не десятки сотен перьев и правда чудо как переливались в его лучах. В свете же луны они казались лишь смутными очертаниями… чего-то. Но оно вдруг стало для Кощея второй кожей, настоящим оперением — только подымется ветер, и вместо рук появятся крылья. И он взлетит, обернётся птицей.       Когда Кощей связывал между собой перья незадолго до Купалы, Навь в его сердце шептала, что так тому и быть. Что ей нравится его затея.       — Нелегко это далось тебе. Болью. И потому твоё дело ещё дороже стоит.       Кощей поднял на неё удивлённый взгляд, но потом спохватился: разве может она чего-то не знать? Она всё видит и слышит, и ничто от неё не укроется. От этого ему стало не по себе: не всё в своей душе Кощей хотел ей открыть, не всё хотел показать. Оставалось надеяться, что оно достаточно надёжно спрятано и достаточно неинтересно, чтобы она не стала смотреть.       — А за твоё усердие будет тебе награда.       Она снова улыбнулась, и от этого, казалось, померкли луна и звёзды. Вода в реке замерла, стих ветер, и теперь Кощей разглядывал её задумчивое дымчатое лицо.       — Когда укрывает землю Купальская ночь, и жгут огни да пускают плыть по реке венки, я могу выйти к людям и гулять с ними до самого рассвета. Вожу с ними хороводы и пою их песни, учу своим. Чем не веселье?       Она снова перебирала перья плаща, любуясь.       — Я тебя давно заприметила, Кощеюшка. Как я могла не прийти? Хоть ты и немногое умеешь, а всё равно — есть в тебе что-то.       Кощей вздрогнул. Покуда бабка была жива, она украдкой учила его тому, что знала. Где заговор подскажет, где укажет на пряжу кикиморы, где травы поможет собрать… Кощей ходил к ней тайком, запоминал всё, что видел, а потом бабка умерла, и он стал сам по себе. Он и правда мало успел, мало узнал, а потом и того меньше: в шёпоте леса и клёкоте птиц много не разберёшь, и всё-таки льстило ему то, как она на него смотрела. С восхищением и непривычной мягкостью. И Кощею было чем её удивить.       — Не хочешь ли ты со мной на Купалу погулять да порезвиться? И через костёр вместе прыгнем, и колдовству научу каком-нибудь… Ты ведь поймал мой венок, а значит, судьба нам вместе. Таков обычай.       Кощей нахмурился. Об этом он хотел было спросить Навь в своём сердце, но та молчала. Потому что она стояла прямо перед ним и звала его за собой.       — Пойдём со мной, Кощеюшка.       Она протянула ему дымчатую руку.       Он нуждался в ней и её силе, и эта встреча была как нельзя кстати. Бабка говорила, что Навь может многим одарить, если человек окажется достойным её расположения. Но Кощей не любил полагаться на чужую милость. Потому что никто с ним мил не был, да и едва ли ей было знакомо это чувство, как и все остальные.       Он поглядел на протянутую ладонь и, немного подумав, вложил в неё свою.       — Ну раз обычай, так пошли.       На мгновение его руку обволокло дымом, да только не горячим, а почти ледяным, а горьковатый запах полыни и такой же терпкий дух рябины стал ярче. Всё вокруг померкло, но стоило Кощею моргнуть, как вновь засветилась неверным светом зыбкая луна над головой, стали перемигиваться тускло мерцающие звёзды.       — Связаны мы теперь.       Она сжала его ладонь, потянула за собой, и Кощей шагнул следом туда, где у самой опушки ярко горели костры и мелькали и пересмеивались тени. Позади них чернел лес, перешёптываясь на слабом ветру, и его ветви шевелились, заманивали к себе. Там, в глубине между мшистых стволов и цепких кустов то и дело загорался ещё огонёк ярче всех прочих — цветок папоротника.       — Нравится?       Он обернулся.       — Нравится.       И всё-таки спросил. Стоило хотя бы попытаться узнать: может, и пригодится потом, да и просто — имя за имя.       — Как звать мне тебя?       — А как подумалось в первый миг, так и зови.       — Значит, Навью, — решил Кощей.       — Значит, Навью, — улыбнулась она.       

***

      Она привела его на тёмную поляну, где не было ничего, кроме примятой травы и редких кустов. Кощей неплохо видел в темноте, но здесь не мог различить почти ничего, кроме её горящих глаз.       — Понравился тебе мой венок?       Навь снова улыбнулась ему, и дым вокруг её лица взвился, словно бы её волосы растрепал ветер.       Кощей кивнул. Никто не плёл таких венков и мало кто знал, где растут некоторые из тех трав, из которых она его сделала. А кто знал, тот никогда бы не пустил их на такую безделицу. Да и сколько там было тех трав — не перечесть.       — И мне понравился.       Навь рассмеялась, и в её смехе Кощей снова услышал уханье совы, к которому примешивался теперь скрип и говор старых деревьев. Его это не пугало, напротив, ему почему-то было спокойно, словно он действительно на своём месте. Ему нравилась и тёмная поляна, и кряжистые корни, и переплетённые между собой кривые ветви, нравились голоса у костров и их тягучий горьковатый запах, смешанный с рябиной и полынью. Ему нравилась эта терпкая ночь, и как он жалел, что она самая короткая среди прочих. Он бы пробыл в ней вечность.       Навь тем временем просто села на траву и поманила его к себе. Кощей легко опустился рядом, стараясь не примять плащ, и теперь напоминал нахохлившегося ворона.       — Воронёнка.       Навь почти ласково коснулась его запястья, и обманчивая нежность её голоса его убаюкивала, успокаивая и заставляя забыть обо всём, что его тревожило.       — Может, мне ещё венок сплести? Я тебе, а ты мне, — предложила она. — В эту ночь все травы особую силу имеют.       Кощей удивлённо оглядел поляну: на ней не было ничего, из чего можно было бы сделать венок. Ни цветов, ни папоротника, ни даже вьюнка или гибких молодых веток.       — Так не из чего, — пробормотал он нахмуренно. — Здесь ничего нет.       — И правда… — Оглядевшись, она улыбнулась почти виновато. — Позабыла я.       Навь хлопнула в дымчатые ладони, и они сплелись воедино. На мгновение всё вокруг окутал плотный голубоватый туман, а когда рассеялся, то тут и там засветились на поляне удивительной красоты цветы и травы. У Кощея глаза разбежались от того, как много их было разных и как они все были хороши. Никогда он столько не видел и не увидел бы: такое не было открыто и колдунам много сильнее его.       — Нравятся?       Навь, казалось, была очень довольна своей работой.       — Они чудесные.       Кощей заворожённо касался то одного растения, то другого, не решаясь сорвать. Были тут и огненно-красные маки, точь-в-точь купальские костры, и мшисто-зелёный папоротник, склонявшийся к нему широкими листьями, и пурпурная плакун-трава. Навь теперь сидела в окружении светящихся синих цветов, василька и горечавки, и сама она сияла, только это сияние было какое-то неживое, могильное.       — Рви, не бойся, — сказала Навь, заметив его заминку, и Кощей неловко коснулся макового стебля.       Стоило ему сорвать цветок, как на его месте тут же вырос новый.       Теперь Кощей рвал без страха, думая про себя, что кое-что ему стоит спрятать и унести с собой. Изредка он посматривал на Навь, также собиравшую свои диковинные цветы, и боялся, что она узнает. Но если она и знала, то ей было всё равно.       Кощей ловкими пальцами связывал между собой папоротник и дурман, вплетал между них маки и чертополох, и трав вокруг, казалось, становилось только больше.       Навь же теперь вплетала в венок совсем другие цветы: полынь, купаленки, срывала вокруг себя горечавку, и Кощей украдкой подумал, что она хочет этим сказать. Из тьмы она вынула несколько чёрных перьев и закрепила между цветов.       — Тебе пойдёт.       Она протянула ему свой венок, и Кощей невольно наклонил голову, позволяя ей надеть его на себя. Украдкой он заметил, как в её дымчатом теле светится синий огонёк.       — Надень и ты мне свой венок, Кощеюшка, — улыбнулась Навь, сама теперь наклоняясь к нему, и Кощей неловко устроил его на её голове. Ненадолго дым охватил его, вплетаясь между гибких стеблей, и теперь венок был как будто бы её частью.       Навь замерла, оглядывая его, и затем кивнула.       — Хорошо как, — сказала она негромко. — Теперь можешь и на гуляния со мной пойти, и все будут знать, что ты — мой.