Пролог

      Гермиона медленно идёт по тихим коридорам больницы Святого Мунго. Она потратила слишком много времени, стараясь оттянуть то, на что решилась уже давно. Но даже эта мысль не заставляет её ускорить шаг.       Сумка с её прошлым неприятно давит, напоминая о себе. Тянет к полу, будто пытается остановить. Кожаная лямка болезненно впивается в плечо — Грейнджер душит в себе желание поправить её и продолжает идти, не меняя темпа, под оглушающее эхо собственных шагов.       Очередное утро ничем не выделялось из череды похожих. Гермиона лениво раскрыла глаза и повернулась, подставляя лицо солнечным лучам, заползающим сквозь проёмы в шторах. Они не грели, лишь раздражали ещё не привыкшие к свету глаза. Опустошение привычно окатило её с головой, заставляя проснуться окончательно. Ещё пару минут понаблюдав за мерным движением пылинок, поблёскивающих в воздухе, она с силой подняла неподатливое тело с неприятно тёплой кровати и поплелась в ванную, шаркая голыми стопами по деревянному полу.       В зеркале её встретил уставший взгляд карих глаз. Серые тени подчёркивали исхудавшее за последние месяцы лицо. Хроническая усталость выбелила веснушки и иссушила остатки любых эмоций. Стараясь не задерживаться на отражении дольше необходимого, она умылась и направилась на кухню, заранее зная, что даже двойная порция эспрессо не сможет её взбодрить.       Кружка с горячим кофе грела пальцы, пока Гермиона лениво наблюдала за сонным городом из окна своей небольшой квартиры.       Осень полноправно вступала в свои права, позолотив верхушки деревьев, постепенно теряющих свои одежды. Люди, спрятавшись под зонтами от моросящего дождя, спешно переходили дорогу и исчезали за углом соседнего здания. Даже субботнее утро не смогло унять бешеный ритм Лондона. Всё было как всегда.       И, возможно, именно эта обыденность стала тем самым толчком, родившим в голове простое — до скрипа зубов — понимание. А может, просто пришло время, и осознание наконец созрело, став осязаемым. Почти физическим. Она не знала. Просто чувствовала: то самое время, от которого она пряталась в самых тёмных углах своих будней, пришло.       Гермиона больше не хотела себя обманывать. Она так чертовски устала убегать от неизбежного. Даже не стала допивать остывший кофе — просто накинула на себя первую попавшуюся одежду, достала из кладовки сумку, собранную ещё несколько лет назад, и вышла в утро. Навстречу своему новому будущему, которое ждало её в одном из кабинетов больницы Святого Мунго, в который она клялась никогда больше не возвращаться.       Глубокий вдох на удачу глушит стук в дверь. Чтобы точно не передумать.       — Входите.       В кабинете пахнет жасмином и бергамотом. Так же, как и несколько лет назад. Эта мысль не вызывает ничего, кроме душащей тоски. Гермиона ведёт плечом, отмахиваясь от неё.       Она ставит сумку на пол рядом с креслом, в которое садится. Оно принимает её как родную, укутывая в свои бархатные объятия.       — Доброе утро, Гермиона. Не думал, что снова увижу тебя здесь.       Она не фокусируется на говорящем. Ей это не нужно, чтобы знать: безликая холодная маска, приклеенная к нему ещё со времён седьмого курса, даёт трещины лишь в уголках глаз. Именно там кристально ясно читается ехидство, выгравированное на подкорке его сознания. С годами так ничего и не изменилось.       — Чаю?       — Да, спасибо.       Она не хотела чай. Она уже очень давно ничего не хотела. Ей просто были нужны эти секунды — пока фарфор левитирует по воздуху. Чтобы собраться с мыслями. Сложить их во что-то, отдалённо похожее на связное предложение. Поэтому, когда Гермиона осторожно касается ручки чашки, она ставит её на стол, так и не вдохнув успокаивающий травяной аромат.       — Зачем ты пришла?       Она знает зачем, но ком в горле не даёт словам выйти наружу. Они застряли в ней намертво — душат, уничтожают своим абсурдом и нежеланием быть озвученными.       — Ты хочешь о чём-то поговорить?       Нет.       — Да.       Это необходимо. Для неё. Для долбанного освобождения, которое требуется ей больше кислорода. Она не оставила себе выбора. Он не оставил ей выбора. Это — точка невозврата. Каждое принятое решение вело её именно к этому моменту. К моменту, в котором она чувствует себя пустой, растоптанной и уничтоженной. Убитой взглядом свинцовых глаз.       — Я слушаю тебя.       Гермиона моргает и фокусируется на собеседнике. Она знает эти глаза. Помнит каждое вкрапление, каждый отблеск, впивавшийся в её сознание, когда она делилась самым сокровенным. От них веет морозной свежестью и гнетущей ностальгией.       Она отворачивается к окну и набирает в грудь побольше воздуха. Он застревает на полпути, раня осколками разбитых надежд.       — О чём ты хочешь мне рассказать? — голос умиротворяющий, гипнотический.       Она усмиряет бешено бьющееся сердце, кровоточащее от каждого удара. Этого хватает, чтобы протолкнуть чёртов ком в горле и произнести то, что давно гноится в груди.       — Я так устала хранить это в себе.       — Это будет признание?       Она всего пару секунд держится за мысль о побеге, мелькнувшую на краю сознания. Просто притвориться, что её здесь не было. Продолжить существовать, как раньше, делая вид, что ничего не происходит. Что внутри она не изранена, не покрыта рубцами шрамов, расходящихся от малейшей запрещённой мысли. Гермиона отпускает её почти просто, ослабляя нервный хват дрожащих от страха пальцев.       Один контрольный вдох — перед падением в глубокую яму собственного ада.       — Это будет исповедь.