Часть 80

      — Итак… — С задумчивым видом начал Суй Кхан, глядя на ожидающую вопроса проекцию. — Что дальше?              Он всё ещё думал, что мог бы рассказать сам. С одной стороны, вопрос про знакомство с Ким Рок Су можно было засчитать за его вопрос, но с другой — это ведь не было что-то личное…Что можно было показать про него самого?              Комната погрузилась в тишину, пока Раон не заставил появиться процент.              {53% — 60%}.              По комнате пронёсся синхронный вздох. Конечно, это было уже ближе, но… всё же так мало. План посмотреть небольшие воспоминания от каждого работал, но не настолько быстро, как хотелось бы.              Рон мрачно смотрел на проекцию, осознавая, что и ему, и Бикроксу тоже придётся открыть что-то своё. Остались совсем без вопросов, по сути, только они… Но что такого он мог бы показать?..              — У нас осталось не так много людей, которые ещё ничего не раскрывали… — Пространно начал Суй Кхан, планируя плавно подвести к тому, что он мог бы рассказать что-то своё. — Можно было бы…              — Я бы хотел показать, — внезапно перебил Рон.              В конце концов, когда, если не сейчас? Необходимость что-то показать всё равно его догонит, и он бы хотел сам проконтролировать, что выдаст проекция. Он не хотел открываться, не хотел терять контроль над своей частной жизнью, делиться воспоминаниями и чувствами, но это ведь в любом случае произойдёт, правильно?              Не можешь остановить — возглавь.              Когда все взгляды сосредоточились на Роне, он твёрдо произнёс:              — Я бы хотел показать, как мы с Бикроксом выбирались с Восточного континента после падения дома Моланов.              Повисла тишина — никто явно не ожидал, что Рон сам проявит инициативу. Хотя, кто-то явно понял, почему он это сделал, если присмотреться к расчётливо-понимающим взглядам Кэйла, Суй Кхана и Альберу.              Скрипнули перчатки. Это Бикрокс, явно обеспокоенный сверкнувшей проекцией, стиснул кулаки в волнении. У них обоих осталось не так много воспоминаний о том периоде — это было тяжело, бесконечные города и деревни сливались воедино, поэтому Рон сомневался, что проекция сделает это чем-то настолько длинным, как было с испытанием Бога Отчаяния. По крайней мере, он очень на это надеялся, видя, как всё вокруг уже привычно погружается во тьму.              Они оказались в каком-то кабинете — светлые стены, заваленный документами стол и два человека по его стороны.              Раон тихо ахнул и взлетел, пытаясь рассмотреть молодого, ещё лишённого седины Рона.              Когда Рона принимают за рядового наёмника и предлагают низкооплачиваемую чёрную работу, за которой обычно посылают только новичков без репутации, он ликует.              — Ух ты, — выдохнул Суй Кхан, подаваясь вперёд. — Так вот как выглядят действительно старые воспоминания у обычных людей…              Мутно, нечётко — разглядеть лицо человека, с которым разговаривал молодой Рон было невозможно, черты стёрлись временем, и интерьер кабинета тоже было не различить. Как будто кто-то наложил на проекцию фильтр. Единственной чёткой вещью была папка бумаг в руках Молана. Вероятно, это и было то самое задание.              Смутным налётом ощущалось ликование, искренняя радость, которая, казалось, никак не подходила этому опасному убийце.              Он, Рон Молан, в прошлом наследник, а теперь глава величайшего рода убийц Восточного Континента…              Мысли звучали не так, как в записи Кэйла — не как записанные в моменте и просто озвученные с идеальной точностью, а так, будто Рон пытался вспомнить, что именно в тот момент думал и чувствовал. Как будто он больше мысленно рассказывал, как внутренняя исповедь, чистый поток сознания.              Розалин выпрямилась, взволнованная возможностью увидеть в моменте, насколько будут отличаться воспоминания разных людей разной степени давности, и залезть в воспоминания неприступного убийцы. Сказать честно, Рон Молан был гораздо более скрытным и неизвестным, чем Кэйл.              …искренне радуется, что люди не воспринимают его всерьёз и видят обычным отчаявшимся от нищеты мужчиной без гроша за душой.              Бикрокс нахмурился, вспоминая, насколько тяжело тогда было, и насколько нищими они выглядели. Да что там выглядели… Он сам так себя и ощущал — нищим, бездомным, беспомощным и злым, наполненным желанием мести. И это только он, которого отец как мог защищал… Как этот период запомнился самому Рону, было даже страшно представить.              Ещё страшнее было осознавать, что скоро представлять и не придётся.              Для него это впервые. Впервые вперёд него не идёт репутация семьи и его личная, впервые люди не видят кровавый след, который тянется за ним с юных лет.              В этом признании столько горечи, что Альберу непроизвольно хмурится. Тема, казалось бы, не та, о которой стоит печалиться — кто будет с горечью вспоминать кровь на своих руках? Но для этого страшного убийцы из клана потомственных убийц всё определённо было иначе.               Альберу, в семье которого были свои тараканы, мог понять, как наследие предков и то, чему тебя учили всю жизнь, влияет на мировоззрение. Для семьи убийц их репутация — всё. Узнаваемость и кровавый след, оставленный им самим и его семьёй, означали престиж и статус, историю и репутацию.              Он внутренне ликует, пока, картинно запинаясь, принимает самый простой заказ — не убийство и не покушение, нет, просто сопровождение какой-то местной шишки с сомнительным статусом.              — Почему дедушка Рон так рад, если это задание такое плохое? — Громким шёпотом, едва ли не громче его обычного голоса, спросил Раон.              Кэйл вздохнул.              — Рон и Бикрокс были в бегах, значит, им нужно быть максимально незаметными, — он погладил Раона по голове. — Невозможно быть незаметным и брать крупные ответственные заказы.              Кэйл знал, о чём говорит, потому что когда-то в другой жизни внедрялся в подполье и создавал альтернативные личности. Если тебе нельзя показывать, что у тебя есть репутация, действовать нужно максимально аккуратно и незаметно. Конечно, его опыт был не тем же самым, что опыт Рона, это разные вещи… Но всё же ситуации соотносились.              — Молодой господин прав, — кивнул сам Рон.              — Буду рад служить вам, — слишком низкий поклон для человека его статуса, идеальный поклон для его ситуации.              Видеть этого страшного дворецкого с таким выражением лица — взволнованным, с широко раскрытыми глазами, и чуть дрожащими руками — было очень странно. Даже если Розалин точно знала, что всё это просто притворство. Ну не могла она себе представить Рона Молана пресмыкающимся перед кем-то, просто не могла! Видела это прямо перед глазами, но всё равно как-то не верилось. Не мог человек с таким мощным присутствием, как убийца с соседнего дивана, выглядеть таким незначительным…              — Мгм, — презрительно фыркает в ответ какой-то не то зять, не то сват местного барончика.              «Знал бы он, на кого фыркает…»              Для безымянного выскочки без лица у этого субъекта было слишком много гонора. Даже если Альберу признавал, что на самом деле у него было лицо, просто качество воспоминания было слишком плохим… Это были, в сущности, детали.              Кто бы это ни был, он был явно ниже по статусу, чем Рон Молан, на тот момент уже глава рода убийц.              Если бы его отец узнал, что Рон Молан, наследник и нынешний глава рода, будет радоваться такому обращению, его бы выстегли розгами и загоняли на тренировках. Но отец мёртв, а Рон жив.              Чхве Чжон Су поёжился при упоминании розог и тренировок. Способ воспитания в семье убийц, очевидно, был не самым мягким и гуманным… Возможно ли вообще вырастить убийцу без применения насилия? Чжон Су не хотел об этом задумываться. Вся концепция семьи Моланов в реальном мире была слишком тяжелой с моральной точки зрения.              Сделать убийства семейным делом, профессией, передающейся из поколения в поколение… Это было чем-то нормальным, только пока существовало на страницах фэнтезийной истории, но когда существование потомственных убийц стало их реальностью… Чхве Чжон Су, взращенный современностью и современными законами Земли, не мог это так просто принять. Даже после апокалипсиса, смерти и служения Богу наличие потомственного убийцы в окружении было слишком ненормальным.              Возможно, он больше, чем хотел бы, понимал напряжение Кэйла при виде этого страшного дворецкого.              Поэтому, когда он завершает заказ и готовится забрать деньги, которых едва хватит на сумку продуктов и пару комплектов дешёвой одежды, Рон позволяет себе впервые за последний год выдохнуть.              Перед глазами фантомом мелькает тот самый безымянный зять-сват барона — полноватая фигура с наигранно прямой осанкой.              — Благодарю за ваше сопровождение, мистер, — с оскалом и надменностью во взгляде, как будто смотрит на таракана, а не на наёмника, обеспечивавшего его безопасность.              — Спасибо, господин, — отвечает Рон, опять низко кланяясь.              Раон в который раз жалеет, что здесь нет Он и Хонга. Ему очень хотелось, чтобы они тоже увидели это — молодого дедушку Рона, играющего роль неопытного наёмника. Это было похоже на их человека, когда он начинал играть святого или хорошего человека — очень странный вид, заставляющий сомневаться в своём рассудке.              Раон и не думал, что дедушка Рон и его человек могут быть такими похожими.              Ему не важно, кто этот человек, он даже не пытается запомнить фамилию. Главное, что на него продолжают смотреть свысока, главное, что ему платят, как обычному наёмнику. Рон забирает эти скудные деньги, и чувствует, как узел напряжения внутри ослабевает.              Картинка резко меняется — без перехода, просто в одно мгновение безликий заказчик с высокомерной улыбкой исчезает, и Рон опять стоит в кабинете. И опять кланяется (низко, опять слишком низко), забирая мешочек с монетами.              Чхве Хан пытается по виду мешочка определить, сколько там монет, но не получается. Слишком нечётко. В этот момент мечник осознаёт, насколько чётким и подробным оказалось его собственное воспоминание о попадании в лес Тьмы… Повлияла ли на это Элиснех, или его собственные эмоции, адреналин и тотальный шок, заставившие это воспоминание отпечататься в памяти на десятилетия вперёд?              Интересно, если Рона спросить о падении дома Моланов, воспоминания будут такими же нечёткими, как сейчас, или всё-таки более яркими и ясными?              Если его не принимают всерьёз, значит, они его не узнали, значит, они его не сдадут, значит, пока что они с сыном ближе к понятию «безопасность», чем за всё время в бегах.              Это была простая логика, не самая надёжная, но, очевидно, единственная, на которую можно было рассчитывать. Эрухабен, даже если сам никогда не оказывался в подобных ситуациях, мог это понять. Когда некуда бежать и нет убежища, скрываться в толпе и надеяться, что никто в ней тебя не узнает, было единственным вариантом.              Грубая сероватая ткань мнётся в руках, пока он проверяет швы на рубахах — крепкие.              Наблюдатели заморгали, оглядываясь — уж слишком резким получился переход от безликого кабинета к какому-то прилавку на рынке. Ощущения от ткани в руках чёткие, почти как от записи Кэйла, и старушка, сидящая за столом, на удивление чёткая, с насмешливым взглядом и улыбкой.              — Я её помню, — с удивлением выдыхает Бикрокс.              Розалин удивлённо оглядывается — услышать самого тихого и незаметного соседа можно было редко, а уж с такой странной интонацией…              — Она учила меня шить, — голос Бикрокса звучит с какой-то не то ностальгией, не то светлой грустью. — И даже рецептами фамильными делилась.              Рон тихо усмехается и внезапно перестаёт выглядеть таким опасным, как всегда.              — Презабавная женщина, — глава рода убийц качает головой. — Я с ней торговался каждый раз, как в последний, а ей и нравилось.              Розалин с удивлением следила за этим диалогом. Она ни разу не видела этих людей такими непринужденными, и Бикрокс, кажется, сказал за эти минуты больше, чем она слышала от него за все годы, что они знакомы.              — Будешь должен, милок, — улыбается старушка, скинувшая цену на треть.              — На треть? — Удивлённо выдохнул Чхве Чжон Су. — Невероятно.              Как человек, вырасший в деревне и живший в апокалипсисе, он прекрасно знал, что такое торговаться. Такую приличную скидку так просто не выбьешь.              На соседнем диване кризис переживал Чхве Хан.              — Милок, — тихо выдохнул мечник, не понимая, что чувствовать.              Рон Молан — милок. Этот человек, в первую их встречу кинувшийся на него с кинжалом, — милок. Убийца, контролирующий всю подпольную сеть информаторов Кэйл-нима, в своём возрасте не сдавший ни на грамм, убивавший в прямом противостоянии мастеров скрытности из кошачьего племени…              Милок.              Кажется, мир должен был схлопнуться после этих слов…              И Рон улыбается тоже. Сейчас он — просто один из десятков людей, с котороми старушка разговаривала за день, один из множества, кто с ней торговался. Неприметный. Обычный. Такой же, как все.              Это ощущается как чистый успех.              Альберу помнил, как первый раз вышел на рынок под видом обычного человека, не как наследный принц, а как один из тысяч. И помнил, насколько волновался, что его засекут, каким-то образом сквозь дополнительную маскировку поймут, что он тот самый Альберу Кроссман, что кто-то в один момент посмотрит на него, ткнёт пальцем и закричит: «здесь прячется наследный принц!»              Конечно, ничего из этого не произошло. И он был счастлив, что смог смешаться с толпой, остаться неузнанным и просто поговорить с людьми, послушать, о чём говорят на улицах, на что жалуются, из-за каких продуктов отчаянно торгуются. Это была свобода, о которой он и не мечтал, будучи наследником престола.              Сейчас молодой Рон Молан в проекции переживал те же чувства, только в нём меньше было счастья, и больше — серьёзности и облегчения. Было странно проводить такие параллели с главой рода убийц, но жизнь Альберу ведь никогда не была нормальной, правильно?              Наконец-то они могут перевести дух и задержаться на одном месте дольше, чем на сутки. Пока его никто не знает, пока ему платят за работу, его сын Бикрокс может есть нормальную еду, носить грубо сшитую, но добротную одежду и обувь, провести несколько ночей на нормальной кровати и наконец помыться в цивилизованной бане.              Кэйл хмурится, слыша эти мысли и видя, как перед глазами мелькают вспышки воспоминаний. Рон, стирающий одежду в реке, и сковывающее ощущение холода, сковывающего кисти рук. Безвкусное от отсутствия приправ мясо, запах костра, вкус речной воды, отдающий тиной. Спящий прямо на земле маленький Бикрокс, выглядящий скорее ребёнком, чем подростком, и Рон, настороженно замерший на страже с кинжалом в руках.              Видеть, слышать и ощущать всё это просто отвратительно. Но Кэйл давно привык, что практически у каждого, кого он встречал, была тяжёлая история, поэтому старается абстрагироваться, как делал это всегда, встречая жертв во время апокалипсиса. Получается так себе.              Возможно, виноват тот факт, насколько он успел привязаться ко всем этим людям.              — Отец, я приготовлю.              Голос Бикрокса такой юный, ещё не успевший сломаться и стать ниже, что Суй Кхан невольно вздыхает. Он всегда был слаб перед чужими страданиями, и особенно — перед страданиями детей. С этим ничего нельзя было поделать, сколько бы трагедий ни разворачивалось вокруг него, чужие страдания продолжали оставлять тяжесть в груди. Он просто не мог к этому привыкнуть настолько, чтобы совсем перестать реагировать, даже когда его сопереживание чужим судьбам добавляло ему усталости и разочарования в жизни.              И всё же… Возможно, Суй Кхан… нет, Ли Су Хёк даже был этому рад. Потому что, когда он перестанет сочувствовать чужим страданиям, это будет значить, что он всё-таки загрубел настолько, что потерял себя. Пока он способен откликаться, даже если это ранит, это значит, что он не потерял человечность. Это было гораздо важнее, чем спокойствие.              Есть какой-то практически катарсис в том, чтобы наблюдать за сыном, орудующим нормальной кастрюлей, а не походным котелком, не смотрящим на собственные грязные руки, как на врага. Потому что сейчас они чистые — у них наконец-то есть достаточно воды, чтобы кровь от мяса на разделочной доске не ощущалась слишком похоже на попытки пережать раны умирающих родных.              Бикрокса передёрнуло, и он рефлекторно поправил перчатки, напоминая себе на физическом уровне, что сейчас его руки чисты и скрыты от мира. Ни крови, ни грязи. Теперь у него был практически бесконечный запас перчаток, и даже если запас закончится — он сможет купить ещё.              Они больше не в бегах. И он сам больше не беспомощный ребёнок, выживший только благодаря отцу и жертве матери.              Тёплая рука на предплечье отвлекла от мыслей, и Бикрокс с благодарностью посмотрел в понимающие глаза отца.              Рон практически счастлив. Быть бесфамильным крестьянином в глазах окружающих — какая-никакая, но гарантия безопасности. Пока он никто, просто один из сотен, человек без лица, они могут продолжать жить спокойно.              Как жаль, что это работает лишь до тех пор, пока не перестаёт работать.              Розалин и Альберу синхронно тяжело вздохнули и переглянулись. В глазах — понимание.              Известность — палка о двух концах, приносящая и пользу, и вред. Когда ты популярен, когда люди знают тебя в лицо, ты не сможешь скрываться долго, кто-то обязательно заметит. А если кто-то заметит — слухи неизбежны. Слово здесь, фраза там, и всё, о твоём присутствии под прикрытием уже знают все. Причём частенько кроме тебя самого…              Кэйл в это время тоже вздыхает. Вот почему в прошлой жизни, будучи Ким Рок Су, он так старательно оставался в тени. Вот почему никогда не выступал с речами, поставил начальству ультиматум, чтобы к нему не подпускали представителей СМИ, старался не проявлять сочувствия к пострадавшим и максимально отстранённо выполнять свою работу. Потому что иначе его бы узнавали в лицо гораздо чаще, чем ему бы этого хотелось. Достаточно было угрожающей репутации в узких кругах, внимание общественности ему было ни к чему.              Как жаль, что в этой жизни действовать по тому же сценарию не получилось.              Видимо, Рон слишком хорош в своей работе, даже когда старательно допускает мелкие ошибки, чтобы не создавать никакой репутации — его начинают уважать, предлагать хорошо оплачиваемые ответственные заказы.              — Тц, — недовольно качнул головой Эрухабен.              Это могло бы быть забавно — заслужить уважение и репутацию надёжного человека, когда стараешься делать плохо, — если бы не было так грустно для ситуации Рона. Это была одна из немногих ситуаций, когда профессионализм мог сыграть в минус, и с этим мало что можно было сделать. Ведь если начать совершать слишком много ошибок, доверие пропадёт, и работу давать перестанут вовсе… Очень тонкая грань, на которой приходилось танцевать Рону, чтобы добиться банальной безопасности.              — Отец, что-то не так? — Бикрокс хмурится, видя мрачность отца. — Разве не хорошо, что в этот раз денег больше?              То, с какой наивностью задаёт вопрос Бикрокс, показывает, насколько он в это время ребёнок. Ребёнок, которому, как и многим здесь, пришлось рано повзрослеть.              Розалин поджала губы, в который раз осознавая, насколько дерьмовой была жизнь по отношению к большинству её товарищей. У неё самой, по крайней мере, была любящая семья, было светлое и весёлое детство, дом и даже возможность развиваться в магии, пусть и ограниченная обязанностями наследной принцессы. У большинства здесь всего этого не было. И это было ужасно несправедливо.              — Плохо.              Рон смотрит в глаза сыну, и видит, как в них медленно зарождается понимание. А за ним — смирение.              Бикрокс смотрит на это воспоминание и, помимо осознания, как странно видеть маленького себя со стороны, подмечает одну маленькую, но очень значимую деталь.              Он сам в воспоминаниях отца идеально чёткий, настолько, что можно различить эмоции, мелькающие в глазах. Люди, мелькающие в воспоминаниях, разной степени чёткости, кто-то совсем безликий, кто-то сохранил характерные признаки, вроде улыбки той старушки, но никто не был настолько чётким, как он сам.              Даже если Бикрокс точно знает, что отец любит его, всё же… Эта небольшая деталь отдаёт теплом в груди. Для него это действительно много значит.              — Мы опять бежим? — Голос спокойный, но в глазах обречённость.              Рон бы и рад остаться, но безопасность — иллюзия, притупляющая внимание. Они больше не могут оставаться.              Тяжесть и горечь приглушены, но чувствуются через проекцию, несмотря на то, сколько лет прошло с показанного времени. Рон тихо вздыхает, почти неслышно, и чувствует себя странно обнажённым, как будто его внезапно выкинули из собственной шкуры и оставили посреди площади. «Вот, смотрите, этот бездушный убийца умеет заботиться и любить».              Конечно, Рон должен был быть к этому готов. И это так, он знал, на что шёл, вызывая в проекцию эти воспоминания. Но это знание никак не меняет его дискомфорта.              Теперь эти люди знают его главное слабое место. Они видели его уязвимым и страдающим, видели любящим и открыто заботливым, крутящимся, как уж на сковородке, в попытках дать сыну стабильность. Это ощущается отвратительно.              Признание в среде наёмников слишком опасно. Ему нельзя быть профессионалом, нельзя быть известным, нельзя быть убийцей. Они не могут где-то обосноваться и укорениться, потому что, чем больше связей, тем больше вероятность, что их выследят. Рон не может рисковать.              Раону грустно, и он видит, как хмурятся дедушка Рон и милый Бикрокс, поэтому решает поступить так же, как и всегда, когда чувствовал, что кому-то нужно утешение. Легко оттолкнувшись от дивана, дракончик взлетел в воздух и юркнул на колени Моланов, растянувшись во всю длину.              Возможно, он не так хорош в этом, как его хён и нуна, но… За время всех этих просмотров Раон убедился, что это всё ещё работает, даже если он не умеет мурлыкать.              Как бы он ни хотел дать сыну стабильность и время, он не готов рисковать ради этого его жизнью.              — После полуночи.              Внезапно картинка смазывается, вспышками мелькают воспоминания о побеге. Какое-то поле, взъерошенная макушка Бикрокса, костёр в лесу, запах дыма, а за ним — яркая вспышка городских зданий, рынок и молодой Бикрокс, набирающий яблок в корзину.              Проекция превращается в мешанину образов, которые наблюдатели отчаянно пытаются зафиксировать, но всё слишком размыто и слишком быстро меняется, чтобы разобрать, что к чему. Ясно одно — в памяти Рона это время слилось в один бесконечно длинный день, где единственным ярким пятном был его сын.              Хотя в проекции не показано ничего страшного, нет крови, никто не сражается не на жизнь, а на смерть в прямом бою, видеть это всё равно тяжело. Слишком много тревоги на фоне, слишком чётко сохранилась настороженность, слишком тёмными пятнами мелькают знакомые Рону лица, заставляя напрягаться от чувства опасности.              Розалин хмурится, но продолжает смотреть, как Моланы, такие неприступные и сильные сейчас, сгибаются под гнётом преследования.              Лишь когда от того городишка их отделяет по меньшей мере десяток других, а от родины и разграбленного родового поместья — несколько стран, Рон позволяет себе вернуться в привычную среду наёмников.              Альберу не может удержаться от внутреннего удовлетворения, понимая, что это воспоминание не будет длинным, даже если охватывает недели, месяцы, а возможно — даже годы жизни Моланов. Возможно, это было не слишком уважительно, думать так о чужой жизни, но… Для него честь узнать что-то настолько личное и тяжелое о потомственных убийцах, ставших семьёй его донсену, а значит, и его семьёй тоже, и всё же тень испытания Бога Отчаяния в Корее всё ещё висит над ними, как дамоклов меч, напоминая, что заклинанию всё равно, сколько времени займёт ответ на вопрос. И сидеть они здесь могут чуть ли не годами.              Поэтому… Того, что они узнают сейчас в сжатом от нечёткости воспоминаний виде, было вполне достаточно.              Он с радостью берётся за грязную работу, специально допускает мелкие ошибки, стараясь подтвердить мнимую неопытность так, чтобы не выгнали, но и не разглядели за маской бедного крестьянина профессионала.              И снова — сытная еда, добротные кровати, возможность создать иллюзию стабильности и безопасности, рутину.              Это было чем-то похоже на начало апокалипсиса, когда люди пытались делать что угодно, вплоть до тотального ухода в религию, в надежде, что так их не тронут. Когда сражаться было смертельно опасно, и защитить себя самому почти невозможно, если у тебя нет какой-то боевой способности… Люди выкручивались, как могли.              Суй Кхан облокотился на плечо Кэйла, тыкая пальцем ему в бедро просто так, чтобы не расслаблялся, и продолжил наблюдать, сопоставлять и делать выводы. Заглянуть под идеальную маску страшного дворецкого всегда было полезно.              Рон продолжает учить сына обращению с двуручным мечом и ножами, учит грамоте, передаёт все знания, которые были бы необходимы наследнику Моланов, если бы их семью не уничтожили. Бикрокс аккуратен и терпелив, упорен и внимателен, поэтому проблем не возникает.              И снова мешанина образов, оставшихся в памяти спустя года. Чхве Хан смотрит на это, и не знает, как реагировать.              Бикрокс в этих обрывочных воспоминаниях такой молодой и неопытный, чуть ли не на уровне волчат, которых до него никто толком не тренировал. Худой, в потрёпанной одежде, с тонкими запястьями, он совсем не выглядит как человек, кидавшийся на него с кухонным ножом и швырявшийся ножами, стоило Чхве Хану показаться на пороге кухни. Это приводит в странный диссонанс, как будто Чхве Хан никогда не задумывался, что Бикрокс когда-то был ребёнком. Но в этом ведь нет логики?              Но, как и в большинстве других случаев, логика сейчас не значит ничего. Это никак не меняет того, что он чувствует.              Они живут тихо, настолько тихо, насколько только могут, и вновь ровно до тех пор, пока поддельное имя Рона не начинают произносить с уважением и уверенностью в его навыках.              — Сколько вы успели продержаться? — Непривычно задумчиво спросил Чхве Чжон Су.              Рон призадумался.              — Где-то три сезона? — Бросил Бикрокс. — Когда мы оказались в том городе, была поздняя осень, а опять бежали мы в конце лета.              — Где-то так, да, — согласно кивнул Рон.              Чжон Су в ответ промычал, пытаясь мысленно прикинуть, сколько заданий должен был с намеренными ошибками и показушной неопытностью выполнить Рон, чтобы ему даже так начали доверять. Мастерство не пропьёшь, да?              И всё же тот факт, что они успешно прятались на одном месте больше полугода, вызывал уважение.              И снова они срываются с места и бегут-бегут-бегут, добираются до западного побережья, проносятся по деревушкам, перебиваясь случайными деньгами, мелким воровством и охотой.              Раон свернулся клубком на коленях Бикрокса, пытаясь одновременно подставляться под поглаживания (которые ощущались чуть страннее, чем обычно, из-за перчаток) и внимательно наблюдать за проекцией, вновь полетевшей вперёд без логических связок. Наблюдать за этим было гораздо сложнее, чем за записями его человека, даже если от воспоминаний дедушки Рона не чувствовалось нагрузки или головной боли. Это просто было… Слишком рвано, непоследовательно и обрывочно, чтобы что-то действительно понять.              Хотя сцена с малышом Бикроксом, ворующим с прилавка хлеб, ему всё равно понравилась.              Бикрокс за годы такой жизни научился сам вести хозяйство, сам себя развлекать и даже не пытаться влиться в общество, завести друзей. Рон с одной стороны им гордится, а с другой — давит в себе горечь и боль, видя, каким закрытым и настороженным растёт его сын, насколько паршиво проходят его детство и юность. Как может ребёнок почти всё детство провести без друзей и товарищей, без игр и забав, без общения?              Розалин не хотела коситься на Бикрокса, слыша эти мысли, но это было просто выше её сил. Она просто не могла не поглядывать на этого нелюдимого человека, который, казалось, лучше ладил со сковородками и ножами, чем с людьми, и даже к волчатам, к которым явно испытывал тёплые чувства, относился слишком спокойно и ровно. Да даже что волчата ему всё-таки нравились понять можно было только задним числом, чисто из-за того, что Бикрокс продолжал терпеливо с ними возиться.              Возможно, Розалин была предвзята, но даже Кэйл, тоже закрытый и нелюдимый, легче проявлял привязанность к людям. А это был показатель.              Так быть не должно.              И продолжаться так не может, они не могут всю жизнь бегать из одного захудалого города в другой, довольствуясь пародией на спокойную жизнь в перерывах между откровенным бегством. Рон понимает это, и строит планы — куцые за неимением хоть какой-то опоры, кроме себя самого, но планы.              Перед глазами встаёт карта, и Альберу внезапно понимает, что именно за план обдумывал Рон Молан.              — В это время вы и приняли решение уйти на Западный Континент?              — Да, — кивнул Рон. — Уйти туда, где мало кто знает Моланов в лицо и сменить сферу деятельности.              Альберу задумчиво кивнул — это было разумно. Раз уж Рон не мог не заработать репутацию, будучи наёмником, нужно было пробовать что-то новое. Где можно будет не изображать новичка, а действительно им быть, не бояться заработать репутацию… Это было гораздо безопаснее, чем бесконечные бега.              Спустя пару недель теперь привычной работы шестёркой-наёмником они с сыном всходят на торговый корабль, идущий к Западному Континенту, захватив все свои скудные пожитки.              Кэйл смотрел на пару холщевых сумок со скепсисом.              — «Скудные» — какое-то не совсем подходящее слово, — высказал его мысли Чхве Чжон Су, как всегда непосредственный.              — Но как это ещё назвать? — Включился Суй Кхан. — Минимальные? Бедственные? Пожитки вообще могут быть бедственными?              — Тут уже скорее само положение бедственное, — с умным видом закивал Чжон Су.              Бикрокс, слышавший весь этот диалог, поморщился. Да, вещей у них в то время практически не было… И положение было действительно бедственным, пока они не устроились в тогда ещё графстве Хенитьюз.              У Рона на руках ребёнок-почти-подросток да набор фамильных кинжалов, спрятанный под грубой одеждой, и он не знает ничего. Ни к чему приведёт эта поездка, ни где они устроятся, ни как будут зарабатывать.              — Спасибо, — тихо бросил Бикрокс, так, чтобы не услышал никто, кроме его отца. — Что рискнул.              Рон в ответ лишь кивнул. Это был его долг, как отца — сделать всё, чтобы его ребёнок был в безопасности. Раз уж он провалился как муж, позволив своей супруге вывести их ценой своей жизни, он был обязан спасти хотя бы Бикрокса. Это не то, за что стоит благодарить, и не то, чем стоит гордиться.              В конце концов, кем бы он был, если бы не попытался защитить самое дорогое? Уж точно не Роном Моланом.              Там, за океаном, у него нет связей и знаний, нет ключей доступа к подполью — это одновременно и плюс, и минус.              Розалин, за всю свою жизнь почти не взаимодействовавшая с подпольем, внезапно задумалась, какие ключи нужны, чтобы туда попасть. Только по связям? Нужны ли какие-то пароли? Как вообще кто-то может выйти на подпольный рынок? У неё, как у бывшей принцессы, этих знаний не было, да и неоткуда было им появиться. Всё, что она знала про нелегальную торговлю в Бреке — тот факт, что она существовала и её семья пыталась с этим бороться. Причём совершенно безуспешно.              Потому что — опять — если он постарается, его примут за кого угодно, только не за себя. И может быть, в этот раз это сработает лучше.