II

      Она легко поднялась, и цветы на поляне тут же померкли и опали, а травы высохли, протянула Кощею руку. Тот пожалел про себя, что толком не взял ничего: сунул запазуху немного оделень-травы да ивана-да-марьи, но больше не успел. Но делать было нечего, и он поднялся следом, оперевшись на её ладонь.       — Пойдём, Кощеюшка, а то нынче ночь совсем короткая, а дел у нас немало. И порезвиться, и попировать, и с хороводом пройти. И колдовство диковинное увидеть.       На последних словах она лукаво посмотрела на него, и Кощей тут же кивнул. Может, ему и немногое известно, но уж удивить-то он её сумеет. В свой черёд.       Совсем скоро они вышли на опушку старого леса, чьи деревья скрипели и шелестели на ветру, и казалось, что лес этот говорил. В чаще то и дело мелькал уже знакомый огонёк, и Кощей едва не дёрнулся к нему, но Навь только мотнула головой, удержав его руку.       — Это цветок папоротника. Но только нет счастья тем, кто его найдёт, что бы не носили слухи.       Она взмахнула ладонью, и в миг всё пропало. Кощей мотнул головой: странное было дело. Зачем тогда показывала?       У костров плясали девушки в простых рубахах с красной вышивкой и несколько парней, одетых, как он. Все они были похожи одна на другую, один на другого, и Кощей в своём птичьем плаще был среди них самый нарядный и ладный.       — Ни у кого такого нет, — подтвердила Навь, и её шёпот на мгновение опалил его левое плечо. — Но ты погоди, прежде повеселимся.       Она коротко усмехнулась, почти что звонко, и вдруг побежала от него под сень деревьев на опушке, мелькая среди крепких стволов. Кощей тут же прянул следом, и теперь плащ развевался за его спиной, как птичьи крылья. Он запоздало подумал, что и за ветку или куст зацепиться недолго, но лес перед ним будто бы расступался, позволяя бежать след в след за Навью.       Когда он нёсся, перепрыгивая через корни особенно старого дерева, то задел ногой что-то тяжёлое, и в лесном перешёптывании негромко звякнула цепь. Ушибленная нога заныла, но Кощей не остановился, только кивнул сам себе.       — Не поймаешь, — почти что в шутку крикнула Навь, явно веселясь, и Кощей, почти догнав её, наугад протянул руку, но пальцы прошли мимо плеча — теперь они чернели сажей. Навь растворилась в воздухе, а затем вдруг появилась прямо у него за спиной.       — Прости, не могла себе отказать в этой забаве, — прошелестела Навь, оперлась на ствол. — Горазд ты бегать, Кощеюшка. Точно зверь лесной.       Кощею больше нравилось птицей, но он не стал перечить. Не о чем было.       — Пойдём к кострам. Там и отдохнуть можно.       Они вернулись на поляну и сели на поваленный ствол поросшего мхом дерева. Навь задумчиво разглядывала пламя костров, а Кощей переводил дыхание, наслаждаясь ночной прохладой.       — Нравится ли тебе?       Теперь Навь смотрела прямо на него, и Кощей невольно вздрогнул.       — Нравится, — подтвердил он.       Навь вдохнула полынно-рябиновый дым и поднялась.       — Пойдём прыгнем через костёр, — сказала она. — А потом и в хоровод встанем…       Кощей легко последовал за ней, но тут же замер, спохватившись.       — Плащ… Я сниму, — сказал он коротко: боялся, как бы не сгорело его сокровище. Навь только мотнула головой, и пламя вдруг стало тусклее.       — Никакому огню теперь не опалить тебя, Кощеюшка.       Она переплела их руки, и они с разбегу прыгнули через самый большой костёр. Кощей подумал про себя, что не и не прыгнули, а перелетели. И что снова его плащ был ему вместо крыльев.       — Бежим!       Ещё прыжок, и очередной костёр остался позади. Навь улыбалась ему, Навь смеялась вместе с ним, и пламя отвечало ей весёлым потрескиванием, а потом она увлекла его в хоровод.       Они медленно обходили огонь, и все вокруг пели незнакомую Кощею песню, то заунывную, то наоборот, бодрую, и было в ней и перешёптывание леса, и бурление воды, и вздохи болота. Кощей не мог разобрать ни единого слова и потому молчал, но всё равно — чувствовал себя на своём месте.       А когда от хоровода, горьковатого дыма и бликов костра у него начала кружиться голова, Навь мягко увела его от танцующих и усадила в тени дуба, бережно укутав в его плащ.       — Отдохни и подкрепись, — сказала она мягко. — Держи.       Она протянула Кощею горячую лепёшку, взявшуюся из ниоткуда. Когда только Навь успела схватить её?       Отведай кушанье. Для тебя его пекли мои мавки да лесавки.       Неожиданно страх ткнул костлявым пальцем прямо в сердце. Не по себе стало от этой лепёшки, но решил про себя, что не воротишь прошлого, не повернёшь назад. Тесто было мягким, напитанным илом, с семенами мака да сушёными рябиновыми ягодами. С каждым куском рос в Кощее страх, ведь казалась ему эта еда вкуснее всей, что он когда либо пробовал. Хотелось есть ещё и ещё, и он, не задумываясь, съел и пирожки с золой и земляникой. Теперь не было ему пути назад, к людскому. Теперь будет он питаться тем же, что и навьи дети, и тем же, что смертные люди. Но будет ли он хоть одним из них?       Кощей зажмурился и принял из рук Нави и кувшин с душистым квасом. Спустя несколько глотков он понял, что послевкусие у него горьковатое — как запах от костров.       — Хорошо ли тебе?       Он посмотрел в её сияющие мёртвым светом глаза и кивнул.       — А раз так, то есть мне, чем тебя ещё позабавить.       Взмахнула она рукой, и снова их окутал густой туман. А как сошёл, то оказались они посреди огромного болота, что тянулось из края в край. Между кочек тут и там розовели тонкие цветки клюквы. В стоячей воде тут и там светились и в миг пропадали тусклые огоньки — заманивали в трясину.       Мгновение, и всё пропало, их снова накрыл туман. Кощей заозирался, вглядываясь в него, но тут колдовской морок рассеялся, и теперь они стояли на выступе скалы, глядя, как долины внизу спят, укрытые ночью. Ти и дело проносились между сухих кустов и прятались в зарослях травы неясные тени, забирались на горные кручи и замирали.       И снова всё вокруг застлал туман. Только он расступился, как предстали глазам Кощея стволы вековых деревьев, пустых и мёртвых. Их ветви были опутаны паутиной и усеяны сухой листвой, шелестевшей на холодном ветру. Изредка Кощей слышал из чащи голоса, рык зверей и крики птиц, но стоило ему обернуться, как всё стихало. Навь снова взмахнула рукой, и всё исчезло. Они снова были на ночной поляне. Вдалеке горели костры.              Навь молчала, видно, ждала, что он скажет. А может, и ничего не ждала.       Но Кощей тоже не заговаривал. На него разом накатилась сонной речной волной усталость. От вереницы видений, от беготни и прыжков через костёр, от того, что на дворе глубокая ночь. А ведь она ещё не кончилась.       Он опустился на траву, коротко вздохнув.       Навь так же бесшумно села рядом.       — Иногда это утомляет, — понимающе кивнула она. Кощей согласно хмыкнул, уставившись на свои сапоги.       У левого носка сапога медленно распускался цветок, похожий на купаленку. Вокруг неё мерцал и рассыпался искрами синий свет — тот же, что он углядел у Нави в груди. Кощей коснулся лепестков, и они стали сворачиваться до тех пор, пока не обернулись белоснежным мотыльком. Тот вспорхнул, и с крыльев его посыпались искры.       — До чего хорошо.       Навь смотрела на это с почти рассеянной улыбкой, — бывала ли вообще у неё такая? — а затем заглянула ему в лицо так, будто на самом деле смотрела в сердце.       — Хочешь, научу тебя тому, как тысячи таких ткать из тумана? Научу тому, что сама умею?       Она выпрямилась, горделивая и вместе с тем мягкая: не пожалела бы для него своих тайн, пусть и не сразу, не просто так. И Кощей улыбнулся ей, протягивая руку.       — Я хочу ещё лучше.       Навь удивлённо посмотрела на него, но протянула ладонь в ответ.       — И чего же ты тогда хочешь, Кощеюшка?       Кощей бросил на неё лукавый взгляд, кивнул в сторону леса.       — Увидишь, коли пойдёшь со мной, — сказал он почти что ласково. — Прежде я за тобой следовал, а теперь твой черёд.       — Осмелел ты. И мне это по нраву.       Она легко шагнула за ним под тёмную сень деревьев, туда, где они только недавно бежали друг за другом, прячась между стволов. Навь молчала, смотрела на него с любопытством, а Кощей только вёл её за собой дальше.       Наконец они оказались у одного из старых и кряжистых деревьев, которое раскинуло свои корни по всей поляне. Костры позади едва было видать: они уже затухали, и только на том берегу реки они всё ещё горели ярче прежнего.       — И что нам здесь?       Навь стояла между корней, скрестив руки на груди, и на её платье оседала сажа. Кощей сделал к ней пару шагов, коснулся плеча, а затем поцеловал в терпкие рябиново-полынные губы.       В лесной тишине, не нарушаемой даже совами и змеями, раздался едва различимый перезвон.       — Что?..       Кощей едва успел отойти, как Навь, теперь прикованная к дереву, рванулась на него, обозлённая, разъярённая, загнанная в ловушку. Она выла и рычала, билась в заговорённых цепях, которые он припрятал здесь ещё несколько дней назад, но ничего не могла сделать — только больше жгло её железо, хотя и сама она была огнём.       — Говорил ведь, что хочу лучше.       Кощей ухмыльнулся, и Навь снова попыталась высвободиться, потянулась к нему, но не достала, только зазря метнулся к Кощею её терпкий дым. Дёрнулись было к нему ветви и корни, склонились деревья, да тут же всё снова замерло: не было у неё больше власти.       — Забылся ты, что ли, Кощеюшка?       Вся её убаюкивающая мягкость куда-то исчезла, и теперь она шипела и хрипела, и ей вторила тысяча голосов, исполненных злобы и яда.       — Ничуть.       Он пока не рисковал подойти ближе, хотя цепи держали крепко.       — Никому не под силу меня удержать, так и знай. Что бы ты ни делал, я освобожусь, — с дрожащей яростью пообещала Навь.       Давно Кощей это задумал. Кажется, когда впервые только услышал Навь в своём сердце. Тогда он уже понял, да только всё случая не было, чтобы исполнить. Он не верил ни в судьбу, ни в то, что найдётся тот, кто будет ему просто так помогать, и потом решил: сам возьмёт то, что желает. Навь ли перед ним или кто ещё, никого бы он не убоялся. Потому что награда его была велика.       И ему удалось это утаить от Нави, хотя она, верно видела и его, и всех прочих людей насквозь.       Но теперь она бессильно билась в его железных цепях под безразличным взглядом Кощея.       — Чего ты хочешь? Что мне тебе дать?       Кощей не ответил.       Навь снова злобно зашипела, но чем больше она рвалась из оков, тем сильнее они держали её, едва давая вздохнуть.       Неожиданно Навь сощурилась, и её лицо вновь стало мягким и ласковым, таким, каким оно было, когда он только её увидел.       — Что тебе с меня, Кощеюшка? Сила моя велика, и тебе одному с ней не управиться. Никому из людей не управиться. Отпусти меня, а я тебя научу всему, что сама умею.       Она говорила ласково, словно усыпляла, и её голос был слаще мёда да лесных ягод. Но Кощей и не двинулся с места. Знал: она тут же его убьёт.       — Я – Навь. Я — горечь могильной земли. Я — пламя Купалы. Конец всего и начало всего. Ко мне приходят люди после смерти и уходят в новом облике.       Она вскинула голову и посмотрела ему прямо в глаза.       — Люди сами разбудили меня, а теперь дрожат по ночам в страхе. Люди боятся и желают моей силы. Как и ты. Отпусти меня, и я дам тебе то, чего ты желаешь, дам больше. Только освободи меня от цепей.       Кощей лишь мотнул головой.       — Мы с тобой оба знаем, что ты лжёшь.       Навь оскалилась. Синий огонёк в её груди засиял особенно ярко, и она снова рванулась к нему, вдруг оказалась у самого лица.       — Тогда берегись, ибо я тебя везде достану. Нигде от меня не укроешься.       — Отсюда тебе пути нет.       Навь злобно посмотрела на него, но неожиданно лицо её сделалось пустым и безразличным, и вся она замерла, прислушиваясь к чему-то. Кощей и сам прислушался, но в ночном шёпоте леса различил лишь озлобленное шебуршание навьих детей. И они, они ждали возможности вцепиться в него зубами, но только никто, кроме него, не мог снять железные цепи. Хриплый смех заскрежетал над поляной.       — Сидеть тебе самому на железных цепях, Кощей. И как ты меня пленил, так и тебя пленит мой яд и моя обида.       Её словам эхом разнеслись по лесу, и взлетела в небо, отчаянно крича, стая ворон, заворчали совы, завыли волки.       — Посмотрим.       Кощей не медлил: прянул вперёд, срывая с её плеча рубаху, и сунул руку прямо в клубы дыма, туда, где мерцало синее пламя.       Миг, и он сжимал в ладони лазуревый камень, жгущий кожу.       Снова зазвенели цепи, упав на землю.       Навь растаяла, обратившись пеплом и сажей, и только витал в воздухе запах рябины да полыни.       Что-то гулко стукнулось Кощею о грудь, и рука опустела.       Камень. Теперь он давил вместо сердца. Теперь мир казался ему тусклым и серым, как пепел.       Кощей снова спрятал цепи в корнях: позже он их заберёт, а сейчас незачем показываться с этим людям на глаза, снова плотнее укутался в плащ. Верно. Точь-в-точь, чёрный ворон. Нахохлился и хмуро смотрит вокруг.       Воронёнок.       Кощей вздрогнул, оборачиваясь, но вокруг не было ничего: стих лес, замерли деревья, не шевелились листья. Ветер исчез, не плескалась речная вода. Пропали голоса. Ничего. Пусто.       Кощей выбрался из леса на поляну, где прежде были костры, но теперь и там всё быо тихо. Ни людей, ни огня. Ещё кое-где мелькало пламя на том берегу реки, да и только.       Все ушли.       Сила моя распадается на тысячи осколков. Я и преданная сестра, и мертвая дочь. Я и смелая воительница, и напуганная бегунья. Я и тысячи лет, и один миг.       Кощей снова вздрогнул и обернулся. Никого. Ни тени, ни дыма. Ничего. Даже колдовство её теперь померкло, и сердце — камень, молчало. И Кощей только мотнул головой. Ему показалось. Это говорили между собой деревья или звери.       Первые лучи солнца коснулись воды и осветили её, пробудив резвых рыб, накрыли верхушки сонного леса, пробежали по примятой траве.       И Кощей пошёл к реке.       Пошёл домой.