Глава двадцать пятая. Вишенка.

Часть вторая. «Так убивают кита — медленно».

«Задать вопрос — это словно столкнуть камень с горы: вы сидите себе спокойненько на ее вершине, а камень катится вниз, увлекает за собой другие камни».

Роберт Льюис Стивенсон. «Странная история доктора Джекила и мистера Хайда».

— Вот оно что, — проводя гребнем по её волосам, протянула Морена за её спиной, — Значит, он принц. И что, говоришь, ты ему сказала?        Вечером, за три дня до королевской свадьбы Рика сидела на коленях перед зеркалом, пока Морена за спиной возилась с её волосами, прочесывая их широким гребнем. С той минуты, когда ей на глаза попался снимок принца Церидниха, он не выходил у неё из головы. Образ, который Рика вообразила в собственной голове, совершенно не соответствовал действительности. Стоило только подумать о нём, и каждый раз — как удар током: её всю перетряхивало от воспоминания о встрече с ним подобно тому как бросает в дрожь лесного охотника после случайной встречи с диким хищником, от которого удалось уйти. А уж думать о том, что он узнает её на свадьбе, и вовсе было пыткой. Рика отчаянно надеялась, что вся эта история с чамаром как-нибудь забудется, и никто о ней не прознает. Или хотя бы ему будет настолько всё равно, что он, даже если и узнает в лицо, то не обратит на неё внимание.       Вывалив на Морену всё, как на духу, что произошло за тот вечер на фестивале, Рика сидела, нервно дергая торчащую нитку на рукаве пижамы из поплина цвета спелой вишни, в ожидании вердикта. Осмысливая исповедь, служанка молчала так долго, что Рика ещё больше задёргалась. — Морена-сан? — она позвала служанку — сил больше не было терпеть. — Всё плохо, да? Скажите честно. — С чамаром, конечно, вышло не очень хорошо. Кроха, ты… Впрочем, нет. Это уже не важно. — Морена бросила взгляд в зеркальное отражение, в котором заметила, что та так и впилась в её лицо. — Но скажи мне, почему ты не послушала Такахаси? Он сказал тебе, что вам нельзя вмешиваться и дал понять, что у вас будут из-за этого серьезные проблемы. Он полностью прав, Рика. На вас был мон клана высшей касты. Если бы кто-то увидел, как вы заступаетесь за чамара, то глава узнал бы об этом в тот же день, уж можешь мне поверить. — Да как бы?… — Как? Я тебе объясню. Среди тех юношей и девушек в компании ты упомянула фамилию Киндай.       Клан Киндай был один из двенадцати кланов кугэ, высшей аристократии королевства Какин. — Дочь господина Андо, Кайен, недавно вышла замуж за их старшего наследника, Исе. Те двойняшки, которых ты видела, Бене и Рикай — его родные брат и сестра, а их мать, Садако-сан, близко дружит с госпожой Хинамори. Понимаешь, к чему я веду? — Рика поняла — и на неё словно ведро холодной воды вылили. — Если бы Такахаси тебя не остановил и ты бы ринулась на защиту чамара, то в скором времени где-то в чьем-то разговоре обязательно бы всплыла твоя выходка и рано или поздно дошла до Хинамори. Думай как хочешь, но у Такахаси ты в долгу. — И что тогда? — спросила Рика. — Если бы я за него заступилась, что было бы? — Ну, — Морена взяла прядь волос на затылке и с сухим, деловитым видом принялась вычесывать колтун. — Не знаю… Кроха, ты должна понять как выглядит со стороны твой поступок. Он выставляет клан в невыгодном свете. Он означает, что ты плохо воспитана, и в этом виновата семья, которая взяла тебя на попечение.       Рика уставилась на неё, не уверенная, что правильно поняла то что услышала. Ее голову заполнил холодный, разумный гнев. Лицо у неё стало застывшим в выражении, очень похожим на сдержанное презрение. — Вы хотите сказать, самое лучшее, что я могла сделать — это не вмешиваться? — её голос стал скрипучим, как ржавый железный оселок. — В то, что в ребёнка стреляют просто так, забавы ради, и ничего не сделать, чтобы остановить это? Думаете, легко мне было ничего не делать?        Гребень замер в волосах. Морена снова поймала её потемневший взгляд в отражении. До неё ещё на середине тирады дошло, что на самом деле хотела сказать девочка. — Нет, я так не думаю. — кратко отозвалась служанка; гребень снова заскользил в волосах. — Приподними голову. — когда деревянные зубчики коснулись кромки волос у лба, по рукам прошли мурашки. — Я могу сейчас показаться тебе бессердечной, но твои чувства, даже если они справедливы, не имеют никакого значения. Это не означает, что они не важны, но не служат оправданием твоим поступкам в обществе. Ни для чего. Ни для каких поступков. Послушай, — Морена пальцем повернула её голову к себе. — Когда находишься среди людей, у всех на виду, научись прятать их как можно глубже. — Как? — О, этому можно научиться. Здесь у тебя не будет другого выбора, кроме как овладеть этим навыком, если ты не хочешь себя погубить. В Какине все подчиняются обычаям и негласным законам, принятыми в обществе за много веков до нас. Все они возникли не просто так, как и разделение на касты. На протяжении всего этого времени они обеспечивали стабильность и порядок. Ты можешь иметь какое угодно мнение на их счёт, но стигма остается неизменной — ты не выше установленного уклада. Тут дети с рождения живут в этом порядке и научены очищать мысли от подобных побуждений, как Такахаси. Ты, конечно, другое дело, потому что рождена не здесь. Тебе придется привыкнуть… примириться с тем, что к людям, в зависимости от принадлежности к касте, совершенно разное отношение. Этот маленький чамар один из сотен тысяч детей-буракуминов. С любым из них могли поступить точно также, как бы ужасно это не звучало. Их жизни ничего не стоят, и все они знают об этом. Поэтому тебе ничего не остается, как подавлять свои истинные чувства, научиться сдержанности и смирению. Поверь мне, это умение сослужит тебе хорошую службу. И помни о том, что иногда, пытаясь из лучших побуждений исправить что-либо, мы своими действиями лишь усугубляем зло. — Хм… — ответила Рика, хоть, как ей показалось, Морена взглянул на неё вопросительно. — А что Его Высочество? — Что он, говоришь, тебе сказал?        Морена услышала фырканье — звук получился такой, будто кошка чихнула. — «Мне очень жаль, что я расстроил тебя. Безразличие и жестокость — несказанно безобразны». — передразнила Рика Персея (нет, теперь не Персея — принца Церидниха); раздраженные интонации так и скакали. — Ещё сказал какую-то чепуху, вроде, «Это получится прекрасно», «Я очень рад», «До встречи» и… как же… а, «Я буду ждать её с нетерпением». Видели б вы, с каким довольным видом стоял этот тип! Будто только и рад был, что я вышла из себя и накинулась на него, чтобы поиздеваться надо мной. И голос у него был такой противный, а взгляд… — Рика поджала губы. — Сразу видно, что он гадкий, как и все его друзья. — Гадкий или не гадкий — не важно. Он принц, поэтому у тебя нет выбора, кроме как обращаться с ним уважительно и с почтением. Ох, Рика… — Морена покачала головой точно мама проблемного ребёнка, которую в очередной раз вызывали в школу из-за плохого поведения. — Будем надеяться, что Его Высочество просто позабавился. Откуда тебе было знать, что он принц? Впрочем, возможно, я слишком строга к тебе. Что взять от девятилетней козявки? — послышался писк возмущения: «Морена-сан!». — Но с тобой иначе никак. Я тебя прошу, не бедокурь. Ты слишком часто ведешь себя безрассудно. Помни об осторожности. — Морена понимала, что Рика испытывала нечто такое, с чем сама не в состоянии справиться, что влечет череду не поддающихся контролю серьезных последствий — цепную реакцию с неизвестным итогом. — Что, так сложно быть послушной? — Морена легонько пощекотала её под подбородком. Рика заулыбалась, ещё больше опуская глаза: — Нет… Морена-сан, а вы узнали что такое рейкер? — но она увидела в зеркале, что служанка отрицательно помотала головой. — Нет, не узнала. — И другие слуги тоже не знают? — Нет, я спрашивала, но все понятие не имеют, о чём я… Признаться, я уже и думать про это забыла. — Как думаете, что принц хотел этим сказать? — не унималась Рика. — Он же не просто так подошел к вам и назвал вас «рейкер». — Кто знает? Может и просто так, и его слова не имеют такого уж значения. — Рика промолчала, но считала, что имеют. Она везде и во всем искала смысл. — Судя по твоему рассказу, принц Церидних довольно… эксцентричен. — Эксцентричен? — переспросила Рика, чуть обернувшись; этого слова она не знала. — Что это значит? — Сам себе на уме. Человек, с… как бы выразиться… который отличается от других людей тем, что поступает всегда по-своему, как хочет, поэтому кажется некоторым… необычным. — А по-моему, у него не все дома... Ой! — взвизгнула Рика, чуть не подпрыгнув, когда служанка дёрнула её за прядь — не то чтобы было прямо уж больно, скорее от неожиданности. — За что?! — Я же сказала — уважение и почтение. — Но мы же тут одни… — То, что ты позволяешь себе наедине может вырваться наружу и на людях. — Морена отложила гребень в сторону, собрала её волосы назад, пригладила волосы — заблестевшие после расчесывания, гладкие, как стекло. Волосы у неё всю жизнь были прямыми — сколько бы мама не пыталась завивать её волосы, они тут же распрямлялись. — Морена-сан, в Какине к королю относятся как к богу? — В каком-то смысле так и есть. У нас король больше, чем просто правитель. — Рядом с кособокой стопкой книг из мифологических словарей, словарей по санскриту, латыни «Шахнаме» и пострадавшей «Бхагавадгита» стояла деревянная шкатулка, где хранились украшения: кандзаси с камнями и цветами, бархатные валики, шпильки из шелкового крепа, ленты, когай и куси из раковин, черепахового панциря, лакированного дерева, кости, кораллов. Отложив гребень, Морена взяла шкатулку и положила её рядом с собой. Рика ждала этот момент с предвкушением. — Он — живой Бог, символ объединения нации и государства. Власть в его руках абсолютна и контролирует все сферы жизни общества. В приюте нас воспитывали в атмосфере полной лояльности и поклонения королевской семье. Это значит, что запрещаются любые действия, выражающие осуждение или презрение к королевской семье Хойгоджо. За это наказывают ещё строже чем за оскорбление членов кугэ. Как будущий гвардеец, ты должна быть полностью предана королю и его родственникам, даже если кто-то из них тебе не нравится. — Вы говорите как Дзисай-сенсей. — Ты веришь, что он говорит то, что тебе полезно знать и пригодится в будущем? — Разумеется, — ответствовала Рика. — Я доверяю сенсею. И вам. — В таком случае ты позволишь доверить мне твою причёску? — увидев, как улыбка тронула губы служанки, она выдохнула. — Ещё спрашиваете! — Чтобы ты подобное рвение проявляла, слушаясь и моих советов! — усмехнулась та, и потом становится серьезной. — Сядь ровно. — Да, извините.        Рика послушно повернулась к зеркалу, предвкушая, что же Морена будет делать с её волосами. Прически на торжественные мероприятия в Какине назывались «нихонгами» и было их великое множество в зависимости не только от возраста, происхождения и статуса, но и характера мероприятия и даже сезона. В общем и целом, выбор как причёски, так и кандзаси был регламентирован сложными и запутанными правилами, разбираться в которых в домах кугэ было обязанностью служанок благородных дам. К примеру, тама-кандзаси, биракан и кусудама носят дети и юные незамужние девушки. Заколки с шелковым и аппликациями, цубами-кандзаси, украшают прически девочек на синтоистские праздники Хинамацури и Сити-го-сан, ёсите, плоские шпильки из черепашьего панциря, могли намекнуть на принадлежность женщины к «миру ив»: гейши носили две ёситё на висках, а юдзё множество ёситё во всех частях причёски, что служило надёжным источником различия. Некоторые украшения, скажем, шпилька хираути, говорили о том, к какому клану принадлежит женщина благодаря декоративному элементу, на котором изображался мон. Ношение хана-кандзаси же, шпилек с цветами из яркого шёлка ручной выделки, имело строгие правила — каждому из двенадцати месяцев календаря соответствует определённый цветок: в январе — слива, февраль — нарциссы, март — цветы персика и так далее.        В шкатулке оказалось столько украшений, что глаза у Рики разбегались — хотелось воткнуть в волосы сразу всё да побольше, но Морена поумерила её пыл, сказав, что начнут они с причёски, и только в последнюю очередь будут подбирать к ней кандзаси. Служанка наклонила её голову, и вскоре сделала на её голове «юи суихатсу»: волосы собирались в «конский хвост» на затылке, хвостом завязывался узел около основания, а окончания волос свободно свисали из узла. Рика осталась не в восторге: туго стянутые на макушке волосы делали её и без того узкое лицо еще более узким, как рисовое зёрнышко. После этого Морена предложила поглядеть, как будут смотреться оданго, но и оданго ей тоже не слишком понравились — из-за двух круглых симметричных пучков по бокам головы ей можно было легко дать лет пять, а она вовсе не стремилась (и не хотела) выглядеть как малышня.       Пока Морена трудилась над следующей причёской, Рика держала в руках биракан и любовалась декоративным элементом в форме соловья из слоновой кости со шпилькой из павловния. Соловей был прекрасен, а от кончиков его крыльев свисали цепи, издающие нежный, сверкающий звон при каждом движении. — Морена-сан, я могу надеть его? — спросила Рика, пока служанка, перехватив волосы лентой, собирая в замысловатый узел чуть пониже затылка. — А, биракан?... Да, но он подходит не ко всем причёскам. В распущенных волосах птица будет смотреться громоздко и вычурно. Хм… По-моему, этот биракан воспитанницы вообще носили только на Хинамацури… На свадьбу короля лучше выбрать что-нибудь более простое и изящное, да и с твоим кимоно не нужно ярких украшений. Нам надо чтобы ты выглядела не как ойран, а как воспитанница знатного клана. Я бы выбрала что-то вроде этого, — служанка взяла мимикаки — двойную шпильку с шариком на конце из дерева с декоративной росписью, похожей на темари. — Жаль, — Рика вздохнула и отложила биракан. — Успеешь ещё поносить биракан, пока какой-нибудь мальчик не позовет тебя замуж. — сказала Морена с возмутительной улыбкой, наклонившись к её уху. — Фу, не нужны мне никакие мальчики, — буркнула Рика. — Это ты сейчас так говоришь, — добродушно улыбаясь, служанка повернула её голову в бок, чтобы захватить пряди у виска. — В будущем, когда ты повзрослеешь, обязательно найдется тот, кого ты полюбишь и с кем захочешь провести всю свою жизнь. Ты ведь хочешь семью?       Рика пожала плечом и опустила взгляд на биракан. При слове «семья» и «будущее» в глубине живота узлом связалось какое-то напряжение, которому она не могла толком найти объяснение, похожее те на приступы тревоги, которые нет да нет набрасывались на неё с размаху в самый неожиданный момент. Рика не могла думать о том, что однажды у неё будет своя семья, свои дети, которых нужно будет сберечь и защитить от всего на свете, потому что мир полон стольких опасностей и жестоких зверей, готовых лишить жизни кого угодно. Если бы можно было их куда-нибудь спрятать, подальше, куда-нибудь на край света, где им бы ничто не угрожало… Тогда, быть может… — Пожалуй. Возможно. — Что тебе, ни один мальчик не нравился? — Нет, — выпалила она, чувствуя, как полыхает лицо. — Большинство мальчишек вредные и противные. А ещё дураки. — И даже Такахаси? — Я сказала «большинство», а не все. Такахаси исключение. Морена-сан, у меня было двое старших братьев. Думаете, я ничего не знаю о мальчиках? — служанка усмехнулась — резко, коротко, — И вообще у меня есть дела поважнее, чем думать об этих глупостях. Если хотите поговорить о мальчиках, то поболтайте с Канае. Уж ей-то они точно нравятся. — А-а, то есть, ты у нас чёрствый и грозный самурай, которому чужды нежности, и у него есть только путь и долг перед своим господином. Ясно, ну что ж, извини, что оскорбила твой воинский дух, — Морена частенько над ней подтрунивала, но она не обижалась, зная, что та по-доброму. — Такахаси вот кое-кто нравится. — Угу. Он без ума от Юзуру-сан. — беспечно подтвердила Рика, вертя в руках шпильку с шелковым яблоневым цветом, в ответ на что Морена бросила непонятливый взгляд в зеркало, который она не заметила. — Это мико из нашего храма. Она очень милая, добрая и любит детей, прямо как вы. Такахаси её обожает. Когда мы ходили на фестиваль, он признался, что любит её. Но Юзуру-сан восемнадцать, поэтому вряд ли ей интересны одиннадцатилетние мальчишки. Наверное, когда он получит лицензию хантера, то наберется смелости и пригласит её на свидание. — Вот оно как… — Морена поглядела на неё с какой-то живой, лукавой веселостью. — Посмотрим, посмотрим…. — А вас когда-нибудь звали замуж, Морена-сан? — Нет, кроха. — ответила служанка так тихо, что Рика едва её услышала. — В жизни не поверю, — отсекла девочка, словно услышала какую-то чепуху. — Любой мужчина будет на седьмом небе от счастья, если б вы согласились стать его женой.       Но Морена только улыбнулась в ответ и промолчала, то ли застеснявшись, то ли не желая отвечать. Её глаза, мерцавшие зеленью в полумраке, излучали задумчивость и сдержанную печаль, придававшую её лицу ещё большую прелесть — и, возможно (откуда Рика могла знать?), печаль была подлинной. Через отражение в зеркале она украдкой любовалась лицом служанки. Подобные черты она прежде встречала в альбомах с картинами итальянских мадонн: полное невинности и вместе с тем необычайной женственности. Когда Морена задумывалась, мысленно решая проблемы текущего дня, то начинала вертеть на запястье тоненькую веревочку кумихимо и насупливалась. Когда она пребывала в подобном состоянии, Рика не стеснялась наблюдать за ней, и морщинки на переносице и в уголках глаз казались ей прекрасными. Они как бы говорили о вдумчивости и беспокойности её натуры, серьезном, осмысленном отношении к жизни, и в то же время не лишали её трогательности, щемящей беззащитности, которую привносили веснушки и ещё не сошедшая с лица юношеская припухлость щек.        Капли дождя постукивали и стекали по стеклу в потолке, отбрасывая мокрые тени, которые струились по стенам — в Какин надвигался сезон дождей. — Простите, если я смутила вас. — нарушила тишину Рика, и с осторожностью спросила: — Вы не обиделись? — Нет, нет, не переживай. — торопливо сказала служанка. — Пожалуй, мы что-то слишком заболтались о том, о чём тебе ещё рано знавать… — Да-а? — протянула Рика. — Раз вы захотели поговорить про мальчиков, то может ещё расскажете, откуда появляются дети?       Морена прокашлялась — громкое, неловкое КХЕМ! — Рика… Я не… — служанка всё не находила нужные слова. — Не уверена, что я могу говорить с тобой на эту тему, — кое-как выдавила Морена. — Морена-сан, не напрягайтесь. — сказала Рика, рассматривая себя в зеркало. — Я знаю. — Что?… — Мне Шиф-сан рассказала. Не во всех подробностях, разумеется, но объяснила что к чему. Она учится в медицинском колледже на врача и сказала, что в нашем возрасте надо знать чем отличается организм мальчиков и девочек, про половое созревание и всё такое. Вообще-то, я ещё от Нацуки узнала, правда, он больше мекал и бекал, чем объяснял. — О… Ясно… Кхм. — Морена отвела ошеломленный взор от зеркала, гадая, насколько же исчерпывающей были те сведения, которые раскрыла ей эта Шиф. Может, и неплохо, что Рика имеет понятие… Или она ошибается? В каком вообще возрасте дети начинают этим интересоваться?        Не сказать, чтобы Рику будоражила тема взросления и всех вытекающих оттуда вещей, что там происходит у взрослых наедине и рождения детей — да нет, её вообще это не интересовало. Она бы в жизни по доброй воле не пошла к Шиф с такими вопросами, если бы не просьба Тецуро и Авасе, у которых в голове, видимо, началось то самое «созревание», но оба они наотрез отказались идти, по их словам, «унижаться», и взяли с неё клятву, что никто об этом не узнает. Шиф, нисколько не смущаясь, как будущий медик, объяснила всё конструктивно и по делу, используя учебное пособие по анатомии Грея — книге с кучей медицинских подробностей строения человеческого тела, страницы из которых Рика, когда не было работы в прозекторской, изучала с ровным, любознательным интересом. Такахаси же рядом, сгорая со стыда и любопытства, разглядывал их так, словно это были не анатомические схемы, а порнографические картинки. — Нечего стеснятся, это всё естественно! — мудрым, всезнающим тоном заявила Шиф, — В вашем возрасте я уже обо всём этом знала. И вообще, хорошо что вы у меня спросили. Уж лучше я займусь просветительской работой, чем какой-нибудь безмозглый подросток с гормонами вместо мозгов. Тебе и подавно, Такахаси, тебе ж уже, наверное, тринадцать? — М-мне одиннадцать, Шиф-сан… — поправил её Такахаси, который чуть отошел от шока. — Тем более. — Шиф подмигнула ему и расхохоталась. — Через пару лет ещё скажешь мне спасибо, когда начнешь бегать за девчонками!       Такахаси, заикаясь, пролепетал что-то невнятное, опротестовывая это возмутительное предположение. — Морена-сан… А это правда, то что вы сказали в Аой-дзи? Про госпожу Арисаву. Она племянница господина Андо?       Морена покосилась на неё. — Да. Её мать, Кирара, была старшей сестрой Ринтаро-сана и единокровной сестрой господина Андо и Канаме. — Морена вздохнула и распустила волосы. — У их отца, Киямы-сама, было две жены. Господин Ринтаро и госпожа Кирара его дети от первого брака. Потом, когда его жена умерла, он женился снова и родились Андо-сан и Канаме-сан. — «Была»? — Госпожа Кирара умерла. Давно. Кажется, лет тринадцать назад. Это произошло задолго до того как я пришла в поместье. — То есть… э-эм… — Рика была ошеломлена. — От чего она умерла? — Утонула, — кратко сказала Морена и замолчала, видимо, считая, что этого ответа достаточно. Рика уже заметила, что служанка не любила говорить о внутренней жизни членов клана, словно эта тема была ей неприятна. — Среди кугэ принято заключать браки с двоюродными или троюродными сестрами, словом, близкими родственниками, чтобы накопленное богатство осталось внутри семьи и служило общему делу. Кияма-сан, например, был женат на своей троюродной кузине. Полагаю, тебе кажется это диким, но когда речь идёт о благородных корнях, они охотно вступают в кровосмесительные браки ради наследства, сохранения положения в обществе, семейного дела и…. «чистоты крови». В прошлом всё было так и устроено — сейчас этот обычай вовсе не обязателен, но приветствуется. Теперь браки в основном заключаются между домами. Хинамори-сан, например, вошла в клан из семьи Нейджире после того как вышла замуж за Канаме-сана. Если мне не изменяет память, она внучатая племянница их главы, Акиры Нейджире, а у того, в свою очередь, покойная супруга происходила из младшей ветви клана Йонебаяши… Словом, практически все члены высших каст в той или иной степени друг другу родственники.       «Видимо, из-за кровосмешения все члены клана поголовно красавцы» — угрюмо подумала про себя Рика. Старых и благородных кланов высших каст в Какине было достаточно много, но по-настоящему знатных, которые вели свой род ещё с эпохи Эдо, а некоторые — с самой эпохи Хэйан или имели в то время статус фудай-даймё— наперечёт. Всего в высшей касте существовало двенадцать аристократических домов. На вершине иерархии стояли кланы Йонебаяши, Шимура и Нейджире — три привилегированных семьи, имеющих существенное воздействие на культурную, экономическую и политическую жизнь королевства. Благодаря значительному содействию в развитии страны в различных сферах финансов, экономики, промышленности, наращивании военного потенциала и повышении её мирового престижа, представители знатных семей даже были наделены Шейсенсо — прямым иммунитетом от действий исполнительной и судебной власти, а также любых принудительных мер, которые могли бы быть применены к обычному подданному со стороны исполнительной власти. Неприкосновенность может быть нарушена только в том случае, если высший правоохранительный орган общественной безопасности или внутренней разведки обратится в королевский совет Дайдзёкан с прямыми доказательствами нарушения закона. Пониже стояли семьи Киндай, Риндо, Хайга, Синдзо, Оябу, Утагава и ещё три. С представителями данных кланов Йонебаяши чаще всего заключали брачные союзы. — Но почему членам знатных кланов позволено жениться только друг на друге, а королевской семье и на простолюдинках, если они хотят? В смысле… Король же женился на Её Величество Умме, хоть она и не из кугэ. — Это не совсем так. По своему происхождению Умма-сама действительно не принадлежит к высшей касте, но… Нет, это долгая история. Видишь ли, — Морена взяла из шкатулки такэнага, веревку для волос из шелковой пряжи. — Тем и другим формально не запрещено вступать в брак с человеком из любой касты, но в отличие от члена семьи Хойгоджо, кугэ придется заплатить за свой выбор высокую цену. Они лишаются всего — титула, наследства и имущества, а собственная семья от них отказывается, особенно если речь идёт о браке с буракумином. К тому же, это огромный позор для всего клана. С того момента по своим правам он приравнивается к члену низшей касты, как если бы родился в ней, и до конца своей жизни живёт как буракумин. Но никто в здравом уме не пожертвует всем ради любви к человеку, который не соответствует твоему положению. — Думаю, вы не правы. Если очень сильно любишь, то можно пожертвовать чем угодно. — сказала Рика, и словила в отражении снисходительный взгляд. — Будь ты на месте члена благородной семьи, то понимала бы всю цену жертвы, и ни за что бы не погубила свою жизнь ради этой гибельной любви. — «Несомненно, полным-полно случаев, когда аристократы проникаются страстью и даже чувствами к кому-то из неприкасаемых… Но Нанао права — они делают из них любовников, потому что скорее бросятся со скалы чем пожертвуют своей властью и состоянием ради брака».        — А вы когда-нибудь видели короля? — Однажды. Когда мне было двенадцать.— отозвалась Морена. — Раз в несколько лет проводится праздник королевской семьи Какин. Вместе со своей свитой, она отправляется в случайно выбранную деревню, где устраивает пышный банкет, а жители её развлекают. Мне полагалось помогать прислуге, сопровождающей господина Ринтаро. Это празднество иногда неофициально называют «Карнавал».       Несколько недель Канемаки-сенсей просвещала их относительно родословной, традиций и правил внутри королевской семьи. В Какине было много национальных праздников, в том числе и посвященных монаршей династии, но про «Карнавал» Рика слышала впервые. — Почему они проводят этот праздник не в столице, а в деревне? — проведя гребнем по пряди, спросила Рика. — Полагаю, таким образом хотят быть ближе к народу и разделить с ними… радость торжества. В том случае, если банкет прошёл удачно, и свита остается довольна, то они щедро одаривают жителей деревни, обеспечивая её весь следующий год. — Получается, «Карнавал» что-то вроде благотворительности? — Благотворительность… — Рика заметила, контуры её челюсти стали чётче, а рот как-то странно скривился. — За неимением лучшего слова — что ж, пожалуй.       Морена была невозмутима, однако временами, как сейчас, на её лицо ложилась какая-то тень, словно тень пролетающей мимо окна птицы. Блеснёт — и исчезнет.       Морена протянула ей маленькое зеркальце. Рика повернулась спиной и поглядела в него, через плечо рассматривая в большом зеркале свою голову. Волосы служанка оставила распущенными, а пряди у виска завязала в жгут, свернула в пучок чуть ниже макушки и подколола двумя тончайшими шпильками с элементом из неограненного малахита, с которых свисали тонкие серебряные нити, поблескивавшие при малейшем движении. Между шпильками из пучка выглядывали кандзаси в виде цветов магнолии из шелка кремового оттенка. — Ну, как, кроха? — Точь-в-точь как настоящие… — выдохнула потрясенная Рика, прикасаясь кончиками пальцев к магнолиям. — Морена-сан, это лучшая из всех! — Тогда с причёской мы определились? — Рика энергично закивала. — Только взгляни на себя, — Морена с улыбкой сжала её плечи, склонив голову так, что влажная, теплая щека прикоснулась к её щеке. Пряди золотистых волос защекотали ей шею. — Какая хорошенькая, м? Как свежая вишенка. Можно мне откусить от тебя кусочек?        Рика взвизгнула, когда Морена просунула пальцы ей подмышки и пробежалась пальцами, вызывая щекотку. Закрутившись, девочка с хохотом и всхлипами съежилась у неё коленях, сжимаясь в комочек на куцем льняном хадаги, чтобы не дать ей добраться до чувствительных мест. — А во что вы нарядитесь на свадьбу? — Я? Боюсь, наряд мне не положен, кроха. К тому же, я не могу пойти на свадьбу. — Что?! Но почему?        Морена покачала головой. — Сопровождать хозяев на мероприятия и выход в свет могут лишь личные слуги членов клана. — Прислуга вроде неё, подобно рабочим пчёлам, были погружены в суету трудовых будней — готовку, стирку и уборку — практически не покидая пределы поместья, кроме заранее обговоренных дней отпуска.        По лицу девочки было заметно, что известие её не обрадовало. Рика была расстроена. «Отстой» — как сказал бы Нацуки. Вот уж точно отстой. Будь Морена рядом, ей было бы куда спокойнее. Придется им с Такахаси довольствоваться обществом Канемаки-сенсей, которая своим ястребиным взором будет следить за каждым их движением, словом и вздохом, чтобы не дай бог ни одно правило этикета не было нарушено. — И ничего нельзя поделать? — К сожалению. — Жаль. — угрюмо буркнула Рика, отвернулась, посмотрела на шкатулку. — Морена-сан, вы… Я могу сделать вам прическу? Вы позволите?        Брови служанки приподнялись, и другие черты лица приобрели выражение растерянности. — Что ж… — та зачем-то окинула комнату взором, после чего подняла руку и опустила его на дешевые наручные часики: потертый кожаный ремешок, циферблат с трещинками, еле слышное, успокаивающее тиканье стрелок, «тик-так, тик-так». — Сегодня у меня дел больше нет…       Не дожидаясь конца фразы, Рика подхватила гребень и проворно вскочила с колен, указала на пол перед зеркалом. — Садитесь, пожалуйста.        Умолкнув, Морена поглядела на неё, усмехнулась и опустилась туда, где сидела до этого воспитанница.       Рика подошла к ней сзади. Её волосы с медовым отливом собраны в косу, а выбившиеся пряди куцей львиной гривой торчали во все стороны. Коса была настолько густой, что еле поместилась у неё в кулаке. Распустив её, Рика не удержалась от вздоха восхищения (и зависти — увы, ничего не могла с собой поделать): волосы легли на спину, заструившись по ней до самой поясницы — блестящие, мягкие-мягкие. Золотистая головка, вся в беспорядочных кудрях, напоминала растрепанную ветром хризантему. Рика взяла гребень и принялась вычёсывать их прядь за прядью, размышляя, какая бы причёска была ей к лицу, но сколько бы не думала, в итоге пришла к выводу, что с распущенными волосами Морена выглядела краше всего. В это время служанка сидела на коленях и не шевелилась, погрузившись в состояние полной безмятежности и покоя. В конце-концов, решив последовать ее примеру, она собрала пряди у висков с обеих сторон, и поочередно заплела их в косы, завязав сзади подобно венцу, потом взглянула на шкатулку.       «В её волосах лучше всего смотрелись бы не кандзаси, а живые цветы» — пришло ей в голову мимоходом. — «Какие-нибудь вьюнки, медуницы, примулы…». Вот уж точно тот кто её назвал Мореной не прогадал — сама богиня весны.       Морена чуть-чуть приоткрыла веки: вот девочка дотрагивается до её головы, бережно придерживая, чтобы не причинить боль, гребень скользит между прядями, и вслед за ним пальчики пропускают их между собой… — С того раза тебя больше не мучали кошмары? Я больше не слышу, как ты кричишь по ночам.       Рика молча взглянула на неё и качнула головой — нет. — Если бы Гирей-сан тогда не рассказал мне про Ренджи, вряд ли мне бы в тот раз он приснился. — Рассказал что? — А… — невыразительно тянет девочка. — Помните, я говорила, что мой дядя хантер? Все хантеры за чем-то охотятся… Ренджи, он… В общем, он охотник за головами.        Огорошенная, Морена подняла глаза на зеркало, не до конца уверенная в надёжности слуха — та выглядела отрешенной, будто какая-то её часть находилась в чертогах собственного разума в то время, как другая пребывала в беседе с ней. — Он наёмный убийца. — Я поняла… — Морена задала вопрос, который крутился у неё в голове: — Но… Ты спрашивала, откуда господину Гирею об этом известно? — Гирей-сан много чего знает, — бросила Рика таким тоном, что её недоумение только усилилось. — Он сказал, что знаком с одним из тех, кого он нанимал на… работу. Что Ренджи очень известен в определенных кругах, и его услугами пользуются много обеспеченных и влиятельных людей, которым нужен человек, который помог бы им избавиться от того, кто мешает. — Ясно, — ответила Морена, когда к ней вернулась речь после остолбенелого молчания. — Ты об этом не знала, верно?        Рика дёрнула плечом. — Нет. И Нацуки. Он точно нет. Мне кажется, мама и Ишида… Они знали, но нам не говорили. — позади послышалось, как девочка с шумом выдохнула. Морена не уловила всего, что было в этом вздохе, но злость слышалась отчётливее всего.— Но я не могу винить их в том, что они скрывали от нас то что Ренджи —охотник за головами… Вы не понимаете. Для Нацу Ренджи всю жизнь был как супергерой. В школе он всё время всем хвастался, что его дядя — хантер, и мечтал, чтобы тот сделал его своим учеником. Что бы с ним случилось, если бы он узнал правду? — А ты? Для тебя он тоже был супергероем?       Какое-то время Рика раздумывала. Раньше она чувствовала распиравшую изнутри гордость от того, что член её семьи был хантером — точно такую же гордость, какую испытывает тот, у кого кто-то из родных выиграл золотую медаль в Олимпийских играх или стал президентом. Он воплощал собой силу и отвагу, и где-то глубоко внутри себя ей всегда хотелось завоевать его внимание, его похвалу и добиться чего-то такого выдающегося, чтобы он тоже мог ей гордиться. Сейчас Рика не испытывала ни одного из прежних чувств, потому что гордиться ей стало больше нечем. А раз напоследок он предпочёл своё чёрное дело им — что ж, скатертью ему дорога. — Это уже не важно. — Ты… Как ты себя чувствуешь? — Морена-сан, давайте не будем, ладно? — поморщившись, отозвалась Рика. Рот у неё превратился в одну жесткую складку. — Простите. Наверное, вы решите, что нужно об этом поговорить, но я совсем не хочу об этом говорить. От того что я узнала, ничего, по сути, не изменилось, и это не имеет значения… Вернее, имеет, ещё как имеет, но я больше не хочу чувствовать себя плохо из-за него. Не хочу. Начинаю думать, и каждый раз внутри так тяжело становится, будто камень проглотила… Я рассказала вам, чтобы вы больше не спрашивали меня о Ренджи. — Хорошо, кроха. — согласилась Морена после незначительной паузы. — Если тебе будет так легче.        Рика молча кивнула. В девять лет она уже смутно понимала, что всю ее жизнь вплоть до самой смерти её прошлое будет висеть на ней ярмом, и от него никуда не деться. Её родных убили, она — жертва, уцелевшая чудом, но в глубине души не слишком этому рада, а ужас и насилие знакомы с ней с ранних лет ещё прежде чем и то, и другое заведёт и построит с ней крепкие отношения. — Ну вот, всё готово. — Рика завела руки за спину и прошлась вокруг неё с инспекторским видом. — Вам очень идёт. — Мне тоже так кажется, — служанка улыбнулась ей. — А теперь беги чистить зубы и ложись спать.       Захватив свежее полотенце, Рика вышла из спальни. По дороге в ванную, проходя мимо комнаты Канае, она обратила внимание, что створка сёдзи приоткрыта, и было видно, как мико сидит на татами и водит кистью по холсту бумаги мелкими, коротенькими штришками, рисуя картину в стиле суми-э. Её застывшая поза, её выражение лица — всё говорило о сосредоточенности и полном погружении в процесс. Рядом с холстом стояла коробка из дубового дерева с тушью, рядом с ним лежал футляр с кистями. Либо Канае услышала шаги, либо Рика слишком громко дышала, но вскоре, не поднимая головы, Канае протянула: — И как, понравилось?        Рика свела брови. — Что — понравилось? — То, что ты увидела, когда подсматривала за мной и Яцуя-куном. — Канае обмакнула кисточку в тушь, подержала над пузырьком, пока с неё стекали лишние капли. — Предпочла бы не видеть. — хмыкнула Рика, и не удержалась: — А тебе понравилось с ним целоваться?        Тут Канае соизволила повернуться и взглянуть на неё. Карие глаза мерцали, как вода на дне глубокого колодца, в который Рика смотрела, мысленно гадая, выйдет мико из себя или нет. Но вместо этого раздался смешок. — А ты молодец. — процедила мико со злобным блеском в глазах. — Не думала, что у тебя хватит духу меня подставить. Та поганая записочка вышла очень убедительной. Даже не буду спрашивать, кто из вас до этого додумался — у твоего немощного калеки мозгов бы не хватило, но он тебе помогал, потому что я бы сразу узнала твой кособокий почерк, так что письмо скорее всего писал он. Это ты мне мстишь за то что я сказала Хинамори-сан про того монаха, Сейширо, да? Решила мне всё испортить?       Рика поморщилась, но решила не оставаться в долгу: — Только не говори, что рассчитываешь выскочить за него замуж. Хинамори в жизни этого не позволит. У нас с тобой для них недостаточно благородная кровь.        Надо было видеть, как у неё перекосилось лицо — у Канае слегка дёрнулись губы, приоткрыв рот, так, что виднелись зубы, и имела почти угрожающий вид. Её шпилька оставит отметку надолго, ведь это удар по самолюбию для Маленькой госпожи. — А вот это уже не твоё дело, подкидыш. — прошипела мико. —Следи лучше за собой, а не за другими, а то тебя и так чуть не выперли, забыла? — Она очень медленно положила кисть на дощечку, чтобы не запачкать чернилами татами. У неё был такой вид, словно ей требовалось много сил, чтобы сохранять контроль над собой. — Слушай сюда, сиротка ублюдочная. Я говорю один раз. Меня ни капли не колышет, чем вы занимаетесь со своим дружком, но не вздумайте мне мешать. Имей ввиду, если ты ещё раз выкинешь что-то подобное и испортишь мне отношения с кем-то из членов клана, тебе конец. Ты думаешь, раз смогла одурачить Гирей-сана, то находишься под его защитой, но рано или поздно он поймёт какая ты гнилая выскочка. Я бы от тебя с удовольствием избавилась сию же секунду, но мне сейчас не до тебя. Но только попробуй мне помешать и я натравлю на тебя кого-то похуже госпожи Хинамори. Я видела, как Андо-сан смотрел на тебя — как на крысу, которая портит всем жизнь. Думаю, это хорошая идея… Если ты и бесполезный калека, который мозолит всем глаза, исчезнете отсюда тем лучше для меня. Очень трогательно представить тебя и этого мальчишку, пытающихся жить где-нибудь ещё, одних в целом мире.        Рика не проронила ни слова, не сводя с неё глаз, и прислушивалась к своим ощущениям. Пару раз ёкнуло, но больше особо она ничего не почувствовала. Стало понятно что больше всего мико боялась потерять расположение Хинамори, и для того чтобы устранить угрозу, готова была применить любые способы. — Понимаю. Что ж, взаимно. Но напомню, что начала не я.        Канае с презрением фыркнула. — Сгинь, пока я тебя не прибила! Рика прошмыгнула мимо сёдзи — мало ли что ей в голову взбредёт! Пока её не было, Морена полила стоящие на подоконнике хауттюйнию и центеллу, поправила стоящую в пустой вазе засохшую, безуханную белую хризантему, подарок Гирей-сана: половина лепестков на увядшем, некогда пышном бутоне опали, а те, что остались, съежившиеся, скрученные, омывал лунный свет. В комнате царил безупречный порядок: аккуратно заправленная кровать, учебники, энциклопедии с тетрадями ровными стопочками лежат на столе, а не свалены в Вавилонскую башню высотой до подбородка; разбросанная канцелярия разложена в деревянный пенал, ящички платяного шкафа задвинуты, тренировочная сумка с торчащим дзюдоги застегнута и поставлена в угол, чистая одежда на завтрашний день лежит на стуле. В тот момент, когда она зашла, Морена, мурлыча себе под нос, взбивала покрывало.        Рика забралась в кровать, залезла под одеяло, на крахмально-свежие простыни. На этой кровати её все ещё терзали страшные сны, но они не шли ни в какое сравнение с теми, которые стерегли её в крошечной келье в Шинкогёку, мучительными мыслями и воспоминаниями, что крысились под подушкой. Много месяцев, возвращаясь после работы, которую поручали мико, Рика ждала отбоя с ужасом, глядя на кровать с серым, колючим покрывалом, зная, что стоит ей залезть под одеяло, и о покое можно будет забыть до утра. Но ложилась, потому что другого выбора не было. Не успев ещё закрыть глаза, она уже боялась шевельнуться и замирала, не дыша. Теперь она забиралась в постель без прежней опаски, но затаенный страх в ней ещё окончательно не пропал. — Знаешь, что такое ловец снов? — вдруг спросила Морена, выключая лампу — горел лишь ночник-андон на прикроватной тумбочкой рассеянным, оранжевым светом.        Рика кивнула, гадая, что последует за неожиданным вопросом. Рука служанки спряталась в рукаве и вытащила оттуда лохматое, тёмно-зеленое, нечто округлой формы с веревочной петлёй, подозрительно напоминающее жителя аквариума у неё на подоконнике. — Я, конечно, не мастерица-рукодельница, но старалась как могла. — Это?… Морена-сан, это что… маримо? — Верно. Знаю, не очень похож, но надеюсь, тебе придется по душе. Возьми-ка… Бери, бери, не стесняйся! — Морена протянула руку; ей в ладони лёг махровый кругляш из вязаной пряжи. — Внутрь я спрятала омамори из храма Аой. Как видишь, это не совсем ловец, но мико заверили, что оберег отгоняет ёкаев и злых духов, которые проникают во сны человека. Повесь его себе на спинку кровати или положи рядом на тумбочку.       Запах был её, игрушка ещё теплилась ею. Сидя под одеялом, Рика сжимала в руках плюшевую маримо до тех пор, пока не почувствовала, что расплывается в улыбке. — Спасибо… Правда, спасибо вам. Вы очень добры ко мне. — Не стоит. Я родилась для того чтобы присматривать за другими людьми, облегчать их жизнь, делать её комфортнее. Это моя работа. — Получается, вы относитесь ко нам с Такахаси по-доброму только потому что это ваша работа? — Забота о воспитанниках входит в мои обязанности, но я не воспринимаю её как долг. — Морена расправила складку на своём поясе. — Понимаешь, что я хочу сказать?       Светила луна и цикады за окном звенели, как в джунглях. Рика устремила на неё робкий взгляд, не умея выразить словами, как нуждается в ласке. «Можно?». Морена погладила её по голове, и девочка, зажмурившись от удовольствия, просияла, словно начищенный колокольчик.

***

       Шёл второй месяц тренировок дзюдо в Кодокан, когда додзё Кодокан мало по малу принялся заполняться волнением и возбуждением, вызванные предстоящими через шесть недель экзаменами на ученический ранг — кю.        Рика занималась в додзё три раза в неделю, и за всё это время успела многому научиться, однако, слушая краем уха в раздевалке и во время перерывов шли бурные обсуждения того, как будут принимать экзамены, всё больше понимала, что несмотря на упорные тренировки, её нынешнего уровня явно недостаточно для того, чтобы претендовать на шестой кю. Для получения белого пояса на аттестации необходимо освоить основы дзюдо и продемонстрировать их перед экзаменаторами: стойки и перемещения на татами, захваты и приемы выведения из равновесия соперника, а также правильную технику падения, укеми. Другие ученики начали обучение намного раньше неё и были подготовлены значительно лучше, а за полтора месяца достигнуть того уровня, который бы позволил бы ей получить белый пояс будет крайне тяжело, так что шансов у неё мало. Это вызывало в ней досаду. Рика трезво оценивала свои способности и заставляла себя не зацикливаться на получении пояса (ведь пояс — это тряпка!), а вместо этого усердно тренироваться и набираться опыта. «Прежде, чем об этом даже мечтать, я должна многому научиться» — заметила она самой себе. Но… но…        Ками, кого она обманывает! Как же ей хотелось заполучить свой первый ранг! Белый пояс, конечно, лишь самое начало пути и не говорил ни о каком мастерстве, но зато первый кю открывал возможность для участия в соревнованиях. Оказалось, что без белого пояса её никто к ним не допустит. Соревнования с сильными и достойными соперниками, такими как Миура, Рю и Куросава, и побеждать их — вот её цель, но об этом она никому не рассказывала. При Кодокан турниры для групп с рангом кю не организовывали таким образом, чтобы они приносили детям удовольствие или имели развлекательный характер — здесь тренировали будущих чемпионов, и для экзаменов на ранги отбирались только лучшие, что только разогревало конкуренцию. Ладно, тут уж ничего не поделаешь. Дзисай-сенсей предупреждал, что в боевых искусствах торопиться чревато, что ей никогда не стать настоящим мастером, если она будет думать только о том, как поскорее получить ранг.        За пару дней до королевской свадьбы, после полудня Тодзи привёз её в дзюдо на тренировку, и как обычно сказал, что будет её ждать ровно в пять часов возле лестницы — ни минутой позже. Камердинер семьи Йонебаяши был строг и пунктуален, как валендамские часы, и Рика старалась не нервировать его после того как однажды задержалась после тренировки, чтобы подсмотреть за старшей группой, занимающейся этажом выше — позже всю дорогу до поместья она выслушивала утомительную лекцию о том, что опоздания — признак безалаберного и несобранного человека.        Схватив сумку и выскочив из машины, Рика взбежала по лестнице, скинула на пороге туфли, поставила их в ячейку и пошла переодеваться в дзюдоги. Как и в кэндзюцу, в додзё обучения дзюдо были правила поведения, которые необходимо неукоснительно соблюдать. Перед тем, как заходить, необходимо выполнить додзё-ни-рей — поклон залу, и сёмен-ни-рей — поклон гербу Кодокан. Когда мастер заходит в зал, все ученики садятся на татами в южной стороне зала, которая называлась симодза, принимая особую позу —сейдза, упираясь коленями в пол. Как только сесней занимал свое место на возвышении в северной стороне зала — камидза — все ученики приветствовали его с поклоном. Симидзу, который считался негласным семпаем, сидел в шеренге справа с видом ближайшего ученика Будды. Как самая неопытная и приступившая к обучению позже всех, Рика сидела слева. После церемонии приветствия следовал бег вокруг пруда и тайсо, после которой мозг становился расслаблен и восприимчив: ученики подтягивались, отжимались, работали на канате, прыгали и делали упражнения на пресс. Благодаря тренировкам с Дзисай-сенсеем силовые упражнения и растяжка давались ей с каждым разом всё проще и не доставляли тех адовых мук, как в самом начале, когда после тренировок на следующий день она не могла пошевелить без боли ни одной мышцей и косточкой. Рика ощущала, как становится сильнее, выносливее, как меняется, и любые, даже крохотные результаты её радовали.        После разминки Катагири-сенсей демонстрировал технику, которую они должны были изучать, в то время как ученики спокойно и внимательно следили за ним, сидя в сейдза. После того как демонстрация оканчивалась, они кланялись мастеру, потом своему партнеру и только потом приступали к выполнению техники. Сенсей сам распределял учеников на пары, и чаще всего по непонятным причинам её ставили вместе с Симидзу. Видно, что самопровозглашенный семпай был недоволен, потому как хотел себе более сильного соперника, а не новичка, и каждый раз кривился, но не спорил, подчиняясь воле мастера, ибо в додзё была строгая иерархия, и слово сенсея — закон. В тренировочных спаррингах мавари-гейко ученики пытались выиграть поединок, используя технические броски, удержания, болевые и удушающие приемы, повторяя их без продыху. В это время Катагири-сенсей следил за ними с возвышения, делая замечания, в то же время оценивая способности и темперамент каждого ученика. — Серетсу! — суровый голос прогремел команду, и тринадцать запыхавшихся, тяжело дышащих учеников с раскрасневшимися лицами выстраивались в шеренгу, после чего каждая пара должна была продемонстрировать несколько приёмов.       Главным принципом дзюдо служила податливость: уступить натиску, чтобы устоять. Дзюдо, как и кэндзюцу, воспитывали гибкость и терпение, а жестокость, упрямство и стремление идти напролом наоборот, не приветствовались — силе не нужно противостоять, её следует направить в нужное русло и использовать с умом, чтобы одержать победу. — Атаки противника не должны пугать, наоборот, это — удачный момент, который поможет одержать победу. Заставляйте своего противника атаковать, пусть он злится, идёт на вас и напирает. Глухая оборона — лучшая защита, где ваша главная цель — ввести соперника в заблуждение, показав сначала не самую лучшую игру, а потом выбрать удачный момент и победить. Во время атаки боец уязвим и может потерять равновесие, поэтому в этот момент его легче уронить на землю. — сенсей шел вдоль шеренги. — Ёсида, Садако, в центр ринга. Используйте дэ-аши-барай.        Дэ-аши-барай — техника броска, при которой боец делает боковую подсечку под выставленную ногу, и Рика мысленно прокрутила технику исполнения в голове, пока оба ученика выходили в центр зала и выполняли друг перед другом поклон рэй. Они приняли стойку. В следующее мгновение Ёсида схватил Садако за рукав дзюдоги, а та взяла его за ворот, намотала на кулак и принялась наступать, атакуя. Ёсида отступил на несколько шагов, после чего стремительно сделал подсечку за выставленную вперед правую ногу Садако и повалил на землю — её тело с громким стуком рухнуло на татами. — Иппон! — рявкнул сенсей. Поединок длился всего несколько секунд. Садако поднялась на ноги, показав за спиной сенсея Ёсиде язык, и оба, поклонившись друг другу, вернулись в шеренгу. — Как видите, Ёсида воспользовался тем, что Садако была полностью поглощена в атаку, и вывел её из равновесия подсечкой. В спарринге боец в любую секунду должен быть готов к тому, что его силу попытаются использовать против него. За короткое время борец должен продумать свои действия и действия противника на несколько шагов вперед и использовать каждую представившуюся возможность. Второго шанса может не быть. Котай. Симидзу, Рика, поединок с уки-гоши.        Рика встряхнулась, постаравшись, насколько это было возможно, подавить в себе неуверенность. Они встали напротив друг друга и поклонились. Когда Симидзу выпрямился, Рика увидела на его лице ухмылку, на которую отреагировала каменным выражением. Интересно, захочет ли он атаковать или будет ждать, когда она атакует? Начиная с правой ноги, они сделали три шага вперёд. Началась борьба за захват. — Захват должен быть такой, чтобы была возможность бросить противника, вложить в атаку максимально грубую силу и не забывать стараться сохранить хорошую стойку и готовность к нападению. Проще говоря, в любом поединке самое важное — рассматривать каждую возможность к атаке….       Симидзу поймал рукав её дзюдоги под локтем, вцепившись в него мёртвой хваткой, после чего молниеносно рванул вперёд и сделал подсечку, но в последнюю секунду Рика согнула ноги в коленях, перенося вес в нижнюю часть туловища чтобы удержаться на ногах — в итоге он просто пнул её по щиколотке. В этот момент Рика выбросила руку вперед, схватила его одной рукой за отворот кэйкоги, и другой —подмышкой. Симидзу поднял руку, чтобы вырваться из захвата, и чуть не заехал ей кулаком по голове. Сцепив челюсти, Рика собрала все свои силы, низко присела и одним рывком перекинула его через бедро на татами. Мальчишка весил не много, но всё равно: от непривычной тяжести у неё чуть глаза на лоб не полезли — бедная спина у неё хрустнула так громко, что, казалось, это услышали все. — Иппон!        Шумно выдохнув, Рика, скорчив болезненную гримасу, кое-как выпрямилась. Повернувшись в сторону шеренги, она словила одобрительный взгляд Садако. Симидзу вскочил на ноги, отвергнув протянутую руку. Получив несколько замечаний касательно стойки, положения корпуса и ног, оба поклонились друг другу. — Благодарю за бой. — сказала Рика, и услышала, как тот рыкнул: — Я поддался, понятно?! — Ну, как скажешь.       Симидзу развернулся и, гордо вскинув голову, потопал к шеренге, чувствуя ярость, обиду и отвращение к себе, а Рика сделала для себя одно важное открытие — самоуверенных проще застать врасплох и сразить. Зачастую они до того убеждены что лучше других и не сомневаются в себе, что они не считают нужным быть начеку и хранить бдительность. — Перерыв. После приступим к ката-гатамэ. Свободны.       Дети с воплями и смехом высыпали во двор. Рика вышла на крыльцо и села на энгаву, вытянув ноги и прислонившись головой к деревянной подпорке. Ветер сдувал волосы с покрытого испариной лица. Пичуги щебетали, сухой ветер ерошил желтые перья. Кодокан окружала поросшая красными соснами роща, воздух звенел от стрекота цикад. Казалось, будто бесчисленные толпы монахов гнусавят «Молитву о преодолении напастей»: «Гя-гя. Гяки-гяки. Ун-нун. Сифура-сифура. Харасифура-харасифура…».       С энгавы, вдалеке за Кодокан, виднелись горы, рисовые поля. Резкий ветер, расчищая небо, гнал облака. Летали за взятком пчелы, день был удивительно приятный, летний. Переведя дух, Рика открыла лежащую рядом коробочку с палочками — обеденный бенто, собранный Мореной: бобы натто, рис, асазуке с корнем гобо и кусочек угря под лимонным соусом в виде самурайского меча. «Богиня!» с восторгом подумала, сглатывая слюну. С тех пор, как она начала ходить на дзюдо, в дни тренировок Морена давала ей в сумку коробку с бенто, завернутый в платок. Покончив с обедом, она положила на скрещенные лодыжки боккэн с инвентарём, которые взяла с собой — по пятницам после дзюдо её ждала тренировка по кэндзюцу с Дзисай-сенсеем, который будет гонять её до позднего вечера, пока не выжмет из нее последние капли пота. В эти дни Рика чуть доползала до поместья, и иной раз вырубалась в комнате у Такахаси, потому что её тело могло преодолеть только одну ступеньку лестницы — первую.        Взяв мелкую наждачку, она зашлифовала боккэн, убрав заусенцы с прошлой тренировки, после чего взяла хлопковую тряпицу и принялась полировать снаряд до тех пор, пока на гладкой поверхности из чёрного дуба не появились блики. Свой боккэн появился у неё недавно, вместе с менганэ, перчатками и пялицей — экипировка, которую приобрели для неё по распоряжению Гирей-сана; Рика берегла их и тщательно ухаживала за каждой вещью. Занимаясь боккэном, она просидела какое-то время в одиночестве, полностью погруженная в дело, пока на энгаве не послышались шаги, а потом раздался голос: — Не знал, что у нас в Кодокан обучают ещё и кэндо.        Вскинув голову, она увидела Катагири-сенсея. Отложив боккэн, Рика вскочила на ноги и вежливо поклонилась. Как и Ода-сан, сенсей был в годах, седой и выглядевший так, словно он иссушал себя медитацией, и слегка хромал. Его лицо было сплошь изрыто морщинами, но назвать его дряхлым стариком язык не поворачивался: в кэйкоги, с красно-белым поясом седьмого дана, который ясно говорил о высочайшем уровне его мастерства, старый сенсей был статный и величавый, как мастер чайной церемонии, да и в голосе и манере поведения не было сварливости Оды-сана, с которой Рике приходилось в свое время сражаться.        Она увидела, что он смотрит на боккэн. Решив, что тот хочет сделать ей замечание, Рика подхватила снаряд и торопливо сказала: — Прошу прощения, сенсей, я сейчас его отнесу… — Разве я просил относить его куда-то? — и вдруг произнес, причём вполне себе благожелательно: — Позволишь взглянуть? — А? — Рика замерла в нерешительности и уставилась на свой боккэн, словно только что заметила его у себя в руках. — Конечно, возьмите пожалуйста…        Мастер протянул руку, и Рика отдала ему снаряд. Тот обхватил ладонью рукоять под гардой с кожаной оплёткой, рассматривая меч со всех сторон. — Чёрный дуб, не ошибаюсь? Очень прочное дерево. — Да. Раньше у меня был попроще, из ятоба, и его приходилось шлифовать после каждой тренировки из-за того что он быстро изнашивался, а этот дайто боккэн прочнее и легче. — а потом вдруг с того ни с сего призналась: — Я хочу когда-нибудь заработать на катори из венге. — Боккэн из венге дорогое удовольствие, — заметил Катагири-сенсей. — Знаю, но они же самые лучшие? — серьезно отозвалась Рика. — То есть, я хочу сказать, боккэны из красного дерева самые долговечные и куда прочнее на гибкость, а от сильных ударов они скорее переломятся, чем расслоятся из-за того что у древесины плотные волокна. У моего мастера боккэн из венге. Но он говорит, граб и груша тоже неплохие для новичков, а вот бук супермягкий, им занимаются совсем малыши. — Ты учишься кэндзюцу?        Рика кивнула. — Кто твой мастер? — Ояма Дзисай-доно. Он мастер Сёден-рю. — О, вот как? — мастер вдруг расхохотался, будто услышал уморительную шутку. — Я наслышан про твоего мастера. Дзисай-сан, безусловно, талантлив, но очень уж своеобразный и тяжелый на подъем, а своих учеников не щадит. Сёден-рю, хоть, молодой, но выдающийся стиль. Что ж, удачи тебе с сенсеем. — мастер вернул ей боккэн. — Сколько раз в неделю ты тренируешься? — Четыре.       Он вздёрнул бровь — на старом, морщинистом лице промелькнуло удивление. — Столько тренировок? Когда же ты успеваешь ходить в школу? — Я учусь на дому. К нам приходят учителя, они готовят нас для поступления в Академию Васега. У меня хорошая успеваемость. После академии я пойду в военное училище, а потом в армию. Поэтому хожу на тренировки кэндзюцу и дзюдо. Вернее… я начала заниматься не совсем только поэтому. — прибавила Рика, когда он ничего не ответил. — Раньше я жила в храме неподалёку от Нариманишидай. Там есть додзё, в котором один мастер обучает кэндзюцу и дзюдо… — Йошикава Ода-сан? — Точно! — Рика просияла. — Вы его знаете?! — Как мне его не знать, если мы с его учениками каждый год встречаемся на соревнованиях? Так, значит, ты обучалась у Ода-сенсея… — Ну-у-у, не совсем… — она заколебалась. Заглянув в его маленькие карие глаза, окруженные морщинками, Рика решила сказать правду: — На самом деле….        Когда Рика поведала мастеру про Адзусу и то, как ходила в додзё, чтобы подглядывать за тренировками его учеников, потому что упрямый старикан отказывался пускать её в додзё, не прельстившись даже деньгами, Катагири-сан, который слушал её, сложив руки на груди, расхохотался. — Ну и ну! И что же, удалось тебе победить этого мальчишку-воришку и заставить вернуть украденные деньги? — Он признал поражение. — ответила Рика, а сама подумала, что сенсей вряд ли бы называл Адзусу мальчишкой если бы увидел, что этот «мальчишка» размером с холодильник. — Раньше мне никогда не были интересны боевые искусства, а с того дня я захотела научиться владеть мечом. — стоило начать говорить о мечах, как Рика уже не могла остановиться: — Вообще-то, мне бы хотелось в будущем стать мастером иайдо, чтобы овладеть техникой дайсе. Это высшее искусство фехтования. Им когда-то владел Миямото Мусаси, и описывал его в своей книге. Он мой кумир. Это он придумал технику фехтования при помощи двух мечей, катаны и вакидзаси, которую впервые применил в битве при Сэкигахаре и назвал Нитэн-ити, «два неба как одно»… В Сёдэн-рю тоже практикуют технику использования дайсё, но Дзисай-сенсей говорит, чтобы я не раскатывала губу, потому что это очень сложная техника и мало у кого получается… Ой, простите. — умолкнув, она подняла на мастера виноватый взгляд, поняв, что её занесло. Но Катагири-сенсей слушал её с бесстрастным видом, и выставил перед собой ладонь, мол, всё в порядке. — Дзисай-доно требовательный учитель, не так ли? — Это точно, — «Требовательный не то слово»: если он не получит тех результатов, которых ждёт словесными угрозами, то выбьет их из тебя палкой.— Мастер говорит, что я не преуспеваю в нападении, но неплохой потенциал в отражении атак. Мне не хватает сил для того, чтобы правильно выполнить датотсу. Из-за этого они замедленные и недостаточно устойчивые, и вся гармония каты нарушается.       Катагири-сенсей окинул её оценивающим взглядом. Должно быть, он видел то же неутешительное зрелище, что и Дзисай-сенсей: рост маловат, хрупкое телосложение новорожденного птенца, из рукавов дзюдоги торчат костлявые лапки — так и слышался голос того детского врача, который говорил маме про «отставание в развитии». И в кого она только уродилась такой тщедушной коротышкой? Мама не была крупной женщиной, зато здоровой и выносливой, а отец и подавно — рослым, широкоплечим, крепко сбитым силачом, который мог поднять её одной рукой. Ишида пошёл в отца, а Нацуки унаследовал гибкую, жилистую, как у скаковой лошади, худощавость матери. Оставалась надежда, что с возрастом дело поправится, хорошее питание и регулярные тренировки сделают свое дело, и она станет повыше и покрепче, иначе придется мириться с тем, что до конца жизни будет видеть в отражении в зеркале хилое пугало.       «Что он думает обо мне? Хотелось бы знать! Конечно, я ещё неумеха — мне нечем впечатлить его. Сегодня мне удалось сделать неплохой бросок, но сколько их было за всё время? Два, три? Напрасная самоуверенность новичка».       Тут старый мастер развернулся — не успела ничего и сказать, как старый мастер поманил её рукой за собой.       Рика пошла за ним. Зал был всё ещё пуст. Свет проникал в додзё через круглые оконные ниши под потолком; деревянные подпорки отбрасывали тени на выложенный татами пол. — Жди здесь.        Сенсей повернулся и вышел из зала. Пока Рика грызла заусенец на большом пальце, её слух прислушивалась к шагам, которые остановились в дальнем конце коридора. — Кэнко! — гаркнул сенсей. — Иди сюда!        Вскоре тот вернулся с бледнолицым юношей лет одиннадцати. Увидев его, Рика выпрямилась и заметила, что на его талии был повязан жёлтый пояс. — Покажите, как выполнить хидза-гурума. Начали.       Её бросило в пот. Мальчик, не выдав особого удивления, пересек додзё и встал напротив неё. «Зачем он его пригласил? Это что, какая-то проверка?» — недоумевала Рика и посмотрела на Катагири-сенсея, но тот одним взглядом дал понять — выполнять команду без вопросов.        По правилам додзё они выполнили поклон рэй и приняли стойку. Пошла борьба за захват. Уровень мастерства у парня намного превосходил уровень всех учеников в её группе — как только он схватил её за отворот дзюдоги, Рика уже знала, что продует без шансов. Её лицо покрылось мраком. Он не даст ей ни одной возможности вывести его из равновесия, получить преимущество и сделать подсечку. Как в то время, в Шинкогёку, когда она, садясь за доску с Сейширо-саном, знала: сколько бы партий они не сыграли, сколько бы она не ломала голову над тактикой, какие бы хитрости и уловки не придумывала, её ждёт проигрыш, и чувствовала такую беспомощность, что внутри всё скручивалось и сжималось, как у робкого и пугливого воробушка перед волчьей пастью. Хуже не придумаешь. Но теперь вместо безысходности, при угрозе поражения её захлестывали упрямство и злость, которые затуманивали рассудок, как со старшим учеником Дзисай-сана — если бы не сенсей, Куросава точно сломал бы ей руку. Сейчас Рика почувствовала, как внутри неё все кипит — ей решительно хотелось сделать хоть что-нибудь для того чтобы не допустить проигрыша.       Несколько секунд они перемещались по татами, держа друг друга за кэйкоги — следя за отточенными движениями Кэнко, Рика старалась в точности повторять их, держась на расстоянии, и почти не отрывала взгляда от бросковой ноги, которая в любой момент могла сделать подсечку под колено, но слишком сосредоточилась на ней — мальчик стремительно потянул её за отворот вправо, в тот же миг оттолкнул назад. Рика зашаталась, попыталась устоять на опорной ноге и наклонила корпус влево, тем самым оказывая сопротивление и возвращая себе равновесие. Кэнко ждал, что сразу после этого она очертя голову бросится в атаку, но Рика только крепче вцепилась ему в рукав, не давая дотянуться до опорной ноги — для этого ей пришлось отступить назад. Какое-то время они кружили по татами, быстро передвигаясь по залу в нежелании уступить друг другу. Кэнко напирал на неё всё ощутимее, пока не дождался той доли секунды, когда Рика замешкалась, ловя момент, чтобы подшагнуть к нему ближе, и одним безукоризненным выпадом не завёл ногу за её колено, после чего перекинул её через себя.       Раздался глухой стук — с ёкнувшим сердцем Рика плашмя повалилась на бок на татами. «Проклятье!», чуть не вырывалось у неё с досады — только и успела, что вовремя прикусить язык. Кэнко отпустил её дзюдоги и протянул руку, чтобы помочь подняться. — Кэнко, можешь возвращаться к Вардан-сенсею.        Поклонившись, тот вышел из зала. Катагири-сенсей подошел к ней. Рика изо всех сил вглядывалась в его лицо, пытаясь угадать по выражению складок и морщин, о чём тот думает, но не добилась значительного успеха. — Катагири-сенсей, я не справилась? — вырвалось у неё, хотя Рика и сама не знала, о чем конкретно спрашивает. Но вместо ответа тот спросил: — Ты ходишь в додзё почти два месяца, верно? — Да, сенсей. — Как по-твоему, ты заслужила пройти аттестацию?        Вскинувшись, Рика уставилась на него, чувствуя, как сердце учащенно забилось. — Не знаю… Вам виднее.        Мастер в ответ на её реплику рассмеялся. — Сразу видно — ученица Дзисай-сана. Раз мне виднее, то поглядим, как ты справишься.       Рика потеряла дар речи и просто смотрела на него, не в силах поверить в услышанное. У неё перехватило дыхание, зрачки ожили: расширились и стали темными, блестящими, как спелые маслины. Она опешенно замерла, но в следующий миг опустила руки вдоль узких бедер и согнулась в поклоне, после чего выпрямившись, расправила плечи и подняла голову, чтоб казаться повыше. — Я вам очень признательна. Благодарю вас. Постараюсь оправдать ваши ожидания.        Катагири-сенсей не улыбнулся, только сказал: — Поблагодаришь результатами.       «Я это сделаю! Расшибусь, но сделаю!». В детстве она искренне верила, что если чего-то очень сильно захотеть, непременно это получишь. Как ребёнок — всей душой. Не можешь не получить.       Вернувшись в поместье, Рика шла к лестнице широким шагом, глядя себе под ноги, задумчиво насупившись, и не заметила, как появился Такахаси — он словил ее за лямку сумки прямо на ходу. — Ты домашку по математике сделала? — без приветствия начал он. — Нет, ещё не успела. — притормозив, Рика почесала нос указательным пальцем; расхристанная, щеки после тренировки горят, на блузке крохотное, как пуговица, зеленое пятно. — А что? — Супер! Я очень рад! Поможешь мне со всеобщим, а я тебе с математикой? — Ладно, но давай после тренировки, договорились? — Ага, а ты куда? — В душ, я потная и мерзкая. — Рика схватилась за перила, собираясь подняться по лестнице, — Ах, да… — она обернулась и бросила как бы невзначай. — Угадай кого отправят на экзамен на шестой кю через два месяца? — Кого? — Такахаси нахмурился, в первую секунду якобы не понимая, — Ой, даже и не знаю, на кого мне думать… Это ведь точно не ты, да? — Рика пихнула его в плечо. — Да шучу я, шучу. Поздравляю, подруга! — выставил вперед обе ладони, мол, дай «пять», и Рика звучно шлёпнула по ним. — Жду тебя на нашем месте.        «Наше место» у них стала беседка возле берега озера, стоящая на сваях прямо на воде и окруженный буйным цветением чайных роз и жасминового дерева. В этой беседке в первый вечер в поместье её утешил глава клана; в ней они с Такахаси готовились вместе с урокам Канемаки-сенсей и других учителей; здесь Сакурай подначивал её оттяпать жабе голову и ноги, чтобы помочь ей разбудить в себе инстинкт убийцы. Из беседки открывался замечательный вид на озеро и на поместье на другом берегу.       Такахаси пулял по уткам из водяного бластера и грыз яблоко, когда Рика пришла на берег, бросив сумку на траву возле тясицу, вытащила оттуда стеклянную бутылку и бросила ему. — Лови.       Переодеваясь после тренировки, она обнаружила на дне кинтяку несколько монет — сдачу с безудержного шоппинга, который они с Такахаси устроили на фестивале. Всего сотня дзени, на эту мелочь нельзя было купить ничего стоящего, но этого хватило на бутылку зеленой цитрусовой шипучки из автомата. — Класс! — Такахаси открыл крышку, достал пластиковую затычку, перевернул и хлопнул по ней ребром ладони — с громким «чпок!» шарик провалился внутрь запотевшей бутылки. Глотнув газировки, он высунул язык и попытался разглядеть, насколько он позеленел. — Ну, как? — Как хамелеон. — Рика взяла у него бутылку, сделала глоток. Несколько минут они сидели и молча пили газировку, передавая её друг другу. — Жаль, что мы с тобой не умеем плавать. Водичка в озере такая тёплая, лучше не придумаешь. — посетовал Такахаси. — Когда-нибудь научимся. — А у твоего сенсея нет в планах научить тебя плавать? — Не знаю, Такахаси. Не уверена, что в овладении искусством меча как-то помогает умение плавать. Но я спрошу, если хочешь. — прижав согнутую ногу к груди, а другую вытянув перед собой, Рика отбивала босой пяткой рваный ритм. Небо сияло яркой, обжигающей синевой. Солнце палило вовсю, становилось всё жарче. Неподалёку на боку дремала борзая, которую держали для ловли мелких грызунов и змей — красный глаз был приоткрыт и потешно вращался в глазнице. Рика прошлась взглядом по берегу — на таком солнцепёке все змеи попрятались в теньке: в густой высокой траве, под камнями, нашли себе укрытия в лесу, вырыли норы в земле. Ветер вяло трепал листья акаций, то и дело показывая изнанку листьев. Воздух жужжал, свистел, скрипел от бодрой жизни кружащих над цветами шмелей, притаившихся в барвиннике кузнечиков и выводящих мелодичные рулады белоглазок на ветвях липы, чьи соцветия источали душистый медовый аромат. Взявшись за костыль, Такахаси с сопением потянулся, встал, пошёл к озеру, зашел в воду по колено и позвал её к себе. Рика тронула кончиком стопы воду — горячая, будто в ванне. Прозрачная бледно-зеленая вода ласкала лодыжки, на дне, покрытая сетью солнечных бликов, зыбилась галька. Рика побрела по мелководью, где вода едва доходила до щиколоток. В ступни впивались мелкие камушки, вокруг ног кружили мальки, выписывая негодующие спирали, недовольные вторжением в свою обитель человеческого существа. Поверхность озера переливалась нестерпимо яркими солнечными бликами, словно это было и не озеро, а мираж в пустыне. Её распирало от какого-то глупого, безоблачного счастья. Такахаси набрал воду в бластер, прицелился и пульнул в неё струёй воды с киношным злодейским смехом. Вскрикнув, Рика увернулась, зачерпнула озерную воду двумя руками и плеснула в него, в отместку окатив его с головы до ног. Такахаси, пошатываясь на костыле, точно капитан Сильвер, пристроил на плече приклад и начал очередь непрерывных атак, используя свое оружие чтобы заставить её отступить. Хохоча, они брызгались друг в друга, резвясь в воде, как озорные щенята. Такахаси кое-как удерживал равновесие, орудуя бластером одной рукой, и пару раз чуть не свалился в воду, а потом пытался уронить её, совершенно подло поставив подножку. Выхватив взглядом водоросль, Рика вытащила склизкую ленту, подскочила к нему, оттянула воротник и запихнула её за шиворот. Такахаси взвизгнул и, завертевшись на месте, врезал ей по зубам. — Офигел что ли?! — Рика потрогала губу — на пальцах осталась кровь. — Ты смотри, что ты сделал. — Что за дрянь ты мне засунула?! Что это? Змея?! Змея?! — зеверещал Такахаси, скача по мелководью, как по горящим углям. Рика расхохоталась — ну никак не могла удержаться глядя на то, как тот изгибается, пытаясь пролезть под рубашку со спины и вытащить водоросль. — Фу, блин! Господи, гадость какая! — взвизгнул он, пнув её так сильно, что она чуть не упала. Пляски долго не продолжались — пыхтя и краснея от натуги, тот сумел-таки вытащить из-за шиворота водоросль, но оступился. Рика протянула ему руку, чтоб помочь удержаться на ногах, но он её лягнул. Она хохотала так, что не могла и слова выговорить. — З-змея, з-змея! — выговорила плаксивым девчачьим голосом, передразнивая его. — Ой, я не могу! — Заткнись!        Они выкатились на берег и повалились на траву, продолжая хохотать. Штаны её кэйкоги вымокли, а Такахаси выглядел так, будто его за шиворот окунули и выполоскали в озере. Рика потрогала языком верхнюю губу, проверила, не кровит ли снова. — Блин! А где бластер? — спохватился он, замотав головой. — Видимо, ты его уткам подарил. — Рика со смехом ткнула пальцем в воду, где к дрейфующему на мелководье бластеру, который Такахаси в прошлом году присвоил себе, подплыв к которому стайка мандаринок, живших в озере, проявляла в данный момент активный интерес. — Рика, какая же ты гадость! Не смешно! — Такахаси потянулся к костылю, но та его остановила. — Погоди, не лезь в воду. Я сама. Сядь лучше, просушись. — подобравшись с земли, она задрала штанины до колен, забралась в воду и выловила бластер.       Когда Рика вернулась на берег с пропажей, они уселись на траву среди клевера. Такахаси стянул с себя рубашку своего дзимбэй и, оставшись в одной майке, положил просохнуть на солнышко. Мягкие стебли поглощали свет, и лужайка, вся в мелких пятнышках тени, словно парила над землей. Рика тронула пальцем розоватый рубчик на его ноге от щиколотки до середины голени — от того случая возле обрыва, который чуть не закончился трагедией. Такахаси дёрнул ногой. — Ты чего? — Почти зажил, — сказала Рика, подняв на него взгляд, и улыбнулась. — Может, и шрама не останется. — Ну и что? Останется и останется, мне как-то все равно. — пожал плечами мальчишка. — И вообще, шрамы украшают мужчину. — Боевые шрамы, дурень, а не те, что от глупости.       Такахаси вскинул лазер и пульнул в неё струю воды, но Рика увернулась. — Слушай, у тебя скоро день рождения. Что бы ты хотел? — У тебя ж нет денег, транжира. Ты всё на фестивале потратила, помнишь? — Такахаси гаденько загоготал, как гиена. Рика ударила его кулаком в грудь. — Охо-хо… — по-стариковски закряхтел он, скрючившись, и перевернулся на спину. — Или остались?        Нет, не остались. Рика помрачнела. День рождения у Такахаси был в конце августа, и до него ещё рукой подать, но она была совсем без денег. На её день рождения он постарался устроить ей какой-никакой, но праздник, позвав на фестиваль в Нариманишидай, и бог с ним, что всё закончилось не на слишком радостной ноте, когда она вышла из себя, толкнула его и стыдливо сбежала. Тогда она выиграла в шахматы пять тысяч дзени — долгожданная победа после стольких поражений Сейширо-сану! — а Такахаси подарил ей маримо, и тот вечер стал переломным, потому впервые за долгие месяцы ожидания случая, способного изменить её жизнь, у нее наконец-то появилась цель. Если бы не Такахаси, что бы с ней было? В Шинкогёку жизнь для неё была вечным До Того, вечным прошлым, а будущее — спрятано, как озеро в тумане. Она жила и в храме, и в своих воспоминаниях, возвращающих её домой. Терпеливо, но часто Сейширо-сан напоминал ей о том, не пора ли оставить в покое мёртвых и подумать о себе, ещё живой, но Рика и слушать его не желала. Появление Такахаси всё изменило. Ей хотелось как-то отблагодарить его за то, что он тогда, поздней осенью, предложил ей свою дружбу. Только как сделать это в поместье Йонебаяши, Рика понятие не имела. Дни рождения воспитанников, скорее всего, тут не празднуют, вряд ли кому-то есть до них дело — дни взросления этих детей проходят также незаметно, как пролетевший мимо лица сорванный лепесток сакуры. Дома на дни рождения мама пекла бисквитный торт со взбитыми сливками, увенчанный глазированными цветочками со свежей клубникой, которую днем с огнём не сыщешь в Касане, и за ней маме приходилось ехать аж в Денсапар. Но это был их любимый десерт, и сколько бы они каждый год не клялись, что уж в этот-то раз растянут его на подольше, всё равно уминали весь торт в тот же вечер.        Да, без торта определенно нельзя. «Надо поговорить с Мореной-сан» — подумала Рика. — «Она точно что-нибудь посоветует». — Рик? — Что? — Не хочу быть сентиментальным и всё такое, но тебе необязательно что-то дарить мне. — В смысле? — Рика взглянула на него с недоумением. — Если операция пройдет удачно, ей-богу, это будет лучшим подарком, который можно себе представить. — Такахаси повернулся и постучал кулаком по деревянному голышку — не накликать беду. Он, конечно, яростно отрицал, что верит в ками, но был ужасно суеверным и непоколебимо верил во всякие приметы, например в то, что если убить муравья, то это к дождю, что гуляя вечером по лесу, нельзя свистеть — так можно привлечь змей, а прежде чем надеть новую пару обуви, на неё надо обязательно плюнуть, свято веря в то, что данный ритуал помогает избежать бед и несчастий. — Операция тут причём? Не я же тебе её собираюсь делать. И раз уж на то пошло, то это подарок Гирей-сана, и благодарить тебе нужно его. — Да знаю я, просто… — начал Такахаси, но подруга его прервала: — Но я бы не называла операцию подарком, потому что в твоем лечении была необходимость. Как бы ты смог вернуть свой долг клану если бы остался с костылём? Других вариантов нет. — Звучит так, словно они мне обязаны чем-то. — Вовсе нет, но это в их интересах, поставить тебя на ноги. К тому же, Гирей-сан сам мне говорил, что ты воспитанник клана, и теперь его семья несет за тебя ответственность… Если я ещё раз услышу, что ты этого не заслужил или тебя выбрали из-за меня, я тебя тресну, — Рика предупреждающе сверкнула глазами. — Успокойся уже. Уж что-что, а тебе попасть в столицу нужно было как никому, не важно каким способом, даже если не самым честным, и я очень рада, что у нас всё получилось. В конце-концов, Такахаси, какое это теперь имеет значение? Нас выбрали. Мы в Тансене. Что ещё важно? И не вздумай думать о том, что ты чего-то не достоин или не заслужил. Разве ты занимаешь чье-то место? Посмотри, как ты стараешься. Ты чуть ли не лучше всех разбираешься в математике, Датэ-сан тебя всё время хвалит, и по астрономии тоже.       Такахаси не мог придумать, что и сказать. В свои девять лет Рика была не по-детски рассудительна и частенько разговаривала как взрослая женщина в годах, а её немигающий взгляд и отрешенное лицо иногда ставили собеседника в тупик. Возможно, она была слишком умной для него. Сказанное приободрило его, но не настолько, чтобы избавить от всех тревог. В математике и астрономии он, может, был хорош, но на этом, собственно, всё — по всем остальным предметам баллы у него были ниже среднего, и никак не поднимались вверх, сколько бы Канемаки-сенсей с ним не занималась. Чтобы сдать экзамены в Академию, ему нужно было осилить тест по каждому предмету не меньше чем на семьдесят баллов, а то и на восемьдесят, чтоб вообще на что-то надеяться, так что одна математика его не спасет. Он был благодарен Рике за то что та хочет его подбодрить, честное слово, от всей души, но слышать ободрения от того кто за каждый тест набирает не меньше девяноста не слишком укрепляет веру в себя и повышает самооценку. — Эй, Рик… — Такахаси наклонил голову. — Почему Гирей-сан так рьяно печётся о тебе? Ты что, подлизываешься к нему? — Ну тебя! — смутившись, подруга зарделась. — Дурак! Ничего я не подлизываюсь! — Почему сразу «дурак»? — возмутился он. — Он проводит с тобой время, типа, в шахматы играет, кимоно дорогущее подарил, перед Хинамори тебя выгораживает. Конечно мне интересно, почему он с тобой носится. — Канае он тоже кимоно дарил. — напомнила Рика. — Тогда он ещё не знал, что за смазливой мордашкой прячется чудище. — ухмыльнулся Такахаси и приподнялся, упершись в траву локтем. — Не увиливай. Подарил-то подарил, но время он своё на неё столько не тратит, как на тебя. Ты у него прямо любимица, разве не видишь?       Скребя ногтями щеку, Рика не знала, что ответить. Ну а что тут ответишь? Гирей-сан был фигурой загадочной, и что у него на уме она и предположить не могла, как причину его внимания к ней. Спокойный, властный, уверенный в себе, проницательный, умеющий держать лицо, молодой господин был закрытым человеком. Несколько раз он делился с ней откровениями о своей семье, о своем отце, но ни разу ни словом не обмолвился о себе самом в то время как она, Рика, делилась с ним довольно личными вещами. Создавалось впечатление, что у этого человека всё под контролем, он всегда точно знает что нужно делать, а если тревоги и имели место быть, то тот словно условился сам с собой, что о них не должно быть никому известно. С членами клана глава вел себя прохладно, обращаясь к ним с подчеркнутой вежливостью, а те в свою очередь относились к нему с боязливым уважением. С другой стороны, с чего бы ему перед ней, пигалицей, открывать свою душу? — Не знаю, — честно ответила Рика. — Правда, Такахаси… Я не знаю. А почему Морена-сан к нам добра? — Э, нет, это разные вещи! Морена — чамарка и прислуга, а Гирей-сан — глава знатного клана, человек из высшей касты. — И в чем разница? — Рика вскинула брови. — Морена к нам добра, потому что она человек хороший. Заботливая, там, справедливая, великодушная. А члену высшей касты просто так ни за что понравишься. — он легонько постучал ей по виску костяшками пальцев.— Вспомни, вот почему Хинамори-сан пришлась по душе Канае. — Ты мне такие вопросы задаешь, Такахаси… — Потому что Канае ведет себя так, чтобы нравиться взрослым. С Яцуя, правда, прокол вышел, когда Хинамори узнала, что та его собирается охмурить… Но, в сущности, Канае делает все правильно: строит из себя скромняжку, поддакивает, лебезит, глядит в глаза, типа, как надо, не лезет на рожон и не дерзит, говорит то, что от неё хотят услышать. — рассудительно завёл Такахаси. — Помнишь, что первое начала делать Хинамори, когда нас привели к ней в первый день? Осматривала и щупала, как какой-то товар, будто, не знаю, лошадь выбирала на выставке. Короче говоря, Канае знает как понравиться, расположить к себе. Ты так не умеешь. — Ты меня сейчас очень обнадёжил, Такахаси. — А что, нет? Я же не сказал, что ты не смогла бы — смогла, если бы постаралась, но ты не будешь. Не твоё это, подлизывать да поддакивать. Тебе если человек не понравится, ты скорее ему в лицо скажешь, что он засранец. — Такахаси! — воскликнув, Рика сплюнула смешок. — Неправда! — Что, забыла, как ты на принца катила бочку на фестивале? «Вот же гад! Он просто стоял и смеялся надо мной!». — передразнил он её. — А Адзусу чуть ли не в лицо уродом назвала, м? А старуху Микито и каннуши Йошинори? Я тебе до завтра могу перечислять. — Я поняла на что ты намекаешь — чем же я могла заслужить расположение Гирей-сана, если веду себя, как несносная девица. — буркнула Рика. — Я не говорил, что ты несносна. Гирей-сан, видимо, поумнее Хинамори будет, понял, что Канае — подлиза, и все её ужимки фуфло. Ты ему нравишься, да, но… Не знаю, как объяснить. Такое чувство, будто он, ну, хочет тебя чтоб ты его боготворила или вроде того. Как Сейширо-сан. — Что? — нахмурившись, переспросила Рика, повернувшись к нему. — О чем ты?       Такахаси вздохнул, протянул руку к голове и почесал затылок. — Слушай, я знаю, что он твой… учитель, и он для тебя много чего сделал, но тебе никогда не приходило в голову, почему он обратил внимание именно на тебя? Я вовсе не хочу сказать, что ты какая-то убогая, но… Я всегда задавался вопросом, какое ему до тебя дело? Ты же не его дочь или какая-нибудь родственница, чтобы опекать тебя. — Разве это важно? — лицо свело спазмом; Рика чуть не улыбнулась, но отнюдь не из лучших чувств. Уж она-то знала о чем говорит — в её вселенной родных дочерей бросали без зазрения совести и нужны они были, как прошлогодний снег. Она даже разозлилась. Кому как не Такахаси знать, каково это, жить в мире где ты никому не нужен, а потом обрести того, кто хочет о тебе заботиться? — Ты ведь мне тоже не брат, но при этом ты мне дорог, как родной. Что в этом такого? — Ничего, ничего, конечно, просто… Мы с тобой друзья, Рик. А Сейширо-сан тебе не друг, он взрослый. Взрослые с детьми не дружат. И я не требую от тебя переводить огроменные текста с манъёгана на кёцуго, в которых чёрт ногу сломит, учить латынь, пересказывать ветхие книжки с тысячью страниц и знать наизусть Священный канон — он над тобой несколько месяцев измывался. — Не измывался, а готовил к проверке каннуши, чтобы тот допустил нас до встречи с Гирей-саном. Забыл, для чего мы с тобой стали послушниками?… Такахаси, всё, хватит, мы уже об этом говорили. Нечего обсуждать, — Рика покачала головой, но тот был не из тех людей, кто понимал намёки. — И подбирай выражения, Сейширо-сан меня на дыбе не растягивал. — О чем я говорю! Ты даже выражаться ненормально стала! Что это вообще такое, «дыбе»? — Дыба. На ней людей пытали в Средневековье. — По-моему, ему просто нравится, как ты ему поклоняешься и готова наизнанку вывернуться лишь бы угодить.       Глаза её расширились; в этот раз Такахаси сравнивал их не с сияющей дымкой, а с пасмурным небом — сгущающиеся грозовые тучи надвигались на него из воронок глаз, хмурые предвестники ненастья. — Я не поклоняюсь, а уважаю его. Не выдумывай лишнего. — холодно отозвалась Рика; свет упал на её бледное лицо с темными кругами. — Ну да, конечно, — съехидничал он. — Это ведь и раньше было. Еще до того как мы начали ходить на уроки к каннуши и мико. Ты вспомни. Он с тобой совсем не как с ребёнком себя вёл. Твои мама со старшими братьями разве так с тобой обращались?        Рика отвела взгляд в сторону, призадумавшись на минутку и пришла к выводу, что, пожалуй, в чем-то Такахаси был прав: её отношения с Сейширо-саном сильно отличалось от тех, что у неё были со взрослыми раньше. Мама с братьями, разумеется, с ней не сюсюкались, как с дитём малым, который ничего не понимает, но и не ждали от неё, что она будет вести себя как взрослый сознательный человек, потому как знали, что многие вещи приходят только с возрастом (по-крайней мере мама и Ишида; Нацуки что в десять, что в почти пятнадцать не изменился ни на йоту). Сейширо-сан же был с ней строг и взыскателен именно как к взрослой, не делая поблажек на то, что ей ещё мало лет. Первое время его сложные, витиеватые речи и рассуждения на темы, находившиеся далеко за пределами понимания, вводили её в некоторое замешательство, но потом Рика рассудила, что, возможно, Сейширо-сан не очень знает, как вести себя с детьми, и обращается с ней, как умеет, но в его отношении Рика не видела ничего дурного и всё не могла уразуметь, что Такахаси хочет до неё донести, потому что ему, судя по всему, виделось иначе. — Не совсем, но что плохого-то? Он такой человек, вот и всё. — суховато сказала Рика, — Сейширо-сан и не обязан относиться ко мне, как они. Он меня никогда не обижал и слова грубого не сказал, тратил на меня кучу своего времени, чтобы научить меня чему-то полезному и как пользоваться мозгами. Это все было ради моего же блага. Канемаки-сенсей тоже требовательная и не даёт нам спуску… Что ты хочешь мне доказать? Что он плохой? — Я только хочу сказать, что ты его не знаешь. — ответил Такахаси, и в тот же момент почувствовал, как внутри него заворочалась неуверенность. — Не знаю? — переспросила Рика, — Что ты имеешь ввиду?        Такахаси на секунду призадумался: а не говорила ли в нём обида за то, что монах назвал его бездарностью, и потому он спорил с ней? Рика, юное дарование, до которой ему как до звезды небесной, и он знал, что будут моменты, и их будет немало, когда рядом с ней он будет чувствовать себя полным неудачником, завидовать и злиться. Но потом вспомнил, как тот сказал ему прямо в лицо, без обиняков, что у него нет права иметь друзей и желать нормальной жизни, Рике он не ровня, что он убил свою мать, и поэтому отец бросил его в храме. До чего жалким, раздавленным он себя чувствовал, как ему захотелось умереть от его слов, а сердце заходилось неописуемой болью, в то время как монах стоял и невозмутимо глядел в его полные слёз глаза. Зачем? Такахаси до сих пор не мог этого понять.       Прошло слишком много времени, почти два месяца, но он все никак не мог решить, рассказать ей или нет, и довольно, кстати, часто, думал, как же это сделать. Он понимал, что если так и будет держать тот случай в себе, Рика будет верить, что монах чуть ли не святой, но если поделиться, то она, скорее всего, ему не поверит, а если и поверит, то неизвестно во что всё это выльется. Такахаси знал, что Рика прилежно пишет письма Сейширо-сану каждые две недели, и тот ей отвечает, поэтому она сто процентов спросит у него, правда ли это. Как бы ему не нравился монах, Такахаси не мог себе ответить, готов ли он испортить их отношения, зная, как они важны Рике. Иногда его даже посещали мысли, что, может, он всё неправильно понял и на самом деле Сейширо-сан вовсе не хотел делать ему больно, а… а…        Пока он метался в своих мыслях, как лабораторная крыса в клетке, Рика смотрела на него в упор, и от того, что вид у неё от минуты к минуте становился всё более мрачным, Такахаси совсем забуксовал. — Я имею ввиду, что это всё странно. Он какой-то… чокнутый.        Рика закаменела, и затем, крепко сжав челюсть, ощерилась, выпуская невидимые шипы, как дикобраз, которого что-то дико разозлило. Такахаси заткнулся, поняв, что переступил черту и ступил на опасную территорию, где находилось всё самое сокровенное, то что та считала неприкосновенным и ревностно защищала, готовая вступить в любую драку, если кто-то посмеет это очернить; Рика так взьярилась, что он всерьез испугался, она ему врежет: — Да как ты смеешь! Постыдился бы! Знаешь, что?! Если бы не Сейширо-сан, тебя тут не было! Но вместо того чтобы быть благодарным, ты называешь его чокнутым! Мог бы совесть иметь и не говорить вслух, даже он тебе так сильно не нравится! — Да, не нравится он мне, ясно? — шикнул Такахаси. — И я не собираюсь перед ним благоговеть только потому что ты считаешь его святым! — Я не считаю его святым, а ты… ты… — Я, я, — он издевательски передразнил её. — Что — я? Что? — Тебя просто бесило, что Сейширо-сан уделял мне много внимания! Каждый раз, когда я говорила, что ухожу к нему заниматься, ты вечно кривился! Что, уже не помнишь? — Я, по-твоему, ревновал?! — задохнулся Такахаси, а внутри что-то нехорошо ёкнуло, как перед тем самым мигом, когда под ногами трещит лёд и вот-вот рухнешь в ледяную прорубь: — Чушь собачья! — Ревновал, и ещё как! — Волшебно. — огрызнулась Такахаси. — Теперь я ещё и ревнивый олух. — Ты вообще не хотел, чтобы я дружила с кем-то кроме тебя! Я же видела, как ты на Юи с Хиде вечно смотрел чуть ли с ненавистью, когда они звали меня гулять, а тебя нет. Я всегда чувствовала себя виноватой перед тобой, будто… будто я предательница, гадина какая-то, и мне плевать на тебя. Я думала, ты их не любишь, потому что они над тобой издевались или обзывали тебя, но никто из них этого никогда не делал. Знаешь, почему они не звали тебя? Ты настолько боялся, что тебя будут гнобить, что сам их избегал! — Я понял, я трус. — Заметь, не я это сказала.        В первый миг, надо сказать, Такахаси был совершенно сражен. Он повернулся к ней, грубость вот-вот должна была сорваться с кончика языка… Но не сорвалась. И застряла поперек горла.        Между ними повисла невыносимая тишина. Рика закрыла лицо ладонями, а когда отняла, у неё сделался такой жалкий и несчастный вид, что Такахаси вмиг расхотел злобиться. И на что? На правду? — Прости…. Прости. Я не должна была этого говорить. — Нет… — Такахаси, отвернувшись, кашлянул, мазнул ладонью по волосам. — Ты права. — Если права, то я уж точно ничем не лучше. — Брось ты. — из него вырвался угрюмый прыск. — Только не начинай. — Что? — Придумывать, что ты виновата. Ты не виновата.        Недолгое время, где-то минут пять, они сидели в неловком молчании, за время которого Такахаси миллион раз успел пожалеть, что завёл тему. — Слушай, — Рика подобралась, подогнула под себя ноги, сев на колени, и продолжила — со всей серьезностью. — Давай не будем сердиться друг на друга. Я понимаю, почему ты их избегал. Мне не следовало стыдить тебя за это. Но теперь ты ведь знаешь, что они хотели с тобой подружиться? Никто их не заставлял. Просто они ждали, когда ты станешь, ну, посмелее, но ты всегда так старательно избегал и шугался их, столько раз придумывал отговорки, когда я звала тебя с собой, чтобы вместе погулять… Юи даже спрашивала, не презираешь ли ты их за что-то.— она улыбнулась, но ему только тошно стало; долгое время он был убежден, что они видят в нём неуклюжего костыльника, и не мог даже предположить, что кто-то ждет от него какого-то шага. Даже когда Сакурай предложил ему дружить, он ещё долго не мог отделаться от подозрения, что за его желанием кроется подвох, точно не добрый. Такахаси понимал, что всё это его неуверенность в себе, с которой нужно бороться, но ему было всего одиннадцать, большую часть из которых он был для других детей невидимкой. — И вообще, скоро тебе не надо будет беспокоиться о том, что тебя будут дразнить из-за костыля. А Сейширо-сан… — Рика покачала головой. — Я не понимаю, почему ты к нему так плохо относишься. Он тебя чем-то обидел?       Такахаси посмотрел на неё. Было видно, что Рика спросила это безо всякой задней мысли — вряд ли она всерьез допускала, что монах мог сказать или сделать что-то плохое, довести до слёз и нежелания жить, ведь тот заботлив и внимателен… к ней. К исключительному случаю. Не к слабым и бездарным, кто не рожден ни с какими талантами, не достойных ничего кроме жалости и угнетения? Может, он просто презирал его? Впрочем, презрение тоже лишний повод задуматься, не была ли его душа также черна как и глаза, полные неласкового мрака. Монах считал его обузой и бременем, бестолковым мальчишкой, который будет только мешать его подопечной, но в то же время понимал, что Рика им дорожит, и раз пошёл у неё на поводу, значит, что в нём всё-таки есть хоть какое-то милосердие? Или дело вовсе не в этом?       Такахаси вдруг словил себя на том, что его чисто дзэнский град догадок и домыслов исходили из некой другой плоскости, которая находилась вне его понимания. В конце-концов он сказал то, о чём не успеет пожалеть, потому как его жизнь будет недолгой, но существенно повлияет на то, в какую сторону потечет судьба его подруги. — Нет.        Рика вздохнула, кажется, с огромным облегчением. — Тогда почему? Что не так?       Но он только жмёт плечами, опустив глаза, и молчит, цепляя торчащую нитку из шва на штанах. — Ох… Ладно… Не хочешь говорить — не надо. Но я хочу чтобы ты знал — ты мне дороже всего. Если бы он сказал, что не станет помогать тебе или я бы проиграла ему тогда в шахматной партии, всё равно никто бы не заставил меня отказаться от тебя. Даже Сейширо-сан. — Серьезно? Я-то думал, он для тебя непререкаемый авторитет, — подпустив в голос ехидцы, произнес Такахаси, отмахиваясь от назойливого комара. — Я знала, что он всё равно мне уступит. — Ага. — недоверчиво изогнув бровь. Рика была покорна ему также, как трава покоряется ветру, пригибаясь к земле. — С чего ты это взяла?       По её лицу промелькнула рассеянная улыбка. — Ты это… Кхм…. — Миновал какой-то весомый, подрагивающий промежуток времени. Такахаси заставил себя взглянуть ей в лицо. — Прости. Мир? — Такахаси протянул ей мизинец. Рика радностно просияла, протянула свой и сплела с его. — Не дуешься? — Не дуюсь. Но больше не называй Сейширо-сана чокнутым. — Не буду… Знаешь, ты неважно выглядишь. — цокнул Такахаси. — Ты спишь вообще? — Видишь? Кого видишь? — Понятно. На лицо все признаки переутомления. — Такахаси подтолкнул её кулаком в плечо. Из подруги вырвался смешок. Смешок — уже неплохо, подумал он. Если б Рика по-настоящему обиделась, то и не улыбнулась бы на шутку.       Горизонт чуть окрашен искристым золотом, Рика моргает, щурясь от солнца. Небесная синева разливалась над головой бескрайним невозмутимым озером. Неподалёку цвели и пестрели пурпурные соцветия наперстянки, распространяющие тяжелый аромат с лекарственной горчинкой. Цветы-колокольчики, собранные в гроздья, покачивались на ветру. Рике припомнилось, как Тецуро, знаток ядовитых растений, говорил, что если попробовать цветок, то можно и умереть, даже вдыхать его аромат опасно. «Я видел, как один мужик понюхал наперстянку и упал в обморок — своими глазами видел!». Рика не знала, верить ему или нет, но на всякий пожарный решила отодвинуться подальше Хмельные, расшоренные, они лежали на траве и загорали, под оглушительным солнцем — при взгляде на небо от синевы ломило глаза. Лица ее коснулся ветер, холодком огладил кожу, веки слипались. От жары их тянуло в дрёму, мысли крутились в голове — ни о чём и сразу обо всем, непоследовательно, будто кадры, склеенные из разных киноплёнок. Вассал, семантика, гешефт, гибрис… Слова из кроссворда, который они с Мореной решали позавчера на кухне, пока та готовила завтрак. Гибрис, греческое слово, означающее нарушение божественной воли в сочетании с желанием собственного обожествления. За такое смертным полагается возмездие. Одиссей, Ахилл, Прометей — все они дерзнули равнять себя с богами или бросить им вызов, за что и поплатились. Смертным не положено считать себя выше небес, их воли и законов.              Вытянув руки в стороны, Рика зевнула, заерзала на траве, перемещаясь ближе к Такахаси, и пристроила голову у него на животе. Ушами она слышала, а затылком —чувствовала оглушительные удары его сердца за грудной клеткой — чистый, восхитительный, животворящий звук, который успокаивал также, как журчащая в цукубаи вода или песнь цикад, затаившихся в траве в жаркий летний день. Её голова поднялась к истошно голубому небу, по которому лениво плыли себе взбитые сливки облаков. Лежа на спине и смотря снизу вверх, казалось, у небес нет ни края, ни конца. — Смотри-ка. То облако похоже на барашка. — Они все похожи на барашков. — фыркнул Такахаси где-то сбоку. — Ого, ты глянь на то — прямо вылитая морда каннуши Йошинори! Чума! Даже эбоси точь-в-точь такой же, как у него! — Где? — Вон, слева… Ты влево голову поверни, сразу увидишь, оно сейчас будет прямо над тобой! — Такахаси тыкал пальцем вверх, но Рика видела только бесформенных пух, но никаких каннуши. — Э-ээм… — Подруга, у тебя совсем нет воображения, — зацокал лучший друг. Рика прихлопнула комара на руке и потянулась; от потягиваний задралась футболка, обнажая плоский и крепкий от тренировок живот. Такахаси знал, что Рика до смерти боится щекотки, но ему нравилось доводить её до истерики, как та, взвизгивая, принималась ругаться и молотить его, выкручиваться, в то же время захлебываясь смехом, хохоча так, что слёзы градом текли, громко, заразительно, от души. В этот момент в животе у него громко заурчало. — Умираю с голоду. Хочешь что-нибудь съесть? — Не особо. — Почему? — Просто не хочется. — Понятно, а то я думал, ты у нас следишь за фигурой. Чтоб на свадьбу в кимоно влезть.       Рика пнула его локтем. Такахаси, усевшись, растопырил пальцы и ткнул её в бок, знал её слабое место, сразу под ребрами, туда всего и надо было нажать пальцами, чтоб та запищала как котёнок, которому наступили на хвост. Рика подскочила — перевернувшись, она рассерженно вылупилась на него. После недолгой борьбы с катанием по земле, та забралась на него сверху, запустила обе руки под майку и защекотала по голой коже. Заливаясь смехом, до боли в животе, до икоты, он пыхтел и брыкался, уходя от щекотки, извивался, чтобы сбросить с себя, но Рика прилепилась к нему, пальчики двигались где-то у него подмышками, от горячего дыхания с запахом цитрусовой шипучки шея у него тут же взмокла. Напрягшись всем телом, он уперся обеими руками ей в плечи, опрокинул её на спину, лихо навалился сверху, подмяв под себя, и прижал её руки к земле. — Ха! Попалась! — победоносно воскликнул Такахаси, всхлипывая от смеха. — Пусти! — Рика принялась изворачиваться ужом, пинаться и пытаться выбраться из хватки. — Ну уж нет, я что, дурак? Ты меня снова щекотать начнешь. — Не начну! Пусти, блин! — дёрнувшись, прорычала Рика. — Ага, так я тебе и поверил… Ай-яй-яй! Не кусайся ты! — Такахаси потряс пострадавшей ладонью; повернув голову и вытянув шею, та вцепилась в неё зубами. — Псина бешеная! — Сам псина!       Лучшая подруга выглядела хлипкой, но Такахаси, который и играюче боролся с ней, и дрался всерьез не один десяток раз, знал, что впечатление это обманчиво: в запале Рика дралась не хуже пацана и могла поколотить будь здоров, даже нанести легкие травмы, как тогда, когда однажды ещё Шинкогёку ему взбрело в голову (напрасно) в шутку бросить в неё гигантскую сколопендру, которая попала ей по лицу — от её оглушительного визга он оглох на целую минуту, после чего получил столько тумаков, что ещё неделю у него ныли ребра, и после того случая понял, что шутки с ней плохи. Нельзя сказать, что Рика вела себя как мальчишка, но в её поведении было много мальчишеских повадок. И хорошо, думал про себя Такахаси. Если б Рика была расфуфыренной девчонкой, как Саката или Канае, ему бы с ней было не так интересно. Тех только пальцем тронь, так слёзы тут же брызжут из глаз и бегут жаловаться мико, что её, мол, обижают. Такие девчонки ни за что не будут делать бомбы из уксуса и соды, близко не подойдут к петарде и не будут ловить змей с помощью рогатины. Впрочем, та ведь росла с братьями, и, судя тому, что он о ней знает, Рика проводила с ними почти всё время, а Нацуки растил её чуть ли не с малолетства — наверняка брала с него пример. Но и девчачего в ней тоже было вдоволь — она обожала наряжаться в красивую одежду, разглядывать её на других, расхаживать в блестящих туфельках, делать причёски со всякими цветочками, блестящими заколками да шпильками, и любила сладкое. Почему-то все девчонки поголовно с ума сходят по нему. Когда старшие мико на ханами готовили сакурамоти, митараши-данго и дайфуку, те вечно вились возле кухни, клянча добавку, а недавно, когда он пришел на завтрак, увидел, как Рика поглощает вишневый джем ложкой прямо из банки. — Клянешься, что больше щекотать не будешь? — Клянусь-клянусь. У тебя весь нос в веснушках, знаешь это? — сказала Рика с шальной улыбкой. — Да ну тебя, — на лице Такахаси проступил румянец — веснушки он терпеть не мог и стеснялся их — и закрыл лицо рукой. Не медля ни секунды, Рика, частично освобожденная, пнула его в живот. Проглотив вдох, Такахаси, закашлявшись, откатился в сторону. Выбившись из сил, они по-пластунски повалились на землю. Кругом никого не было. Розовые цветы персика светились на солнце, густые тени от облаков лениво ползли по траве. — Эй, Такахаси. — М? — Когда будешь ходить на своих двоих, покатаешь меня на спине? — Угу. — щурясь, он шмыгнул носом, вытер рукавом слёзы. — Письма всё еще нет? А от Шиф? Тоже?       Повернувшись, он увидел, что Рика поджала губы и чуть заметно качнула головой. Сведя тёмные брови, Такахаси хмыкнул. — Вот как они о нас помнят. — Не думаю, что они забыли про нас… — ей не хотелось в это верить. — Может, каннуши Йошинори их ещё просто не успел отправить? — За целый месяц не нашел время? — Такахаси фыркнул. — Я тоже не думаю. Наверняка старый пень их просто выкинул. Он нас терпеть не может. Помнишь, как его взбесило, что Гирей-сан выбрал нас вместо его любимчиков? В то утро, когда мы уезжали, он так испепелял нас взглядом, что я уж думал мы заживо сгорим на месте. Сто пудов он бы попытался уговорить Гирей-сана пересмотреть решение, но этот лизоблюд слишком боится впасть в немилость перед тем, кто платит за содержание его храма. Ты бы видела, как каннуши лебезил, когда тот приехал весной в Шинкогёку, с него чуть эбоси не слетел, когда он бросился кланяться ему, чуть не начал целовать подол его сокутая. Просто удивительно, что он дал уговорить себя сделать нас послушниками и допустил до аудиенции с Гирей-саном. — Да, Такахаси. Просто удивительно. — с сарказмом прокомментировала Рика. — Я же извинился! — он выставил перед собой ладони. — Я к тому говорю, что каннуши специально не отправляет их письма, чтобы нам насолить. — Ну-у-у… — с сомнением протянула Рика. Чтобы каннуши, настоятель храма, пожилой человек, пусть и сварливый, был настолько обидчив и мелочен, что держал злость на каких-то детей, и поэтому поступал так подло? Но взглянув на Такахаси, она поняла, что тот был настолько убежден в своей правоте, что это натолкнуло её на мысль, а не таились ли в самом Такахаси мелкие обиды на каннуши. — Рик, тебе же приходят письма от Сейширо-сана? — И что? — А то что ты можешь сказать ребятам и Шиф, чтобы они отдавали письма ему. Пусть тот отправляет их вместе со своим. — Но Сейширо-сан не знает обратного адреса. Я ни на одном конверте его не пишу. Он тоже должен отдавать письмо каннуши, чтобы тот его отправил сюда.        На лице Такахаси застыло озадаченное выражение, а потом аж поперхнулся слюной от возмущения. — То есть, его письмо этот старикашка отправляет, а от наших и Шиф нет?! Слушай, Рика, ты обязана сказать Сейширо-сану, чтоб тот выяснил, куда деваются письма! Мы уже отправили им три письма, ещё и на подарки раскошелились, и до сих пор не получили ни ответа ни привета! — Хорошо, я напишу.       Какое-то время они сидели в тишине, но каждый думал об одном и том же. Рика сорвала клевер, растерла его между пальцами — на коже остался розовый, пахучий след. — Скучаешь по храму? — спросил Такахаси, снимая с ее волос сухое семечко клёна. — Немножко.        Хоть тогда в Шинкогёку первые месяцы она была раздавлена горем, отсюда тот виделся ей потерянным раем. Те дни Рика помнила смутно, некими урывками — все они были до того похожи друг на друга, что она едва замечала, как пролетают недели и целые месяцы. Так продолжалось до конца осени, пока не появился Такахаси; с того времени они начали сплетаться в основательный, крепкий корень дружбы. В храме, находящимся далеко на севере страны, в лесной деревенской глуши жизнь текла своим чередом. Попав в Шинкогёку, Рика будто бы провалилась беззвучно в омут, как камень на дно глубокого озера, где была надежно укрыта от мира. Погруженные в службу богам, его обитатели не обращали внимания на то что творится за его пределами: войны, насилие, зверства, революции, бунты, голод, болезни, катаклизмы — все это обходило их стороной. Ритуалы, традиции и обычаи были неизменны, неподвластны времени, и лишь они имели значение. Шинкогёку, как и многие другие синто-буддисткие храмы Какина, как бы стоял особняком, гордый и величественный, подобно монахам секты сюгэндо, которые отрекаются от людского общества и удаляются в горы, чтобы воспитывать свой дух и плоть. — … экзамены в конце сентября? — Прости, что? — Рика с трудом вернула себя в реальность. — Канемаки-сенсей говорила, что экзамены в конце сентября? — В октябре. В первой половине, вроде. — Оххх… — Такахаси сделал глубокий вдох, прикрывая глаза, будто у него живот внезапно скрутило. — У тебя ещё есть время, не волнуйся. Ты с Канемаки-сенсей уже два месяца каждый день занимаешься и стараешься изо всех сил. За это время она тебя здорово натаскала по всем предметам. — сказала Рика и обернулась, посмотрев куда-то через плечо. — Такахаси, прости, мне пора. Если я опоздаю, Дзисай-сенсей меня обезглавит.        Такахаси замахал рукой, иди-иди. Рика вскочила на ноги, по-дружески ткнула его сжатым кулаком в плечо, мол, не кисни, схватила сумку и упорхнула в сторону додзё.        Рика примчалась в додзё ровно за три минуты до того, как с громким стуком сёдзи вошел сенсей — успев поправить на себе кэйкоги, перешнуровать до, вытащить из чехлов тренировочные снаряды и менганэ. В последнюю минуту она торопливо разворачивала моток эластичного бинта и наматывала его на левую ладонь в виде тугой повязки: это было просто необходимо, потому как удар деревянного меча мог запросто выбить пару суставов, а если удар был достаточно сильный, то могло дойти до трещины и даже перелома. Способность калечить Рика испытала на собственной шкуре ещё на первой тренировке с сенсеем, когда Куросава сломал ей нос — теперь об этом напоминал едва заметный рубец на носу. — Добрый вечер, Дзисай-сенсей, — вежливо поздоровалась Рика с традиционным поклоном, получив в ответ глухое невнятное «Мхм». В отличие от Катагири-сана с его строгими правилами поведения в додзё и соблюдении иерархии, её мастер кэндзюцу, мягко говоря, не слишком заморачивался по поводу соблюдения формальностей и субординации. Привыкшая, что тот крайне редко появлялся в форме для занятий кэндзюцу, Рика удивилась, увидев его сегодня в полном облачении — тёмно-синем кэндоги и хаккама.        Бросив сумку на татами, сенсей повернулся к ней. Глаза под нависшими веками у него были покрасневшие из-за лопнувших сосудов, мешки и мутный взгляд безошибочно давал понять, что сенсей сегодня не выспался. Рика хорошо знала, что в такие дни он был не в духе, а значит тренировка будет жесткой. — Что, сопля, готова к бою? — с сиплым смешком спросил её тренер. — Как всегда. — Вы поглядите — сама неутомимость! И откуда в детишках берется столько энергии? У тебя же сегодня была ещё тренировка дзюдо, верно?       Кивок. — И что, ты совсем не устала? Ни капельки?        Рика, не сводя с него взгляда, растерянно молчала. Зная, как беспощадно сенсей относится к жалобам, рот лучше не открывать— ещё схлопочет лишние десять кругов вокруг пруда. Да, мышцы у неё ныли от усталости, в плечах и коленях донимала грызущая боль, резко усиливающаяся при каждом движении, голова была такой тяжелой, что с трудом удерживалась на шее, но всё что ей остается так это терпеть. И в десять раз больше, если потребуется, а не ныть и скулить. Это недостойно и пользы в этом нет. — Ничуть, сенсей. Я полностью в вашем распоряжении. — бодро солгала Рика. — Дзисай-сан, а можно у вас кое-что спросить? — Спрашивай, а там посмотрим. — Я давно хотела узнать, почему вы решили стать учителем? Я имею ввиду, королевской армии нужны мастера с такими навыками как у вас. — Льстишь, сопля? — выгнув бровь, поддразнил её мужчина. — Считаешь, что я слишком крут для того чтобы обучать детишек? — Нет, я… — «Ишь самовлюбленный какой!». — Прошу прощения, Дзисай-сан. Я просто хотела узнать, что заставило вас захотеть создать собственную школу и тренировать учеников. Вы не такой уж старый для того чтобы быть учителем.        Рика не знала, в каком возрасте положено становиться сенсеем, но почему-то была твердо убеждена, все они преклонного возраста, ведь сами уже не могут сражаться и потому передают свои знания и мудрость следующим поколениям, как Ода-сан и Катагири-сан. — Успех никогда меня не интересовал. Я осваивал кэндзюцу, потому что всегда хотел стать мастером меча. Видишь ли, сопля, я впервые взял в руки синай, когда мне было четыре года. Мой отец владел додзё, которое досталось ему от его отца, так что, можно сказать, кэндо — моя карма. И потом, любого человека, который достиг кое-какого мастерства в своём деле, неизбежно посещает желание научить других людей тому что умеешь. Никто не запрещает унести свои навыки и опыт с собой в могилу, но тогда какой был смысл посвящать свою жизнь боевым искусствам? На том свете они никому не нужны. — А вы были на войне? — с любопытством спросила Рика. — В армии я отслужил, но быстро понял, что это не моё. — Почему вы ушли? — Война это дело бравое, но грязное. Запах крови, пороха, мочи, пота, люди умирают, исходят криками… Слушай, сопля, когда я шел сюда, то был уверен, что иду на тренировку, чтобы гонять тебя, а не на разговор по душам, — съязвил сенсей, вытряхивая из мешка коте. — Я тоже хочу стать мастером. Когда я стану взрослой, после всех тренировок, мне бы хотелось сразиться с вами во всю силу на настоящих мечах. Мне говорили, что мерилом силы может быть тот, кого ты хочешь превзойти. Пока вы для меня самый сильный из всех, кого я знаю. — «Пока?» — тот расхохотался. Его широкие плечи и могучий торс тряслись, как тофу. — Вот умора! Ишь как замахнулась. Ну, и что ты будешь делать, когда победишь меня? — Хм-м… Пожалуй, искать тех, с кем можно ещё сразиться и проверить свою силу. Чтобы стать сильнейшей! — Сильнейшей Поднебесья? — ухмыльнулся сенсей. Девчонка вспыхнула, заливаясь краской. Та была ещё ребенком, а как всякий ребёнок порой испытывала потребность делиться каждой мыслью, что приходит в голову. — Неплохо… Значит, тебе известно, что расти в мастерстве можно только побеждая более сильных соперников, чем ты. Это хорошо. Но позволь предупредить тебя, сопля — в мире немало удивительных личностей, которые гораздо сильнее меня, уж поверь. А есть те, кто стоит на самой вершине, со способностями, которые находятся за гранью понимания обычных людей, по сравнению с ними, мои — ничто. — Вы знаете таких? Кто это? — Ты не слышал, что я сказал? — гаркнул Дзисай. Рика, вздрогнув, пробормотала извинение. — Ты не только прямолинейна, но и честолюбива, но на голых амбициях изучать кэндо не имеет смысла. Это не про то, кто кого сильнее, ты слишком начиталась своих книжек про самураев. Видишь ли, в прошлом Путь меча — это жизнь, полная убийств, человека за человеком… Что не так? Не знала, что твои любимые фехтовальщики, сопля, что Мусаси, что Хандзо или Дате — искусные убийцы, которые уложили сотни людей, поэтому и прославились? — едко усмехнулся сенсей, увидев, как её лицо застыло. — Ты наивная, но ведь не настолько же. Так самураи совершенствовали свои навыки и добивались признания. Всё-таки меч это оружие, которое должно резать и убивать, верно? А что за самурай, который не умеет умело обращаться с орудием убийства? Но для каждого сильного воина приходит время, когда одолев множество сильных противников, он перестает становиться счастливее после этого. Путь превращается в спираль убийств, преследующая его изо дня в день, в которых постепенно исчезает всякий смысл. Многие после осознания, что смерть больше не приносит удовлетворения, понимали, что их дух сломлен и вскоре погибали в битве, либо уходили на путь созидания — проще говоря, ударялись в дзен, искали другой Путь. Но в нынешнее время искусство убивать с помощью меча преобразовалось в путь воспитания силы духа. Постоянное совершенствование навыков путём упражнений, стремление прислушиваться к истине собственного тела и мысли только о искусстве меча, а не о том, как стать непобедимым. — Я… понимаю, — сказала Рика, справившись с чувством некоторой беспомощности, которое появлялось всякий раз после разговоров с сенсеем. — Тебе девять лет. Что ты можешь понимать в этом возрасте? У тебя ещё нет ни головы, ни опыта. Просто слушай и запоминай.       На этот раз что-то в тоне сенсея заставило Рику вспомнить о гусенице-всезнайке у Льюиса Кэрролла, но она проглотила выпад. — А у вас есть свой меч? — Есть, но ты его не увидишь. — Но почему?! — Мы не используем настоящие мечи в кэндзюцу. Только в тренировках тамэсигири.       Тамэсигири называлось искусство разрубания катаной специально подготовленной цели дабы проверить мастерство мечника и самого меча. Интересно, какого уровня владения меча нужно достичь, чтобы ученика допустили до него? Рика спросила об этом. — Ха! Даже и не мечтай! Только опытные кенси допускаются к тамесигири, а тебе до звания кенси как до Вергероса на карачках. Мои ученики с даном практикуют его перед крупными соревнованиями, но ты об этом забудь. Нет, нет, нет, и не думай, звезда моя. Ты едва научилась держать правильно снаряд, какой уж тебе, криворукой недоучке, тамесигири.        Месяц назад Рика бы оскорблено вылупилась на него с широко раскрытыми глазами, но сейчас лишь хмуро примолкла. «Да уж, умеет он возвращать с небес на землю»… С каждой тренировкой до неё всё больше, всё яснее доходило, какая долгая ей предстоит работа над собой, сколько ещё труда и пота на пути к цели. На миг её захватило ощущением, будто она стоит на подножье высоченной горы, и вершина её скрыта где-то в плотной гряде облаков. — Мы с тобой тратим слишком много времени на болтовню, но я спрошу последнее. Как думаешь, зачем я просил тебя узнать об Арджуне? — Чтобы я поняла, что долг любого солдата защищать свой народ, и делать для этого всё что потребуется, даже если придется… — Рика запнулась. — даже если придется делать плохие вещи. — Ты слышала когда-нибудь про «необходимости зла»?        Рика помотала головой. — В военном училище тебя будут учить, что когда кону стоит будущее страны и безопасность людей, не может идти речи о какой-то моральной дилемме. Ты будешь поставлена в условия, когда у тебя будет очень простой выбор: дать погибнуть, умереть самой или убить. Всё, как видишь, рационально. Тебя будут выбирать цель и не видеть человека — тактика лишения пульса, которая помогает сохранить солдату здравый рассудок. Твоя жертва — допустимое уничтожение, следствие задачи, исполненной по уставу. Точность, расчёт, приказ. Это и есть необходимость зла. — Ясно… — пробормотала, не находя в себе слов, чтобы как-то прокомментировать. — Ох… Кхм… А разве… Это касается всех кто служит в армии? — Нет. У военных существуют специальные подразделения, привлекаемые для решения задач обеспечения общественного порядка и общественной безопасности, к примеру национальная гвардия или «Бунтай». Это организация, состоящая из нескольких отрядов, отобранных из числа солдат элитных подразделений армии — морская пехота, спецназ, десант. Это мужчины и женщины, которые рискуют своей жизнью, живут вдали от семей под вымышленными именами, проводят операции во враждебных государствах, где малейшая ошибка грозит арестом, пытками или смертью. К слову, четверо из двенадцати гвардейцев служили в «Бунтай», но это не обязательное условие. — «Спецназ… звучит внушительно» — подумалось ей. — Они готовы пойти на всё чтобы исполнить приказ и отличаются небывалой готовностью сложить голову за короля… Можно понять, что это за люди. В общем, суть, я надеюсь, ясна. Всё-таки хотелось бы, чтобы ты была подготовлена к тому что тебя ждёт и прежде чем пошла в военное училище, всё как следует обдумала.        «Военное училище». Рика принялась анализировать собственные ощущения. Она была предельно сосредоточена, как за партией в шахматы или в го, и мыслила вполне чётко. Видимо, всех, кто служит в армии, объединяет глубокая любовь к родине, ревностное служение ради её существования, готовность идти на самые серьезные риски и сталкиваться со смертельными опасностями. Их взгляды были довольно просты — есть враги, которые хотят убить нас, поэтому мы должны убить их первыми. После фестиваля, после того, как сидя перед статуей Бодхисаттвы, Рика пришла к определенным выводам, ей удалось обрести душевное спокойствие лишь на толику — в голове по-прежнему прокручивались вхолостую прежние тревожные мысли.       Сенсей положил синай себе на плечо и посмотрел на неё сверху вниз. — Видишь ли, сопля, человек не животное, у него должны быть моральные принципы, но в армии они отходят на второй план — их вытесняют подчинение приказам, верность и долг, пока ты сама не станешь командиром. Здравомыслящий военный с головой на плечах, трезво оценивает ситуацию и просчитывает все возможные риски, а также понимает и принимает ответственность за все возможные последствия от каждого своего решения, знает всю меру ответственности за содеянное. Поэтому командиры в армии должны быть людьми самого высокого качества. Самые грязные дела должны выполняться самыми честными людьми. Он никогда не будет забывать о своих принципах, чтобы оставаться человеком, но в военной стратегии нет ничего личного. Лично я предпочитаю сравнивать её с игрой в го. Ты ведь играешь в го, сопля?        Уперевшись коленями в татами, Рика сидела, приоткрыв рот. Сенсей в нетерпении изогнул бровь — она поспешно кивнула. — Молодец. Го — хорошая и полезная игра. Лично я считаю человека, который до нее додумался, гением. Ничто так не заставляет мозг работать, как игра в го. Так вот, сопля, скажи мне — в игре в го какое место занимают твои личные убеждения и принципы? Вспомни все партии, в которые ты играла. Если есть, то какое? Насколько оно важно и полезно?       Рика сосредоточенно нахмурилась, задумываясь над словами сенсея. — Они и не нужны в го… Нет, вернее, я хочу сказать, что в них нет смысла во время игры. — А что тогда нужно, чтобы выиграть в го? — Интуиция и расчёт, но сенсей… Война это ведь не игра в го. Нельзя сравнивать людей с фигурами. Фигуры снимаются с доски, партия закончится, и они возвращаются обратно на доску, а люди умирают.       Девочка глядела на него испытующе. Дзисай сел перед ней на корточки, и вперился в неё пронзительным взглядом. Из-за того, что тот часто хмурился, складки на его лбу делали его похожим на шарпея. — Вы, детишки, всё воспринимаете слишком буквально. Я говорю о том, что солдат не поступает так как твердят ему личные убеждения. Он исполняет приказ и делает то, чему его учат — только так можно выполнить свою задачу хорошо. Не важно, как ты относишься к тем, кто тобой будет командовать, к отдаваемым приказам. Военные демонстрируют отсутствие какого-либо пристрастия или неприязни к проводимым им деяниям. Нет никакого «я делать этого не буду, потому что мне это не нравится» или «я считаю это неправильным». Чтобы защитить гражданское население, государство иногда должно делать то, что противоречит демократии. Это правда, что границы дозволенного могут быть размытыми. Ты делаешь свою работу. Выполняешь свой долг. Пока ты не поймешь всего этого, ты не станешь гвардейцем, потому что гвардеец сам принимает тяжелые решения, и каждое может стоит не только его жизни, но и жизни короля, его детей. Будущее страны — что может быть важнее? — Н-ничего, — Рика пыталась осмыслить то, что ей говорил сенсей. Она чувствовала, что суровый сенсей многому научит её из того, что ей следует знать, и была благодарна судьбе, что судьба послала ей мастера Дзисая. Ей становилось все более очевидно, почему тот сказал ей узнать, кто такой Арджуна. Кришна учил, что Арджуна, как воин, не должен быть непривязанным к мыслям о добре и зле. Он должен исполнять свой долг, как воин и будущий царь, точно также, как солдат исполняет свой долг по отношению к стране.       Личное мнение в армии выступает в контексте несогласия с приказами, а принципы — в контексте сопротивления, что негативно скажется на её службе. От солдат требуют подчинения и дисциплины. Рика представила безликого солдата из «Бунтай», бездумного выполняющего приказы. Спит ли он спокойно по ночам? Не снятся ли ему кошмары после того как его руки сделали нужное для общего блага, но черное дело? Не терзает ли его где-то глубоко внутри чувство вины за то, что он отнимает жизни? Не боится ли попасть в ад? Знает ли его семья о том, кто он такой? Хотя… Сложно представить, чтобы у этих людей была семья… С другой стороны, если ты внушаешь страх, найдется много людей, кто захочет тебе навредить, но вряд ли осмелится. — А если эти средства выходят за рамки? — Что? — Вы говорили, что результат не имеет значения, если средства достижения были неправильными. Вы сказали, что неправильные средства это те, что приводят к ещё большим разрушениям. Большие разрушения — как это понять? Кто решает, какие средства могут быть использованы, а какие нет? Кто их определяет?       Рика терпеливо ждала ответа целую минуту, пока сенсей, почесывая пальцем бровь, раздумывал над тем, что ей ответить. Выглядел он озадаченным. — Люди, сопля. — Кто? — Король. Дайдзёкан. Генералы армии. Они решают, какие средства достижения цели оправданы. — И даже если я с ними не согласна, мне все равно надо им подчиняться? — Всё равно. Потому что так надо.       «Потому что так надо». Рика, на самом деле глубоко уважающая своего сенсея, в первый раз за два месяца подумала, что его слова очень глупые. — Но ведь если даже они считают, что их средства правильные, это не значит, что они действительно правы и знают как лучше. Как я могу полагаться на их решения? — Всё что от тебя требуется — делать своё дело. — То есть просто верить, что они всё делают правильно? — Вот именно, — раздраженно отозвался сенсей. — А вы верите? — Если я отвечу «да», ты угомонишься наконец? — Только если это правда, — девчонка поглядела на него недоверчиво. — Ей-богу, сопля, какая же ты дотошная! Всё, хватит уже! — полусердито рявкнул мужчина. Рика промямлила что-то в ответ. — Поднимайся на ноги и за работу. Живо!       Такахаси поднялся по восьми каменным ступенькам. Возле одноэтажной постройки с щербатой крышей рос могучий баньян, раскинув свою крону над додзё: ветви, густо усеянные листвой, тянулись ввысь и вширь; воздушные корни свисали с них древесными гирляндами, большая часть из которых засохла, так и не достигнув почвы. Некоторые, доросшие до земли, укоренились и со временем, сплетаясь с соседними корнями приобрели вид стволов, создавая иллюзию существования нескольких деревьев. Из гущи кроны доносились звонкие трели пичуг. В саду уже цвели ирисы и вот-вот должны распуститься дикие азалии. Дорога к додзё, как к синтоистскому храму, была крутой, в горку, извилистой и усыпанной мелким щебнем, в котором вязнут ноги. Такахаси с трудом передвигал по нему ноги и свой костыль, и успел взмокнуть к тому времени, как дошел до постройки.        Поднявшись по ступенькам, он присел на крыльцо, положив деревяшку рядом с собой, и пару минут просто сидел, чтоб перевести дух. В ушах от приложенных к подъему усилий шумела кровь, кроме стука собственного заходящегося сердца он почти ничего не слышал. Облизнув сухие губы, Такахаси заглянул в приоткрытые сёдзи. Пол покрывали безупречные татами самого высокого качества, толщиной в четыре пальца. Со своего места, он видел спину сенсея — огромного, как медведь. Благодаря росту и развитой мускулатуре, натягивающей ткань кэндоги, он выглядел настоящим здоровяком. Подруга растянулась на татами и, зацепившись носками за низ штанги, делая упражнения на пресс, подтягивая корпус к согнутым коленям. Лицо было пунцовым от усилий, губы плотно сжаты, а руки закинуты за голову. Сложив руки на могучей груди, тот стоял и вёл счёт. Раз, два, три, четыре… В какой-то момент, сделав очередной подход, Рика, шумно выдохнув, секунду-две лежала, переводя дух, после чего рывком согнулась. Видно было, что силы у неё на пределе. Ей удалось подтянуться ещё два раза прежде, чем руки за затылком расцепились и принялись загребать воздух. Послышался свист рассекаемого воздух — фьюх! — и тонкое древко синая безо всякой жалости огрело её по шее. Такахаси вздрогнул — Рика и не дернулась. — Руки за голову, сопля, себе не помогать. — отчеканил изверг, кладя орудие себе на плечо. — Ещё подход.       Та глянула на сенсея, сузив глаза, но промолчала, но продолжила. Когда упражнение закончилось, она перевернулась на живот и приготовилась отжиматься. Не по-девчоночьи. На кулаках. С высоко поднятой головой. Далее прыжки из положения лежа — три подхода по десять раз. Снова отжимания. Прыжки. Скакалка. Скручивания на пресс — до отказа. Упражнения выполнялись без остановки, а синай над головой был на готове, чтобы ударить им по сгорбленной спине или под согнутыми коленями, и сенсей не стеснялся пускать его в ход. Следом за тем, что называлось невинным словом «разминка», следовала растяжка, напоминающая изощренные средневековые пытки: Рика сидела на татами, закинув ногу на лавку и вытянув стопу, а сенсей прижимал бедро опорной ноги к полу, «усаживая» в шпагат. Лицо у неё перекашивалось от боли, в глазах стояли слёзы, но подруга мужественно терпела, пока мастер тянул её безо всякой жалости. — Сенсей, больно! — тихонько похныкивала подруга, когда Дзисай-сенсей, сев прямо перед ней, развел ноги в стороны поперечном шпагате, заставляя вести счёт вслух. — А ты сюда наслаждаться что ли приходишь? — безразлично хмыкнул тот. — В таком случае заткнись и прекращай ныть. У тебя есть два варианта: либо ты считаешь вслух, либо идёшь за дверь. Но предупреждаю, если выберешь второе, то будешь искать себе другого сенсея.       Ответа не последовало. Её взгляд от боли становится отсутствующим — кивок головой. Вцепившись рукой в перекладину, Рика стискивает зубы и принимается цедить цифры вслух: один, два, три…       Такахаси всю жизнь считал, что мастера боевых искусств — очень интеллигентная и духовно возвышенная публика, которая не оскорбляет своих учеников, относится к ним с терпением и пониманием, но он поменял свое мнение, когда Рика совершенно спокойно рассказывала, как за слишком высокий замах или неверную стойку во время отработки каты сенсей мог преспокойно отлупить её палицей, пустить в ход тяжелую руку и не стеснялся резких выражений. Если бы он попробовал проделать то же самое, скажем, с собакой, она бы покусала его так, что от его рук и ног остались бы обглоданные кости. Изнуряющие тренировки, суровая дисциплина без словесных поощрений, рукоприкладство, которые, должно быть, были предназначены для унижения мотивации, и система наказаний показывали, что мастер был уверен в том, что его метод обучения — истина в последней инстанции. Во время разминки наставник время от времени допрашивал её: — Ты бегаешь? — Каждое утро, сенсей. — Разминаешься?        Кивок. — Расскажи-ка, чем тут тебя кормят. — Ну, на завтрак я обычно ем мисо-суп, тамагояки, онигири с рыбой и тофу или дайфуку с шоколадом… А по выходным дают дагаси с ягодным пюре и ещё молочный бисквит. Сенсей, вы когда-нибудь пробовали кастеллу? — Нет, не пробовал. Любишь сладкое, значит? — Люблю… А почему вы спрашиваете? — и слабым движением смахнула пот со лба.        Сенсей спросил с такой подковыркой, что сразу было ясно — не для того чтобы угостить её конфеткой. — Господи, сопля… Тебе нужно вырастить мясо на костях, а не жир. От бисквитов и сдобных булок мышцы не появятся, так что завязывай лопать сладкое. Курица, говядина, рыба, молоко, яйца, бобы — это ты должна есть на завтрак, обед и ужин. Белок. Усекла? Иначе никогда не вырастишь как следует. Давай посмотрим правде в глаза: крепышкой ты не уродилась. — Рика чуть кривит губы, но молчит. — Хочешь остаться задохликом? Нет? Тогда питайся правильно. Всё, вперёд на кросс. Десять кругов.       Тренировка начиналась с разминки, растяжки и бега, после чего наступала серия изматывающих упражнений, заключавшаяся в поэтапной отработке базовых техник: стоек, махов и замахов, субури, ударов, мен, хараи-вадза и выполнение кат непосредственно с Дзисай-сенсеем. В нижнем кимоно и хакама, восседая на возвышении, тот с недовольной физиономией громовым голосом давал команды: — Повторить! Пока не получается!       Рика по команде принимала боевые стойки, резала воздух деревянным мечом, а сенсей то и дело каркал со своего места замечания о нарушении баланса, отсутствие синхронности движений тела при ударах, неправильном положении рук на боккэне, неправильном положении ног и миллион чего еще другого, что тоже казалось ему неправильным. Подсматривая за тренировками, постепенно Такахаси научился различать упражнения между собой. Всегда перед тем, как взяться за боккэн, Рика с отрешенным от мира видом выполняла теноучи — работу кистей, включающие упражнения для более высокого контроля над снарядом и нанесением ударов. За ним следовал дзёгибури — отработка больших махов со спины, когда боккэн чертил огромную дугу по воздуху от головы ниже колена. Потом менучи-субури — отработка ударов с шагами вперёд и назад, по удару на каждый шаг, затем кирикаёси — целая серия ударов, включающая прямые и боковые удары, и каждый из них выполнялся со свойственной Рике упрямой ожесточенностью и стойкостью, придававшим всякой её деятельности ауру превосходства и непобедимости.        Прижав голову к костылю, Такахаси сидел на крыльце и смотрел, как подруга выполняет подходы оки мен-учи. За час с лишним погода резко изменилась: на небо откуда-то с запада наползли мощные, тёмные кучево-дождевые облака в виде горных хребтов с вершинами-наковальнями, подул прохладный ветер. Такахаси скукожился, повернулся к озеру, откуда до самого додзё доносились лягушачьи вопли — верные предвестники намечающейся грозы. С тех пор как Рика загорелось желанием пойти в армию, принести клятву верности и стать гвардейцем, Такахаси терзали сомнения, разумную ли себе та выбрала цель. Ну и что в этом хорошего? Подвергать себя опасности ради какого-то короля? Вдруг с ней что-то случится? А вдруг начнется война и её отправят на передовую? Что если она покалечится, на неё кто-то нападёт и ранит, или, того хуже, её убьют? Какой из неё гвардеец? Этот сенсей, совсем из ума выжил что ли, не видит, кого он тренирует? Рика такая мелкая и костлявая, а в армии сплошь здоровенные, накаченные громилы с пистолетами, ножами и автоматами, которые могут прибить ее с одного удара. Неужто они думают, что она сможет защитить себя и дать им отпор? Прихлопнут же как муху — и мокрого места не останется!        Когда Рика сказала, что Гирей-сан предложил ей пойти после академии в военное училище, Такахаси гадал, почему тот решил, что её заинтересует армия. Воспитанниц клана, как правило, после обучения отправляют в дворец в услужение королевской семье, если те не проявили каких-то незаурядных способностей или выдающихся успехов в Академии. В этом случае, они могли рассчитывать получить образование и в университете. Долго строить теории не пришлось — Такахаси слишком хорошо знал свою подругу, чтобы не понимать: стать гвардейцем означало бы, что у неё достаточно сил для того чтобы защитить себя и тех, кто ей дорог, раз ей доверят жизнь самого короля. С её страхом, который Рика носила в себе после убийства семьи, не могла не обратить внимание на такую возможность.       Такахаси с беспокойством бросил взгляд на непогоду. Ветер, похоже, разбушевался ещё хуже. Вода в озере билась и выплескивалась на берег. Стая уток спикировала на мелководье и спряталась в зарослях стройного дрожащего тростника. Ветви деревьев со скрипом прогибались, а листья дрожали. Пожалуй, стоит поспешить, пока не начался настоящий ураган… С приближением августа в Какине начинался сезон дождей, и погода менялась как по щелчку пальцев: то солнце палит в небе чистейшей синевы, изнурительная жара и безветрие, то вдруг резко темнело и в считанные секунды на небе откуда ни возьмись появлялись тяжелые, серые, перегруженные водой тучи, а воздух начинал сотрясаться от грохота громовых раскатов.       Такахаси покрепче взялся за костыль, навалился на него всем телом, поднялся, нащупал в кармане пузырёк с таблетками и, приволакивая одну ногу за другой, поплёлся в обратный путь. Широкие штаны скрывали, что левая нога у него была короче правой, заметно тоньше и искривлена вбок и в то же время чуть-чуть назад, как у аннелидов с планеты Манитоба — последствия полиомиелита. Года четыре назад, когда ему было семь, после того, как с его ног сняли железные скобы, он ходил с двумя костылями, но потом приноровился справляться с одним, пусть и боли в ногах после этого стали появляться гораздо чаще. Мико ругали его за то что он перегружает ноги и не слушается врача, но ему было, вот честно, всё равно. С двумя костылями ходить было неимоверно тяжело: поход куда бы то ни было, хоть до леса на полмили, хоть пару метров до соседней постройки каждый раз заставлял его обливаться потом и до того выжимал из него силы, хоть не выходи из кельи и в ней помирай, так что он никого не слушал.       Он спустился к озеру, прошел мост и ускорился — ноги от ходьбы начало сводить знакомой, скручивающей судорогой. Вытерев влагу со лба, Такахаси поднял глаза наверх. Неожиданно солнце раздвинуло насыщенные влагой облака, и на несколько мгновений окна поместья на противоположном вспыхнули ослепительным золотом. Затем дождевые тучи перегруппировались по всему горизонту и, наползая друг на друга, сбились плотной массой, заслонив сияющее окошко. По лесу снова прокатился рокот. Стало совсем душно, а это значит, что ливень хлынет эдак минут через десять. Притормозив, Такахаси обернулся на додзё. Пару недель назад, когда началась гроза, и Рика долго не возвращалась, Такахаси, переждав сильный дождь, пошёл за ней — когда он пришел, та лежала прямо на татами и спала без задних ног, уткнувшись лицом в чехол от боккэна. Скорее всего, она проспала бы так до самого утра, если б её не хватились. Бывали дни, когда он встречал её после тренировки, и глядя на то, как Рика шаркает по тропинке, еле перебирая ногами от усталости, Такахаси великодушно уступал половину своей кровати, где та выключалась, едва голова касалась подушки, и беспробудно дрыхла до самого утра. Засыпать с Рикой в одной кровати Такахаси уже привык ещё с того времени, когда они жили в храме. Порой по ночам она приходила к нему с одеялом, сбегая из своей кельи от кошмаров. В первый раз он испугался — проснувшись, вытянул в постели руку, и нащупал голову подруги: свернувшись под одеялом клубком, та лежала у него под боком, притиснувшись, и беспокойно поскуливает во сне. Такахаси с минутку полежал так — в полусне, не зная, как же поступить, разглядывал свои старые носки, валявшиеся на полу, «Пауэр-Клинеры» в потрепанной мягкой обложке, позабытую кем-то на скамейке полгода назад. Наконец, совсем застыдившись, он отполз на другой край кровати, поближе к стене, но, бросив взгляд на подругу, пожалел об этом, увидев, как она съежилась под одеялом, словно зверёк, которому некуда было приткнуться. — Да что с тобой сделаешь. — пробормотал он, вздохнул, перевернулся, бочком приблизился к ней и сгрёб к себе. Укрыв её одеялом, Такахаси устроился рядом, и вскорости уснул, убаюканный её сопением, тельным запахом, хвойным ароматом мыла и горячим дыханием у себя в ухе. На утро проснулся от того, что хрипел и не мог дышать: подруга закинула на него ногу, пяткой упираясь в тазовую кость, а локтем обвила шею в захвате словно ей снились бои без правил. Зная, до чего у Рики был чуткий сон — у себя в келье подруга всю ночь вертелась в кровати и могла проснуться от малейшего скрипа, от любого шороха — его удивляло, что у него Рика спала как суслик: крепко, беспробудно, до самого утра. Во сне он часто лягался и спихивал её с кровати — вздрагивая от глухого стука, с которым приземлялось её тело на пол, Такахаси просыпался, полз на край и перевешивался, чтобы поглядеть, не расшибила ли она себе что-нибудь, но Рика и на полу продолжала похрапывать. Странно, но он испытывал даже какую-то гордость, что подруга чувствовала себя в безопасности рядом с ним, что её не могли разбудить ни страшные сны, ни полеты с кровати на твердый пол. Такахаси поначалу не мог привыкнуть, когда по ночам рядом появляется тёплый комок под одеялом, чувствуя себя странно и неловко, но потом, слушая, как стучит в окна ветер или дождь, быстро засыпал.       Однажды зимой, когда по храму гулял какой-то вирус, Рика несколько дней, пока он чихал, температурил, потел под ворохом одеял и бился в ознобе, бултыхаясь в кровати, таскала и заставляла пить обжигающе горячий чай с каким-то горькими травками, который заваривала Амане-сан, читала вслух «Пауэр-Клинеры», озвучивая героев разными голосами, чтоб развлечь. Во время приступов лихорадки, когда он проваливался в саднящую полудрёму, она сидела рядом, вытирая пот со лба холодным полотенцем, а посреди ночи заглядывала комнату — заходила на цыпочках, лишний раз проведать, пощупать лоб, ощутить на ладони его сиплое, теплое дыхание, словно хотела убедиться, что он не умер во сне. Такахаси от этого было не по себе, но он ничего не говорил, потому что потом, когда он выздоровел, они уже хохотали, перешучиваясь о Касиваба-сенсее или о Микито-сан, пока собирались на завтрак. По утрам Рика приходила к нему как по расписанию, ровно в шесть часов, чтобы растолкать и разбудить его, потому что Такахаси спал беспробудно и через раз просыпал утреннюю молитву, за что полагалось не то чтобы суровое, но крайне утомительное наказание — чистить котлы от риса.        Придя в комнату, Такахаси бросил костыль на пол, рухнул плашмя на кровать и так лежал какое-то время, пока не в полнейшей тишине не раздался дребезжащий треск. Дёрнувшись, он засучил локтями и приподнялся — в окно стучала ненавистная шелковица, и следом прокатился такой рокот с небес, что у него мурашки по коже пробежали, а волоски встали дыбом. Он всегда боялся грозы: дрожал, не находил себе места. Ему казалось, что во всей округе деревья раскалываются пополам, дома вспыхивают и окно вот-вот разобьет молния. Перекатившись на спину, он вздохнул, взял валяющийся рядом «Сёнен Джамп», полистал мангу без особого интереса, бросил, поднялся с кровати, подошел к шкафу, взял две толстенные книги, атлас по географии и словарь старого кёцуго, и начал делать вращательные движения — тренировал бицепсы, пока не заныли руки. Бросив занятие, он растянулся на полу, зацепился носками за низ секретера. Шесть раз сел из положения лежа — на большее его не хватило. Потом перевернулся на живот и попробовал отжаться, как морской пехотинец, с хлопком в ладоши между отжиманиями, и после четвёртого Такахаси понял, что переборщил: тяжело дыша, он лежал где-то минут пятнадцать, как контуженный лейтенант, который выбрался с поля боя, пока в ногах не прекратились жгучие спазмы и судороги.       Сев, Такахаси поглядел на свои ручонки. Ладони у него покраснели и сморщились, как у старика, — и были такие же слабые. Он хотел быть посильнее, покрепче, но не знал, как этого добиться, и страшно терялся. Доктор Вайшу предупреждал, что восстановление после его операции будет долгим и трудным, и, возможно, он пропустит даже первые недели в школе.       При мысли о предстоящей операции у него стиснуло желудок. В больницу его положат меньше чем через неделю, и Такахаси не мог похвастаться спокойствием и уверенностью. Бывало, его по несколько раз на дню как током ударяло «дурными предчувствиями», как только он начинал думать о том, что его ноги будут резать. Когда Сакурай еще не уехал в Индзай, он перерыл весь интернет в поисках информации о полиомиелите и восстановительных операциях при развитии, как выражался Вайшу-сан, «детского спинального паралича», но ему попадались только какие-то разрозненные отрывки с кучей непонятных медицинских терминов, и он никак не мог сложить их в какую-то ясную и понятную картину. Он даже подумывал написать Шиф о том, чтобы она объяснила ему простым, человеческим языком, что с ним такое — Рика с большим энтузиазмом поддержала его мысль, они одобрительно обсудили её, но в конечном итоге он постеснялся и так ничего и не написал. У него появлялась ещё одна идея, чтоб успокоиться — поговорить с главой клана — но посчитал, что это опрометчиво. Гирей-сан ясно дал понять, что бесполезные дети клану не нужны, и спрашивать, не выгонят ли его отсюда, если операция пройдет неудачно, будет большой глупостью. Он примерно представлял, что тот скажет, и не хотел этого слышать — разумеется, никто не будет опекать чужого парализованного ребёнка всю жизнь. Словом, из-за ног Такахаси чувствовал свое шаткое положение и неопределенность, но отказываться от операции — не вариант. Он, считай, всю жизнь стыдился сам себя, но если примирится с такой жизнью — грош ему цена.       Переведя дух, он сел за стол и взялся за учебник по истории. Завтра контрольная на тему истории появления сёгуната Токугава, и это была его отдельная головная боль. Такахаси ненавидел историю, как, собственно, и все предметы, где нужно зубрить. Открыв книгу на нужной странице, он уставился на катакану и иероглифы. Не прошло и минуты, как буквы начали меняться местами в словах, прыгать и путаться на строчках, а то и вовсе «ускользать». Каждое слово Такахаси понимал, но в отдельности от всего текста, а собрать слова в предложения не мог, поэтому не улавливал смысл того, что было прочитано. Этого ему никак не удалось никому объяснить. Он уже пытался — и Юзуру, которая учила его читать, и Микито-сан после неё, которая была уверена, что он просто невнимательный и ленится и махнула на него рукой. Такахаси понимал, что с ним что-то не так, ведь у других детей не было трудностей с чтением, только если у совсем маленьких, тех, кого только-только начинали учить читать по слогам. Несколько недель назад, когда он завалил контрольную по старому кёцуго (хуже истории ему давались грамматические правила: зубрёжка спряжений, неправильных глаголов, залогов и наклонений доводила его до тика), то захотел подойти к Канемаки-сенсей и объяснить ситуацию, но так и не подошёл. Ну и скажет, что, видите ли, он завалил контрольную, потому что не очень хорошо все запоминает. Молодец какой, правда? Не очень хорошо все запоминает. А все из-за того, что плохо читает. Рика предложила читать ему учебники вслух, чтобы конспектировать прочитанное, мол, раз «глазами» он не запоминает, то будет учить «слухом» — в ответ Такахаси уставился на подругу, будто она спросила у него, не съездить ли им на каникулы в горячую точку. Меньше всего он хотел чтобы с ним занимались как с умственно отсталым.       «— Ты не умственно отсталый, всё у тебя в порядке! Просто ты… ты… Ну, не такой как все. Особенный. — «Особенный». — повторил Такахаси, и подняв глаза к небу. — Звучит ещё хуже».       Проходя в больнице обследования перед операцией, Такахаси все-таки набрался смелости и спросил у Вайшу-сана, могут ли у него быть проблемы с чтением из-за болезни. Опустив на кончик носа пенсне, врач уставился на него умным, исполненным опыта взглядом и сказал: — Всё может быть, Такахаси. Полиомиелит коварный вирус. Он поражает нервные клетки, и мог спровоцировать развитие дислексии. Я бы рекомендовал твоим попечителям сводить тебя к логопеду и детскому психологу.        Вверх-вниз, дурной каруселью ухали у него в голове мысли. «Психологу?! Нет уж, я же не шизик какой-то!». Такахаси и так было стыдно, что он обременяет всех своей проблемой с ногами, а если глава ещё узнает, что у него не все в порядке с головой, то точно махнет на него рукой.       Дислексия. Слово, которое он слышал ещё от Сакурая. Похожей проблемой, с его слов, страдал его брат-близнец, Кига, и из-за неё их отец перестал обращать на него внимание, потому что сын оказался «с дефектом». От мысли, что если кто-то узнает об этой дислексии, в его голове живо представлялись картинки, как его возвращают обратно в храм, как бракованный товар. «Извините, мальчик нам не подходит, заберите пожалуйста». Он ведь обещал Гирей-сану оправдать ожидания как воспитанника, поэтому ни о каких проблемах с чтением говорить было нельзя ни в коем случае. Ничего страшного. Сам справится.       Положив рядом с собой тетрадь, Такахаси решительно взялся за карандаш и принялся конспектировать.       «Смерть военачальника Тоётоми Хидэёси послужила началом возвышения Иэясу Токугава. После смерти Хидэёси, который оставил после себя молодого наследника Хидэёри, страной правил совет пяти старейшин, и Токугава не преминул воспользоваться ситуацией, склонив на свою сторону даймё, недовольных правлением Тоётоми, и самураев, заключив с ними союзы, чтобы захватить власть в стране и стать сёгуном…».       Когда Такахаси вбил себе в голову эту галиматью, он установил, что она вытеснила оттуда решительно всё, что он читал десять минут назад, а как только он начал повторять забытое, в свою очередь улетучилась она; когда же он принялся снова её заучивать, от него стали ускользать другие разделы системы.       Такахаси захлопнул учебник и стукнул себя им по голове. Блин, зараза! Ни на что он не годен! — Гадство гадское! — шикнул он, и в следующую секунду Такахаси услышал голос: — Тук-тук? Можно войти?       Он обернулся через плечо — на пороге комнаты стояла Морена. — Здрасьте, Морена-сан. — отложив ручку, он заёрзал на стуле, повернулся к служанке. — Прости что отвлекаю, кроха, но Канемаки-сан сказала, что тебя нужно подстричь. Уделишь мне немного времени или зайти попозже? — А? — это было так неожиданно, что он растерялся, но быстро спохватился. — Не, не, все нормально, вы не отвлекаете.       Она улыбнулась, но как-то устало и едва заметно — улыбка будто пряталась где-то в уголках губ, не показываясь полностью. — Чудесно. Тогда пойдём со мной. Обещаю, долго мучать не буду, управимся быстро.       Такахаси сполз со стула, подобрал костыль и последовал за Мореной, которая привела его в ванную. Через край раковины было перекинуто полотенце, а на плетёной корзине лежали ножницы и расчёска. Служанка закатала рукава старого суглинисто-коричневого косодэ, посадила его на табуретку возле ванной, очень напоминающей офуро, повесила ему на плечи полотенце, присела на бортик и включила воду из лейки. Минуту-другую Такахаси послушно сидел в ожидании, пока служанка проверяла ладонью температуру воды, настраивая смеситель, и полилась комфортная, тёплая. — Наклони голову. Если вода слишком горячая или будет попадать в уши, сразу говори. Намочив ему волосы, Морена положила лейку в ванную, взяла шампунь с пахучим запахом зеленых яблок, вспенила в руке и нанесла на волосы. Служанка мыла ему голову, прося его откинуть её назад, массировала за ушами, поочередно прочесывала пальцами обеих рук по волосам, равномерно распределяя пену, скребла пальцами по затылку, чтобы промыть кожу головы, после чего смывала маленьким душем, и мыльная вода струилась в сток. Такахаси расслабился довольно быстро, опустил плечи и вскоре, захмелевший и разомлевший, сидел, прикрыв глаза, и чуть ли не урчал от удовольствия. Когда он был помельче и ещё не мог мыться сам и его купали мико, дни банных процедур он ненавидел лютой ненавистью — сначала ему намыливали голову горько пахнущими отварами из мыльного корня, календулы, кипариса, тимьяна и чайного дерева, а потом скребли по ней деревянной щеткой, от которой, казалось, у него в какой-то момент отвалится скальп. — Не горячо? — спросила служанка, наклонившись к нему, пока смывала пену с волос, но ему было до того лениво говорить, что он, не открывая глаз, помотал головой — нет, нет, нет. Потом, выключив воду, Морена взяла махровое полотенце и несколько минут ерошила ему волосы, пока не убедилась, что они достаточно подсохли. — Садись поближе к раковине. — Такахаси взял табуретку, поставил в середину, пока та доставала из шкафчика стульчик, который обычно использовался во время мытья, и села сзади. — Морена-сан, можно только не слишком коротко? Не хочу быть похожим на бонзу. — Под бонзу никто тебя стричь не будет, не переживай, — со смешком отозвалась служанка, взлохмачивая густые, тёмные волосы ладонью. — Только чуть-чуть уберем длину, чтобы ты выглядел опрятно. Так, а теперь приподними голову и не вертись… Нет, нет, не задирай, просто немного подними. Вот так, хорошо. Деревянная расческа была не очень неудобной и иной раз драла, поэтому Морена начинала аккуратно, с кончиков, придерживая у затылка левой рукой, чтобы лишний раз не дергать, и взяла с корзины ножницы. Последний раз его стригли месяца три назад, и за это время волосы у него отросли до ушей. «Смотрите, какую Така-чан отрастил шевелюру. Скоро будешь похож на принцессу Кагуя» — хихикала Рика, дергая его за прядь на затылке, и предлагала ему заплести себе косички.       Некоторое время Такахаси, сидя на табуретке и зажав руки между коленями, слышал только шкрябанье ножниц возле уха, стесняясь завести разговор, хотя в тишине сидеть тоже было неловко. Он вообще редко оставался со взрослыми наедине и никогда не знал, о чем с ними говорить. Потом Морена встала, села перед ним. Такахаси старательно отводил взгляд, чтобы не встретиться с ней глазами, уставившись на замысловатый крючок для полотенца в виде морского конька за её плечом — просто от того что ему было неловко. Отвернувшись, он чихнул. — Надо будет тебе и ногти подстричь. А то скоро придется купить когтеточку. — сказала Морена, без насмешки, подтрунивая по-дружески. — Ну, да. — Такахаси неуверенно глянул на неё, не зная, как реагировать. Потянувшись, он почесал ногу под штаниной. — Когда ты упал? — Что? — он посмотрел вниз. — А, вы про это. — На ноге повыше лодыжки у него была свежая ссадина, покрытая розоватой коркой запекшейся крови. — Пару дней назад. Фигня, и не болит почти. Вайшу-сан, мой врач, говорил, что мне вроде как полезно заниматься лечебной физкультурой, вот я и занимаюсь. Чтобы побыстрее встать на ноги после операции. — Когда ты успеваешь заниматься? Я тебя только за уроками и вижу. — Рика уверена, что у меня каждый день дополнительные занятия с Канемаки-сенсей, но это не всегда так. Я остаюсь в учебном домике, ну и… — он дёрнул плечом. — И ты делаешь упражнения сам? Без присмотра?       Мальчишка кивнул. — По-моему, это не слишком безопасно для тебя. — заметила та, взяв прядь волос у виска. — Ты же можешь покалечиться. Выглядит серьезно. — Эта-то? Пффф, — Такахаси фыркнул. — Видели б вы, как я ногу поранил, когда чуть не слетел с обрыва. Проехался прямо по камню, пока падал, всю кожу содрал чуть ли с мясом! Вот тогда была реальная жуть, всё в кровищи, как в ужастике, боль адская, я потом чуть ходил всю неделю. Мне наложили целых двенадцать швов! Показать? — Такахаси, я…. — но мальчишка уже с готовностью задрал штанину до колен, демонстрируя внушительный шрам от щиколотки до самого колена багрово-синюшного цвета. — Круто, да? Я вообще не плакал, верите? Ни слезинки не проронил, можете у Рики спросить. — горделиво похвастался он. Морена смотрела на жуткого вида рубец, вздутый над кожей, и думала только о том, насколько это должно быть больно. — Я тебе верю, верю… Как ты умудрился чуть не упасть с обрыва? — Я решил, что научусь ходить без костыля. Пошел в лес, шагал, падал, вставал, снова шагал, и снова падал. Шагал — громко сказано, у меня получалось делать только два или три шага, пока я не зацепился за корягу и покатился по склону к отвесной скале. Дурак был. — сказал Такахаси с угрюмым смешком. — Потом Рика потащила меня к Нараки, и он зашил мне ногу. Шиф на меня жутко ругалась, а Нараки сказал, что я идиот и в следующий раз, если мне взбредет в голову ходить без костыля в лесу, то точно помру.       Видно было, как Морена опешила. — Прямо так и сказал? — Ага. Не думайте, он не хотел меня обидеть, ничего такого! Он хороший дядька, странный, конечно, но хороший. — Как скажешь, — взяв расческу, она расчесала ему чёлку, взяла ножницы в другую руку. — Замри на секунду. — скосив глаза, Такахаси проследил, как стальные кончики отсекают волоски, и те сыпятся стружкой на пол. — Молодец. Этот человек, Нараки, работает врачом в вашем храме?       И тут — косая ухмылка, внезапный взрывной хохот. — Ой, нет! Какой врач! Нараки-сан занимается трупами. — Что? — Такахаси, глянув в шокированное лицо служанки, расхохотался ещё пуще. — У нас в храме есть морг, где готовят трупы к похоронам или кремации, и этим занимается Нараки-сан. Он их бальзамирует, моет, одевает и всё такое, а потом родственники их забирают. Рика говорила, что он когда-то был врачом, но почему-то ушел из медицины. Ему двадцать шесть или около того. Но знаете, если бы вы хоть раз его увидели, то подумали бы, что работа с мертвецами ему подходит. Нараки-сан такой… жутко мрачный и молчаливый. Он всё время всем недоволен, много ворчит, курит, грязно ругается, ходит небритый и от него пахнет… — Такахаси, искоса взглянув на неё, понизил голос и почти шепотом произнес: — смертью.        Морена прыснула смешком, с трудом представляя в голове персонажа, которого описывал Такахаси. — А Шиф студентка и работает санитаркой, хочет стать врачом. Нараки как бы её начальник. Он всё время ей командует и обзывает бестолковой, но по-моему Шиф на него не обращает внимание. — неловкость отступила окончательно; Такахаси расслабился, слова лились из него рекой. — Она крутяцкая, весёлая и любит пошутить, и у неё отпадные рыжие волосы, по-настоящему рыжие, прямо оранжевые, как морковка. У её родителей свой магазин в Минами, и она часто таскала оттуда сладости, чтобы угостить нас. — Откуда вы их знаете? — Когда нас сделали послушниками… Нет, не с того я начал. У нас есть одна старшая мико, Микито-сан. Строже и вреднее тётки на свете нет, клянусь ками. Держит всех детей в железном кулаке и наказывает за малейшую провинность. Мы с Рикой до того как стать послушниками были у неё в рабстве: мыли посуду, чистили картошку, плели циновки, подметали дорожки, занимались уборкой, делали все чем здесь занимается прислуга, и мы ей не нравились. Я не думаю, что ей вообще особо дети нравятся, но нас она прямо невзлюбила и всегда поручала самую отстойную и скучную работу. Вы когда-нибудь лущили мешок сои? — Ещё не приходилось. — А мы да. — он прищелкивает языком, закатывает глаза, — Хуже занятия не придумаешь. Мы два дня подряд с утра до вечера чистили проклятую сою, чуть не спятили. Так вот, когда мы стали послушниками, нас должны были освободить от всей работы, но Микито-сан отправила Рику в прозекторскую Нараки с Шиф. Не знаю почему. Я у Рики спрашивал, но она не говорит. Может, разозлила её чем-то. — Морена повернула его голову вбок, чтобы дотянуться до прядок у виска. — Но ей там нравилось. — Не слишком подходящее место для ребёнка. — Наверное, — отозвался Такахаси. — Я никогда не видел трупов. Когда мама умерла, я был без сознания после аварии, а когда очнулся, её уже похоронили. — Мне очень жаль, — сказала Морена, помолчав немного; мальчишка пожал плечами. — Твой отец тоже погиб в аварии? — Не-а. Он меня бросил. Привёл меня в храм и сказал, что отойдет ненадолго, чтобы купить мороженое. Мне было четыре. — он мрачно ухмыльнулся. — Видать, лень было возвращаться. — О… — слегка опешив от того, как легко он от этого отмахнулся. — Да, отстой. Но я по нему не скучаю. По маме — да, а по отцу — нет. Я тоже самое Рике говорю про её дядю, Ренджи, но она меня не слушает. Когда дело касается семьи, у неё голова совсем не соображает. Слишком сильно их любит. Это ей вредит. — Такахаси отвернулся. —Когда мы с ней познакомились, она другая была, не как сейчас. — В каком смысле? — Ну, — кисло протянул он, морщась, — Не то чтобы прямо совсем другая… Много плакала и всё такое, когда никто не видит. Всё время угрюмая ходила, ни с кем не общалась… — Рика чувств старалась не показывать и ревела по ночам, когда думала, что все спят. Первые месяцы она так часто просыпалась с криками, что от неё даже отселили в другую келью девчонку, с которой она жила. — На неё никто внимания не обращал, но не из-за того что все там бессердечные — в храме целая куча детей, у которых тоже нет родителей и тех, у кого другие проблемы, тяжело больные, понимаете? С ней проводил время один монах, Сейширо-сан. — Рика говорила о нём. Кажется, она относится к нему с большим уважением. — Ещё как. — буркнул Такахаси. — Сейширо-сан настоятель храма? — Нет. Нашим настоятелем был каннуши Йошинори, а он обычный монах. По правде говоря, я даже толком не уверен, монах ли он на самом деле… — Что ты имеешь ввиду? — Долго объяснять, — сказал Такахаси нехотя. — Мы с Рикой подружились где-то месяца через три как её привезли в храм. — Она твой первый друг?       Такахаси уставился на Морену, недоумевая, как та догадалась. Или это настолько очевидно? — Как вы?… — Поняла? — Морена смеется, передвигает стул, садится к нему боком — Не то чтобы я большой эксперт в дружбе, кроха, у меня и самой друзей никогда не было. Но если посмотреть на вас двоих со стороны, бросается в глаза, что вы не просто дружны — вы дружите так, как могут дружить те, у кого мало кто есть ещё в жизни кроме друг друга. — Э-эм… — Такахаси почувствовал, как горит лицо. — Наверное… То есть, да, вы правы. Рика мой первый друг. И я тоже. В смысле, у Рики тоже не было друзей до меня, но у неё были старшие братья. Судя по её историям, они были классными. Недавно у меня появились ещё друзья, Хиде, Тецуро, Юи… Им было всё равно на то что я хожу с костылём, но не так как Рике. Я всё равно видел в их глазах жалость и ещё…не знаю… «Слава Богу, я не на его месте». А Рика всегда смотрит на меня как… Как на совершенно нормального, понимаете? Даже когда помогает подняться по лестнице на себе и держит за руку, когда у меня болят ноги. Словно костыль ничего не значит, ерунда, пустяк, я не урод, а как все. — Ты не урод. — возразила Морена. — Тебе не повезло, вот и всё. Кому угодно может не повезти. Не то чтобы я знала, о чем говорю… — Я думаю, вы знаете, Морена-сан. Вы же чамар. — брякнул Такахаси, и только потом до него дошло, как это прозвучало. — Простите, я не то имел ввиду… — Все в порядке. — её губы улыбнулись, а глаза цвета спелого крыжовника — нет. — Но быть рожденным в низшей касте и заболеть, как ты, не одно и то же. Я не могу изменить своего происхождения, а у тебя есть шанс снова стать здоровым. — Но разве вам не обидно, что вы чамар? Я бы расстроился, если б мне пришлось всю жизнь кому-то прислуживать. — Любая работа это достоинство. Я не стесняюсь того, что я служанка. Работа дает мне крышу над головой, еду и деньги, на которые я могу жить. — бодрым голосом ответила Морена, стряхивая стриженные волоски с его носа. Такахаси скептично поглядел на неё. И какое же достоинство в том чтобы драить полы и возиться со стиркой? Ему приходилось делать и то, и другое, но ничего достойного он в этом не видел. Впрочем, такова жизнь любого чамара — хвататься за любую, даже самую грязную и трудную работу, чтобы заработать пару лишних монет: чистить канализации, пахать за гроши на заводах и плантациях, работать мусорщиками и уборщиками, так что выбор у Морены был невелик. По сравнению с тем, какая работа была для чамаров в трущобах, прислуживать в богатом доме, наверное, ещё не так плохо. — Рика очень любит тебя. — Морена поглядела на него с каким-то лисьим выражением, — Но ты уж постарайся стать хантером, иначе её кто-нибудь уведёт.       Такахаси вспыхнул — слабый намек смутил его настолько, что и без того бледная кожа побелела еще больше, а бледные щеки предостерегающе заполыхали. — М-Морена-сан! — выпалил он, аж заикаясь от стыда и возмущения. — Это Сакурай всё вам растрепал, да?! — Ох, прости, прости! — Морена прикрывает кривящиеся в улыбке губы, и кусает их, чтобы сдержать рвущийся наружу смех. — Только не злись! — Засранец вонючий! — выругался Такахаси без стеснения. — Так я и знал, что рот на замке он держать не умеет!        У Морены был виноватый вид, но Такахаси все равно жутко злится. Конечно, кому б еще Сакурай мог выдать секрет? А ведь обещал, что никому не скажет! Трепач! Такахаси знал, что они с Мореной друзья, во всяком случае, Сакурай считает именно так, хотя друзьями им быть вообще-то не положено — Сакурай из высшей касты, сын главы клана, поколениями принадлежавшей к кугэ, члены которой были в родственных связях с королевской династией, в то время как Морена родилась в Шионе, гетто для бедняков, неприкасаемых, якудза и прочего отребья. И всё же они дружили, но втайне ото всех.       Морена ещё раз извинилась, но Такахаси поглядел на неё из-под насупленных бровей, показывая, что всё ещё обижен за подколку. Он болезненно воспринимал всё что касалось его чувств к Рике, и страшнее смерти боялся, что та узнает о том, что он влюблен в неё, от кого-то другого. И пусть, что Рика его пока не любит — вот именно, пока. Ничего, он ещё успеет завоевать её сердце. Он дождется, пока подруга повзрослеет, и влюбится в него по-настоящему. — Ну вот, всё готово. — отложив ножницы, Морена расчесала ему волосы, поднялась и, обойдя кругом, придирчиво осмотрела его голову со всех сторон. — Можешь посмотреть.       Такахаси подошёл к зеркалу и остался удовлетворен увиденным. — Не похож на бонзу? — Нет, ни капельки.— он вежливо поблагодарил её. Морена взяла из хозяйственного шкафчика совок с щеткой и принялась подметать с пола. Он уселся на бортик, чтобы не мешаться. — Такахаси… Ты сказал Сакураю, что тебя выбрали, потому что Рика не хотела уезжать в столицу без тебя. Это правда?       Такахаси растерянно заморгал. Он тормозил с ответом где-то секунд десять — уж слишком внезапно прозвучал вопрос. — Гирей-сан сам недавно сказал мне, что я попал в столицу благодаря ей. Должно быть, во время отбора она произвела на него большое впечатление… Почему вы спрашиваете? — Дело в том, Такахаси, что Рика — ребёнок. Сомневаюсь, что ей дали право ставить условия и ультиматумы взрослым, тем более такому человеку, как господин Гирей. Неужели ты думаешь, что он выбрал тебя только потому что этого хотела Рика? Мальчишка нахмурился и уставился себе под ноги. Он упорно не поднимал глаз. — Не знаю… Я тоже думал об этом, но из-за чего же ещё, Морена-сан? Канае певчая птичка, вся из себя талантливая в музыке, поэзии и рисовании, станет художницей или ещё кем, у Рики золотые мозги, а я что? На что я годен? Давайте честно: ну какая от меня им польза? Я бестолочь, ещё и с костылём. У меня ни к чему нет способностей. Вы даже представить себе не можете, как мне от этого тошно! Гирей-сан ведь не дурак, когда он выбирал нас, то рассматривал в первую очередь, кто будет выгоден для клана, а сам по себе я никакой выгоды не принесу. Говорю вам, Морена-сан. Неужели вы не видите? Вон он как ей благоволит, потому что знает, что Рика дослужится до гвардейца и принесет офигенную пользу! — с горечью сказал Такахаси, сжав кулаки. — Но я не хочу ныть и жаловаться. Я понимаю, как мне повезло, так что у меня нет выбора, кроме как попытаться доказать, что я тоже чего-то стою.       Морена посреди ванной, сжимая совок, глядя на него без жалости, но с искренним сочувствием; плечи её были как-то странно опущены, будто сам воздух стал тяжелее и давил на них. — Уверена, ты справишься.        Как будто у него есть выбор! Он молчит, отвернувшись, досадуя сам на себя, и не заметил, как служанка подходит к нему — костяшками пальцев чиркнули его по носу. Распахнув глаза, Такахаси вскидывает голову и трёт нос. — Раз у тебя нет другого выбора, кроха, тогда меньше слов больше дела, м?       Морена улыбается по-доброму, а в её взгляде теплилась подобная душевная чуткость, которая в своё время поразила его в Рике. Ему даже показалось, что все его страдания стали чуточку легче. «Должно быть, Морена из того же теста» — подумал Такахаси. — Морена-сан… — начинает он, почесывая затылок, умолкает. Он собирается с духом целую минуту, и, наконец, озвучивает: — Я это… Кхм. Я хочу пригласить одного человека на танец…. Вы не могли бы мне помочь? — Ты хочешь, чтобы я научила тебя танцевать? — сообразила девушка, взглянув на него понимающе.        Такахаси молчал, сгорая от смущения, грыз заусенец на большом пальце, кивнул: — Беги к себе. Я закончу с уборкой, и мы всё обсудим. Договорились?        Такахаси подхватил костыль, вернулся в комнату, сел на краешек кровати. Морена пришла вскорости и уточнила, что конкретно от неё требуется, терпеливо кивая на его неуклюжие объяснения. Он вынашивал эту тему уже несколько недель, может, с того дня, когда Гирей-сан сказал, что их, как новоиспеченных воспитанников, возьмут на королевскую свадьбу, и предавался стыдливым грёзам, как приглашает Рику на танец, предлагая ей руку, как настоящий мужчина. Об этом он мог мечтать часами. На ней красивое кимоно, в волосах цветы, а на ногах шелковые туфельки, как у химэ. Одной рукой он держит её за талию, а другой крепко сжимает горячую ладонь, кружит в танце под мелодию, смотрит в блестящие глаза... Никому бы в голову не пришло назвать её хорошенькой; Такахаси знал, что Рика переживает о том что не красавица, и он сдуру вечно льстил себе мыслью, что, мол, в мире только он один и может оценить её по достоинству, что она удивится, растрогается, если узнает, до чего она для него красива.        После обсуждения Морена какое-то время сидела с раздумчивым видом, барабаня пальцами по бедру, и сказала: — Что ж, давай попробуем начать с простого танца. Скажем, с вальса. Движения в нём несложные, их легко запомнить как взрослому, так и ребёнку. У тебя получится их освоить даже с костылём. Времени у нас немного, но научить тебя основам я постараюсь. Готов начать прямо сейчас? — Ещё спрашиваете. — с готовностью ответил Такахаси. — А… Скажите, Морена-сан, мы можем потом попробовать без костыля? — Попробуем.       Такахаси поднялся на ноги, встал перед Мореной, ухватился за костыль покрепче и переместил вес с левой на ноги на правую. — Сейчас я положу свои руки тебе на плечи. Не волнуйся, я не буду слишком сильно на них давить, — Такахаси почувствовал на плечах легкую тяжесть, и прислушался к ощущениям. Он стоял без костыля уже тридцать секунд, но ноги пока не отзывались. Одно бедро начало немного неметь, но это была не боль. Такахаси мысленно обратился к своим ногам — вы, слабые, никчёмные, никуда не годные создания, пожалуйста, блин, препожалуйста, продержитесь хотя бы пять минуток! Хотя бы три минутки! — Теперь положи руки мне на талию. — Ээмм… На талию? Талия, талия…— Такахаси забегал глазами; на Морене был сарафан с высоким лифом, а все что ниже было скрыто за просторной тканью. — Сейчас… сейчас… — он застыл к растопыренными ладонями, заволновавшись, не зная, куда деваться, и положил их на первое попавшееся место. — А где у вас талия? — Уж точно не там, где ты сейчас держишь свои руки. — отозвалась Морена, выразительно посмотрев вниз. — Ой, простите, простите, я не хотел вас смущать. — Такахаси густо покраснел, отдёрнул ладони и переместил их чуть ниже. — Что дальше?

***

      На следующий день, как обычно по пятницам, их ждала череда проверочных работ: переводом текста со всеобщего на кёцуго, тест по истории установления сёгуната Токугава с кучей вопросов о сокровенных таинствах политического устройства Какина в период Эдо и контрольная по математике на тему десятичные дроби. В эти дни они с Такахаси работали сообща, чтобы помогать друг другу. Первым уроком шла история. На выполнение теста Ото-сан дал им тридцать минут. Спустя пятнадцать Рика, взяв свою работу, подошла к преподавателю истории, чтобы «задать» уточняющий вопрос про условие развернутого задания. Никакого уточнения, конечно, ей не требовалось, но пока тот разъяснял, стоя боком, Рика боковым зрением читала вопросы варианта, который попался Такахаси, и за спиной показывала ответы пальцами. Из-за того что в классе их было всего трое, подсказывать друг другу, списывать и пользоваться шпаргалками было практически невозможной задачей, особенно на уроках кёцуго и всеобщего с Канемаки-сенсей — как только Рика с Такахаси не пытались обхитрить наставницу и не придумывали различные схемы обмана, наставница обламывала любые из них, замечая абсолютно всё что происходит в классе — каждая попытка превращалась в изощренную версию игры «Тише едешь дальше будешь»: любой зевок, взгляд в сторону, громкий вздох, постукивание карандаша об парту, шевеление губ, словом, любое лишнее телодвижение во время контрольных воспринимались как попытка подсказать товарищу или попросить подмогу. Они быстро поняли, чтобы обдурить Канемаки-сенсей невозможно, но вот другие преподаватели были более лояльны и снисходительны. На уроке математики, когда Цувано-сан отвернулся, чтобы чихнуть, Такахаси облизнул бумажку с ответами на тест и проворно прилепил ей под парту — вариант у них был один и тот же.       В двенадцать часов они вышли из учебного домика и уселись на энгава на получасовую передышку перед литературой. Напряжение после контрольных еще не улеглось, из подмышек несло потным школьным волнением. Рика порылась в кинтяку, вытащила пакетики молока, грушу популярного в Тансене сорта нихоннаси и персик, а Такахаси — ванильный пудинг, два стаканчика которого стащил с завтрака, и торжественно вручил один ей, будто приготовил своими руками. Рика протянула ему молоко и грушу. — Эй, а почему тебе персик, а мне груша? — Ты хочешь персик? — Конечно, хочу! Какой дурак возьмет грушу, если есть персик? — Ты прав — какой дурак откажется от персика? — и под вылупленным взглядом Такахаси Рика демонстративно откусила от фрукта. — Ну вот, а я уж раскатал губу… — И закатаешь обратно. Напомню, что между прочим, на мой день рождения ты взял себе на фестивале большую половину заварной булочки. — Господи, Рика, ты серьезно? Не знал, что ты такая злопамятная! — Такахаси взял грушу и вертел её в руках с разочарованным видом. — Я говорил, что не очень люблю груши? — Я не заставляю тебя её есть. Хочешь, поделюсь половинкой? — компромиссно предложила Рика. — Нет уж, благодарю, ешь сама свой обслюнявленный персик.       Рика показывает ему язык, прислоняется спиной к подпорке, разворачивает нонограмму на последних страницах «Сёнен Джамп» и с удовольствием впивается в персик. Кожица была тонкой, как листок, а мякоть — сладкая, сахарная, с деликатной кислинкой, покалывающая на кончике языка. Сочный сок спелого фрукта потёк по подбородку, и она спешно утерла рот тыльной стороной кисти, пока капли не испачкали страницы журнала. Воздух почти весь день был горячий и неподвижный, как стекло. Только изредка на солнце набегало облачко, налетал раскаленный ветер, трепал ветви деревьев, по глади озера бежала рябь. Свесив одну ногу с энагава, Такахаси болтал ей над землей и разглядывал в энциклопедии по природоведению картинки древних рептилий — рыкающих тираннозавров, внушительных стегозавров и кошмарных птеродактилей, время от время с воодушевленным видом забрасывая её познавательными фактами. Помешательство на Годзилле трансформировалось у него в увлечение динозаврами — первые недели Рика была этому очень рада, потому что не могла больше слышать о радиоактивном мегаящере и его сородичах, но к концу третьей недели разговоры о динозаврах начали её угнетать. — Ты вот знала, что птицы — это оперенные динозавры? — Нет, Такахаси, я не знала. — Динозавры, между прочим, были прародителями рептилий, птиц и млекопитающих, в том числе и человека. — голосом диктора из научно-популярной передачи просвещал её Такахаси. —Представляешь? Ты понимаешь, что если бы не динозавры, нас бы с тобой не было? — Очень даже понимаю, — пробурчала Рика. — Гляди, — он развернул к ней раскрытую книжку и ткнул пальцем на очередного динозавра: большой костный воротник, три рога на морде, крупные толстые конечности. — Это трицератопс из семейства цератопсиды. Тут сказано, что от них произошли носороги и слоны. А акулы и дельфины — прямые потомки ихтиозавров, которые вымерли сто миллионов лет назад, вот, посмотри! — Да, Такахаси, потрясающе. — Рика по-прежнему смотрела в кроссворд и грызла кончик карандаша. — Слушай, а откуда эти учёные, археологи, знают, как на самом деле выглядели динозавров, если они вымерли миллионы лет назад? — Потому что они находили их кости. — Погоди, но если я найду твои кости, то не узнаю, как ты выглядела.        Рика ничего не ответила и продолжила заполнять ячейки. — Рик, посмотри. Здесь пишут, что археологи нашли только верхнюю челюсть бронтозавра. — не унимался Такахаси, приподнялся на коленях и сунул ей книжку прямо в лицо, закрывая страницу кроссворда. — А тут нарисован целый динозавр! Посмотри! — Ну, смотрю, — кисло отозвалась Рика, мельком глянув на картинку. — С чего они решили, что бронтозавры зеленые? Как они это поняли? — Наверное, у них есть какое-то специальное оборудование для того чтобы определять как выглядел каждый динозавр. Они же ученые. — Откуда ты знаешь? — Я не знаю, Такахаси, ты задал мне вопрос, и я сделала предположение.       Такахаси помолчал минутку, а потом выдал: — Тогда, получается, археологи нашли кости Годзиллы, и поэтому мы знаем, как она выглядит? — Годзиллы не существует. Её выдумали, если ты забыл. — А я считаю, что нет. В фильме «Годзилла против Биолланте» доктор Кудзар говорил, что Годзилла — доисторический гигантский ящер-самец, проснувшийся из анабиоза после испытаний водородной бомбы и вследствие этого мутировавший. Может, они и придумали про водородную бомбу, но с кого-то же они должны были взять прототип для Годзиллы. — Такахаси послюнил палец, перевернул страницу и ткнул в динозавра с короткими лапками и хвостом, стоящего на задних ногах. — Я тут сравнил Годзиллу с другими динозаврами, и определил, что больше всего похож на годжиразавра. А Родан это ж вылитый птеродактиль! А Ангирус, типа, может быть предком стегозавра.       Рика в замешательстве поскребла лоб, не зная, что на это отвечать. — Кстати, когда мы пойдем ловить ящерицу? — Э-э-э…. — Рика втянула голову в плечи и спряталась за «Сёнен Джамп», не зная, как половчее отвертеться от ихтиологической экспедиции в лес с тех пор как Сакурай брякнул Такахаси, что видел ящерицу точь-в-точь похожую на Ангируса. После приключений с щитомордником перспектива ещё одной ловли рептилий её категорически не привлекала. — Обязательно… Как-нибудь на следующей неделе… — Ты на прошлой говорила, что пойдешь со мной на этой! — На следующей точно сходим, — отозвалась Рика точно безалаберная мама, которая не сдержала обещания сводить сына на день рождения в зоопарк. — В среду, ладно?        В среду Такахаси должны были положить в больницу, но Рика отчаянно надеялась, что он сейчас об этом не вспомнит. — Ты уж пожалуйста не забудь. Кстати, а что это ты делаешь? — полюбопытствовал Такахаси, вытянув шею, и заглянул в кроссворд. — Нонограмма. — Ноно… Что-что? — Никогда не видел? — с удивлением спросила, вскинув голову. Такахаси мотнул головой, мол, первый раз слышу. — Головоломка такая. Картинки закодированы числами, расположенными слева от строк, а также сверху над столбцами. Количество цифр показывает, сколько групп чёрных клеток находятся в соответствующих строке или столбце, а сами цифры — сколько слитных клеток содержит каждая из этих групп. — объяснила Рика. — Если разгадаешь, то получится картинка. — Я ни слова не понял, но звучит очень скучно. Впрочем, для головастика вроде тебя самое то. — подытожил Такахаси, проигнорировав её возмущенный взгляд. Через какое-то время читать про динозавров ему надоело, и он решил их запечатлеть на бумаге, старательно срисовывая своих любимчиков на вырванных из тетради листках. — Как тебе? — спросил он через двадцать минут.        Рика опустила журнал на колени, протянула руку к листку, и брови у неё приподнялись. Рисунок Годзиллы, нарисованный обычным грифелем, был не просто неплохим для одиннадцатилетки, а очень даже неплохим, с кучей проработанных деталей. Рика знала, что у Такахаси имеются способности к рисованию, это стало ясно, как только он начал посещать уроки каллиграфии. — Ого, Такахаси! С ума сойти! Да ты круто рисуешь! — восхитилась Рика. — Думаешь? — он забрал листочек и, глядя на свое творчество, почесал макушку. — Вообще! Не то слово!       Такахаси, наклонив голову, принялся критично разглядывать рисунок. — А по-моему Годзилла вышла какая-то дурацкая, больше похожа на Ангируса… Нет, Ангирус тоже прикольный, в «Годзилле против Гайгана» он держал удары Гидоры не хуже Мотры… — Хм-м-м… — многозначительно промычала Рика. Она ничего не смыслила в кайдзю, поэтому, как ни старалась, не смогла выжать из себя комментарий по этому поводу. — Слушай, всё равно вышло действительно здорово. Я, может, ничего в этом не понимаю, но мне кажется, у тебя есть талант.       Кажется, Рика говорила искреннее… Такахаси пожал плечами с невозмутимым видом, но внутри раздувался от гордости. Подумать только, и у него где-то обнаружился талант! Правда, это не совсем тот талант, о котором мечтает одиннадцатилетний мальчишка: не суперсила, ловкость или скорость, но всё-таки приятно осознавать, что в чём-то он мог быть хорош. — А нарисуешь и мне? — попросила Рика. — Тебе? — переспросил Такахаси, опешив, положил листок на стол, — Но ты ж терпеть не можешь Годзиллу. Признаюсь, подруга, я огорчён твоими посредственными вкусами. Читаешь свой «Блич» и «Стального алхимика», и не хочешь оценить настоящие шедевры.       «Это «Годзилла»-то шедевр?» — Рика пренебрежительно фыркнула, но мысленно, чтоб Такахаси не развопился и не напал на неё с упрёками, мол, как она посмела унизить «Годзиллу». Слава Богу, Сакурай уехал и увёз с собой ноутбук. — Что плохого в том, что мне нравится «Блич» и «Стальной Алхимик»? — спросила Рика, с шумом высасывая из пакетика остатки молока. — Я говорю о том, что у тебя ограниченное мышление. Нельзя же любить одну лишь типичную боевку. — Напомню, что тебе нравится «Берсерк», а это тоже манга-боевка. — Так, ну ты не покушайся на святое… Кстати, чего у тебя в итоге получилось? — Такахаси заглянул в кроссворд, на почти законченную картинку. — О, это что, Луффи? — Такахаси, это мартышка.       Литературу вёл Мизури-сенсей пожилой мужчина с длинными руками, точеным носом, одну ногу он приволакивал после стародавней травмы, о которой любил рассказывать шутя — в глубоком детстве упал с дерева, доставая котёнка, сломал позвонок, вот незадача: увечный, интеллигентный вельможа, всезнающий преподаватель и изумительный рассказчик. Мизури-сенсей очень нравился Рике, а так как к литературе её ум и душа тяготели, уроков с ним она всегда ждала с нетерпением. Недавно они приступили к изучению нового произведения, «Сердце» Нацумэ Сосэки. Литературные уроки всегда строились одинаково: знакомство с биографией автора, потом чтение отрывков вслух по очереди, после чего шло подробное обсуждение и осмысление прочитанного. Это ей было знакомо — в классе они тоже читали вслух, цепочкой друг за другом по рядам: «Момотаро», «Повесть о старике Такэтори», «Иссумбоси». Поднявшись из-за парты, Рика раскрыла книгу и набрала воздуха в лёгкие.       «— Учитель был совершенно никому неизвестен. Поэтому, за исключением тех немногих, кто был с ним в близких отношениях, никто не мог воздать дань уважения его образованности и идеям. Я всегда высказывал своё сожаление об этом. Учитель же никогда не слушал меня и только заявлял: «Куда мне пускаться в свет!» Этот ответ казался мне излишней скромностью, за которой скрывалось отрицательное отношение к этому свету. И действительно, временами учитель ухватывался то за одного, то за другого из своих прежних сверстников, ставших известными, и жестоко, без всякого стеснения их критиковал. Поэтому я откровенно не соглашался ним. В моей душе говорило не столько чувство противоречия, сколько сожаление, что мир остаётся спокойным, не зная учителя. В такие моменты учитель говорил задумчивым тоном: «Ничего не поделаешь. Я не устроен так, чтобы действовать в этом мире». На лице его появлялось при этом выражение особого глубокого чувства. Что это — разочарование, неудовлетворённость, печаль? — Я не мог понять этого. У меня пропадало мужество говорить дальше»…       Со слов Канемаки-сенсей, Академия Васега воспитывала своих учеников в строгих и утончённых аристократических традициях, принятых в Азии, потому обучение в стенах пансиона обещало пройти в том же строгом режиме, как и в поместье клана Йонебаяши. После неисчислимого свода правил, которые должны неукоснительно исполняться дабы не схлопотать нагоняй от старших мико или гонкудзи, привыкать к правилам жизни по расписанию в Тансене им с Такахаси было не так уж трудно. Жизнь в храме шла согласно давно установленным канонам, обособленно от внешнего мира.       Поначалу в Шинкогёку распорядок её дня зависел от поручений Микито-сан, однако начинался всегда одинаково: подъем в шесть утра, потом окропление лица и рук водой в тэмидзуя, следом за ним ритуал поклонения ками в хайдэне, после чего куча послушников в чёрных одеждах с моном Шинкогёку собирались в молитвенном зале, где проходило чтение сутр, которые завершались завтраком. Время от времени утреннюю или вечернюю молитву мог почтить своим присутствием каннуши Йошинори — одетый в белый дзёсай и шапочку эбоси, сварливый настоятель заходил в зал и какое-то время наблюдал за происходящим, то и дело делая кому-нибудь замечание. Хотя бы один раз в неделю после полудня проводились чтения священных книг синтоизма: «Нихонги», «Кодзики», «Риккокуси», на которых были обязаны присутствовать все. Став послушниками, они с Такахаси после завтрака шли на занятия, в перерыве между ними на обед, после чего на вечерние занятия, которые были посвящены в основном изучению синто, буддизма или, как у неё, занятиям музыке. Рика заметила за собой, что за последний год стала намного дисциплинированнее и усвоила множество правил, которые помогали ей приживаться в другой стране, в его обществе, приспособиться к порядкам и познавать культуру. Но несмотря на это ей всё еще были неизвестны сотни, тысячи мелочей, которые необходимо было усвоить. Жители Какина — народ, у которого строго относятся к соблюдению существующих норм поведения, как бы присягавшие законам предков, превращаясь в образец кротости, смирения и покорности.        После литературы, этики и каллиграфии началось «время благородных девиц» — уроки с Канемаки-сенсей музыкой, пения, танцами и прочего, которые в первые недели Рике казались хуже каторги, но потом научилась стойко сносить их и даже получать от них кое-какое удовольствие (кроме музыки, естественно — её она терпеть не могла в любом случае). Игра на биве и сямисэне по-прежнему не давалась ей, и сколько бы наставница не билась, не обучала её различным приёмам и хитростям, сколько бы времени не тратилось на заучивания партитур и упражнения, всё без толку. Но Канемаки-сенсей была не из тех кто легко сдается и опускает руки, поэтому упорно продолжала мучать учить, пока не добилась худо-бедных результатов и мелодии, издаваемые бивой, перестали напоминать вопли мартовских кошек — для этого Рике приходилось долгими часами потеть над инструментом, перебирая струны онемевшими пальцами, гадая, получится ли у неё разогнуть спину, когда вся эта экзекуция кончится. В конце-концов, выслушав одно из сочинений для пьесы «Окина», Канемаки-сенсей кивнула и даже не поскупилась на похвалу: — Потихоньку ты делаешь успехи. Не так быстро, как хотелось бы, но лучше, чем никаких.        Не ахти, конечно, но Рика, не хватающая звёзд с неба на музыкальном поприще, рада была даже и такой похвале.        Следом шел урок каллиграфии, но он прошёл не так удачно, потому как после вчерашней тренировки с боккэнами пальцы у неё едва сгибались, а кисти так тряслись, что кисточка в пальцах дрожала и все чернила расплёскивались по бумажному свитку. Рика получила массу замечаний от Канемаки-сенсей — впрочем, даже если бы ее руки были полностью неподвижны Канемаки-сенсей всегда находила к чему придраться. За каллиграфией шёл урок поэзии, на котором они зачитывали вслух стихи Мурасаки Сикибу, а наставница следила за их дикцией, артикуляцией и выразительностью речи. Рика особенно старалась, потому как с момента приезда в Тансен страстно желала избавиться от своего «просторечного» акцента провинциалки из глуши и иметь особый, правильный, мелодичный выговор жительницы Какина.       На уроке чайной церемонии в тясицу Канемаки-сенсей учила их следовать всем тонкостям ритуала, как различать сорта чая по цвету и вкусу, правила заварки и как следует обращаться с утварью, чтобы создавать нужную атмосферу. Чайная церемония в первую очередь это отдых для души. Она учит находить прекрасное в обыденном, дарит возможность ненадолго удалиться от суеты и обрести покой, отходить от повседневности, обыденных забот и тревог. Если на уроках музыки Рика получала массу неприятных замечаний, то во время занятий садо наступала очередь Канае. Нельзя сказать, что та допускала технически грубые ошибки в проведении церемонии, не соблюдая последовательности или неверно используя атрибуты в приготовлении чая, но Дьявол, как известно, кроется в деталях: когда Канае подавала чай, то делала это с таким заносчивым видом, словно подавала милостыню. — Что у тебя за вид? Ты как будто оказываешь одолжение, что соизволила подать мне чай. — Вовсе нет, Канемаки-сан! — возмутившись, возразила Канае, в ответ на что наставница смерила ее взглядом. — Ну мне-то виднее. В какой-то момент мне даже захотелось извиниться, что ты потратила на меня свое драгоценное время. — язвительно отозвалась наставница. — Будь добра, сделай лицо попроще.        В этот день урок икебаны Рика ждала больше всего. Он проходил в небольшой, скромно обставленной постройке в саду, прямо у берега озера, напоминающий тясицу для проведения чайной церемонии. После основной части урока Канемаки-сенсей оставляла их одних, чтобы они смогли составить композицию в тишине и спокойствии. Внутри не было ничего нарочитого, резко выделяющегося — низкие потолки, пол устлан татами, стены из фусума, чтобы отражённый ими свет создавал ощущение спокойствия и нахождения в тени. В токонома стояли курильница с благовониями, ростки бамбука и свиток с изречением в дзэн-буддийском стиле. Возле крыльца в глинобитных и каменных плоских горшках росли прихотливо изогнутые бонсаи и кокэдама — «моховый шарик», представляющий из себя красивую композицию, сделанную из папоротника или хвоща. Слабый дневной свет украдкой проникал в комнату через бумажные раздвижные двери — этот бессильный, сиротливый свет находил здесь свое успокоение и впитывался в стены. Снаружи слышится легкий шелест сосновых веток, трель соек, пение цикад и стрекот сверчков.       Рика вдохнула чистый, свежий воздух, и минутку просто сидела на крыльце. Пустыня из-за скудной песчаной почвы и круглогодично выжигающего всё живое солнца не могла похвастаться богатым разнообразием растительности — в округе мало что росло, в лучшем случае кусты верблюжьей колючки, кактусы да суккуленты. На севере Какина, в Шинкогёку, и здесь, в Тансене, вокруг поместья Йонебаяши, природа поражала своей красотой, зеленью и буйством красок: деревья, кустарнички, травы — всё дышало жизнью, всё источало запахи, шелестело под дуновением ветров, блестело утренней росой, прогибалось под дождём, благоухало под лучами солнца, а садовники заботливыми руками пестовали растения и делали сад таким красивым.        Взяв из шкафа неглубокую вазу-плошку с плоскими краями для морибана и набор инструментов для создания композиции, Рика уселась на крыльцо, скрестив лодыжки, и погрузилась в размышления о том, какую ей составить икебану для Ичиро-сана. Для этого намерения у неё было две причины. Во-первых, он нравился ей — чисто по-человечески, ещё со дня их приезда в поместье, особенно на контрасте с остальными членами клана. Невозмутимый, прямой, сдержанный, из тех, кто скажет в лицо колкость с таким хладнокровным видом, что это приводит в смятение. Рика понятие не имела, как он к ней относится и имеет ли вообще о ней хоть какое-то мнение, учитывая, что говорили они всего-то два раза в жизни, но оба этих раза Ичиро обращался к ней хоть и насмешливо, но по-доброму, а в последний даже похвалил. А тем вечером, когда за ужином произошла буря после стычки с Яцуя и Кига на пруду, он просто спас её, перетянув все внимание на себя, и с тех пор так его и не поблагодарила. Впрочем, могло быть и так, что она не имела никакого отношения к тому, что Ичиро захотелось называть Яцуя ублюдком, но Рика смутно чувствовала, что это не так. Его выходка позволила ей избежать публичной порки, потому как Хинамори тут же обрушила весь свой гнев на того, кто оскорбил её любимого сыночка. Начищая плошку для икебаны сухой ветошью, Рика фыркнула. Ей с братьями от мамы никогда не прилетало, разве что могла дать подзатыльник тряпкой для острастки, но если б кто-то из них вёл себя как Яцуя, уж точно нещадно выпорола бы до синевы.       Вторая причина заключалась в том, что ей нужно было каким-то образом поправить свое положение в клане. На данный момент из-за того, что она сделала Хинамори своим врагом, оно оставляло желать лучшего даже несмотря на то что Гирей-сан по-прежнему оказывал ей благосклонность. Репутация у неё была не ахти. Остальные члены клана, поглощенные собственными делами, обращали на воспитанников не так уж много внимания, но Рика понимала, что в будущем их расположение помогло бы ей построить военную карьеру. У неё не было ни семьи, ни денег, ни связей, ни пока что образования — ничего, а в Тансене никуда без них не денешься. Она могла рассчитывать только на их помощь и содействие, чтобы поступить в престижную Академию Васега, а после — в Королевское военное училище и попасть в элитное подразделение армии. Ей очень сильно нужно было как-то завоевать симпатию еще кого-то из членов клана Йонебаяши, и одобрение детей Арисавы и Андо могло стать первым шагом для того чтобы исправить ситуацию и получить поддержку. Её оружием была воспитанность, смекалка и ум, который Рика собиралась пустить в ход сегодня вечером: вчера Морена подсказала ей, что по вторникам и четвергам после ужина Ичиро и Джун пьют чай в чайном домике в саду — вдвоём, наедине друг с другом, далеко от фурии в лице одной женщины, которая могла бы все испортить.              Сегодня как раз был четверг. В первую минуту Рика засомневалась, уместно ли будет её появление, когда они отдыхают вместе явно не для того, чтобы посторонние дети тревожили их, Морена с непринужденной уверенностью заверила её, что всё будет в порядке. «Не бойся, они тебя не прогонят. Если они пригласят выпить с ними чай, то считай ты их завоевала. Не волнуйся и не стесняйся, просто будь вежлива, но без лишних церемоний — словом, делай всё что считаешь нужным. Ичиро-сан может быть чуть-чуть резковат в общении, но он не высокомерен, просто ко всему относится серьезно, а госпожа Джун очень славная. Я более чем уверена, что ты с ними поладишь».       Острое как бритва лезвие ножа блестело на свету. Рика смотрела на него, глубоко задумавшись о том, как наилучшим образом составить икебану. Поставив плошку на деревянную дощечку, Рика выбрала подходящий кензан, ополоснула его водой из черпака, поставила рядом, подхватила ножницы и спустилась вниз с энгавы, в сад. Побродив мимо деревьев, кустов и цветов, она срезала с бонсая несколько веточек сосны, отсекла с бамбука связку молодых побегов и сочные, рубиновые пионы с обилием лепестков, собранных в пышные бутоны. Разложив их перед собой, Рика подняла кинжал, поднеся его к губам недрогнувшей рукой, словно пробуя вкус полированной стали, и сосредоточенно отсекала ножом лишние листочки и хвоинки, но не слишком усердствуя, чтобы сохранить растения в первозданном виде. Ей полагалось работать ножницами, но пионовый стебель был слишком волокнистый, поэтому сделать ровный срез мог только остро заточенный нож. В Шинкогёку Кирика-сан и Микито-сан учили её, как ухаживать за растениями в саду, так что кое-что она понимала. Сейширо-сан также сам был большим поклонником икебаны и вдобавок к наставлениям мико, время от времени советовал, как лучше сохранить цветы в их естественном виде, какими они были еще в земле:       «— Я не давлю пальцами на головки цветов и не надламываю венчик под основанием, как того требуют правила. Кто угодно тебе скажет, что от этого цветы сразу раскроются и будут выгоднее смотреться в общей композиции, но я не вижу смысла в том, чтобы придавать им ненужную красоту. Цветок в любом случае распустится, главное правильный уход и терпение. Лучше позволить ходу событий идти своим чередом и позволить композиции «дозреть» самой, помогая ей, но не вмешиваясь в её природу. Видишь ли, малышка Исаги, любуясь икебаной можно заглянуть человеку в душу, узнать его желания и страхи, о его месте в мире, точно также, как говоря с ним откровенно. — Правда? — заглядывая из-за спины монаха, Рика следила за неторопливыми движениями ножа: он не отрывал глаз от ветки сакуры, подчищая кору тупой стороной лезвия с методичной сосредоточенностью. «Составлять икебану — непростая штука» — подумала она, с любопытством наблюдая за ножом. Движения пальцев монаха были поистине виртуозны. Древесная шелуха падала на колени, пока в конце концов Сейширо-сан не поднял ветку перед собой, разглядывая её на свету. На первый взгляд она выглядела точно также, будто буквально только что её срезали с дерева, но в то же время в руках монаха веточка приобрела какую-то особую, утонченную, хрупкую красоту. «Изумительно!». Она выглядела непритязательной, но в ней проглядывала надменность, словно он свысока относится к людям, считая их непосвященными в прекрасное. — Правда. Во времена Эдо самураи перед битвой, с которой могли не вернуться, создавали икебану. Представляешь, какое глубокое значение, касающееся человеческой жизни, вкладывали они в свою композицию? Она была отражением их души в самый непростой момент их жизни. Разумеется, чтобы разглядеть её потёмки, нужна определенная доля проницательности и умение наблюдать. Когда ты подрастёшь, то по одной икебане сможешь угадать что гнетёт человека, едва его зная, и научишься вкладывать свои помыслы в композицию, чтобы их увидел другой человек».       На составлении композиции ушло больше двух часов. Рика придирчиво оглядела икебану со всех сторон, укрепила на кэндзане побеги бамбука (им отводилась в аранжировке роль Неба), поправила пионы, которые расположила трилистником и смахнула с краев вазы осыпавшуюся хвою. Всё вместе создавало удивительно гармоничное целое. Галька, скрывая иглы кэндзаны, одновременно подчеркивала прозрачность воды и создавала иллюзию речного дна. Раньше она гадала, почему в Шинкогёку мико и гонкудзи заставляли их принимать участие в уходе и уборке за храмом, изучать искусство каллиграфии, икебаны, кинцуги, чайную церемонию и прочее, что, на первый взгляд, не имело никакого отношения к вере. Как оказалось, всё взаимосвязано. Синтоизм наделяет человека чуткостью к природной красоте, чистоплотностью и отголосками легенд о своем божественном происхождении, буддизм — окрашивает своей философией искусство и укрепляет стойкость к превратностям судьбы.        Сперва ей было непривычно и непонятно искать красоту в сочетаниях сухих веточек, бутонов и стебельков, чувствуя себя неловко и странно, но вскоре стала ловить себя на том, что способна черпать радость в этих попытках созерцания, находить красоту в деталях и мелочах, погружаться в её созерцание, отстраняя себя от всего мира, ласкать её взглядом, получая толику душевного покоя подобное тому, какое испытывала, когда держала в руках меч. Ведь мастерство меча это тоже своего рода красота, искусство: словно священный танец, поклонение павшим в сражениях воинов-предков, что видели красоту в чистоте стали, что сияет ярче солнца, тем, кто нёс гнев ради очищения, не боялся пролить кровь ради высшей цели, чья вера настолько сильна, что любая жертва кажется оправданной, кто готов идти по пути, где нет дороги назад.       После икебаны следовал урок танцев. В танцах движения были незатейливые, и, на первый взгляд, не требовали колоссальных усилий, но после каждого занятия Рика, пунцовая и взмокшая, еле стояла на ногах с дрожащими коленками. Техника исполнения танцев школы Иноуэ характеризуется медлительностью и размеренной точностью движений, потому точность и выразительность исполнения имела первостепенное значение, что оказалось не так-то просто. Во время постановок но положение тела исполнителя должно быть строго фиксированным — с прямой спиной, причем туловище немного наклонено вперед. Пальцы рук во время жестикуляции и при исполнении танца с веером должны быть неподвижны. Вдобавок, во всех танцах подошвы ног редко поднимаются с пола, а колени при передвижении слегка согнуты, и танцор должен буквально скользить по полу сцены без каких-либо видимых вертикальных движений. Канемаки-сенсей до последнего вкладывалась в занятия, хотя и танцевала Рика из рук вон плохо. Нельзя сказать, что у неё не было способностей — будучи довольно гибкой, у неё получалось исполнять движения как требуется даже с неким подобием грации, но отсутствие чувства ритма не спасало её от беспощадной критики. Канемаки-сенсей сетовала, что для танцовщицы у неё удачное телосложение — длинные руки и ноги всегда выгодно смотрятся в танце — но все физические задатки без умения переживать музыку, чувствовать телом эмоциональную выразительность ритма Рика была всё равно что бревно. Исполнив в очередной раз танец «Дзиута», какое-то время Канемаки-сенсей сжимала в руках сложенный веер, а затем коснулась им её подбородка. — Топать нужно не когда хочется. И совсем не обязательно дергать головой. Ты должна быть словно ожившая скульптура, а не как марионетка, которую дергают за нитки. — сказала она, после чего послышался долгий вздох, и наставница потёрла висок, будто у неё внезапно разыгралась невыносимая мигрень.       Рика подавила гримасу в надежде, что когда-нибудь ей удастся привыкнуть с танцевальным пыткам, рассматривая их как неизбежную необходимость, и напоминала себе о словах Дзисай-сенсея. Мало того, что все танцевальные движения требовали немалых сил, ещё и надо следить, чтобы лицо на протяжении всего исполнения оставалось полностью бесстрастным — мимика расцененивалась как вульгарность, но столь размеренные движения могли передавать эмоции. Слегка изменяя наклон головы или выставляя перед собой руку — выражение глубины чувств, не прибегая к мимике или словам, безмолвный монолог с помощью языка тела. Считалось постыдным и невежливым показывать сильные чувства не только в танцах, но и в обществе. Лучше прятать их за улыбкой.        На уроках с наставниками её учили вещам, которые она, будучи взрослой, с высоты пережитых лет назвала бы и умением подавлять свои чувства — икебана, чайная церемония, каллиграфия, танцы были одними из способов быть очень далеко от того, что тебя окружает, прячась за сложными ритуалами. Во время урока садо, когда требуется изрядная концентрация, чтобы не отвлекаться на посторонние вещи и провести церемонию без ошибок, Канемаки-сенсей говорила: — Если вам сложно успокоить волнение или на чем-то сосредоточиться, то представьте, что ваш разум — это большая, просторная комната. Она может быть какой угодно: вашей комнатой в поместье, кельей храма или любым другим местом. Для того, чтобы справляться с эмоциями, держать себя в руках при любых обстоятельствах и не терять самообладание, нужно учиться очищать сознание, помещая себя в другую плоскость. Сосредоточитесь на предмете, который находится перед вами, или на звуке — на том, как опадают лепестки с деревьев или на звуке дождя, — наставница махнула рукой в сторону приоткрытой сёдзи, через которые до них долетало щелканье капель по карнизу, шум летней грозы.        Рика много раз пробовала сосредоточиться на каплях дождя, но из этого мало что выходило. Зрение и слух все время отвлекали её на что-то постороннее: на пролетевшую мимо стрекозу, на трескотню цикад, на птичий крик, доносившийся из леса. Но больше всего мешали собственные мысли — её голова была ими переполнена постоянно — они зудели, чесались, ныли, обращали на себя внимание, не давая ей покоя и днем, и ночью. Порой из-за беспокойства её корёжило так, что к горлу подкатывала тошнота, руки и ноги слабели, голова кружилась, а сердце за грудной клеткой начинало биться так сильно, что Рика, едва дыша от ужаса, только и могла что тихонечко сидеть и успокаивать себя в ожидании, когда отпустит.        Она понимала, для чего Канемаки-сенсей говорит, что необходимо очищать разум от посторонних вещей, но это казалось невыполнимой задачей. Слушая дождь, Рика бросила взгляд на Такахаси, который, вертя в руках, старался оторвать чуть державшуюся пуговицу рубашки, и все ее мысли тут же были поглощены пуговицей, и представила, как тот все-таки отрывает её и прячет в карман. Потом, вероятно, он про неё напрочь забудет, и когда будет вечером переодеваться к ужину, то пуговица вылетит из кармана и потеряется, а на следующий день обнаружит, что пуговица пропала. Станет ли он её искать? Вот уж вряд ли. Если заметит, то скорее всего из-за своей безалаберности махнет рукой, а потом Канемаки-сенсей наругает его за расхлябанный вид — наставница уж точно заметит, что на рубашке не хватает пуговицы. Может, тогда лучше оторвать её и сразу забрать себе, чтобы потом отдать служанке и попросить починить рубашку?… Пуговица. Пуговица! Да о чем она думает? Надо думать о звуках капель! Капли! Рика со вздохом подняла глаза к потолку. Навязчивые мысли… Думать о пуговице все равно что верить в то, что контроль над каким-нибудь мелким элементом убережет её от полного краха.       Как же научиться не обращать внимание на то происходит вокруг? Как создать внутри себя уединение, найти место, чистое от всех мыслей, где можно быть безопасности и в полном одиночестве, где можно укрыться от чего угодно? От жизни или обстоятельств, которые приносят печаль, тоску или боль, обо всех способах, которыми жизнь ломает тебя.       Эти и другие многочисленные таинства впоследствие станут одними из многих кусочков, из которых в дальнейшем сложится её личность, способ общения с миром. Её можно было сравнить с деревцем, над которым долго трудятся — изгибают, подвязывают, подпирают его путами, подпорками, направляют молодые побеги, придавая форму стволу и главным ветвям. Шаг за шагом Рика училась искусству полной, всецелой, тотальной замкнутости. К восемнадцати годам она в совершенстве овладеет искусством выскальзывать из тела, сбегать из него, отгораживать от себя весь мир, включая саму себя, создавать непроницаемые стены вокруг себя: никогда не отвечать прямо, не говорить по существу, хранить тайны. Можно изогнуть бровь или пожать плечами, коснуться складки на одежде или улыбнуться краем губ — дать намёк и все. Всячески избегать прямого соперничества, прикрывая его видимостью компромисса, решать сложные и спорные вопросы, не давая однозначного ответа — бесчисленное количество нюансов, которые позволяют вежливо избегать объяснений, если не хочется давать их. Обманывать улыбками и мягкостью, церемонными поклонами, изысканной учтивостью, предупредительностью и вниманием… ведь скрываясь за всем этим можно создать иллюзию, которую не могла пробить ни одна реальность.

***

      На ужин Рика решила надеть черное кимоно с узором из ветвей криптомерий в окружении падающих лепестков алой камелии из тонкого блестящего шёлка, который подпоясала широким оби на пару оттенков темнее цвета лепестков. Рика почти смирилась с тем, что лента господина Гирея к ней не вернется, но взглянув на себя в зеркало все же с досадой поджала губы — с сегодняшним кимоно она смотрелась бы как нельзя лучше и подчеркнула бы прическу. Надев гэта, она подошла к подоконнику, куда поставила икебану, которую собиралась подарить Ичиро-сану, убрала опавшие лепестки с пиона и в сотый натерла края края вазы, чтобы они сверкали.        На ужин с членами клана подавали изысканно разложенные по большим плоским тарелкам такеноко, молодой корень бамбука с бурым рисом, гребешками, черной икрой, мадай и тай но усугири — кусочки красного морского леща толщиной с бумагу, выложенные на керамическом блюде и поданные с соусом понзю с корнем лотоса. Всё было умопомрачительно вкусно. Каждый ужин Рика, выскребая дочиста тарелку, думала, что вкуснее ничего в жизни не ела, но в следующий раз как правило меняла свое мнение. Но Такахаси, в отличие от неё, не оценил трапезу — рыбу он терпеть не мог, и весь ужин ворчал, что до утра помрёт с голоду, потому что съел только рис и мадай. Блюда подавали Нанао и ещё одна взрослая служанка — обе были быстрыми и расторопными. Главное место за столом пустовало — глава клана очень редко присоединялся к семье за ужином, как и муж Хинамори, которого Рика за два месяца видела лишь раз. Хинамори, как ни странно, тоже не было за ужином, но она была этому только рада. Яцуя рядом с Годжо, весь вечер сидел с телефоном под столом, с кем-то переписываясь, и ушел раньше всех. Рика заметила, как Канае проводила его взглядом до самой двери. Они с Такахаси переглянулись — тот скорчил гримаску и зафыркал. Рика украдкой наблюдала за Ичиро и Джун, пока не убедилась, что оба в хорошем расположении духа. Когда подали десерт (данго с мороженым из зеленого чая и перетертой с сахаром брусникой), Такахаси отвлек её, лягнув ногой под столом и засмеялся «Эй, это ты?».       Вскоре ужин подошел к концу, и Рика пошла наверх за икебаной. Подойдя к окну, она выглянула наружу в сад, чтобы подсмотреть, направляются ли Ичиро и Джун к чайному домику, но за деревьями толком ничего не разглядела. В саду поместья клана Йонебаяши находилось три тясицу — в самой глубине, в родзи, предназначенный преимущественно для проведения чайной церемонии с гостями, большой; старый тясицу у берега озера, на границе леса и поменьше, стоящий в уединении в окружении зарослей акации. Морена говорила, что те отдают предпочтение тому, что в акациях, где Рика их уже видела.             Подхватив икебану, Рика начала спускаться вниз по лестнице, но на середине резко остановилась, когда увидела, как открылась парадная дверь, и в поместье зашёл муж Арисавы, Андо. Втянув голову в шею, Рика попятилась назад, перескочила через ступеньки и прошмыгнула с икебаной за угол, после чего затаилась в ожидании, когда путь снова будет свободен. Ей не хотелось попадаться к нему на глаза. В тот злополучный вечер после инцидента на пруду, когда она впервые увидела этого человека, то почувствовала исходящую от него жгучую неприязнь по отношению к себе — непонятно, чем она успела ему не угодить, но тот холодный, презрительный взгляд, которым Андо обжёг её, когда допрашивал про Яцуя, запомнился ей надолго.       Присев на корточки, Рика подождала минутку и выглянула из-за угла. В прихожей появилась и Морена. Рика моргнула. Поклонившись, служанка опустилась на колени, помогла ему снять уличную обувь и поставила её на специально предназначенной для этого полочке. Андо вытащил из кармана телефон и, хмурясь, где-то секунд десять бегал взглядом по экрану, после чего выругался сквозь зубы. Содержимое того, что он прочитал, очевидно, ему не слишком понравилось. Всё это время Морена стояла на коленях возле него, со склоненной головой терпеливая, безмолвная. Андо опустил руку с телефоном и бросил что-то служанке с раздражением. Рика не смогла разобрать, что он там ей сказал, но Морена, кивнув, поднялась с колен и последовала вслед за хозяином в галерею, держась на почтительном расстоянии       «Что он мог ей сказать?»       Рика вышла из поместья и, ступая по выложенной булыжником тропинке вдоль сэкитэй, направилась к чайному домику. Миновав каменный торо, вокруг которого вились мотыльки, Рика приблизилась к чайному домику. Где-то поблизости щелкал брызгами автоматический полив газона. В ночном воздухе, ещё не успевшем остыть за жаркий день, стояло тяжелое, приторное благоухание акаций. Ажурная листва при легком ветре создавала постоянную игру теней, движение световых пятен. Рика отмахнулась от комара. В кустах черемухи затягивали песнь сверчки судзумуши — отвлекшись на них, она не сразу услышала голоса, доносящиеся справа, за особо пышно цветущей акацией.        На энгаве тясицу расположились Ичиро и Джун. Рика остановилась. Тот сидел в легком темно-сером костюме без пиджака с ослепительно белой сорочкой. Наряд Джун состоял из белого кимоно с узором из зеленых рыбок и подпоясала его золотистым оби, а рыжие волосы украшали цветы гардении и гребень. Брат с сестрой сидели на дзабутонах за коротконогим столиком. Видимо, они только-только пришли, потому что чай ещё не подали. Для отпугивания насекомых в подвешенной на козырьке курильнице зажгли благовония — извилистые нити дыма отгоняли докучливых тварей.       Рика переминалась с ноги на ногу — внезапно её охватил какой-то нелепый страх и желание тотчас развернуться и убежать, из-за которых она никак могла заставить себя сдвинуться с места. Что если они не захотят её слушать и сразу прогонят? Что если они посчитают её композицию в вазе бездарной и не примут?       Джун с возбужденным видом рассказывала брату какую-то историю, обмахиваясь малиновым веером, украшенным изображениями стрекоз, но прервалась, как только услышала звук посторонних шагов: — Ичиро, кажется, у нас гости, — протянула она, наклонив свою рыжую голову и не прекращая обмахивать лицо. — Не прячься — я тебя вижу.       Прижимая к себе вазу, Рика сделала нерешительный шаг и выглянула из-за акации. Увидев легкую улыбку на губах, её чуть-чуть попустило. — Добрый вечер… — сказала Рика учтиво и собиралась поклониться, но в этот момент вспомнила, что в руках у неё икебана — положив её на землю, она согнулась в поклоне. — Прошу прощения за то, что потревожила...       То, что они ответили кивком Рика сочла хорошим знаком. — И долго ты шпионишь за нами? — спросил Джун с едва уловимой насмешкой, заставив её смутиться. — Я не шпионила. Простите, что помешала вам. Я не хотела вас беспокоить, я лишь… Ой, добрый вечер, Ичиро-сан, — выпалила Рика, спохватившись. «Что за лепет?! Соберись!».        В манерах молодого господина не чувствовалось никакого нетерпения, совсем напротив. Ичиро бесстрастно глядел на неё из-под своих бледных век с бесцветными ресницами и ждал, пока она продолжит. Сгорая от неловкости, Рика потянулась к земле, взяла в руки композицию из сосновых ветвей, бамбука и пионов и приблизилась к энгаве. Спина у неё взмокла. Рика поставила морибану на край, возле чабудая и отошла назад, словно та была задетонирована и в любой момент могла взорваться. — Господин Ичиро, это подарок. — она сглотнула, в горле пересохло. — Я составила композицию для вас. Надеюсь, она вам понравится, и вы примете её. Я старалась.       Наступила тишина, он моргнул, оставаясь таким же однообразным и невозмутимы, как и минуту назад. — Вижу, что старалась. Но если уж хочешь преподнести подарок, то делай это как следует. — после этих слов он вытянул руку и указал на ступеньки, давая понять, чтобы она поднялась на энгава.        Стараясь идти прямо, Рика поднялась по ступенькам, подошла к чабудаю и, придерживая складки кимоно, села на пол. Тем временем Ичиро пододвинул икебану к себе и рассматривал ее так серьёзно и пристально, что ещё больше заставил нервничать её бедные нервные клетки. Опустив веер, Джун разглядывала композицию со своего места — Икебана хороша. Довольно простая, но интересная. Я ещё не видел, чтобы пионы сочетали с сосной. Обычно их предпочитают вместе хвощами либо папоротниками. — Если… Если верить ханакотобе, то сосна лучше подходит пионам. Они оба символы долголетия, чести и стойкости, — заметила Рика, радуясь, что снискала похвалу. — По-моему, для ребёнка вышло очень достойно. — сказала Джун и обратилась к ней. — Вы ведь изучаете икебану всего два месяца? — Больше. В смысле, больше, чем два месяца. — поправилась она. — В Шинкогёку нас учили составлять цветочные композиции к мацури, праздникам поклонения ками. — Ты сказала, подарок. — выпрямившись, Ичиро взглянул на неё в упор — Рика прямо оробела. — Смею поинтересоваться, чем я заслужил от тебя икебану. — Вам не понравилось? — она сама не знала, с чего это спросила, и получила соотвествующий ответ: — Я этого не говорил. Не придумывай того, чего нет. Я хочу узнать, почему ты её для меня сделала. Не могла бы ты назвать причину?        Ичиро говорил спокойно, но, видимо, из-за волнения ей показалось, что в его голосе прозвучали приказные нотки, и вспотела ещё больше.        Нет, так дело не пойдет. Если она будет сидеть и дрожать, как мышь, выдавливая из себя каждое слово, то в жизни им не понравится. Сочтут её пугливой, заикающейся размазней — разве для этого она пришла с икебаной? Надо проявить себя с наилучшей стороны, оставить о себе впечатление, желательно как можно более запоминающееся, а для этого надо быть посмелее, вести себя увереннее, чтобы ее восприняли всерьез.        Выдержав взгляд Ичиро, Рика поклонилась и невозмутимо произнесла: — Выражаю восхищение за вашу недавнюю дерзость, Ичиро-сан. Вы меня вдохновили на то, чтобы в нужный момент уметь постоять за себя. Правда, к сожалению, я не могу выражать свои мысли также открыто как вы.       Наконец, лицо Ичиро приняло хоть какое-то выражение — брови его поползли вверх, в глазах проскочило неподдельное удивление. Джун же расхохоталась до слёз. — Ты слышал, братец? Ну и ну! От отца, значит, получил нагоняй, мать чуть не рыдая, заставила извиниться перед Хинамори, а для кое-кого ты стал объектом восхищения! — Прекрати, — шикнул тот сестре, но та и ухом не повела. Ичиро повернулся к ней и сказал подчеркнуто. — Благодарю за икебану, Рика-сан, но тот… инцидент вовсе не пример для подражания.       «Рика-сан». Рика вспыхнула и от смятения не знала куда себя девать.       Из мидзуя вышла прислуга и спросила, можно ли подавать чай. Джун ей что-то ответила, и повернулась обратно. — Уверена, ты давно хотел это сказать. Я вот с удовольствием. Этот мальчишка — ходячий кошмар. Хинамори-сан избаловала его донельзя. Спорю на свою брошь, ты испытывал наслаждение, когда произносил это вслух. — Джун, я прошу тебя, прекрати смеяться. — Рика с изумлением слышит, что тот смутился. — Э-э, Ичиро-сан… Вам не нужно обращаться ко мне настолько уважительно. Я всего лишь ребёнок. — Ты, верно, хотела сказать, маленькая глупая девочка?        Рика, вспоминая тот вечер, когда тот заметил её, прячущейся за углом, покраснела. Ичиро усмехнулся. Юноша, наверное, один из немногих членов клана, кто не способен лицемерно улыбаться. Джун направила на брата вопросительный взгляд. — Видишь ли, Рика утверждает, что я не должен прибавлять «сан», когда к ней обращаются. Мол, она ниже нас по положению, и неправильно говорить ей «сан». — Получается, малышка лучше знает этикет чем ты, да, Ичиро? — уголки губ Джун поползли наверх. — Н-нет, погодите, я вовсе не это имела ввиду! — Рика замахала руками, опротестовывая сказанное. — В Федерации Очима общество не разделено на касты, не так ли? — сказала Джун, — Исходя из этого, ты пока не принадлежишь ни к одной касте, значит, нельзя сказать, что ты ниже или выше нас.       «Пока». Рику подмывало спросить, что госпожа имеет ввиду, но в данный момент это была не самая удачная тема для разговора — её должно волновать другое. — Но я же ребёнок. — Рика продолжала гнуть свою линию. — — У нас и к детям обращаются «сан». «Чан» это… Как бы выразиться понятнее… Скорее для младших братьев и сестричек в кругу семьи. Да, Ичиро-чан? — Давайте не будем усложнять субординацию.       Подошла служанка и принесла поднос с чаем и нарезанные на кубики сласти из имбиря и мандарина, йокан — нечто среднее между пастилой и мармеладом. Обычно его готовят на основе агар-агара из красной фасоли, но специально для Джун, которая обожала имбирь и цитрусовые, йокан для неё готовили из них. Как полагалось, она держала поднос высоко над головой, чтобы её дыхание не загрязняло пищу. Встав на колени, служанка поставила чайник с юноми и тарелочку с йокан на чабудай. В этот момент Джун с Ичиро переглянулись. Это был особый взгляд, которым Рика порой обменивалась сначала с Нацуки, а потом с Такахаси, которым можно было сказать больше, чем вслух, и именно для этого он и служил. Рика уже не раз замечала, как во время ужинов, на фоне общих разговоров, брат с сестрой обмениваются жестами и взглядами, словно вели какой-то свой безмолвный диалог. — Ты любишь сладкое? — вдруг спросила Джун. — Я… да, люблю, госпожа. — Ты можешь остаться и угоститься. Если хочешь, разумеется. — В смысле… вы предлагаете… выпить с вами чай? — Рика переводила взгляд с неё на Ичиро. — Благодарю вас, но мне вовсе не хочется навязываться…        Джун отпускает смешок, кажется, понимая, что она отнекивается из вежливости. — Если бы мы не желали твоего присутствия, то я попросила бы служанку принести две чашки вместо трёх.        Рика уставилась на чабудай — и вправду: она и не заметила, что на на подносе вокруг пышущего паром хохина стояли три чашки. Беглым женским взглядом небесно-голубых глаз окинув её кимоно, Джун сделала чуть заметное, но понятное для Рики, одобрительное движенье головой. — Красивое кимоно. Ты сама его выбрала для вечера? — Да, госпожа. Мне оно очень понравилось, особенно этот узор с криптомериями. В гардеробе воспитанников столько нарядов, что кажется, будто каждый день можно надевать новый. — Джун похвалила её кимоно, и от неё требовалась ответная любезность. — Ваше кимоно чудесное. Оно вам очень к лицу. Его пошили специально для вас? — Да, к празднованию Сёгацу в прошлом году. Я часто его надеваю. Оно одно из моих самых любимых. — Джун провела ладонью по вышитым шелком рыбкам с золотисто-зеленой, поблескивающей чешуей, резвящихся в морских волнах. — Ты когда-нибудь пробовала йокан? — Нет, ни разу. — Рика опустила глаза на десерт — при виде непримечательных полупрозрачных кубиков пастилы, похожих на застывшую патоку, слюнки не текли, но ей захотелось попробовать лакомство хотя бы из любопытства. — Вы позволите?… — О, пожалуйста. Ешь на здоровье.        Пока всё шло относительно гладко, но Рика, удивляясь их дружелюбию, всё ждала какого-то подвоха. Вид видом, но на вкус йокан оказался ничего себе: в меру сладкий, с мандариновым вкусом и с остринкой благодаря имбирю. — Спасибо, — послушно сказала она, — Было вкусно. — Ичиро сам разлил по чашкам чай, что вообще-то полагалось делать прислуге, — Вы когда-нибудь были в Шинкогёку? — спросила Рика, чтобы завести беседу и развлечь их. — Наша семья покровительствует храму много лет, к сожалению, нам ещё ни разу не довелось его посещать. Инумацу-сан называл храм красивейшим из всех Кампэй-тайса. — ответила Джун, беря чашку. — Расскажешь о нём? — О Шинкогёку? — Рика чуть помолчала, собираясь с мыслями, как бы поинтереснее преподнести жизнь в храме. Её не особо удивило, что Ичиро и Джун никогда не были в Шинкогёку. Тецуро и Хиде, жившие в дзиндзя с младенчества, как-то сказали, что за все годы видели в глаза кого-то из членов клана Йонебаяши дважды или трижды, а Такахаси с Юи и вовсе ни разу. «Возможно, они просто не попадались нам на глаза, но по-моему они не слишком балуют его своим посещением» — хмыкнул Тецуро. — Конечно….Что вам хотелось бы узнать? — Храм находится где-то на севере?       «Где-то на севере?» То есть, они не знают, где он? — В провинции Сингабайсайден. Это к северо-западу от Тансена. Мы летели оттуда на дирижабле где-то двенадцать часов. Он стоит на холме Хиба — его назвали в честь горы, где была погребена Идзанами. Внизу, за холмом, находится деревня Нариманишидай и Минами, тоже деревня, с большими плантациями. Там в основном живут фермеры, которые выращивают рис и чай. Мы с Такахаси были в Нариманишидай только один раз — детей редко отпускают за пределы храма. — И кому в нём поклоняются? — Шинигами… Это ками смерти. — Рика попыталась скрыть недоумение. Надо полагать, они не просто не знают, где храм, который обеспечивает их клан — они не знают о нём ровным счётом ничего. И ладно. Разве это важно? Зато ей предоставится возможность блеснуть своими знаниями. Спасибо Микито-сан и Касиваба-сенсее, которые не давали никому из послушников спуску на занятиях. Историю Шинкогёку их заставляли учить так, что зубов отскакивало. — В храме главным образом почитают синтоистскую богиню Идзанами-но ками, и Эмма. Он бог-властитель ада, Дзигоку, где обитают они, и судья мёртвых. — Эмма это же вроде Ямараджа? — уточнила Джун. В её глазах появился нарастающий интерес. — Почти, госпожа. Эмма — владыка подземного мира в синтоизме, а Ямараджа — властелин ада и верховный судья загробного царства в буддизме. Их роли аналогичны. Они правят дзигоку и миром адских существ, нарака, обитающих на восьми огненных и восьми ледяных адах.       Едва Рика произнесла фразу до конца, её мысли вдруг посетила зловещая мысль о том, что больно созвучно название буддистского ада с именем Нараки. Его родители поступили крайне легкомысленно, дав ему имя созвучное с адом, но по простоте душевной она не углядела за этим чью-то дурную волю. Ей стало его жалко. С таким неудачным именем он в школе наверняка натерпелся издёвок. У них в классе был мальчишка, которого звали Кидзуми, что по звучанию близко к нэдзуми, означавшее «крыса». У него было очень худое, вытянутое лицо с длинным носом и за глаза его так и звали Крысёныш. Рика даже не стала представлять, как могли обзывать Нараки. — Идзанами это же богиня созидания, разве нет? — Поначалу, но после того, как она ушла в подземный мир, то стала нести смерть в мир людей, и считается владычицей Ёмоцукуни. Это такое место, где обитают мёртвые души. Вообще Идзанами-но-ками оберегает семьи и управляет появлением на свет и перерождением. Есть ещё и другие шинигами, например, Дзигокудаю это богиня смерти, владычица загробного мира Дзигоку, и Футодама — жрец богов. По легенде он создал такие вещи как ветви сакаки и гохэй, для исполнения гадания. — И как же вы поклоняетесь богам? — задает вопрос Ичиро, делая глоток чая. — Мы… — начала было Рика, но тут их глаза на мгновение встретились, и их взгляд заставил её замешкаться и умолкнуть. Рика опешила, углядев в них понимание и снисходительность. Молодой господин догадался о её желании произвести на них впечатление, и по какой-то причине содействовал ему. Ичиро поднял брови, словно надеясь на продолжение, и решил слегка её подтолкнуть: — Мы?…        Рика вспыхнула, чувствуя себя выскочкой, но решила во что бы то ни стало держаться с достоинством. — Ками поклоняются, задабривая их ублажая подарками, чтобы не навлечь на себя их гнев. Они являются не совсем богами, скорее… стихией. Олицетворением разрушительной и непреклонной силы, которая может обрушиться на людей, если их чем-то разозлить. Скажем, Фудзин, ками ветра, мог снести целую деревню, если люди, живущие на его земле, не относились к нему с должным почтением. Молитва, норито, является одним из способов умилостивить ками. Им следует дарить подарки, например шелк или мех… ещё их можно кормить. Богов радуют рис, сакэ и соль, причем чем лучше сакэ, тем больше человека ждет удача в его делах. Их кладут на алтарь, чтобы зарядить добродетелями божества, а потом съедают, как милость. Ещё они любят развлекаться. — Кажется, ками мало чем отличаются от простых смертных, верно? — со смехом сказала Джун, раскрыв веер. Солнце уже давно село за горизонт, засияла восходящая луна, но долгожданной прохлады всё не было. Рика сделала глоток чая, но жажду он не утолил. — В большинстве синтоистких храмов жрецы возносят молитвы ками природных стихий, удачи, счастья… В чем смысл поклоняться богам смерти?       Вопрос Джун заставил её вспомнить первый день в Шинкогёку, когда Рика задавалась тем же вопросом, следуя за Сейширо-саном по территории храма. Тогда она была онемевшая от отчаяния, но слова монаха, сказанные им перед хайдэном, когда Рика стояла с разлетевшимся вдребезги сердцем и слезами на глазах, запомнила надолго.       «— Люди молятся богам о здравии и долголетии, о том, чтобы они защитили их от бед и несчастий, но мало кто просит о том, чтобы они оберегли тех, кого уже нет с нами от того же самого. Кто знает, может, мир мертвых ещё более суров, чем мир живых, и единственной их защитой от зла могут быть наши молитвы.        Был ли мир мёртвых более суров, чем мир живых Рика понятие не имела — после того, как она узнала, как умерли члены её семьи, казалось, что хуже просто быть не может — но сказанное что-то передвинуло в её голове. До этого она была всецело поглощена лишь своим собственным горем, и не думала, что им на том свете тоже может быть тяжело. Нашли ли её родные свое место в раю? Смилостивились ли кто бы там ни был на небесах над их душами? Ей очень хотелось, чтобы после всего что с ними случилось они обрели вечный покой, ей хотелось верить в это также сильно, как в то, что они присматривают за ней сверху, гордятся ей, в том что спустя много-много лет после смерти она встретит их. Но через два года она заработает себе билет в ад, и ей уже будет всё равно, смотрит на неё кто-то с небес или нет.        Отвернув голову, она смотрит на черемуховый куст, пока до неё не доходит, что молчание слишком затянулось. — Прося о благосклонности ками мы облегчаем страдания усопших молитвами и милостынями, которые совершают об упокоении их душ в загробном мире. За них никто не попросит, кроме живых. Благодаря тому, что люди задабривают их, ками могут смягчиться и спасти их умирающих или мёртвых близких от мук. Я думаю так. — Вероятно, так и есть. — произнес Ичиро, опустив чашку на чабудай. — Мёртвые сами за себя не попросят, а в аду гореть не хочется никому. — Джун молчит, но в выражении её лица проскальзывает какое-то сочувствие. — Насколько мне известно, в синтоистких храмах есть особые святилища с предметами, которые имеют отношения к ками. — Да, хондэн. В Шинкогёку он тоже есть, — Рика ухватилась за его слова с облегчением. — Там хранится синтай. — Синтай?... — переспрашивает Джун. — Это вещь, почитаемая как вместилище духа ками, — пояснил Ичиро, потянувшись за чайником и предупредительно разлил горячий напиток в почти опустевшие чашки.       Рике показалось странным, что Джун задавала ей такие вопросы. До того, как попасть в Шинкогёку, она ничегошеньки не знала ни о синто, ни о буддизме, но Джун, принадлежавшая к благородной и обеспеченной семье, должна быть эрудирована получше большинства людей. Но объяснение лежало на поверхности — патриархальные нравы клана Йонебаяши отличались крайней консервативностью в вопросе образования своих женщин. По мнению членов клана, излишняя грамотность была им ни к чему, так как их существование, целиком состоящее из послушания, сводилось к браку, рождению детей, ведению домашних дел и быть изящным, грациозным цветком, который супруг время от времени брал с собой в свет, чтобы другие люди им полюбовались, а цветкам мозги не нужны. За всю жизнь девочкам позволяли получить минимальное образование, но не давали раскрыть свой потенциал, не принимали в расчёт по важным вопросам семейным делам и не позволяли никаких самостоятельных шагов — только беспрекословное подчинение мужчинам, которые могли распоряжаться их жизнью, как хотели. И за примерами далеко ходить не надо: стоило лишь вспомнить, что мать Ичиро и Джун девчонкой выдали замуж в четырнадцать лет, да ещё и за собственного дядю. В современном мире подобные нравы уже были старомодными, но в Азии установленные традиции и обычаи насчитывали столетия. Рика подозревала, её страсть к «мужским» увлечениям — шахматам, дзюдо и кэндзюцу, выглядела в глазах женщин клана не то чтобы вульгарно, то точно курьезно. В этом отношении у Канае, с её талантами к музыке и рисованию было над ней явное преимущество. Она отлично чувствовала себя в их обществе — как палочки для еды, лежащие в своем футляре. — Обычно синтай не выносят из хондэна, но сейчас как раз проходит Идзанами-но-мацури. — Рика допила чай, но продолжала держать чашку в руках. — В этот день синтай по традиции выносят из святилища в паланкине, и все радуются, играют в барабаны, празднуют, запускают фейерверки, чтобы богиня видела, как её почитают, каннуши проводят мисоги, а мико исполняют ритуальный танец. Очень красивое зрелище! — Ты любишь танцы? — с любопытством спросила Джун, наклонив свою рыжую, как георгин, головку на бок. — Нет, госпожа, не очень. — Джун их обожает, и по мнению тех, кто в них что-то понимает, у неё к ним природный талант. — сказал Ичиро. Рике понравилось, что он сказал это с удовольствием. — Вовсе у меня нет никакого таланта, — вспыхнула Джун, легонько ударив его веером по руке. — Это не мои слова, поэтому ни к чему изображать из себя скромницу. — усмехнулся тот на её ужимки. Усмешки у него выходили столь же сдержанными, как вся его речь и поведение — не размыкая губ, с сухим звуком, похожим на шелест листвы. Улыбался он редко, не смеялся совсем, раздражения или гнева не проявлял, не произносил понапрасну лишних слов, а голос звучал невыразительно. От него веяло холодной отстраненностью, однако в то же время и неким жестким, отточенным шармом, который невольно располагал к себе и заставлял собеседника испытывать к нему уважение. — Ну тебя!       После невыносимых вечеров с аудиенцией с Хинамори общество незлобливых Ичиро и Джун, которые, казалось, с искренним интересом вникали в то, о чем она им рассказывает, было раем на земле. Рика была готова сделать хоть десять, нет, сто икебан, лишь бы они избавили ее от Хинамори на веки вечные. — У кого-то сегодня хорошее настроение. Придется сказать твоей служанке, чтобы перевернула небо и землю, но каждый вечер угощала тебя йоканом. — Ичиро, почти улыбаясь, смотрел на сестру ласковым взглядом. — Рика, ты когда-нибудь видела мисоги? — Джун, глядя на неё, вертела в руках чашку с чаем, но не пролила ни капли. Рика помотала головой. — Нет, ни разу. Но говорят пройти мисоги тяжелое испытание.        Мисоги представлял собой ритуал очищения, которое включает в себя из длительное пребывание без сна, стояние под ледяными струями водопада, голод, тяжелый физический труд — словом, всё чтобы укрепить тело и дух. Этим обрядом участники церемонии пытаются объединить свой дух с ками, и его проходят все послушники перед тем как стать гонкудзи — служителями синтоистского святилища. Тецуро, который как-то однажды прокрался на церемонию очищения водопадом, сказал, что легче утопиться, чем выдержать эти мучения хотя бы минуту, и он бы не согласился на них даже если б ему предложили миллион дзени наличными.       Они говорили еще какое-то время, пока небо окончательно не зачернело, и в саду не загорелось вечернее освещение. Рика застенчиво предложила налить Ичиро и Джун ещё чай, и те вежливо согласились. Себе наполнять чашку она не стала, и впервые заметила, что чашки были сделаны из керамики с тончайшими швами, заполненными золотистым лаком, повторяющем форму трещинок — неяркая, но роскошная. Глубокий зеленый цвет придавал густой пене на поверхности чая воздушность и безмятежность неба, а на дне виднелись следы от гончарной лопаточки. Рика поднесла чашку к глазам, чтобы рассмотреть их. — Тебе нравится? — сказала Джун, обводя пальцем ободок. Рика подняла взгляд и увидела, что её глаза блестели неким волнением. — Ага. — Я сама её сделала. — Правда?! — с изумлением воскликнула Рика. — Круто! Вы просто мастерица! — Благодарю, — бледные щечки Джун порозовели от бурной похвалы. — Джун училась на реставратора. — заметил Ичиро. — Реставратор это…. тот, кто чинит старые вещи? — неуверенно уточнила Рика. — Что-то вроде того. Я закончила факультет реставрации декоративно-прикладных изделий в Королевской академии искусств.       Колледж? Вот уж чего она не ожидала! Джун, заметив промелькнувшее на лице воспитанницы удивление, непринужденно смеется. — Да, до замужества мне пока есть чем заняться. — сказала она так, что Рика внезапно устыдилась, думая, что девушка недалёкая. — Я люблю делать вещи своими руками и возвращать им былую красоту. Я сказала, что сделала эти чашки и чайник, но это не совсем так. Их создал мастер Горо в конце восемнадцатого века. В прошлом году я купила их на антикварном аукционе. Увидев их, у меня сердце сжалось. Прошлые владельцы так плохо за ними ухаживали! Состояние что чашек, что чайника, оставляло желать лучшего. Я решила попробовать привести их в порядок с помощью кинцуги. Это техника реставрации лаком, полученного из сока дерева уруси. Требуется опыт целой жизни, чтобы сделать работу безупречной, но по-моему, вышло сносно. — сказала Джун которая, съев йокан, бережно держала обеими руками чашку. Так оберегают что-то теплое в холодную ночь. — Больше всего я переживала, что ненароком испорчу творение мастера.        Ичиро слушал сестру, в очередной раз замечая, что та испытывает к вещам эмоции почти как к людям или животным. Джун страстно любила старые вещи, испытывала жалость поломанным или поврежденным благородным старым развалинам, которых было уже не спасти; она так горевала над старинными останками, которые попадали к ней в руки с аукционов, барахолок, блошиных рынков и антикварных лавок, будто то были голодные дети или замученные щенки. Ей хотелось сохранить все, что было можно сохранить: починить почти разваливающуюся книгу с вековой пылью на страницах, заделать трещины в блюде, подлатать гравюру до первозданной яркости, вернуть к жизни превратившуюся чуть ли не в щепки шкатулку придворной дамы эпохи Гэндай («Ну как, сойдет?» — спросила Джун, боязливо отклоняясь назад и как будто не понимая, какое чудо она только что сотворила.). Талант у неё имелся совершенно определенно. Матери было всё равно, чем та увлекается, как, впрочем, и отцу, но они с Кайен знали, что Джун хотелось учиться дальше, набираться опыта, заниматься настоящей реставрацией, принимать заказы; её заветной мечтой была работа в аукционном доме «Валь д’Уаз», но отец никогда в жизни не позволит ей работать. Уговорить позволить ей подать документы и сдать вступительные было настоящим испытанием, длящимся почти два года. Тот наотрез отказывался давать согласие, говоря, что образование ей ни к чему и для девушки это блажь. «Учёба только морочит девицам голову». От ума, видите ли, они становятся распущенными, забывают о своем долге, а потом ещё — ужас какой! — захотят работать, стать независимыми и им не нужна будет семья. Ичиро присоединился к уговорам, и даже пригрозил, что не будет поступать в школу бизнеса, и тогда не сбудется мечта отца посадить его на пост в «Аомори» (который ему, откровенно, на фиг не был нужен). В конце-концов, отец со скрипом согласился. — Кинцуги? — воспитанница непонятливо нахмурила лоб. — Что это, Джун-сан? — Давай-ка покажу. — Джун, вдохновленная, что кому-то интересно то, чем она жила и дышала, пододвинула к девочке, обхватила её ладонь и направила палец по стенке, где была трещина, скрывающаяся под слоем лака. — Везде, где швы, раньше были трещины. Видишь, как их много? Чашка почти разваливалась на куски. Заделывать их было очень, очень трудно, страшно кропотливая работа. В технике кинцуги особенно важна температура лака — его нельзя слишком перегревать, иначе трещина станет только глубже и можно повредить вещь безвозвратно. На первых годах учебы, когда мы набивали руку на простой керамике, я хорошо усвоила этот урок. И важно под каждый предмет подобрать свой состав — правильно подобранный, он станет «заплаткой», не испортит вещь и подчеркнет ее красоту. — Но трещины никуда не исчезли. То есть… Почему бы не подобрать к лаку тот же цвет, что у всей чашки, и не заделать трещины так, чтобы не было видно? — Их и не надо скрывать, — Джун рассмеялась, смех звучал тонким серебряным колокольчиком. Она заботливо погладила чашку. — Поломки и трещины неотъемлемы от того, какую жизнь прожила вещь, поэтому не заслуживают забвения. Подчеркивая изъяны, мы сохраняем её историю и напоминаем, что совершенства не существует, а если и бывает, то оно недолговечно, потому что жизнь оставляет отпечаток на всем, чего касается, будь это вещи или люди. Неотвратимые превратности судьбы. Но того, что на чашке появились трещины, мы ведь не начинаем любить её меньше? Мы жалеем её, не хотим с ней расставаться, придумываем, как починить, сохранить… Было бы несправедливо, если бы мы любили лишь то что не повреждено и не сломлено, ты так не думаешь? — Да… — на выдохе отзывается Рика, слушая её, как зачарованная. — Знаете, Джун-сан, вы очень мудрая. — Вот ещё! Какая глупость! — отмахнулась та, зардевшись. — И вовсе нет, ничего я не мудрая. Говорю всё что в голову взбредет. — Э-э… ну, мудрецы тоже говорят все что в голову взбредёт… — Дураки тоже, — вставил Ичиро, утирая пот со лба и закатывая рукава рубашки до локтей. — И в чем же разница? — В понимании, что они несут. — ответил тот, скупо усмехнувшись. — Ты себя недооцениваешь, Джун, и это тоже признак мудрости. — А по-моему Рика мне просто хочет польстить. — Я? Что вы, Джун-сан! — ответила Рика, а сама, при взгляде на неё, думала, насколько улыбка может сделать женщину красивой — безыскусная простота её внешности расцветала, когда та улыбалась.       Глаза девушки светились дружеским расположением, серьезно и при этом задорно. Морщинки в уголках глаз выдавали едва заметную улыбку. Не чувствуя неловкости, Рика ощущала спиной её тепло; от неё пахло духами со сладким ароматом мёда, ванили и ромашки. Джун нравилась ей всё больше и больше, особенно ее увлеченность, в которой она узнавала собственные интонации, когда говорила о мечах. — Ах, мне так приятно, что ты оценила её. — Джун поставила чашку на стол. — В следующий раз я покажу тебе куклы хина периода Сэнгоку, которую я зимой ухватила на аукционе. Необыкновенная красота! Король с королевой и весь их двор, сидящими на ступенчатом постаменте в соответствии с придворной иерархией. — Я буду ждать с нетерпением, — просияла Рика, поклонившись, а сама внутри чуть не лопаясь от радости. Она понравилась ей! Точно понравилась, если захотела показать ей кукол. Ичиро невесомо коснулся ладони сестры, лежащей на колене, и спросил, не замёрзла ли она. Стояла вязкая, влажная духотища, ни один листочек не шевелился, даже комарам было лень выходить на охоту — те, разморенные жарой, вяло кружили вокруг торо. Над акациями порхали мотыльки и ночные бабочки, без особого энтузиазма. Джун явно не должно быть холодно, но Рику восхищало, как он ухаживает за старшей сестрой и заботится о её комфорте. — Сколько ты жила в Шинкогёку? — Почти год, госпожа. Меня привезли в храм в прошлом августе. — Рика убрала назад взмокшие волосы. — Тебе нравилось жить в храме? — В общем, да. — А мико и каннуши? — Джун усиленно заработала веером, так что несколько прядей выбилось из её безукоризненной прически. — Послушники должны их уважать, Джун-сан — всё-таки они служители храма. — обтекаемо ответила Рика. — Как зовут вашего настоятеля? — этот вопрос уже задал ей Ичиро. — Каннуши Йошинори.       Дух почитания настоятеля — это стержень, на котором держится жизнь любой обители, однако за год, что Рика пробыла в Шинкогёку, каннуши не внушил ей ни любви, ни какого-то уважения. Каннуши был, безусловно, бескорыстен и оказывал помощь всем страждущим, которые приходили в храм, но сам дел с ними не имел, поручая все заботы мико и другим гонкудзи. — У тебя остались в храме друзья?       Рика была благодарна им за то, что та деликатно обходила тему убийства семьи — до них этого не делал ещё никто. — Да, но мой лучший друг приехал в Тансен со мной. Такахаси тоже выбрали. Остальные наши друзья все еще в Шинкогёку: Хиде, Юи, Тецуро, Эйдзи и Авасе… Эйдзи тоже проходил отбор в ваш клан, но взяли нас с Канае.       Рика рассказала им, как они готовились к отбору, почему в храме столько детей, и смешные истории, в том числе про Тецуро и его душещипательные представления о своём несчастном сиротстве, которые собирали толпы легковерных туристов, разыгрывая такую пронзительную, берущую за сердце драму, что те выжимали из них столько же слез, сколько дзени, которые публика буквально умоляла бедного сиротку у них взять. — Тецуро следовало бы стать актёром театра — в нём погиб прирожденный артист! Если бы вы видели какие шоу он устраивает, то настолько бы растрогались, что пожертвовали бы всю свою коллекцию кимоно и украшения.        Джун, прикрыв рот рукавов, засмеялась от души. Её лицо стало пунцовым, а смех был высоким и легким, как воздушный шарик, уносимый ветром, развеявшим тихую меланхолию, в которой Рика видела её большую часть времени. Сейчас трудно было узнать в смешливой, игривой девушке ту, что с рабской покорностью безропотно исполняла родительскую волю — было в ней нечто волнительное, даже кокетливое.       Сзади послышались шаги, и спустя несколько мгновений из-за пышного куста акации появился слуга. — Господин Ичиро, госпожа Джун. — мужчина поклонился. — Прошу простить меня за то что нарушил покой, но меня прислал ваш отец. Он желает вас видеть. — Кого именно? — Джун-сан, господин. Андо-сама просит её прямо сейчас.        Джун с Ичиро обменялись взглядами. Некоторое время все молчали. На мгновение в лице девушки промелькнуло напряжение, но хоть и быстро исчезло, тень от него осталась, наверное, столь же эфемерная, как пятнышко пыльцы, остающееся после бабочки, которая заночевала на подоконнике. Утром вы отворили окно — и бабочка упорхнула. Слуга мялся, его губы чуть-чуть разомкнулись, словно чтобы поторопить и не получить замечание от хозяина за нерасторопность, как Джун сказала: — Уже иду. — её голова повернулась к ней. — Было приятно с тобой поговорить, Рика. Надеюсь, не в последний раз.        Прежде, чем Рика спохватилась, Джун, безмолвно бросив ещё один взгляд на брата, будто передавая какую-то мысль, понятную лишь ему, коснулась его руки, после чего поднялась и последовала за слугой. Понимая, что её присутствие стало неуместным и пришло время уйти, Рика развернулась к Ичиро и поклонилась. — Благодарю вас, что позволили мне выпить с вами чай.       Кивок. Рика, зажевав губу, поколебалась, но всё-таки спросила: — Ичиро-сан, можно задать вопрос?        Его брови слегка приподнялись, что она расценила как положительный ответ. — Почему вы оскорбили Яцуя? — Сам не знаю. Сказал что подумал, и всё. Бывает, мысли так и просятся сняться с языка.        Ичиро взглянул на неё, но как бы Рика не была растеряна его ответом, уточнять, что это значит, не стала. Молодой господин был прямым, но не был откровенным, и истинные причины своих слов и поступков скрывал.        Покинув тясицу Рика пошла прогуляться в саду — время приближалось к девятому часу, но усталости не было и в помине. После долгого сидения на одном месте на коленях мышцы ног порядочно затекли и ныли, поэтому ей хотелось размяться.        Она пошла по тропинке в глубину сада. С веток падали лепестки магнолии, будто крошечные мягкие лапки. Над головой раздался пронзительный вскрик. Рика вдрогнула, подняв глаза. На ветке кедра сидел, распушив перья, нахохлившийся козодой. Ночной глашатай глядел на неё сверху вниз, выпучив огромные, блестящие, словно бильярдные шары глаза, и разинул клюв с коротким «ПУ!». Рика углублялась в сад все дальше и дальше, держа направление к кладбищу. Из трещин в камнях трава торчала пухлыми подушечками. Тяжелые плети кудзу, растущих вдоль тропинки, повисали с веток деревьев, будто заросшие тиной морские чудища. Она шла вперёд, разглядывая темную листву над головой и рассеянно проводя рукой по свисающим кудзу. Вскоре стихли трескотня цикад, громкое жужжание москитов, визгливый стрекот сверчков и дурашливое галдение камышовок. Проходя мимо кустов, обсыпанных пышными, как пух, бутонами с нежно-розовыми воланами лепестков, гроздьев голубых соцветий, сливочно-белых цветов с желтой сердцевинкой она мысленно отзывалась: гортензия, бугенвеллии, смоковница. В воздухе было столько пыльцы, что у неё заслезились глаза.        Минут через десять Рика дошла до кэнкэй. Остановившись перед ним, Рика уперла руки в бока и задрала голову. На вершине покатой крыши, выложенной чёрной черепицей, сквозь ночную мглу проглядывался золотой журавль: раскинув крылья навстречу небесным просторам, птица, гордо вскинув свою шею, казалось, вот-вот вспорхнёт и устремится в дали. Стояла такая тишина, что ухо различало даже комариное пение, и, видимо, поэтому Рика услышала какие-то невнятные звуки, похожие на смешки, доносящиеся совсем рядом.        Она опустила руки и покрутила головой, напрягая слух, попытавшись определить источник звука, в то время как в уголке подсознания тихо тренькал предупреждающий звоночек, на который никто из нас почти никогда не обращает внимание. И вновь — тишина. Рика решила, что у неё просто разыгралось воображение, повернулась и собралась уже вернуться к поместью, но проходя мимо кэнкей снова услышала смех. Притормозив возле ступенек к закрытым сёдзи, она снова напрягла слух. Кажется, какое-то всхлипывание… Но звуки были такие тихие, что Рика снова засомневалась, не почудились ли они ей. Тут ей следовало уйти, и это было бы правильно. Но вместо того, чтобы залепить уши воском и зашагать к поместью, ведомая неотвязным любопытством, Рика поднялась по ступенькам, опустилась перед сёдзи на корточки, просунула палец в створку и приоткрыла щель.       В тот момент, когда приоткрылась створка, и она услышала Канае, то поняла, что не надо было этого делать и её ждет полная лажа.        В паре метров от сёдзи обжимались Канае и Яцуя. Оба хихикали. Он залез к ней под косодэ. Всякий раз, когда его рука двигалась вверх, Канае заливалась смехом, но пресекала эти поползновения, либо уворачиваясь, либо слегка отодвигая его ладонь. «Озабоченное пугало». Рика брезгливо скривилась, но как и в прошлый раз не могла сдвинуться с места, несмотря на отвращение и стыд. Стараясь ничем не выдавать себя, стала смотреть, что будет дальше. — Ну что ты, солнышко, — приговаривал Яцуя, совершая очередную попытку подобраться к её груди. — Тебе понравится, обещаю.       Рика подумала, что её сейчас стошнит. — Не сейчас… Яцу-сан, пойдемте обратно. Я боюсь, что нас уже хватились, и Хинамори-сан будет нас искать… — Да никто не будет нас искать, — нетерпеливо шепнул он. — Предки уехали на какой званый вечер. Не волнуйся. Ну же.       Канае ответила нервным смешком, но при этом положила голову ему на плечо и ткнулась носом в шею. Потом прижалась губами к его губам, они так и застыли, все её тело оказалось у него между ног. Яцуя старался изображать из себя мачо, потому как обнял её за плечи и прижал к себе; даже в полумраке она видела, как их губы и языки движутся в неумелом подростковом поцелуе.       Зрелище было завораживающе-мерзким, и чем дольше её взгляд был прикован к их поцелую, тем сильнее у Рики скручивало живот. Лицо у неё горело, щеки раскраснелись так, что казалось, к голове прилила вся кровь. До того дня, как она застукала их у криптомерии, Рика ещё ни разу не видела настоящего поцелуя. Она напряглась и попробовала представить свой первый поцелуй, но усилия ни к чему не привели: в голове крутилась какая-то сумятица, потому что она никак не могла представить, с кем бы ей хотелось поцеловаться. Несколько месяцев назад, перед самым отбором, когда они с Тецуро сидели на мосту, свесив босые ноги над прудом, он предложил ей поцелуй «по приколу», но Рика прикола не поняла и посмотрела на него с таким отвращением, что он коряво хохотнул и сменил тему. Потом через пару дней Эйдзи сообщил, что Тецуро с Юи застукала Амане-сан и отлупила обоих бамбуковой тростью.       Рика вообще не понимала, почему мико так рисковала, учитывая недавний конфуз с письмом. Зная, какая власть довлеет над ней со стороны Хинамори, Рика была ужасно удивлена, что мико продолжала крутить шашни с Яцуя — если их поймают, та раздавит Канае, как таракана. Она что, правда втрескалась в него по уши, раз вела себя настолько безрассудно? Или дело в другом? Так или иначе, Рика не могла взять в толк, как можно было влюбиться в Яцуя. Он был тощий и долговязый, а его приплюснутая физиономия напоминала морду хорька. Вот её Ишида был настоящим красавчиком: от его широких плеч и сильных, крепких рук тащились все девчонки в округе, а некоторые специально околачивались возле их дома, чтобы он их заметил.        Прямо в лицо ей скакнул сверчок — в глазах мелькнуло что-то огромное, зеленое, устрашающее. Рика в испуге замахала руками, отшатываясь от насекомого, теряет равновесие на пятках и плашмя падает на спину, как опрокинутый куль с рисом.       Секунду Рика лежала, неуклюже расплатившись по крыльцу. В глазах мелькали разноцветные точки. За сёдзи стояла гробовая тишина, потом, судя по глухому стуку, кто-то вскочил с татами — Яцуя или Канае. Услышав топот шагов, её сковал ужас. Не помня себя, Рика вскочила на ноги и припустила прочь от кэнкея. — Хватай её! — ударил в спину чей-то пронзительный визг. Канае!        Бежать в кимоно было страшно неудобно, но Рика бежала — по узкой тропке, с огромными проплешинами, залатанными рваной тенью от высоких смоковниц. Кровь стучала у неё в висках, голова была похожа на копилку, в которой вместо монет вертелись и позвякивали мысли. Бежала, бежала, бежала, изо всех сил, неслась, как ни одной тренировке. Тропинка взвилась вверх, на крутой склон прямиком в лес — глупая, надо было свернуть, в сторону поместья! Ноги отяжелели, как будто она тащилась сквозь грязь или патоку, как бывает в кошмарных снах, ветки бьют по лицу, ноги путаются в корнях, но из-за узкого подола и никак не могла двигаться быстрее, не могла понять, то ли ветки шуршат у неё под ногами, то ли под ногами её преследователя, который бежал за ней. Ей почти удалось забраться наверх склона, когда пальцы Яцуя схватили ее за волосы, дернули, опрокинули назад. От удара о корягу, торчащую монструозной страхолюдиной прямо из земли, у неё перехватило дыхание — она так ударилась затылком, что перед глазами взорвались звезды. Небо закружилось, опускаясь на землю, в воздухе зазвенел её крик. Рика перевернулась на живот и попыталась встать, но Яцуя намотал её волосы на кулак и резко дёрнул её к себе, и навалился сверху, тяжело пыхтя. Рика яростно извивалась под ним, вся облепленная землей, от черной земли исходила вонь — отвратительная вонь сырой грязи, где копошатся черви и прочие твари. Она отчаянно отбивалась. Сопротивлялась изо всех сил, чтобы не поддаться, но всех её сил оказалось недостаточно, ничтожно мало: Яцуя прижал ее ноги ляжками, зажал одну руку в тиски, а другой ударил её по лицу — кулак попал куда-то пониже глаза, удар вышел не слишком болезненным, но он лишил её последних сил к сопротивлению. — Ну что, допрыгалась, дрянь. — выдохнул он клокочуще, нависая над ней, глядя на неё точно удав, увидевший мышь. — Страшно тебе?       Рика лежала под ним молча, безжизненной добычей охотника. Он снова наклонился, задышал в лицо. Рука извлекла откуда-то карманный нож. Прямо перед моими глазами кривой ухмылкой мелькнуло голое лезвие. — Значит так, слушай меня внимательно, тварь. Только попробуй открыть пасть и настучать на меня, и тебе крышка. Убью, — шептал он ей в ухо. Рика задергалась всем телом попыталась врезать ему свободной рукой, но Яцуя придавил её локтем. — Я не шучу. Ещё раз вздумаешь подставить меня перед матерью, убью и глазом не моргну. Отправишься на тот свет к своим родственничкам, ублюдочная. Я тебя, на хрен, прирежу, как свинью.       Рика так и задрожала от страха, готовая вот-вот расплакаться, но была ещё и другая Рика, более хладнокровная, которая смотрела на все это свысока, дивясь, до чего мелким и незначительным ей кажется всё происходящее — пока лезвие ножа не прикоснулось к её шее. — Отвечай!        Но лезвие перед глазами ни выдавило из неё ни звука. На скуле багровел след от удара, по лицу разливалась тупая, пульсирующая боль. Яцуя вдавливал её всем своим весом в землю, его лицо было близко-близко к её; Рика едва могла дышать, до того крепко он стискивал её ногами, что казалось — вот-вот раздавит и от неё ничего не останется. Он внушал ей почти физическую гадливость. — А чтобы до твоей башки окончательно дошло, о чём я тебя предупреждаю, я оставлю подарочек. — Яцуя мерзко ухмыльнулся. — Выбирай — лоб или щеки?       Рика поняла что если не вырвется, то он порежет ей лицо — правда порежет, изуродует её так, что она будет рыдать каждый раз, смотрясь в зеркало. Что делать? Рика извивалась и колотила его по спине кулаками, царапалась, укусила за плечо, пока Яцуя это не осточертело, и он не сдавил её горло ладонью. Двигать руками она не могла, он прижал их к земле коленями, оставалось только бить скользящими пятками. Ей вспомнилось, как Сакурай, давясь от смеха, описывал в красках, как при виде змеи Яцуя чуть не наложил в штаны, а следом посыпалось и всё остальное: как тот её чуть не утопил в пруду, как унижал, как ворошил её вещи, лапал то, что дорого своими потными отвратительными руками, как гнусно обошёлся с Мореной. «Мерзавец! У этого гада нет ни капли совести!». Злость подстегивала её, вместе с тем заставляя лихорадочно думать, как ей вырваться. Отвернув голову, Рика зажмурилась, мысли в голове бешено вертелись, крутились, вихрились; лезвие уже почти коснулось кожи на лбу, как она, распахнув глаза, набрала воздуха и заорала: — ЗМЕЯ!        Яцуя, дернувшись всем телом, будто через него пропустили заряд электрошока, отпрянул от её головы вместе с ножом. Изо всех сил вывернувшись, Рика резко вырвала руки. Не медля ни секунды, почувствовав, что хватка ослабла, двинула ему коленом в подставленную промежность. Яцуя громко взвыл, его тело согнулось, и этого хватило, чтобы на секунду сбить его со своего тела. Рика, суча ногами, сумела выбраться из-под него, но едва ощутила под ногами твердую землю, как рухнула на живот ударившись подбородком так, что зубы клацнули — Яцуя схватил её за лодыжку. — Отстань от меня! — задыхаясь, Рика перевернулась и врезала ему ногой под дых. Перед глазами плывут черные точки, она чувствует, что если не убежит, то ей конец. У Яцуя вид совершенно невменяемый. С жутким он оскалом хватает с земли нож, снова забирается на неё и замахивается, собираясь вмазать ей кулаком, отходить до полусмерти, но тут чья-то мелкая фигура накидывается на него сбоку, бодает головой и спихивает с неё. — Ты что делаешь, недомерок?! — орёт не своим голосом Яцуя.       Рика, сглатывая, горло перехватывает болезненными спазмами, дыхание вырывается с хрипами. Поднявшись на локтях, она поворачивает голову и видит Годжо — тот лежит на старшем брате, вцепившись ручонками ему в плечи в безнадёжных попытках удержать тело в три раза больше него. — Беги! — выкрикивает он, не оборачиваясь, будто знает, что Рика на него таращиться. — Беги отсюда! Убегай!        Яцуя без труда спихивает Годжо с себя и бьет его наотмашь по лицу. Рика ахает, её руки метнулись к лицу, закрыли рот, как у той обезьянки — «не вижу зла, не слышу о зле и ничего не говорю его». Тот болезненно вскрикивает, падает на землю, держась за щеку. — Вали отсюда, Годжо! — Хватит! Перестань! Что она тебе сделала?! Если ты не прекратишь, я позову папу, и тогда тебе точно влетит!        Годжо поднимает голову с разбитой в кровь губой, и Рика видит что несмотря на браваду, он весь трясется со страху, глядя на брата затравленным взглядом, будто перед ним стоит они, демон-людоед. — Зови кого хочешь, мне насрать. — скалится Яцуя, и с размаху пинает его куда-то в ребра. Годжо снова вскрикивает и пытается отползти, но нога снова с силой попадает ему в бок безо всякой жалости. Он откатывается в сторону, сжимается на траве в комочек, подтягивая колени к груди, чтобы защититься. — Почему ты вечно лезешь не в свое дело?! Ты, чертова малявка, надо было, блин, тебя тогда прибить на чердаке чтоб ты сдох и никому не мешал! — Яцуя ухмыляется. — Никому ты всё равно не нужен — что есть ты, что нет, всем начхать. Надо было когда ты родился посоветовать родакам сдать тебя в детдом.        От шока Рика застыла, не в силах пошевелиться. Это был какой-то кошмар. Ей кажется, что все это не наяву, а дурной сон, от которого она сейчас проснется, слишком ошеломленная, чтобы поверить в происшедшее. Годжо лежит на земле среди корней и листьев, скрючившись, по лицу градом катятся слёзы, он жалобно умоляет его: «Стой, Яцу, мне больно, зачем ты, Яцу пожалуйста, не надо!». Но тот останавливаться не желал — он пинает его ногами со скотской улыбкой, глаза дико и влажно блестят. Это был тот уровень жестокости, который был ей знаком — глаза были ей знакомы.       Зрение у неё обострилось, по краям возник черный ореол. Руки задрожали от прилива адреналина. Злоба переросла в безумную ярость, заставляя трястись, как заводную куклу.        Рика набросилась на него, схватив за ноги, и повалила на землю. На лице Яцуя проступает удивление. Упав на колени, она взяла его за правое плечо и зажала между бедрами, и потянула на себя за локоть — вопль прозвенел над деревьями, птицы в испуге взлетели с ветвей. С абсолютно пустой головой она перенесла согнутую левую ногу над его шеей, чтобы не дать ему встать — послышался треск разорванной ткани кимоно. Яцуя захрипел, царапая её ноги, его глаза чуть не вылезали из орбит; он мог дышать, но был не в состоянии говорить. — Ну что, мразь, — выдохнула Рика; её перекосило от злобы. — Страшно тебе?       Правая нога была плотно прижата к его правому боку. Она потянула его запястье на себя — так, чтобы мизинец был прижат к её груди, а коленом давила на локоть, вырывая из него глухое поскуливание, как пёс, который по-пластунски ложится брюхом на землю в ожидании удара. — Эй, Годжо. — хрипло зовет Рика, от усилий обливаясь потом. — Ты как?        Годжо, потеряв дар речи, сидит на земле, все ещё дрожа и прижимая ладошку к своему пораненному лицу, и не отзывается. Корчась от боли, Яцуя неожиданно заревел. Его вид вызывал какую-то брезгливость — слезы и сопли непозволительны, с её точки зрения, для парня в драке. Ее братья, когда дрались между собой или с кем-то ещё, никогда не позволяли себе реветь, как слюнявые малыши. Но в то же время его жалобные стоны и хныканье звучали для её ушей слаще самой прекрасной музыки. — Яцуя-сан, а у вас точно есть зеленый пояс по дзюдо? Что-то не похоже.        Её пробрал озноб, по позвоночнику предвестниками мести пробежали мурашки. «Так вот что чувствуют смельчаки»… Удерживая руки и горло в захвате, Рика залезла на него сверху, придавливая ребра острыми коленками, схватила с земли камень и замахнулась над ним, чтобы… что?       Что?        Яцуя брыкнулся под ней в попытке сбросить с себя, но она вцепилась в него мёртвой хваткой. Он схватил её за запястье руки, которая держала его за волосы, так сильно сжав, что почувствовала её пульс. Побыстрее его. Рика не отпрянула, а только придвинулась ближе ко нему. — Можешь убить меня прямо сейчас, а? Всё равно от мамаши не влетит.       Он плюнул ей в лицо. По нему пробежала судорога — Рика на секунду прикрыла глаза, справляясь с собой, но руку, чтобы отереть плевок, не убрала. В голове у неё гудело и пульсировало, в ушах ревела кровь. Это было предостережением: отойди. Отойди от края. Её сердце сжалось в комок, налилось тяжестью.       Канае налетела на неё точно также, как Годжо на Яцуя — неожиданно и из ниоткуда. Рика, выпустив камень, покатилась с мико по земле. Перед глазами все завертелось, замелькали стволы деревьев, небеса с луной и звёздами, ветки, снова стволы деревьев. Когда они остановились, голова у неё кружилась так, что Рика решила, что её сейчас вырвет. В ушах стоит гул, во рту вкус земли, Канае, повернувшись к ней спиной, кричит что-то Яцуя, но она не может разобрать что. Рика закашливается, выплевывая прелую траву, попавшую в рот, и кое-как поднимается, потому что надо. Канае хочет её ударить и взмахивает рукой — она отдернула голову назад, и та сумела достать только до подбородка, поэтому её пощечина прекратилась в подобие шлепка — так наказывают нашкодившего щенка. Мико ещё раз попыталась врезать ей по лицу, но Рика схватила её за запястье, вывернула в сторону, ударила под коленом, заставляя рухнуть на землю и заломила руку, держа так пока Канае, стоя на цыпочках, скулила от боли. — Пусти! — Ещё раз сунешься ко мне, и я её сломаю, — шикнула Рика и отшвырнула её от себя. Канае рухнула, ударившись спиной об дерево. Ей показалось, что она услышала хруст, но это оказалась всего лишь сушеная ветка. В этот момент раздался шелест травы — фигура Яцуя мелькала среди стволов деревьев, улепетывая от них со всех ног. — Вам надрала задницу девчонка, Яцуя-сан! Теперь всю жизнь не отмыться от этого позора! — закричала Рика ему вслед, испытывая сжимающее нутро удовольствие — волшебный миг собственного превосходства.        Набрав полную грудь воздуха и выпустив весь воздух из легких, Рика повернулась к Канае — и замерла, как вкопанная. Мико сидела на коленях, в испорченном грязном косодэ, тряслась в истерике и громко ревела, подвывая, как маленькая капризная девочка, которую обижают, вытирая с лица кулаком злые, отчаянные слезы. Но Рика ничего не видела, кроме чёрной ленты у неё в волосах — её ленты, ленты, которую подарил ей Гирей-сан! — в волосах у Канае. — Что… Что это?... Что у тебя?... — выдавила она. — Это что?        Не успела растерянно заморгавшая Канае сказать и слова, как Рика метнулась к ней и повалила её наземь, схватилась за кончик ленты, рванув её из прически. Но как только Канае поняла, за чем охотится Рика, начала отбиваться. — ЭТО МОЁ! — взревела Рика вне себя от ярости. Канае зажмурилась и замотала головой, и тогда она вцепилась ей в волосы. Мико заверещала, потянувшись к голове, и Рика тотчас сорвала ленту, сунула в карман. — Нет, моя! Моя! Отдай! Отдай сейчас же! — завизжала Канае — растерянно, возмущенно. — Психованная, мне её подарил Яцуя!        Подарил Яцуя? Держа Канае за волосы, Рика вскинула голову, совершенно осатанев, забыв, что тот уже унесся прочь, бросив свою воздыхательницу на растерзание. Мико хныкала, хватаясь за голову, выкручиваясь в руках, дрыгала руками и ногами. Рике хотелось выдернуть ей клок волос или расцарапать лицо. Она еле сдерживалась, чтобы не воплотить одно из желаний в жизнь, чувствуя какой-то зуд — как будто внутри кто-то нажал кнопку, которая не выключится до тех пор, пока ты не сделаешь больно. — Заткнись, — процедила Рика в бешенстве. — Ничего он тебе не дарил. Лента моя — он украл её, когда побирался у меня в комнате.        Канае разинула рот. — По…по… побирался?! Побирался?! Как ты смеешь! Он не вор! Что ему делать в твоей комнате?! — закричала мико. — Это ты змею Яцуя подбросила! Ты и тот пацан! Брат Кига! Я видела, как вы возвращались из леса с рогатиной! — Пусть скажет спасибо, что не помер. — Я все расскажу Хинамори-сан! — провизжала Канае.       Рика посмотрела на неё, как на грязь, прилипшую к стульчаку в уборной. — Скатертью дорога. А я скажу Хинамори, что ты давала Яцуя себя лапать, солнышко — передразнила её издевательским фальцетом: Канае залилась краской. Слова подействовали на нее, как удар камнем.       Рика разжала руку, отпуская её. — Пошла вон. — выдохнула тоном, испугавшим мико.        Лицо её от злости и стыда покрылось красными пятнами. Шатаясь, мико встала, отряхнула юбку дрожащими руками и побежал из леса, вскоре исчезнув за деревьями. — Шлёндра, — буркнула Рика словечко, которое услышала от мамы, когда подслушивала, как та тайком обсуждала по телефону новую подружку отца. — Ох… — голова снова закружилась. Рика плюхнулась на копчик прямо в сырую землю. Усталость навалилась на неё каменной плитой. Несколько минут она сидела с закрытыми глазами, прислонившись к пню, сидела не шевелясь. Поначалу её нутро сотрясал ураган, но теперь наступил полный штиль.       Рика приоткрыла веки. Годжо, глаза которого покраснели и опухли, поглядывал на неё с испугом. Давала отпор она отнюдь не как барышня… Мама бы в гробу перевернулась, если бы узнала, а Нацуки наоборот — поаплодировал бы стоя. Ей стало стыдно за то, что она так разбушевалась, но вместе с тем испытывала удовлетворение от содеянного — подобно тому, какое почувствовала, когда увидела застывшую морду Адзусы, пока кончик боккэна упирался ему в кадык. Ей вспомнилось злорадное изречение из Ветхого Завета — «получил по заслугам».        Держась за пень, Рика сумела подняться на ноги, сдунула челку с глаз и доковыляла до Годжо. — Дай посмотреть, — она отняла его ладонь от лица. Губа распухла и покраснела, будто его ужалила пчела, из неё текла кровь. — Ох… — В глазах мальчика стояли слёзы, но он упрямо сдерживал их, не позволяя скатиться ни одной слезинке. Рика тронула горячую кожу — в ответ Годжо съежился и шикнул. — Ой, прости… Сильно болит? — Не очень. — прогундосил тот, шмыгнув носом — видимо, во время удара задели ещё и нос. — Пошли.        Рика протянула ему руку. Годжо взглянул на неё несмело, но, поколебавшись, все-таки протянул ей ладонь.        Помогая друг другу, они спустились со склона. Убегая от Яцуя, Рика совершенно не видела, куда несут её ноги, но когда снова оказалась на тропинке, то поняла, что они не очень далеко от жилого дома прислуги. Поразительно, как такой шум, который они устроили, не привлёк внимание. Пока они шли, Рика косилась на Годжо — тот шагал рядом, морщился от боли в ребрах, грыз ноготь на большом пальце, и решила пока придержать вопрос в себе. Рядом послышалось журчание воды — цукубаи. — Постой, — Рика потащила его за руку к каменной чаше, порылась в рукавах кимоно, вытащила хлопчатобумажный носовой платок, который каждое утро брала из стопки точно таких же в комоде, намочила в чистой родниковой воде и прислонила его к ранке на губе. — Тц! — Годжо, вздрогнув, чуть отпрянул, но через мгновение расслабился, когда холод приласкал кровоточащую ранку, унял в ней боль. — Я и сам могу… — сжав платок в кулачке, он поднял на неё тревожащий и вопросительный взгляд. — А ты? — он показал взглядом на запекшуюся под ноздрями кровь. — Обойдусь. — думать о том, как выглядела она сама Рика даже не рисковала. — Как ты нас нашел?        Годжо пожал плечами, отвёл глаза куда-то мимо её плеча, будто учитель спросил его, знает ли он ответ на решение уравнения, а тот пришел на урок неподготовленным. Рика была не уверена, стоит ли его сейчас тормошить после того, что случилось. Годжо не выглядел убитым или потрясенным, скорее отрешенным, закопавшимся в себе — его взгляд был затуманен какими-то мыслями. — Ладно, не хочешь говорить — не говори. — вздохнула Рика, поглядела куда-то в гущу смоковниц и расчесывая руку с комариными укусами. Годжо откашлялся. — Зачем ты дралась с ним?        Едва разжав губы, Рика посмеялась хриплым смехом. От такого утробного рокота мальчишку пробрал озноб. — Потому что он скотина и вор, вот почему. — повернувшись к нему, она спросила. — А ты почему не давал ему сдачи?       Сколько Рика себя помнила, Нацуки частенько дрался с Ишидой, а всё потому что не терпел, когда старший брат обращался с ним «неуважительно» или «по-командирски». Но то, как Ишида мог прикрикнуть на младшего или отвесить ему затрещину, когда тот хамил или огрызался, не шло ни в какое сравнение с тем, с какой жестокостью и счастливым садизмом Яцуя донимал Годжо. Рика не раз видела, как ему доставалось от старшего брата ни за что: тот мог пнуть его, просто проходя мимо, спихнуть его с лестницы, отобрать приставку и размахивать над головой, пока Годжо умолял его вернуть: нужен тебе? Нужен?, плюнуть ему в тарелку или заставить извиняться за какую-то мелочь на коленях. — Яцуя меня всё время лупит. — безразличным, нездешним голосом отозвался Годжо. — В прошлом году, когда мы ездили в Каваноэ в наш охотничий домик, мы с ним подрались из-за того что я случайно сломал его пневматическую винтовку. Он затащил меня на чердак и сломал мне руку.       Прежде, чем Рика успела издать какой-то звук, Годжо закатал рукав и продемонстрировал ей бледно-розовый рубец возле локтя толщиной с палец. Она в ужасе уставилась на него. — Мне сюда спицы вставляли. Два месяца в гипсе ходил. Но я легко отделался. Он бы меня, наверное, убил, если б нянька не услышала, как я стучу ногами по полу… Поэтому я не очень хочу давать ему сдачи, — тут Годжо глянул на неё серьезно-озабоченно. — Сильно тебе досталось от мамы, когда ты ударила его в глаз? — Нет, не очень… — удивившись тому, что он вообще у неё об этом спросил, ответила Рика. — Хорошо, что тебя не выгнали. Я слышал, как Яцуя говорил ей, что это ты на них с Кига возле пруда набросилась. Это правда? — Разумеется нет! — развернувшись, запальчиво ответила Рика. — Он столкнул меня в пруд, а потом держал меня за голову под водой и пытался утопить, и отпустил только когда я перестала сопротивляться. А врезала я ему, чтобы вырваться и убежать.        Годжо кивнул, так, словно ни капли не удивлен и ждал чего-то подобного: — Ты… правда назвала его уродом? — А он не урод, что ли, — буркнула Рика, и чуть не поскользнулась в скольких от сырой грязи гэта — Годжо придержал её за локоть. — Твоя мама… Хинамори-сан обещала отправить меня в Шион, но меня спас Гирей-сан. — Хм-м-м…— Годжо протянул руку, вытащил червяка из её волос, выкинул в куст. — Спасибо, — поблагодарила Рика, и увидела, что тот всё глядел на неё озабоченно. — Что? — Скорее всего Яцу скажет ей о том, что это ты его побила. — Но он первый на меня напал! И тебя поколотил! Ты посмотри, что он с тобой сделал! — Рика задрала его футболку и ужаснулась, слова застряли поперек горла — вся кожа на ребрах была в синяках и ссадинах, на левой стороне расплылась гигантская гематома синевой распада. — Годжо!        Годжо отпрыгнул от неё, как лягушка, нервными движениями поправил футболку, натягивая её вниз — Не важно. Мама и слушать тебя не станет. Она никого не слушает и всегда на его стороне, даже когда Яцуя сделал что-то плохое и сам во всём виноват. Скажет, что это я его спровоцировал. Так уже было. — Но почему?! — Бог его знает, — безучастно ответил Годжо. — В прошлый раз, когда у неё с ним были проблемы, он ударил кого- то по лицу клюшкой для лакросса. Но и тогда мама за него заступилась. — И вдруг, совершенно неожиданно: — Мама любит его больше всех на свете. — Кхм, — ей стало неловко. Рика задумалась, кого из них — Нацуки, Ишиду и её — мама любила больше всех. После минутки раздумья, она предположила, что Нацуки: что бы тот в школе не натворил, какие бы шалости не учудил, сколько не паясничал и не слушался, ему, по сути, все сходило с рук. С другой стороны, с Ишидой у неё вообще никогда не было никаких проблем, потому что он сам по себе был послушный и спокойный, как слон, а ей, как она полагала, мама уделяла больше всего времени, потому что она была маленькой. Рика вспомнила, как Годжо пригрозил Яцуя пожаловаться отцу. Может, он папин любимчик? — Значит, пожалуйся отцу. Скажи ему, что брат тебя обижает.        Рика сказала это, чтобы приободрить его, но в ответ на догадку у Годжо скривился рот: уголки его губ опустились, а взгляд стал каким-то унылым. Она растерялась, но довольно быстро сообразила причину его реакции, когда вспомнила то, как говорил Гирей-сан об отце Яцуя и Годжо — холодный, помешанный на работе человек, который редко появляется дома и ещё реже обращает внимание на своих детей. За пару дней до этого Рика сама чуть с ним не столкнулась; от его ледяного безразличия к жене и того, как та перед ним пресмыкалась, у неё и сейчас пробежали мурашки по коже. — Годжо, можно у тебя спросить? — мальчик, разглядывающий в этот момент висящую на ветке мушмулу с гладкой, аппетитной оранжевой кожурой, обернулся и кивнул. — Мы для вас и правда второй сорт? — Э-э… Второй сорт? — не сразу понял Годжо, протягивая ей платок. — Не знаю… А что? — Нет, ничего. — пробормотала Рика. — Ты из-за Яцуя спрашиваешь?       «Вовсе нет». — Почти…— уклончиво ответила она. Не говорить же ему, сколько неприятных вещей услышала от его матери. — Кажется, все кто не из высшей касты, для него всё равно что мусор, с которым можно обращаться как угодно.        Годжо, разглядывая свои кроссовки, что-то пролепетал в ответ, но у него явно не хватило духу опровергнуть сказанное. — Ты его ненавидишь, да? — сказал он почти что без какой-либо вопросительной интонации. — Твоего брата? Я… — Рика пыталась придумать какой-то менее обидный ответ, но решила, что ни к чему кривить душой — тем более перед беднягой Годжо, которому и так от Яцуя порядочно доставалось. — Да. Ненавижу его от всей души. — Ты ему тоже не нравишься. Он обзывает тебя… по-всякому. — Как? — требовательно спросила Рика.        Брови у мальчишки взметнулись. — Что он про меня говорит? — Н-не важно, это е-ерунда, не бери в голову… — Нет уж, раз начал, то продолжай. Я хочу послушать. — тот молча мялся, старательно отводя взгляд. — Что? — повторила Рика с нажимом. — Ну, — Годжо скривился: видно было, что ему не хочется развивать эту тему. — Гадости разные… Гворит, что ты психованная страхолюдина, и такая уродка, как ты, может жениться только Квазимодо, обзывал деревенщиной с фермы… — его голос становился все ниже и ниже; кашлянув, он бросил в её сторону осторожный взгляд. — М, — только и выдала с каменным лицом. — Что ещё? — Д-да ничего… — промямлил Годжо. — Я хочу всё услышать. — Зачем?        Зачем? Рика и сама не знала. Наверное, думала, что если услышит больше отвратительных вещей про себя, тем быстрее с ними примирится и не будет обращать внимание на унижения. За последние пару месяцев она узнала про себя много чего, о чём бы раньше ей и в голову не пришло бы переживать. — Яцуя зовёт тебя подкидышем. Он удивлён, как Гирей-сану пришло в голову выбрать отребье из Федерации, и ты чокнутая, раз надеешься, что тебя примут в королевскую армию. Думает, что у тебя нет никаких шансов. — Пф! Пусть вообще на фиг идёт! Думает он! Я тоже много чего про него думаю. Может, я и уродина, но сам-то он в зеркало давно смотрелся? Вылитый хорёк! И зубы у него кривые. — проворчала Рика, отмахнувшись, на что Годжо рассмеялся — до странности счастливым, беззаботным смехом, и хлюпнул забитым носом. Глаза у него были красные и слезящиеся, из-за чего он напоминал белую лабораторную мышку. Краем уха она слышала от слуг, что Годжо был страшным аллергиком, и летом почти не выходил из дома, потому что чихал и задыхался на цветение почти всех растений в саду, а в поместье его даже поселили в комнату без окон, чтоб в неё не залетала пыльца. Глядя на то, как мучается Такахаси из-за одной шелковицы, не дававшей ему покоя весь июнь, тяжело представить, каково было Годжо. — Годжо. — послышался голос позади.       Они оба подскочили, как ужаленные, обернулись и увидели перед собой Хинамори и Канаме. Госпожа, с вечерней причёской и макияжем, была величественна и холодна, точно едва забрезжившее утро. Черно-золотой перемежающийся узор на кимоно был окаймлен багровым рисунком горных роз ямабуки. Канаме рядом с ней был одет в строгое косодэ и хаккама. Их одежда выглядела торжественно, что наводило на мысль о том, что они собирались выйти в свет.        При виде родителей Годжо тут же поклонился, а Рика согнула спину в ещё более низком поклоне. С трудом выпрямившись, она заметила, как Хинамори окинула её взглядом с заметным отвращением. Вываленная в грязи, расхлестанная, со спутанными волосами, с пятнами от травы на юкате и красным следом на щеке, она представляла собой то ещё зрелище — одни ками знают, нет ли у неё в волосах ещё дождевых червяков. Хинамори устремила взор на сына. — Чем вы занимались в саду? — Я… — Рика открыла было рот — мысли неслись со скоростью света, выдумывая оправдания — но Годжо с застывшим лицом, в отличие от неё, не замешкался ни на секунду: — Рика искала Канемаки-сан. Я заметил её, когда шел от озера — она проскользнулась в темноте на камнях возле пруда и упала. Кажется, она подвернула ногу. Я помог ей дойти до поместья.       «Вот это да… Врёт как дышит» — поразилась Рика про себя. За всё время диалога Годжо бойко лгал в лицо матери, ничем себя не выдавая. Ложь вроде как и безобидная, но Рика невольно восхитилась тому, как ни один мускул на лице мальчика не выдавал его обмана. — Что у тебя с губой? — Споткнулся на лестнице. — соврал, не моргнув глазом. Та вздохнула, приложив пальцы к вискам. — Понятно… всё как обычно. Где Яцуя? — Не знаю, я его не видел, мама. — солгал тот — уважительно, но без особого воодушевления, будто говорил с какой-нибудь дальней родственницей или учительницей. — Наверное, он в своей комнате, играет в компьютер. — Годжо, ступай в дом и приведи себя в порядок. — зазвучал строгий голос Канаме. — Сейчас же.       Это мигом отрезвило мальчишку, который до этого рассеянно смотрел по сторонам — вздрогнув, он поклонился и пробормотал: — Д-да, отец.       Он тотчас оставил Рику и, сильно покраснев, опустил голову и пошёл к дому. Годжо нервно реагировал на настроение что старшего брата, что матушки, и, по всей видимости, отца, и те поддерживали эту болезненность, заставляя повиноваться малейшему жесту или взгляду. В детстве он рос, играя в прятки с родительской любовью: старался выманить её из укрытия и заслужить внимание. В последнее время до него начало доходить, что он играл в прятки с самим собой. — Ты тоже иди в дом и не позорь нас своим внешним видом. И только попробуй появиться перед Канемаки-сан в таком непотребном виде. Умойся и переоденься. Поняла? — Хинамори выжидательно замолчала. «Мегера» — по её телу прокатилась обжигающая неприязнь, но Рика не посмела посмотреть женщине в глаза, опасаясь, что та прочитает её во взгляде. — Простите, что огорчила вас, госпожа Хинамори. Я сейчас же пойду переоденусь. — Рика глубоко поклонилась ей, и, должно быть ей успешно это удалось, раз Хинамори никак не прокомментировала, потом повернулась к Канаме, и согнула спину в третий раз. — Прошу прощения, Канаме-сан.       Рика прошмыгнула мимо них вслед за Годжо в поместье, чувствуя на себе пристальный взгляд Хинамори. Поверила ли она в историю Годжо? Трудно сказать. Возможно, что женщина не хотела выяснять подробности при супруге, но на всякий случай Рика притворилась, что прихрамывает.        Как только дверь за ней закрылась, Рика сбросила грязные гэта на пороге и взяла их в руки, чтобы не оставлять грязных следов, после чего поднялась в ванную. От минувшей драки ничего во ней не осталось, кроме еле заметной дрожи в руках. Дрожь — и больше ничего. Жаль, что у нее нет мобильного телефона, мстительно посетовала про себя Рика. Тогда бы она могла сделать фотографию Яцуя с Канае и использовать в качестве защиты. Уж одним замечанием мико бы точно не отделалась, и Яцуя бы точно влетело по первое число. Нацуки бы на ее месте точно так бы и поступил.       Зайдя в ванную, Рика сняла с себя юкату, замочила в раковине несколько пятен с теплой мыльной водой, потёрла выпачканное место щеткой, прополоскала и оставила сушиться на деревянной перекладине. В прошлый раз Морена здорово отругала её за то, чем она пыталась вывести пятна от выпачканного дзюдоги («Порошок для чистки ванной?!» — ужаснулась служанка, когда Рика, запинаясь, перечислила ей всё что пустила в ход), и показала ей, что делать случае чего.        Рика глянула на себя в зеркало: белки налиты кровью, руки в синяках, на шее красная отметина и красный рубец, похожий на тонкий слой ягодного джема. Она искупалась, переоделась в чистую пижаму и, сжимая ленту Гирей-сана, пошла к себе. Проходя мимо комнаты Канае, Рика замедлила шаг и прислушалась. Створки сёдзи были наглухо закрыты, из-за них не доносилось ни звука. Мико вряд ли простит ей то письмо и то, что произошло в лесу и захочет отыграться. Что Рика хорошо знала про Канае ещё с тех пор, когда они обе жили в храме, так это о её злопамятности. Мико уничтожала всех своих соперниц медленно и беспощадно, так, как Михо. Ей придется быть вдвойне настороже, чтобы не попасться в её ловушку. Хоть и Хинамори отчитала её за то любовное послание, к которому Канае не имела никакого отношения, та по-прежнему относилась к ней достаточно благосклонно, однако с тех пор начала внимательно следить за ней и Яцуя. Наверняка за ними присматривают ещё и слуги Хинамори, и при первом же случае, если увидят их вместе, сразу доложат госпоже. Ей удалось навредить мико, и они обе об этом знали. Такахаси мог сколько угодно говорить что Канае глупая, но это было не так — да, учёба давалась ей с трудом, но что касается того, как добиться желаемого, ума и хитрости ей было не занимать.        Рика улеглась поверх покрывала, раскинув руки. Воздух в комнате был душным и спёртым — перед тем как уйти на ужин, она зажгла в курильнице благовония, забыв приоткрыть окно. Теперь спальня пахла как хайдэн во время мацури, когда сотни посетителей собирались в храме, чтобы умилостивить богов. От запаха душистого ладана ей стало лучше — стертого, чистого, святого.       Ей ужасно хотелось спуститься к Такахаси, рассказать о том, что произошло в лесу, но он наверняка был сейчас занят домашней работой, и она передумала. Не стоит его отвлекать. Вскочив с кровати, Рика походила туда-сюда по комнате, выглянула в окна, потом тоже решила заняться учебой и взяла сборник хайку, «Улитка на склоне Фудзи» Кобаяси. Раскрыв тоненькую книжечку, Рика прочитала хайку, который они сегодня проходили с Мизуки-сенсеем: «Ты ползи, ползи улитка. Не спеша по склону Фудзи. До заоблачной вершины, Где нет радости и грусти. Там сольются воедино Небеса и твердь земная. Коль в гармонии ты с миром, То душа коснётся рая. Ты достигнешь этой цели Лишь ползи неторопливо, Чтобы помнить каждый камень На пути к вершине мира. Тот же, кто тебя обгонит Сам не знает, что теряет, Сам не знает, что он хочет Зря лишь ноги утомляет. Кто торопится безмерно Хоть быстрее путь осилит Ничего он кроме снега На вершине не увидит».       Рика была равнодушна к хайку, но от этого, к собственному удивлению, осталась под впечатлением, и даже несколько раз перечитывала его на уроке.       «Не стоит воспринимать смысл этого стиха буквально. Вы наверняка подумали, что смысл в нём очень понятный — не спеши, будь терпелив и тогда достигнешь цели, но не всё так просто. На самом деле всё куда интереснее. Вы выросли в синтоистском храме, и наверняка знаете, что для паломника нет ничего более сакрального, чем гора. Горы — промежуточная ступень между небом и землей, а потому — святое место, куда нисходят с небес ками. Это место силы и духовного очищения, и каждый верующий хотя бы раз в жизни должен был совершить священный ритуал паломничества на гору. Так вот, видите ли, во времена Кобаяси попасть на настоящую гору было не так уж просто, поэтому во многих храмах была своя «гора» — миниатюрная, размером с кого-то из вас. Таким образом, любой верующий мог совершить «паломничество на гору» и встретиться с духом ками. А теперь угадайте, по какой горе ползёт улитка?».       Эта игра, двоякий смысл, привела её в восторг и, вернувшись к себе, Рика переписала его в свою тетрадь с Хэллоу Китти. Со стиха Кобаяси у неё впервые проснулся интерес к хайку, к их сложносочиненному, скрытому в нескольких строчках смыслу, в которых все не так, как кажется на первый взгляд.       Вздохнув, Рика закрыла книжку и откинулась на сидение. Мысли всё лезли и лезли в голову. Она понимала, что нуждается не только в том чтобы выговориться, но и спросить у кого-нибудь совета, как ей справиться с обидой и гневом. Если бы её семья была жива, к кому бы она пошла за ним?       «К Ишиде». Рика Нацуки боготворила, но за дельным советом в трудной ситуации обращаться к нему не стоило — тот был далеко не образцом выдержки и благоразумия, и сам частенько нуждался в чьих-то наставлениях, только вот редко их слушал. А Ишида дело другое. Пока мама круглыми сутками пахала на работе, по сути, он был для них и отцом, и старшим братом в одном ключе. Он не терпел, чтобы они с Нацуки весь день проводили в пижамах, непременно вёл их к врачу, когда они заболевали, следил, чтобы они как следует выполняли свои обязанности по дому, проверял уроки, собирал их в школу, готовил бенто на обед, следил, чтобы одежда на них была чистой и опрятной, а они сами — умыты и накормлены. Некогда руки старшего брата давали ей чувство защищенности, одним прикосновением они могли утешить, когда ей бывало плохо или страшно. Его руки — сила, на которую он полагался, чтобы работать и держать семью на плаву. Иногда по ночам, когда ей не давали покоя мысли об убийцах, Рика ловила себя на том, что просто вне себя от того, что эти подонки живы, пусть и в тюрьме, а её брат, который должен был жить, гниёт в земле. Она ворочалась с боку на богу и так злилась, что приходилось крепко стискивать зубы, чтобы не посылать вслух на их головы проклятия и пожелания гореть в аду, и частенько просыпалась с ноющей челюстью. Гнев переносился лучше, чем отчаяние и безысходность, но она подозревала, что он плохо влияет на её самообладание: она держала его в себе, как кипящую лаву в жерле вулкана, пока тот бурлил по ночам и накапливался, а потом, днём, мог выплеснуться в любой момент. Жертвами этих вспышек ярости были пока что Яцуя и Канае, но кто знает, что будет дальше? Порой она пугала саму себя. Тревожно было и от того, что особо никакого раскаяния она за своими поступками не чувствовала, считая их вполне оправданными. Недавно Такахаси бросил ей фразу, довольно-таки меткую, что она сама себя до добра не доведёт, и каким-то внутренним, нутряным чутьем Рика была уверена: так оно и есть.       Рика повернулась к дощечкам на алтаре и обратилась к покойному брату: — Что бы ты мне сказал, будь ты жив? — спросила она шепотом.        Ответом ей была тишина.

***

      Когда Нацуки только-только исполнилось одиннадцать, а Рике — четыре, Ишида бросил школу. Решение далось непросто, но не ему (они так думали), а матери: скрипя сердцем, принятие последствий длилось долго — куда дольше, чем самого решения. Когда он сказал, что будет работать на шахте, то услышал твёрдое и категоричное «нет», но мать довольно быстро поняла, что старший сын объявил о своём намерении не для того чтобы получить или не получить её одобрение — он просто ставил перед фактом и всё. Теперь он работает на шахте пять дней в неделю. И точка. Обсуждению не подлежит.       В тот же вечер, после того, как Нацуки пришел со школы, Ишида дёрнул головой в сторону гостиной. — Пошли. Поговорить надо.       Нацуки пожал плечами, но сопротивляться не стал и последовал за ним расхлябанной походочкой. В гостиной царил бардак. По дороге Ишида споткнулся об игрушечный микроавтобус и сдавленно выругался. Рядом с коробкой валялись разбросанные игрушки: кэндама, дарума, такэтомбо, тэмари вперемешку с цветными карандашами, раскрасками, игральными картами и детальками от деревянного конструктора, с которыми возилась Рика. Нацуки на ходу наклонился, подхватил сестру одной рукой, как тюк с мукой, и плюхнулся на диван. Рика тут же вскарабкалась ему на спину и принялась играться с волосами, торчавшими в разные стороны, словно шерсть на старом лабрадоре, и вдруг сморщила нос. — Фу, Нацу, от тебя плохо пахнет, — смеется она. — Ты когда последний раз голову мыл? — спросил Ишида, садясь на стул, и посмотрел на брата укоризненно. — Честно? Вообще не помню. — беспечно отзывается Нацуки. — Вонючка! — хохочет младшая сестра. — Вот именно. Сегодня же пойдешь и примешь в ванную. Не хватало ещё, чтобы у тебя вши завелись. — сказал он, подражая манере рассерженной матери. — Ладно, ладно, помоюсь я, только не гунди, — отмахнулся тот.        Рика подёргала его за пряди на макушке и замурлыкала песенку из детской книжки: «Жук-вонючка плохо пахнет, от него все убегают, не умыт и не причесан, с ним дружить никто не хочет…». Нацуки щипал, щекотал её, взъерошивал ей волосы, шептал что-то на ушко, от чего Рика заливалась смехом. Он вечно подстрекал сестру на шалости и игрался с ней в игры, от которых у их матери останавливалось сердце: съезжали по перилам, не думая, что могут и шею себе свернуть, лазали в ущелье по отвесному склону, забирались на водонапорную башню, безобразничали на заброшенной ферме, а на улице они вечно носились, как оголтелые, и всегда ходили в ссадинах и синяках. Ишида присмотрелся, во что одет младший брат, и вздохнул — сидел в какой-то футболке безумного, кислотно-желтого цвета с зелеными кляксами. Нацуки было одиннадцать, и он вступил в тот период, когда всем детям нравится желтый цвет. Когда брат уносился в школу, похожий на спелый лимон на ножках, Ишида не упускал случая упрекнуть мать, что та позволяет ему одеваться как попало. Сам он носил исключительно джинсы и клетчатые рубашки с пристегивающимся воротничком кажется, лет с десяти. — Нацуки, послушай. — начал Ишида; он не был уверен, что все это стоит слышать сестре, но потом решил, что пусть она останется — может, его проймёт. — Меня взяли на шахту. Завтра я пойду на первую смену.        Нацуки как будто задумался над его словами, потом покачал головой. — Ну, поздравляю, — отозвался он с каким-то мрачной усмешкой. — И чего?        Ишида сразу понял, что Нацуки только прикидывается дурачком, и понимает, о чем идёт речь. Он, конечно, был разгильдяем, но не тупым. — То, что с завтрашнего дня ты будешь присматривать за Рикой. Я буду работать каждый день кроме субботы, и не смогу заниматься вами всё время. Это значит, что ты теперь должен стать самостоятельным и отвечать за дом и сестру, пока нас нет. Тебе нужно будет кормить её, одевать, купать и укладывать спать. — О’кей, как скажешь, — Нацуки поднял большой палец вверх, и самоуверенно заметил. — Хотя, так, на минуточку, я и так всё это умею. — Ты должен о ней как следует заботиться. Ты понимаешь это? Ты её старший брат и защитник. — Защитник! Нацу — защитник! Герой! — Ты слышал, что я сказал? Мы с мамой не всегда будем рядом. Отнесись серьезно и ответственно. Можно на тебя положиться? — строго спросил Ишида.       Нацуки отдернул руку и, подняв бровь, ухмыльнулся: — А ты во мне сомневаешься? — Это не шутки! — повысив голос, он рявкнул; свернувшись калачиком под боком брата, Рика в испуге спрятала личико ему в подмышку. Едва ли она сознавала, о чем сейчас идёт речь, но Ишида в этом сомневался: еще будучи совсем крошечной сестра остро чувствовала перемену в обстановке и даже если не особо понимала, что происходит. — Смотри что ты наделал, — укоризненно зацокал тот, — Увалень такой, испугал тебя, а, бусинка? — слащавым тоном проговорил Нацуки, подняв её под руки, усадил сестру к себе на колени. — Давай его накажем? Пусть купит нам мороженое. Хочешь морожко? Эскимо? Рожок? — Вафельный рожок. — Слыхал? Как насчёт вафельного рожка, братец? — Нацуки посмотрел на него насмешливо. — Я тоже буду рожок. Ты же не обделишь младшего братишку?       Чёрт побери.        Они уставились друг на друга. Нацуки вечно манипулировал им, используя сестру. Разве он может купить ей мороженое, а этого гадёныша оставить сосать лапу? Обязательно потом пожалуется матери, а та отчитает его за мелочность. Ему это надо? Нет, не надо.        Они с Нацуки никогда не были по-настоящему близки, как братья, и оба это понимали, но не любили признавать. Виной была не оставляющая шансов на братскую близость разница в характерах, начиная с того, что Ишида, тихий и молчаливый, в отличие от вечно хохмящего Нацуки, никогда не отличался смешливостью, даже в раннем детстве. Лет в десять он как-то раз холодно посмотрел на брата и объявил, что тот слишком много смеется, словно это болезнь, которую надо лечить. Тот пытался устраивать с ним дикие игры и дразнил его, но в его шутках со временем появился агрессивный, нападнический подтекст, словно та отчаянная безысходность, с которой младший брат пытался растормошить старшего, вылезала наружу. Начиная с определенного возраста, все их игры всегда заканчивались одинаково: относительно мирное начало, столкновение взглядов по поводу правил игры, препирательства, вспышка обиды, кто-то обязательно ударяется в громкий рев, а дальше кулачные бои и слезы, в которые вмешается мать. Оба родились с сильными, неуступчивыми характерами, но если Ишида мог просто взорваться и устроить драку, то Нацуки, с его колким, ядовитым языком и привычкой транслировать на весь свет все что он думает, только подливал масла в огонь.       Ему было четыре, когда родился Нацуки, и, по правде говоря, он был крайне недоволен, когда ему сообщили, что скоро у него появится младший братик. В тот вечер он долго сидел в своей комнате, угрюмый и насупленный, разобидевшийся на родителей за то, почему они, собственно, не спросили у него, хочет ли он себе брата? Ответ — нет, не хочет. После рождения Нацуки его обуяла такая ревность, что в один прекрасный день, пока мама говорила по телефону, подкрался к колыбельке, где спал новорожденный брат, и попытался измазать его гуашью. Он наотрез отказывался делиться с ним игрушками, ревниво следил, как мама целует Нацуки в лобик и убирает ему с лица пряди волос, и не успокаивался, пока та не повторит тоже самое с ним, игнорировал Нацуки, когда тот приставал к нему с просьбами поиграть и заходился обиженным рёвом, когда Ишида грубо отпихивал его от себя. Дом стал рассадником мелочной ревности, кляуз по её вине и ареной для ожесточенного, непримиримого соперничества между братьями — кого мама ласковее поцелует, с кем дольше побудет перед сном, кому даст кусок кацудона побольше, и каждый день кто-то разражался потоками обвинений («Пожалуйста, не ссорьтесь, пожалуйста, не деритесь» — слышался им каждый день чуть ли не умоляющий голос матери). Они постоянно обвиняли её в том, что она встает на чью-нибудь сторону: Ишиду она вечно просит быть с Нацуки поласковее, быть терпеливее к нему, Нацуки — не приставать к старшему брату, не дразнить его. Характер Нацуки с самого детства был неугомонным — живой, непоседливый и вертлявый, как малёк, с бойким голосом и заразительным смехом, но и дурных черт у него было предостаточно. Он был надменным, заносчивым и злопамятным. Больше всего на свете Нацуки обожал внимание и постоянно требовал его к своей персоне; ему всегда хотелось быть в его центре, и до остроты болезненно реагировал, когда оно доставалось кому-то ещё кроме него. «Ты не пуп земли, придурок» — язвительно бросал Ишида, когда тот садился во главе стола и заставлял всех слушать, как прошёл его день, даже если другие были заняты, а как только начал ходить в школу, с первого дня прижал к ногтю всех одноклассников и те провозгласили его своим вождем. Как только Ишида делал вид, что ему чего-то хочется, Нацуки, сосредоточенно сжав зубы, тут же был готов это у него отнять. Иногда он был таким вредным, таким противным говнюком, что хотелось ему врезать. Он был похож на отца внешне, но ни капли не взял от его гнусного нрава, а Нацуки, будучи копией матери, некоторые свои гадкие черты характера всё-таки унаследовал от отца, правда, в разбавленной форме. С годами Нацуки вырос типичным подростком «Не Обязательно Прав, Но Обязательно Во Всём Уверен».       В тот вечер, когда отец ушел, Ишида долго сидел за кухонным столом, сжав руки между коленями, пока мама плакала, шумно и некрасиво всхлипывая. Ей было горько и больно, а ему — страшно. То был страх неизвестности, когда дверь в одну жизнь захлопывается и открывается в другую. Он думал: надо приучать себя к этой неизвестности, учиться жить в новом непредсказуемом мире как можно быстрее. Он спрашивал себя, что нужно делать, чтобы и помогать матери, и зарабатывать деньги для семьи, и смотреть за братом и сестрой, заботиться о них и обеспечивать безопасность. Ему было всего четырнадцать, и в одночасье он из подростка, старшего сына и брата неожиданно превратился в мужчину, опору семьи, сделался взрослым. Ишида понятия не имел, что значит быть мужчиной. Отец мало чему его научил. Хотя вряд ли их хреновый папаша вообще знал, как поступать по-мужски. Прекратив плакать, мама извинилась, пригладила ему волосы и попыталась поймать его взгляд. Ишида покачал головой, всё, мол в порядке, хотя это было не так. Потом она уснула, и он не стал её будить, только накрыл плечи пледом. Какое-то время он разглядывал её осунувшееся лицо. Ей тридцать один, а выглядит она лет на десять старше: на лбу складки, вокруг глаз разбегаются гусиные лапки, в волосах уже мелькают седые нити. На юношеских снимках мама само воплощение привлекательности; молодая, ещё не изможденная работой и детьми, забранные назад густые чёрные волосы рассыпаются по спине и плечам, кимоно цвета чайной розы прочеркивает её хрупкость, на губах — радостная, широкая улыбка. На более поздних, тех, что сделаны в последние годы, на день рождения и Сёгацу, улыбка поугасла — за ней скрывался какой-то душевный надлом. Взгляд лучистых серых глаз потускнел, с него никогда не сходит оттенок грусти — до самой смерти. — Ты уверен, что он справится? — понизив голос, сказала мать после ужина, пока они мыли посуду, и бросила взгляд в сторону гостиной, где Нацуки собирал с Рикой пазл. — Послушай, мам, Нацу взрослый парень. Я за ним смотрел, когда мне было лет меньше, чем ему. — Да, но… — мать замялась, но Ишида знал, что она скажет. Они оба знали, до чего тот был легкомысленным. Невозможно было представить, что Ишида спалит дом во время готовки, оставит на ночь дверь открытой или устроит потоп, а вот Нацуки — вполне себе возможно. — Ты знаешь, мне было бы спокойнее, если бы ты всё-таки оставался с ними… Нет, нет, я почти уверена, что всё будет в порядке, но мало ли что… — Мам, успокойся. — Ишида взял тарелку, обтёр сухим полотенцем и продолжил со спокойным, твёрдым внушением. — Я всё ему растолковал, что и как. В конце-концов, Рика не младенец, ему просто надо отводить её в сад, забирать, переодеть, покормить и уложить спать. С ней всё будет в порядке, и с Нацу тоже. И с домом, если уж на то пошло… И вообще я думаю для него это будет полезным опытом. Может, станет собраннее и научится быть обязательным. — поставив тарелку в сушку, он взял чашку и стряхнул с неё капли воды. — Мы с ним всё детство нянчились, Нацу то, Нацу это. Он никогда не повзрослеет, если мы дадим ему эту возможность. К тому же, других вариантов у нас нет. Ты не будешь зашиваться на работе одна, а я уже договорился с Канаги-саном с расписанием смен.        Мать вздохнула, но ничего не ответила, зная, что старший сын прав.       Но их тревоги были напрасны: ощутив огромную ответственность, Нацуки действительно повзрослел — ведь ему доверили заботу о маленьком ребёнке. Вскоре он уже умел не только укладывать спать, готовить еду, купать, но и гладить одежду, обрабатывать ушибы и ссадины, знал чем сбить температуру, из каких трав заваривать настой, когда болит горло. Спустя месяц они окончательно убедились, что Рика под надёжным присмотром. С шахты Ишида возвращался домой поздно вечером, после десяти, и чаще всего заставал их уже спящими в кроватях, но порой, когда они не слышали, как он заходит, исподтишка подсматривал забавные сцены: как Нацуки в майке, высунув кончик языка, пыхтит, варит в кастрюле рис, каждую минуту сверяясь с инструкцией, и всё равно недоваривает («Блинский блин!»), пытается исправить его омлетом, чтоб сделать из него омурайсу, но Рика бурно нахваливает блюдо «шеф-повара», делая вид, что ей всё очень нравится и незаметно выкалупывает из тарелки кусочки скорлупы. Или, в другой раз, поднимаясь на верхний этаж, видел, как сестра плещется в ванной, захлебываясь от восторга, и радостно щебечет о том, как какие-то мальчишки подрались в песочнице на детской площадке, в то время как Нацуки, соорудив корабельные шлюпки из мыльниц и зубных щеток, устраивает в пышной мыльной пене «морские сражения», не обращая внимание, что вода из ванной залила уже весь пол и подтекает в щели. Потом, укутав в огромное махровое полотенце, усаживал перед собой на стул и с методичной сосредоточенностью расчесывал гребнем влажные, спутанные после мытья волосы, прядь за прядью. Когда на пути встречался колтун, Рика попискивала, но в целом сидела смирно, не вертелась и не крутилась, а он отвлекал её болтовней о школе и своих одноклассниках. После этого он натягивал на неё через голову пижамку из вылинявшего ситца, хотя ей уже полагалось одеваться самостоятельно, и Рика начинала протестовать: мол, я уже большая, мне четыре. Обычно Нацуки обращался с ней, как с мальчишкой, и особо не сюсюкался, стесняясь всех этих «телячих нежностей», но однажды очень удивил его, когда, расчесывая ей волосы, вдруг остановился, помолчал минутку и сказал ни с того ни с сего: — Ты самая любимая сестренка, знаешь об этом? Никто не полюбит тебя сильнее, чем старший брат. А Рика обернулась и ответила с полнейшей серьезностью: — А ты мой самый любимый братишка! Люблю не могу! — и приложила палец к губам. — Только Ишиде не говори.        Когда сестре исполнилось шесть и настало время идти в подготовительный класс, Нацуки пошёл в среднюю школу. В первый школьный день Рика выглядела и мило, и убого: несуразная суконная юбка, блузка с топорщащимся воротничком, портфель из магазина товаров, где продавались уцененки для малоимущих. Ишида беспокоился, ни задразнят ли её в школе. Утром, перед завтраком, Нацуки ловкими пальцами старательно разбирал её волосы на тоненькие аккуратные прядки и заплел косу елочкой, после чего завязал огромный синий бант, превращая её в подарок. В первый же день он записался в футбольный клуб, а спустя всего лишь полгода стал капитаном команды. Озорной симпатяга, само обаяние и предприимчивость, Нацуки быстро завоевал популярность среди одноклассников, и когда он не в школе или на тренировке, то развлекается где-нибудь с друзьями. Оценки у него были неплохие, по большинству предметов выше среднего, причём Ишида не замечал, чтобы тот особо напрягался с учёбой. Его любимым предметом была биология, потому что преподаватель учил их препарировать лягушек и ящериц, а потом при помощи электродов заставлял их дергаться. У многих учителей Нацуки как-то ухитрялся ходить в любимчиках, позволявших ему многое: сдавать работы с опозданием, по два-три раза переписывать контрольные, завышали оценки — то ли из-за хорошей успеваемости, то ли из-за того, что обладал прямо-таки сверхъестественной способностью понравиться, а может учителя просто жалели его, зная, что отца у них нет, мать работает как вол, а старший брат работает на шахте. Когда ему хотелось промотать школу, он подговаривал сестру изобразить, что у неё крутит живот или боль в горле, и учил её разным хитростям, чтобы мама поверила, и Рику оставляли дома — а тот шёл в нагрузку, чтобы присматривать за ней.       Он всю неделю работает на шахте, а потом в выходные в автомастерской, где работал папаша, пока их не кинул: шахта — мастерская, шахта — мастерская, где он отмывает инструменты от грязи, приставшего старого моторного масла, меняет шаровые подвески и рулевые тяги и бегает на подхвате у слесарей, которые недолюбливали его из-за отца, который вечно опаздывал, устраивал дрязги с клиентами. Не сказать, чтобы был особенно ценным работником, но его держали, потому что их попросту не хватало. Ишида подрабатывал там ещё в то время, когда отец жил с ними, и половину заработка, по сути, жалкие гроши, приходилось отдавать ему. В семьях, видишь ли, принято делиться, твердил тот всезнающим тоном, который их с Нацуки вечно бесил. Да неужели? А как насчет того, что родители должны заботиться о детях?       До шахты он, каждый день и каждый вечер, добирался на старом микроавтобусе, до отказа набитом рабочими в комбинезонах, грузными и нервно-возбужденными, где стояла духота и пахло, как в клетке с животными, — запах агрессии и пота, от которого невозможно избавиться, к которому примешивались ароматы перегара и курева. Ишида ненавидел поездки на автобусе и мечтал водить свою машину. Машина у них раньше была — старенький пикап, который отец приобрел по случаю на аукционе, его когда-то сдавали в аренду, но из-за того, что лет тридцать машину использовали и в хвост и в гриву, та ломалась с незавидной регулярностью — то движок перегреется, то тормоза неисправны, то еще что, и в прошлом году та наконец испустила дух и пошла на запчасти. Деньги от их продажи они уже потратили. С машиной, конечно, было удобно, но когда тачка поломалась, мама вздохнула с облегчением. Во-первых, запчасти на ремонт машины каждый раз сжирали такие нужные им деньги. Во-вторых, хоть их мать и не была гордой или избалованной, но даже ей было противно садиться в пикап, который хранил запахи сотен людей, «ёлочек» на зеркале заднего вида, пятна от съеденных в ней чипсов да следы бурных ласк, а Рика, сев в неё всего один раз, сморщила нос и робко спросила: «А тут всегда так странно пахнет?».       Ишида ещё в десять лет начал подозревать, что отец женился на матери только потому что её брат был хантером. Его занимали исключительно деньги. Он ждал, что Ренджи станет обеспечивать свою единственную сестру, и они будут жить припеваючи в громадном особняке где-нибудь в Берендре, никогда не работать и тратить дядюшкины деньги, как богатые бездельники. Ренджи не просто был единственным хантером в их городе, а одним-единственным во всей республике, если не во всей Федерации Очима, но этот факт не служил поводом для гордости у их горожан. В Касане его недолюбливали. Будь их дядя чуть подружелюбнее, чуть пообаятельнее, то его бы все на руках носили, но с самого детства у него была дурная репутация мрачного, хмурого, враждебного хулигана, который всех сторонился и колотил тех, кто смотрел на него свысока, что взрослых, что детей, а потом — угрюмого подростка, который никому не нравится, вляпывается в неприятности и, на беду ко всему прочему, ещё и ворует. Когда мама об этом узнала, ей ещё долго не давало покоя, что её старший брат — вор (воровство, по её мнению, было поступком не менее гнусным, чем предумышленное убийство), и узнав имена пострадавших, ходила по домам и извинялась за него, после чего заставила его вернуть всю стоимость украденного до последнего дзени. Несмотря на это и тот факт, что жили они в нищете, без родителей, перебиваясь с хлеба на воду, жители им не сочувствовали и сторонились их, а при встрече всё время укоризненно щёлкали языком, будто это была их собственная вина. Когда Ренджи исполнилось шестнадцать, тот взял все свои скромные пожитки и сказал, что отправляется на Экзамен на Хантера. Мать вцепилась в него мёртвой хваткой, рыдала и говорила, что он тронулся умом и его там убьют. За несколько лет до Ренджи двое их соотечественников тоже решили испытать себя и ушли на Экзамен — ни тот, ни другой не вернулись живыми. Горожане поднимали его на смех, крутили пальцем у виска и в грубой форме говорили, что он сбрендил, заранее выражая соболезнования Реви, будто её брат уже помер и лежит в могиле. Но Ренджи воротился живым — и после первой, и после второй попытки, и затем уехал, чтобы посвятить себя тренировкам. После третьей, когда его не было больше года, и все решили, что он погиб, восемнадцатилетний пацан вернулся в их городишко на автобусе: грязный, немытый, от него несло кровью и потом, в каких-то рваных лохмотьях вместо одежды — с хантеровской лицензией в руках.        Он никогда не говорил о том, что ему пришлось увидеть на Экзамене и через что пройти, но в одночасье Ренджи стал знаменит на весь Нурарихен: о нём гудели по радио, писали в газетах, о нём без конца говорили по телевизору — в богом забытом шахтерском городишке на краю пустыни какой-то нищий оборванец, деревенский шалопай стал хантером! Мама со смехом рассказывала, как через неделю после того, как он вернулся, к ним в Касане из столицы приезжали журналисты и репортеры с центрального канала, чтобы взять интервью и снять специальный репортаж об «поразительном юноше», но Ренджи их всех покрыл трёхэтажным матом, сказал убираться откуда приехали и захлопнул дверь перед их носом. Горожане мигом позабыли, что всю жизнь относились к Ренджи и его сестре как к отребью. С того дня мужчины заискивали перед ним, стремились угодить, заручиться его расположением и относились к нему как к сёгуну, дети его боготворили, а женщины вешались ему на шею, пытались увлечь, соблазнить, дрались из-за него, устраивали настоящие скандалы с ссорами и слезами, втягивали его в любовные треугольники, о которых Ренджи и знать не знал.        В это же время их мать, ещё девчонка-подросток, начала встречаться с отцом. Тот был из городских, а его семья владела небольшой нефтяной скважиной неподалёку от Касане, которая в итоге досталась их старшему сыну. Время от времени он приезжал на скважину из Берендры вместе с отцом, и в одну из таких поездок заприметил мать. От отца даже тогда за милю несло бедой, и дядя это явно чувствовал, но он вскружил ей голову. Через три месяца после того как Ренджи вернулся с Экзамена, мать, которой исполнилось семнадцать, сообщила, что беременна и собирается замуж. От влюбленности потерявшая голову, она слёзно выпрашивала у него благословение, и тот дал его с большой неохотой, потому что выбора не было — из-за ребёнка. Ишида, зная, что Ренджи на дух не переносил мужа своей сестры, порой ради минутного удовольствия представлял, как они втроём сидят на диване в гостиной в ожидании его ответа, а Ренджи цедит благословение сквозь зубы, едва сдерживаясь, чтобы не прикончить на месте козла, который обрюхатил его несовершеннолетнюю сестру. Амбиции у отца, как и его апломб, были с размахом, несоизмеримые уму и способностям — в сущности, он ни на что не был годен, работать не любил, и годами перебивался мелкими заработками, пока не устроился в автомастерскую, но и там особой пользы не приносил, как и денег. Единственное, что отец сделал хоть с каким-то умным расчётом, так это женился на маме, сначала заделав ребёнка — чтобы уж наверняка — но из расчёта ничего не вышло, и он в отместку испортил ей жизнь, а заодно и своим детям. Нацуки появился тоже не из большой любви — вероятно, потому что отец решил, что уж с двумя детьми им точно кое-кто поможет и перепадёт. Но нет, фигушки. Не прокатило. Бедный папа, он во всем разочаровался, а ведь у него поначалу были такие далеко идущие планы!       Всё понеслось вниз по наклонной, когда матери захотелось девочку, но отцу её желание крайне не понравилось, и он наотрез отказывался от третьего ребёнка. Зачем, мол, плодить ещё одного, если трудно обеспечить даже двух детей? Здравая мысль, только если не учитывать то, что если бы он устроился на нормальную работу, не пропивал большую часть зарплаты и вечно не ходил в долгах из-за азартных игр, делая ставки везде — на спортивных соревнованиях, на скачках, в бинго — то не было бы никакого труда. Рика, лишний и не для всех желанный ребёнок, родилась после долгих уговоров, и с самого начала было понятно, что к ней теплых чувств он не испытывает, и младшая дочь (впрочем, как и все остальные: жена, брак с которой не оправдал ожиданий, старший и средний сын) действовала ему на нервы. Ишида мог пересчитать по пальцам одной руки случаи, когда тот хвалил его, говорил, что любит его или гордится им, играл как отец с сыном в бейсбол или брал на охоту на койотов, как папа Юты. Обнимал он его, наверное, раз пять, и каждый раз объятия вызвали у Ишиды больше неловкости, чем радости. Но к Рике он испытывал ещё меньше теплых чувств, чем к ним с Нацуки вместе взятым.       Когда Рика подросла, мама вышла на работу, и пахала с утра до ночи, пока на отце были дети. Нацуки к тому времени пошёл в начальную школу, а Ишида заканчивал шестой класс. В двенадцать лет он уже всё понимал про брак родителей, поэтому в школе почти каждый день дёргался от дурных предчувствий, переживая, всё ли в порядке с Рикой. Думать о том, что с маленькой сестрой может что-то случиться, было особенно страшно потому что отец был ненадежным. Ненадежным — это еще мягко сказано. Даже в хорошие дни он мог, например, напиться и заснуть, оставив дверь в дом нараспашку или просадить зарплату на ставки. У него напрочь отсутствует родительский инстинкт, малышка будет плакать, а он — дрыхнуть или глазеть в телек и даже не подойдет на крик. А что если он забудет её покормить, и она целый день голодная? Что если выползет на улицу? Или найдет какой-нибудь опасный предмет, зажигалку или моющее средство, или лекарства, потому что отцу лень за ней приглядывать? А если та весь день лежит в кроватке в грязных пеленках, голодная и надрывается от плача за закрытой дверью — чтоб не мешать ему смотреть бейсбольный матч? Ишида забирал Нацуки со школы и когда они приходили домой, как правило одно из его тревожных опасений обязательно сбывалось.       В детстве сестра очень быстро усвоила, что взрослых лучше не раздражать иначе будет худо — не приставать к ним с просьбой поиграть, не плакать, не жаловаться, не привлекать к себе внимание и не реагировать на дискомфорт, на голод или полный памперс. Лучший способ избежать наказания — вести себя тише воды и ниже травы где-нибудь, где тебя не видно. Для своего отца она была объектом раздражения Она смутно помнила детство, по-крайней мере лет до трёх, но в памяти сохранилось, что когда она стала чуть старше, отец только и делал, что дразнил её и доводил до слёз. Сначала он только бросал на неё косые взгляды, но потом его шутки становились все злее и походили на откровенные издевательства. Ему нравилось щипать её, дёргать за волосы или вдруг пнуть, чтобы обратить на себя внимание, а потом хохотать над её опешенным видом. Играет на полу с кубиками или рисует фломастерами в книжке-раскраске, а сам неожиданно перегнется и сильно шлепнет её по руке или по ноге. От такого шлепка девочка смотрела на него глазами, полными слез и обиды. Или хватал за руку и выкручивал кожу до синяка, а однажды напугал её до смерти, когда спьяну стащил за ногу с кровати посреди ночи, притворившись страшным монстром — Рика разревелась и убежала из комнаты к матери, пока тот орал вслед, чтобы она прекратила хныкать, как мелюзга. Сестра стала нервной, дёрганой, вздрагивала, когда звонили в дверь, дергалась, как ошпаренная, от телефонных звонков, мало говорила, и вдобавок начала писаться по ночам: каждое утро Ишида слышал, как мама несла ворох мокрых испачканных простыней в ванную, а Рика выглядывала из комнаты с большими виноватыми глазами. На вопросы матери Рика упорно помалкивала и не говорила, что её беспокоит. Во время одной из самых крупных ссор и вовсе заявил, что та не его дочь и мать её где-то нагуляла, после чего раздался громкий хлопок пощечины и следом, выскочив из кухни в прихожую, отец распахнул дверь с такой силой, что она, стукнувшись о стену, снова захлопнулась.        Ишиде хотелось его убить. Вероятно, ей все-таки крупно повезло, что он лишил их своего общества. Неизвестно, сколько бы всё это продолжалось если бы не случай, который произошел через несколько недель после Нового года вскоре после которого отец и свалил — видать, окончательно понял, что купаться в роскоши они не будут и придется горбатиться на работе, чтобы содержать семью, и ушёл, объявив, что подобная жизнь ему не по нутру. Продержался он еще на удивление довольно долго — целых четырнадцать лет, браво! Правда, не все из них полноценно провёл с семьей. Тот уже бросал их, когда Ишиде было лет шесть, но потом вернулся, когда выяснил, что его родители из Берендры (сами, между прочим, люди вполне обеспеченные), разобидевшиеся на сына за то, что он пошел против родительской воли и не женился на невесте, которую они ему сосватали, обратно его не примут и ни гроша ломаного ему не перепадёт.       После ухода отца жизнь стала и легче, и труднее; они никогда его особенно не любили и в общем-то без него были куда счастливее, но с деньгами стало совсем скверно. Они еле сводили концы с концами. Какое-то время Ишида даже злился на мать. Почему она раньше не дала ему пинка под зад несмотря на то, какой он никчёмный и ни на что не годный раздолбай? Почему терпела его все эти годы? Почему не просила ни у кого помощи, даже у своего брата, у которого денег было завались — хоть сколько трать, а на кармане не скажется, потому что хантер. «Ах если бы, да кабы» — любимая фразочка маминой подруги Мидори на все превратности судьбы. Ишида её терпеть не мог. Она будто специально была придумано для того, чтобы отравлять жизнь, чтобы та мёдом не казалась, чтобы люди всегда помнили, что у них никогда не будет того, что нужно, чего хочется. Но причины, почему мать отказывалась от денег Ренджи долгое время оставались для него загадкой, которую он узнал за несколько недель до собственной смерти.       Время от времени, когда Нацуки гонял на тренировке его футбольный тренер, Ишида забирал младшую сестру с продлёнки. В большинстве случаев он не совался в школу — околачивался у ворот, втихую выкуривая одну или две сигареты, и ждал, когда та выйдет сама, но в этот раз что-то на него нашло.       Школьный охранник, уткнувшийся в газету и прихлебывающий кофе, поднял на него взгляд и опустил обратно с тем же безразличным видом. Школьное здание разделялось на два крыла: старшие и начальные классы. Ближе к крылу старшеклассников стены пестрели объявлениями о занятиях в футбольной секции и драмкружке, постепенно уступая место обители малышей, где коридор покрывали стенды с алфавитом и рисунками для конкурса «Мир животных». Пару месяцев назад ему исполнилось восемнадцать, но хоть из-за изнуряющей работы на шахте стал выглядеть старше своих лет, он всё ещё вполне мог прикинуться старшеклассником. В школе он учился посредственно, поэтому особой ностальгии по ней не испытывал. Друзей он растерял еще в первый год, как бросил учёбу — шестидневные смены с утра до позднего вечера не очень хорошо сказываются на качестве дружбы в том возрасте, когда та поддерживается регулярным общением. Одноклассники, с которыми он учился, выпустились прошлой весной, поэтому на встречу с ними Ишида тоже не рассчитывал.       Пройдя по тихому коридору, Ишида толкнул дверь и очутился в давно знакомом месте. Вдоль стены тянулись ряды тоже выкрашенных в голубой цвет шкафчиков, в которых ученикам разрешалось держать личные вещи, на каждом на полоске бумажного скотча было указано имя хозяина или хозяйки. Ишида нашел шкафчик сестры: несколько засохших маркеров, обертка с крошками от шоколадного печенья, плюшевый фенек, который несколько лет назад Ишида выиграл на ярмарке и старый выпуск «Сёнен Джамп» Нацуки, чтобы почитать мангу и решить нонограммы. Сестра увлекалась головоломками, сканвордами, хитори, какуро и судоку, и он не раз заставал её по утрам за кухонным столом с утренней газетой: подперев голову рукой, та, раздумывая, обсасывала карандаш и заполняла ячейки в каком-нибудь нурикабе. В сёги, в рэндзю и го она всегда их обыгрывала. Ишида почувствовал гордость. Светлая голова.       Посмотрев по сторонам и убедившись, что поблизости нет никого из учителей и учеников, Ишида пальцем приоткрыл пару ящичков, чтобы посмотреть содержимое. Наборы из восковых мелков, стопки цветного картона, брелоки, альбомы с наклейками, коробки данго…. Вспомнив то, что хранилось в ящике у сестры, ему стало совсем паршиво. Вот что происходит, когда в семье не хватает денег. Чувствует ли Рика себя обделенной, когда замечает все эти безделушки? Скорее всего.        Прозвенел звонок. Ишида толкнул плечом дверь, вышел в коридор, а затем на школьный двор, где возле забора уже стояли несколько мамочек, ждущие свои чада. Он встал чуть поодаль от них, сунув руки в карманы. Одна-две косо глянули на него, но потом отвернулись. Ишида хмыкнул. Ему говорили, что он выглядит старше своих лет, но на молодого папашу он явно не тянул.       Спустя пять минут из здания высыпала гурьбой толпа хохочущих, повизгивающих детей. Ишида прочесывал взглядом головы, высматривая младшую сестру. Вскоре та появилась — вышла одной из последних, вприпрыжку спускаясь по лестнице вместе с щебечущей девчонкой, очевидно, своей одноклассницей. Хорошенькая девчушка как из рекламного ролика о пользе кукурузных хлопьев: каштановые кудри, перевязанные лентой, школьная юбочка сидит как влитая, чистенькая и отглаженная, кофточка в тон носочкам, новенький рюкзак с Хэллоу Китти. Шикарный наряд. Не то что у сестры. Почти всю одежду она донашивает или за ним, или за Нацуки, или то, что шьет мама из своих старых вещей: бегает в его старых кроссовках, штопаных-перештопаных мальчиковых шортах, застиранных футболках, дешевых трикотажных платьишках с цветочными узорами.        У Рики округляются глаза — не ожидала его увидеть, он ведь не предупреждал, что заберет её после уроков, но тут же расцвела. Ишида машет ей рукой. Попрощавшись с одноклассницей, сестра бежит в его сторону, чтобы кинуться ему на шею. — Привет, котёнок, — он подхватывает её на руки; сестра обвивает его руками и ногами, с размаху чмокает в щеку и, смеясь, повисает у него на шее. Ишида минутку держит её, после чего опускает на ноги. — Ну, как дела в школе? Всё хорошо? — Угу. — кивком головы подтверждает она. — Тебя сегодня с работы пораньше отпустили? — Отпросился. У мамы сегодня смена допоздна так что ужин готовлю я. У Нацуки футбольный клуб? — Да, он сейчас на тренировке. Хочешь посмотреть? Но предупреждаю, он не любит, когда на него смотрят во время игры и может начать на тебя вопить. Говорит, что нельзя смотреть на игрока, когда тот забивает гол. — А-а, так он ещё забивает? Я-то думал, он только бегать и орать умеет. Ну что ж, не будем ему мешать.        Рика захихикала, и Ишида взял за руку. Выйдя за пределы школы, они пошли в сторону дома. Пару дней назад по Серенгети прокатилась песчаная буря, в эпицентре которого оказался и Касане — не такая разрушительная, как обычно, но всё равно нанесшая урон. Дома, построенные из камня или бетона, лишь присыпало песком, но более хрупкие постройки пострадали гораздо сильнее. Минка на той стороне улицы, в которой была продуктовая лавка, стала прозрачной, но опоры устояли и черепичная крыша не сдвинулась. Хозяин лавки суетливо бегал вокруг дома, советуя, командуя, давая поручения работникам и проверяя, а вот дома в соседнем жилом районе снесло практически начисто. Кругом все, казалось, покрыто толстым слоем песчаной пыли. Во многих ветер прорвался через щель в бумажных сёдзи и все стены исчезли — остался только решетчатый каркас, в двух-трех стены вовсе рассыпались и обрушилась крыша, поэтому и сейчас горожане вовсю восстанавливали дома. Легкие решетчатые стены не задают людям большой работы, не то что черепичные крыши, так что к следующей неделе все дома будут выглядеть как прежде, будто и вовсе не было никакой бури.       Пока они шли, то рассказали друг другу, как прошёл день. По дороге им встретилось кафе-мороженого, битком забитое посетителями, в основном семьями с детьми. Рика уткнулась лицом в витрину с выставленными там разноцветными лотками с мороженым. Ишида нашёл в кармане мелочь и предложил зайти. Он купил ей банановое мороженое, покрытое сверху горячей карамелью, и они сели за освободившийся столик. Какое-то время Ишида наблюдал, как Рика поедает десерт из стеклянной вазочки, и потом спрашивает: — Кто эта девочка, с которой ты выходила из школы? Твоя новая подружка? — Ну-у, не то чтобы… — замялась Рика, отчего-то смутившись, и неопределенно дернула плечом. — Её зовут Хару. Нас посадили вместе на уроке труда, и мы делали воздушного змея, а потом на перемене мы пошли вдвоём на обед. — Вы раньше не общались? — Нет, ни разу. Представляешь, у неё есть мобильник! С Хэллоу Китти на крышке, но он настоящий, не игрушечный. Похож на мамин, с кнопками. Я сама видела, как она по нему звонит. Ей родители подарили, когда она в школу пошла. Хару говорит, что у её отца телефон совсем без кнопок. А такие разве бывают? — Да, они называются сенсорными. У них только экран и одна или две кнопки, чтобы включать и выключать телефон. — А как же тогда по нему позвонить, если у них нет кнопок? — зачерпывая сверху ложкой подтаявшее от карамели мороженое спросила Рика. — Кнопки есть, но они появляются прямо на дисплее, когда тебе нужно сделать звонок. Ты их не чувствуешь, потому что нажимаешь на них на плоском экране. — Ого! — рот у неё приоткрылся. Сестру, казалось, это впечатлило, и в то же время повергло в замешательство, мол, чудеса да и только. — Круто!       Среди местных сенсорные телефоны мало кто себе мог позволить — современные навороченные гаджеты считались роскошью, и имелись только у самых зажиточных горожан, также как и спутниковое телевидение, мясо и кондиционеры. Даже игровая приставка, которую на прошлый день рождения Ренджи подарил Нацуки была чуть ли не экзотикой. Ишида сам видел смартфон раз или два в своей жизни, когда ещё учился в средних классах, у школьной звезды по имени Уэно. — А какая у Хару фамилия? — Идзуки. Это значит «зеленый». А Хару пишется как «весна». — ковырнув ложкой в мороженое, Рика зачерпнула его с горкой и протянула к его лицу. — Открывай рот.        Ишида послушно открыл рот, и сестра сунула туда ложку с десертом. Мороженое было настолько сладким, что он с трудом смог его проглотить, и вытер губы тыльной стороной ладони. Идзуки. Если это те, о ком он думает, то девчонка — дочь Харуми Идзуки, который владел строительной фирмой и занимался жилой недвижимостью. Благодаря ему в Касане появился квартал, где жили самые зажиточные горожане с огромными особняками в мавританском стиле, производящие впечатление гигантских шатров или дворцов царей Вавилона, которые он тайком рисовал в блокноте, когда ехал на автобусе со смены на шахте: карнизы, античные колонны, цветастые капители, терракотовые арки, замысловатые кованые двери, а песочек во внутренних дворах с фонтанчиками был такой белый, словно дом был построен в солончаковой пустоши. Квартал назывался «Энкантада», сплошная инвестиционная недвижимость, а в некоторых был даже бассейн на заднем дворе. Понятно, откуда у этой Хару в семь лет мобильник и наряд, как из каталога одежды для «маленьких принцесс». Не то чтобы его удивило, что такая девочка как Хару снизошла до его сестры — обычно детки богатеньких родителей, хорошенькие девчонки вроде неё, сбиваются в компанию лучших подружек, а с возрастом становятся популярными старшеклассницами, заправляют школьными клубами, выигрывают школьные конкурсы красоты и смотрят на всех свысока. — И как она тебе, нравится? Хару. — Вроде ничего. Она смешная. Было весело, когда мы вместе делали змея.        Он был рад, что у неё появилась какая-никакая подруга, а у матери наверняка камень с души спадёт. К семи годам у сестры не было ни одного друга, и это их беспокоило. В конце-концов, не может же она всю жизнь липнуть к Нацуки? С другой стороны, Рика и сама не очень-то рвалась заводить себе друзей. К школе сестра привыкала очень тяжело. Когда её начали водить в подготовительный класс, та считала, что за ней больше никогда не придут: она прижималась лицом к стеклу, распахнув огромные, полные слёз глаза, а учитель в это время безуспешно призывал её к порядку. Каждую перемену сестра околачивалась у ворот, как щенок, про которого позабыли, не обращая внимания на то, как дети играют во дворе, и ждала, когда же её заберут домой, а если кто-то из учителей пытался её отвести на игровую площадку, то начинала плакать навзрыд и отказывалась уходить. «Ваша дочь не в меру чувствительна, Реви-сан» — качала головой учительница матери.        Ковыряясь в вазочке, Рика жевала нижнюю губу, сосредоточившись на какой-то своей мысли. — Знаешь, она пригласила меня к себе на день рождения на следующей неделе. — Правда? — Ишида приподнял брови. — Это же здорово, разве нет?        Рика криво усмехнулась, будто Ишида сказал какую-то хохму. — Ну да, наверное. Но я сказала, что не пойду. — Почему? — Не хочу. — В смысле «не хочу»? — нахмурился он. — Как это? Ты же сказала, что тебе весело с этой девочкой. — Да, но мне же необязательно идти на день рождения, если я не хочу? — сестра жмёт плечами. Мороженое в вазочке превратилось в растаявшую неаппетитную жижу. Сестра елозила ложкой по стенкам, соскребая остатки прилипшей карамели, тщательно при этом избегая смотреть ему в лицо. — Конечно, если не хочешь, никто заставлять не будет, но… Я не понимаю, почему ты не хочешь идти. Все дети хотят чтобы их приглашали в гости на праздник, и ты, Рика, не исключение. Эй, — сказал он переменившимся голосом, наклонившись к ней. — В чём дело? Мне-то ты можешь сказать. Её подружки не хотят, чтобы ты шла к ней на день рождения? — Нет, — выпалила Рика, покраснев как будто от стыда. — С чего ты это взял?       Ишида мысленно ругнулся и обозвал себя идиотом, поняв, что сказал — позволил допустить мысль, что она кому-то не нравится. По лицу младшей сестры он увидел, что теперь она об этом задумалась, и стал выкручиваться: — Я не имел ввиду, что… Понимаешь, дело в том, что девчонки иногда жутко ревнуют, когда появляется кто-то, кто хочет дружить с их подругой. Ты и сама это знаешь. Вон как ты к Юте ревнуешь Нацу. Кто все время напрашивается пойти с ними гулять, когда тот за ним приходит? — Ишида щелкнул её по носу. Рика, оттопырив нижнюю губу, потёрла нос. — Я просто хочу понять, почему ты отказываешься идти на праздник. Это же день рождения, а? Будут весёлые игры, конкурсы, куча твоих сверстников, с которыми ты подружишься, торт со свечами… — Господи, что там ещё на день рождениях бывает? Шарики? Аниматоры? Караоке? — Ты ещё никогда не была на чьем-то дне рождении. Не вижу ни одной причины не идти. К тому же, это не очень-то вежливо. Девочка захотела тебя пригласить, а ты взяла отказалась и скорее всего даже не объяснила почему. Мне на её месте было бы очень обидно. Завтра скажи ей, что передумала. Слышишь? — Нет. — Рика… — Ну сказала же сто раз— не пойду!— буркнула сестра. — Да в чем дело-то, блин? — вышло с чуть большим раздражением, чем следовало бы; мало по малу он начал терять терпение.       Рика протяжно вздохнула, и Ишида чуть было не последовал ее примеру. Вечно из неё всё приходится вытягивать клешнями! Каждый раз, когда случалось что-то, из-за чего та переживала, то он или мама подолгу выпытывали из неё слово за словом, пока Рика, наконец, не признавалась в какой-нибудь фигне вроде разбитой чашки или пятна от акварельной краски на ковре.        Набравшись терпения он потратил где-то минут десять прежде, чем сестра, уткнувшись в вазочку, в конце-концов не вымучила из себя: — Потомучтонадоприходитьсподарком, — вышло из неё скороговоркой, но Ишида всё понял.       Ответил он не сразу, уставившись на ламинированое меню, приклеенное прямо к столу и крепко призадумавшись. Подарок. Чёрт. Приглашение на день рождения означает, что нужно брать с собой подарок. Ему и в голову не пришла мысль о подарке, а вот Рике, по-видимому, пришла сразу же. — Так, ладно… — Дерьмо. Он совсем без денег. Хотя нет, минуточку, это не совсем так — у него в кармане триста двадцать дзени личных сбережений. Что на эту сумму вообще можно купить для семилетки? Куклу? Мягкую игрушку? Нет, не прокатит. Что-то посущественнее — тамагочи? Девчонки с ума сходят по этой фиговине на брелке. — Ладно, щас, погоди минутку… — Ишида.       Вскинув голову, он встретился со встревоженным взглядом сестриных глаз. — Не волнуйся. Я что-нибудь придумаю. — сказал он чуть ли не по слогам, вспомнив те дурацкие мелки, альбомы для наклеек и новенький блестящий розовый рюкзак Хару: — Подарок купим. Ты пойдешь на день рождения, поняла? Когда он будет? Рика серьезно глядела ему прямо в лицо — с неестественно взрослым выражением, словно в данный момент из них двоих именно она думала о том, какие последствия его решение может за собой повлечь. С деньгами у них было туго, это правда. — Через неделю. В субботу. — Сходим на днях в магазин. Выберешь то, что как тебе кажется, понравится Хару. — Если у нас нет денег… Всё в порядке. Честно. Я ничуть не расстроюсь — Я же сказал, что купим. Договорились?       Неуверенный кивок. — Тогда закрыли тему. Не забудь сказать Хару, что идёшь на день рождения. И извинись перед ней. Слушай… — через минутку раздумий спросил он: — Тебя же в школе никто не задирает? Никто не издевается или обзывается? — Ты имеешь ввиду, из-за денег? — уточнила Рика; ее взгляд метнулся в сторону. — Нет, — после незначительной, но настораживающей паузы отозвалась сестра. Ишида нахмурился. — Точно?       Та молчит. Ишида вздохнул. У сестры с ранних лет прослеживалась удручающая способность никого не пускать в душу. У него она всегда вызывала особое беспокойство и тревогу. Рика с самого рождения была такая нервная, мнительная, её вечно мучают страхи и съедает беспокойство. Несколько месяцев назад она вернулась из школы, с озабоченным видом держа в руках брошюру «Как вести себя в чрезвычайных ситуациях?», которую ей выдали на классном часу, где мультяшные муравьи в противогазах запасались продуктами и готовились к какому-то неопознанному бедствию, а потом целый месяц спала в маминой постели, потому что боялась, что случится конец света, и они все погибнут. Прошлым летом она неделю отказывалась от еды, побледнела от голода и переживаний и наконец (слава богу!) продемонстрировала распухший и почти посиневший от занозы большой палец на ноге, который прятала под носком. Битый час мать выуживала из неё объяснения: опустив глаза и с трудом выжимая из себя слова, Рика сказала, что боялась, что занесла инфекцию, (судорожное всхлипывание) палец уже не спасти и придется его резать. Когда та спросила, почему же она не рассказала ей об этих страхах раньше, Рика лишь посмотрела на неё как на сумасшедшую. Нацуки с самого младенчества дрых как убитый, беспробудно, так, что даже не шевелился во сне, и его невозможно было разбудить ни толчками, ни воплями, ни танцами с бубном. У брата не сбилось дыхание даже когда однажды он громыхнул кастрюлей прямо над его головой и включил игрушечную сирену. Они с мамой частенько подшучивали над ним, но Рика всегда ужасно пугалась, когда не могла его разбудить. Ишида помнил, как неоднократно заставал сестру, испуганно простаивающую над Нацуки, глядя на его бездыханное тело не мигая, до слез в глазах, пытаясь заметить хоть какое-то колыхание, услышать хоть какой-нибудь звук. Слава богу, отец не успел довести её окончательно и превратить в забитую, зашуганную заику. После его ухода они с Нацуки уделяли сестре больше внимания чем прежде, брали её во все свои игры, угощали вкусненьким, старались побольше обнимать и проявлять ласку, на которую та с радостью откликалась, но её вид при этом всегда оставался настороженным, вечная тень неослабевающей тревоги — ребенка, который готов к тому, что его попросят не шуметь. Порой Ишида замечал, как мама склоняется над сестрой, подхватывает на руки и носит, пока делает что-то по дому, купает её, делает в выходной день какую-нибудь поделку к уроку творчества или читает сказку на ночь, а у неё на лице — вина, которую можно увидеть только у женщин, которые чувствуют, что они плохо справились с ролью матери. Где бы мать не появлялась — в школе, в больнице у детских врачей, у соседей, у которых ни один ребёнок не работал на шахте — повсюду натыкалась на осуждение и обвинения в том, что она плохо растит собственных детей, недосматривает за ними, не прикладывает достаточно усилий, чтобы как следует о них заботиться. Многие дети в городе помогали родителям с подросткового возраста, но ни один из них не бросал школу ради того чтобы работать. «Вы её, мамаша, наверное, недокармливаете» — как-то фривольно высказался врач укоризненно цокая языком во время того, как сестре измеряли рост и вес, а после окинул взглядом её дешевое платье с потертыми подмышками, трещавшую по швам старую холщовую сумку, под которой мать спрятала ладони с ожогами от горячего растительного масла. Ишида знал, как её видели горожане: женщина, от которой ушел муж, мать-одиночка, которая еле сводит концы с концами, вечно не высыпается, не успевает уделять детям внимания, да ещё и старший брат у неё, который хоть и получил хантеровскую лицензию, всё равно всегда считался отморозком. Нет, с ней явно что-то не так. Можно себе представить, какие шутки отпускают в школе у них за спинами. — Солнце, если тебя кто-то обижает, ты всегда можешь поговорить со мной или с Нацу. Для этого мы и нужны. Если вдруг тебе, скажем, не хочется говорить учителю или маме. — Знаю. — Точно? — Точно. — подтвердила сестра. За соседний столик устроилась парочка юнцов лет пятнадцати-шестнадцати со школьными портфелями, решивших прогулять последние уроки в кафешке. — Нацу говорит, что если тебя кто-то задирает, то это значит, что этот человек не уверен в себе и хочет самоутвердиться за твой счёт, потому что слабак. — Это Нацу тебе такое сказал?        Рика не сразу ответила, почуяв в его тоне что-то неладное. — И что он ещё тебе наговорил? — Ну, что тем кто унижает, надо давать сдачи, а потом преподать урок, чтобы заставить себя уважать, иначе будешь тряпкой. Все должны видеть, что с тобой шутки плохи. И вообще — вовсе не обязательно всем нравиться.       Да, это похоже на Нацуки, вот эти вот советы в духе «законов джунглей». — Мне его не слушать, да? — В принципе, он прав, надо уметь за себя постоять. Но ты же понимаешь, что нельзя запугивать людей? И ни при каких обстоятельствах не лезть в драку, только если от этого зависит твоя жизнь. Он, надеюсь, не учил тебя, что надо бить кого-то? — А если задира меня первый ударит? — Скажи об этом учителю, мне или маме.        Сестра вдруг расплылась в какой-то веселой улыбке. — Что? — Нацу говорил, что ты так скажешь. — Что скажу? — Посоветуешь ябедничать.        Ишида закатил глаза. — Тебя огорчает, что у нас не так много денег, как у родителей Хару?       Рика пожала плечами, облизывая пальцы от карамели. — Мм… наверное, нет. Я как-то не думала об этом. В смысле, что нам чего-то не хватает. Нацуки все время жалуется, что ему хочется гоночный велик и компьютер, а вы не разрешаете ему на них заработать. Раз купить нельзя. — Нет уж, пусть этот оболтус учится, раз рвется стать хантером. Закончит школу и будет делать что хочет. — Но дядя Ренджи не закончил школу. Мама говорила, что он вообще в школу не ходил. — Дядя Ренджи — исключение. — Почему? — Потому что они с мамой росли без родителей и о них некому было позаботиться. Хочешь ещё? Клубничное? Шоколадное? — Ишида кивнул на вазочку. — А можно ванильное? — отсчитав пятьдесят дзени и захватив пустую вазочку, он подошёл к стойке, заказал шарик ванильного мороженого, а себе взял чашку чёрного кофе. Продавец поставил десерт на стойку и добавил сверху взбитые сливки, украшенный симпатичной вишенкой. — Только маме не говори, что мороженое лопала, иначе по шее даст, что вместо обеда сладкое трескаешь. — Что плохого в том, чтобы пойти работать, а не учиться? — Потому что образование должно быть. — Ишида снял пальцем верх взбитых сливок, не задев вишенку, и облизнул. — Без него он не сможет получить хорошую работу с зарплатой, соответствующей его запросам, и пойдет в «Бургер Тайтс». — Почему туда? — Потому что туда берут тех кто остался без образования. — А что плохого в том чтобы работать в «Бургер Тайтс»? — Ничего плохого в нём нет, я имел ввиду, что продавцы в забегаловках мало зарабатывают, а Нацуки это не подходит. Вернее, его это не устроит... Я хочу сказать, только те, кто закончил университет могут получать хорошие деньги. Если у нашего братца не получится стать хантером, то у него должен быть запасной план. Парень он не глупый, учится неплохо, так что в универ сможет поступить. — Нацу хочет стать миллионером.        Ишида прыснул и пробормотал сквозь смех: «Да, да, станет». — А если он будет хантером, то заработает кучу денег и станет богачом? — Будем надеяться, солнышко. — И чтобы получить лицензию необязательно иметь школьный диплом, ведь если бы надо было, то дядя Ренджи не стал бы хантером?        Чувствуя, как сестра своими выводами прижимает его к стенке, Ишида сказал: — Хантеры это особая профессия с особыми требованиями. Там не нужно иметь диплом потому что от кандидатов требуются совершенно другое. — Что требуется? — с живым любопытством спросила Рика. — Я думаю, тебе лучше спросить у Ренджи. Он же хантер, как-никак, поэтому лучше знает, что требуется для того чтобы получить лицензию, — съехал он, уткнувшись в чашку.        Какое-то время, поглощая десерт, сестра помалкивала, и они просидели в молчании несколько минут. — Нацуки говорит, что я умная и голова у меня варит что надо. И учителя меня на уроках хвалят. Так что он пусть будет хантером, а я пойду в университет, получу профессию и потом тоже разбогатею. — Не сомневаюсь. — соглашается Ишида.        В конце дня, после ужина, они с Нацуки сидели на террасе: тот устроился с приставкой на кресло качалку, забравшись на неё с ногами, он же сел на ступеньку, глядя в даль. Бледно-оранжевая пыль повисшая в свете безветренного вечера постепенно оседала и вскоре улеглась окончательно. Залитый солнцем барриаль вновь был пустынен и тих. Разряженный воздух пустыни будто бы наэлектризовал город, глаза выжигало безжалостно слепящее солнце. Плотный, мутный, дрожащий горячий воздух искажал очертания домов. Низкая дымка мерцающей пыли. Вдалеке, на закатной полоске горизонта виднелись возвышения скалистых хребтов, и что-то иноземное было в резких тенях и игольчатых пустынных растениях на каменистой осыпи. Рубаха на спине уже была мокра от пота. Ничего не происходило. Стояла такая тишина, что казалось, случился конец света, и все население вымерло, кроме их городка, который затерялся где-то на краю мира. — Как же, гребаный блин, осточертело, что мы нищие. — где-то сбоку буркнул Нацуки. — Мы не нищие. — Тогда почему мама ищет ещё одну подработку?        Ишида не ответил. На прошлой неделе мать обмолвилась, что всем на работе в пекарне урезали зарплату. В зависимости от сезона подобное происходило два раза в год, обычно зимой и весной. Нурарихён — полуостров на самом юге Федерации, из-за пустынного ландшафта сельское хозяйство не развито, и зерно, как и многие продукты приходилось завозить из соседних республик. Расположение на полуострове и без того затрудняло доставку товаров и повышало их стоимость, а учитывая то, что Касане находился в шести часах езды от ближайшего крупного населенного пункта цены на те же самые продукты, что и там, были вдвое дороже. Неудивительно, что здесь жили всего четыреста с лишним человек. Шахта была единственным приличным источником заработка, но чтобы прокормить семью среднему шахтеру надо было торчать в руднике по пятнадцать часов в день шесть дней в неделю. — Почему я не могу пойти работать? — Сначала закончи школу, а потом делай что хочешь. — сурово сказал Ишида.        Нацуки по-черепашьи сердито втянул голову в плечи. — Ты ведешь себя прямо как папаша. Как пошёл батрачить на шахту, сразу решил, что глава семейства?       Ишида пихнул его в бедро. Нацуки, фыркнув, в ответ вытянул ногу и пнул его босой ступней по плечу. — Во всяком случае, ты лучше чем наш мудила. — Ну спасибо на добром слове, козявка, — скривив рот в усмешке, Ишида сузил глаза; отца они не любили — на самом деле не любили, поэтому и называли его как хотели без зазрения совести. Разумеется, за спиной матери.        Нацуки вздохнул и шумно выпустил из себя воздух. Ишида достал из кармана пачку и вытряхнул сигарету. — Эй, ты куришь? — спросил тот, вытаращившись на него. — Курю. Иногда. — На шахте мужики научили? — Ну, да. — А мне дашь сигарету? — Оборзел что ли? Если хоть раз увижу, как ты куришь, по шее у меня получишь, понял? — Зану-у-уда, — протянул тот, шумно вздохнул, сунул приставку себе под зад и вытянул ноги вперед. — Эй, — Ишида, затягиваясь, ответно промычал, мол, чего тебе. — Как думаешь, почему Ренджи не предложил маме уехать отсюда, когда наш старик свалил от нас? — Без понятия. — А ведь мог бы. Зачем ей оставаться в нашей занюханной дыре? Работы нормальной нет, все надрываются за гроши, заняться тут нечем, скука смертная, перспектив — ноль. — Нацуки скруглил указательный и большой палец и посмотрел на старшего брата сквозь образовавшееся окошко.        Ишида глядел вдаль — за дорогу, за пустырь, заросший саксаулом и кукушкиным цветом, туда, где за ржавыми крышами лачуг исчезала суровая нитка дороги из Касане. — Ну, может. — Э? В смысле? — Нацуки оживился. — Ты что-то знаешь? — Ничего я не знаю. — Мама у тебя ничего не спрашивала? — О чём? — О переезде. Например, обмолвилась как-то или спросила, мол, а что если бы мы уехали из Касане, то, сё, что ты об этом думаешь. Или слышал, как она с Ренджи об этом говорила? — с надеждой спросил Нацуки. — Ничего я не слышал. — Понятно… А тебе самому не хотелось бы убраться отсюда? В Йоркшин, например. — Йоркшин на побережье океана, дурень. Ты же знаешь, мама воду не любит. Говорит, что от одного вида чувствует себя больной. — Тогда в Валендам. Или в Тансен. Тансен не так уж и далеко отсюда! Ренджи говорил, на дирижабле всего-то двое суток. И на кёцуго все говорят, можно и всеобщий-то особо не знать. — И что мы в Тансене делать будем? —Ишида стряхнул пепел в железную банку, полную окурков. — Где мы будем жить? Откуда возьмем деньги? И куда маму возьмут на работу? Уборщицей? Думаешь, можно просто так взять и переехать туда, куда тебе хочется, и всё волшебным образом само по себе устроится? — Ничего подобного я не говорил. — сказал Нацуки, автоматически занимая оборонительную позицию. — Просто было бы круто переехать в Тансен, вот и всё.       Ишида вздохнул. Младший брат был незрелым и, кажется, даже не понимал, сколько трудностей ему предстоит преодолеть, чтобы стать хантером. У него много идей, но нет чёткого плана реализации, а на голом энтузиазме далеко не уедешь. Трудолюбивый, но чересчур нетерпеливый и импульсивный, в мгновение ока он чем-то загорался, и также быстро затухал, ни одно дело не доводя до конца. Он хватался учиться карате, кататься на скейтборде, играть на гитаре, вращать баскетбольный мяч на пальце, делать трюки йо-йо, сальто назад, брался за сантали, знать наизусть все столицы мира — и ничему в итоге не научился. — Ладно, не важно. Всё равно как я закончу школу, и Ренджи точно возьмет меня в ученики. Всего три годика потерпеть надо. — С чего ты это взял? — Ну как… — тот запнулся. — Мы договорились, что он будет готовить меня к хантеровскому экзамену. Тренировать и всё такое. — Прямо так и сказал? Что ты будешь его учеником? — Не совсем… То есть… — Нацуки забуксовал; заерзав в кресле, он вывернул голову и заглянул в окно, глянуть, чем занимается в гостиной сестра: та лежала на животе на полу с фломастерами и заполняла квадраты в нонограмме. — Я ему говорил, что хочу стать хантером, и он сказал, что у меня есть перспективы. Если он их разглядел во мне, то у меня есть шанс стать его учеником, разве нет? — Я бы тебе посоветовал не раскатывать губу и сильно не рассчитывать на Ренджи. — Почему? — Потому что он сам по себе, а мы сами по себе, — сказал Ишида и отвернулся. — И так было всегда. — Не понимаю. — в голосе Нацуки появилось напряжение. — Что ты хочешь этим сказать?        Зажигались звезды над скалистой грядой к северу от городка. Встающая луна постепенно высвечивала темные холмы. По старой гужевой дороге, ведущей прямиком к заброшенной ферме, бежал бездомный пёс, заходясь лаем. — Говорю, что у него своя жизнь, и в ней вряд ли найдется место кому-то из нас. Он из тех, кому лучше быть одному. Поэтому он и приезжает пару раз в год на пару деньков. Я не говорю, что у тебя нет шансов стать хантером, но ты будешь для него обузой. Но это не потому что он тебя не любит. Любит. Но по-своему. — Неужели мы ему не нужны?        Ишида прыснул. Впервые за весь разговор он повернулся назад в пол-оборота и взглянул на брата. Пальцы с ногтями с грязной каймой от угольной пыли зажимали почти истлевшую сигарету. В уголке губ застыла понимающая, и то же время как будто лукавая усмешка. Но за всей этой внешностью крылась какая-то трудно выразимая омрачённость. — Наш Ренджи и сам себе не нужен.       Однажды вернувшись под утро с пятнадцати часовой смены, он нашел их в детской на полу: одетая в пижаму, с любимой игрушкой подмышкой — вышитым из лоскутков ткани слоном с пуговичными глазами, младшая сестра свернулась калачиком возле Нацуки, уткнувшись ему в спину. Тот храпит, как бензопила, но Рика спит как убитая. Вокруг их голов разбросаны цветные карандаши, фломастеры и старые номера «Сёнен Джамп» с раскрашенными страницами. Видимо, малевали свои каракули на полу до тех пор, пока не начали клевать носом, и не уснули. Ишида, взяв сначала сестру, потом Нацуки, перенес их на кровать. Там он уложил их валетом, и они сладко уснули. Потянув спину, он огляделся вокруг. Нацуки никогда не отличался аккуратностью; если мама требовала навести порядок, ему проще было собрать в охапку всё, что разбросано на кровати или на полу, и запихнуть это в шкаф. Рика, к сожалению, глядела на всю эту расхлябанность со стороны слишком часто, чтобы начать повторять за ним.       Смотря на детей в упор, Ишиду посетила грустная мысль о собственной жизни, но понимал что совершает единственно правильную вещь. Он поднимет на ноги своих младшего брата и сестру, даст им всё, что бы они не захотели, и это утешало. Что бы ни случилось с ним самим или с мамой, эти двое будут друг другу опорой. Он делал то что мог. Оставалось надеяться, что этого будет достаточно.

***

             На следующий день после завтрака, слуга передал, что господин Гирей будет ждать её после занятий с Канемаки-сенсей и тренировки дзюдо в шесть часов, и тут же ушел, словно её ответ на приглашение не имел места быть. Рика не ожидала, что глава клана вновь пригласит её к себе всего спустя несколько дней после игры в саду, но была несказанно рада, что тот вновь пожелал её общества. До начала уроков оставалось двадцать минут, все время которых Рика потратила на то чтобы выбрать подходящий наряд. Ещё с того вечера, когда Гирей-сан пригласил её в свои покои, ей стало ясно, что тот обращал внимание на внешний вид. Все кимоно для ужинов с членами клана или других значимых событий хранились в лакированных ящичках, выстиланных твилом, прочной ткани саржевого переплетения. Надевать их в других случаях было строго-настрого запрещено — для повседневной носки воспитанницам полагалось носить хлопчатобумажные юката, а также юбки, платья, блузки и другую одежду с обязательно вышитым моном клана. Рика следовала установленным запретам и не прикасалась к кимоно без разрешения.        Весь день Рика была взбудоражена, предвкушая встречу с господином и увлекательную игру. После тренировки она приняла ванну, после чего служанка по имени Кирин помогла ей одеться в трехслойное фурисодэ из касури серебристого цвета с расшитыми по ткани вручную узорами подернутых туманом и снежной вьюгой сосен Тунберга провинции Фукуоси. Хвоя на изогнутых сосновых ветвях, присыпанных снегом, была нарисована в стиле муси-куи — немного поврежденными, неровными, напоминающее о мимолетности и краткосрочности мира. Рике очень понравился сдержанный, строгий и в то же время нежнейший шелковый узор на ткани. С фурисодэ шел оби цвета остывших углей с белесыми крапинками, будто припорошенное тем же снегом, что и сосны на кимоно. Сверху служанка надела на неё косодэ из плотной кроваво-красной парчи со сложным узором в виде шестиконечных звезд, и обула её в таби. Волосы ей завязали с лентой в низкий свободный хвост, как у знатных дам в период Муромати. Поправив сзади пояс оби и поплотнее завязав узел, служанка с поклоном вышла из комнаты. Рика сел кровать, прижимая к себе коробку с гобан.        Ожидание оказалось мучительно долгим — к тому моменту, когда слуга, который вчера оповестил её о визите к главе, зашёл за ней без десяти шесть, Рика уже вся извелась. Как и в прошлый раз, её повели через бесконечные, одноликие галереи поместья — менялось лишь направление и узор на фусума — почти все стены в поместье были обтянуты фусума с ручной росписью с помощью чернил, краски и позолоченной бумаги или гравюрами с изображением пейзажей различных живописных мест Какина от морских фьордов Уракамэ до ирисовых полей Харанобу, незамысловатые сцены из жизни обитателей чайных домов, цветущие сливы с журавлями, сосновые рощи в снегу, великие битвы с самураями, в которых участвовали предки клана. На каждом шагу взгляд выхватывал что-нибудь красивое, эманацию времени: вазы из тонкого фарфора, самурайские доспехи, окимоно из слоновой кости, какэмоно на стенах, выполненных рукой прославленных мастеров. Весь дом был сплошным произведением искусства, по нему можно было ходить как по музею.        Слуга сел на колени перед покоями главы — Рика, подобрав подол кимоно, опустилась рядом с ним. Костяшками пальцев он постучал по створкам сёдзи. Фусума на них была украшена грандиозной росписью в жанре укиё-э, изображающей одну из битвы Войны Гэмпэй, противостояние клана Тайра и клана Минамото, приведшая к установлению первого в истории сёгуната. Потому как одной из её любимых книг была «Сказание о доме Тайра», Рика, приглядевшись к деталям росписи, сумела угадать переломную битву при Ясиме и Ити-но-тани После стука прошла пара секунд. Не получив ответа (или всё-таки получив некий неслышный сигнал, о котором Рика не знала), слуга раздвинул створки и впустил её внутрь комнаты.       Рика сняла гэта на пороге, опустилась на колени, расправив одним движением складки кимоно, положила гобан рядом с собой, сложила руки, поставив кончики пальцев перед коленями, и согнулась в поклоне. Еще несколько месяцев назад от бесконечных поклонов к концу дня у неё уже отваливалась бы спина, но сейчас она едва замечала, как её тело склоняется в очередной раз, чтобы выразить почтение: — Добрый вечер, Гирей-сама. Благодарю вас за приглашение.       Голос, вроде бы, не дрогнул. Глава сидел с ноутбуком в кресле. В тишине слышались стрекочущие щелчки клавиатуры, и звуки, доносящиеся с сада за окном. Оторвавшись от экрана, он неторопливо окинул её взглядом сквозь очки, от причёски до фурисодэ, и вернул глаза к её лицу — Рика поняла, что тот был доволен увиденным. Он был одет в элегантное хаори поверх рубашки, похожей по выкройке на танчжуан, и штаны терракотового цвета с узловой вышивкой по всей ткани. На губах главы мелькнула улыбка. — Я рад тебя видеть. Присядь, я скоро закончу. Ты не обидишься на меня, если придется подождать?        Рика помотала головой — с чего он взял, что у неё вообще есть право обижаться?       Поднявшись с пола, она села на высокую кушетку, сложив перед собой руки, потом заметила, что ноги не достают до пола, и придвинулась к краю и расправила несуществующие складки. Несмотря на то, что стояло тепло, в покоях господина работал камин — обугленные деревяшки потрескивали в гроте, рождая искры, что вырывались из горящего пламени, ударяясь об каменные стены, и затухали. Всего несколько секунд жизни. На столике возле кушетки стояли нэцкэ — три обезьяны, вырезанные из кости и закрывающих лапами глаза, уши и рот: Мидзару, Кикадзару и Ивадзару. Чуть-чуть придвинувшись, Рика с любопытством разглядывала мордочки, пока не услышала: — Тебе известно, что они означают? — Что?        Гирей-сан, прекратив печатать, смотрел на неё поверх ноутбука, заметив, что воспитанница засмотрелась на нэцкэ. В очках он выглядел на несколько лет старше своего возраста, двадцать два, и производил впечатление не юноши, а мужчины. — Эти обезьяны, — уточнил глава, кивнув на нэцкэ. — Почему они закрываю глаза, рот и уши. — Они… — Рика прочистила горло, собралась с мыслями. — Кхм. Они являются частью древнего верования под названием Косин. Каждую шестидесятую ночь, в день обезьяны, священники секты Косин-до проводятся бдения, призванные воспрепятствовать выходу из тел последователей трёх духовных сущностей, которые должны докладывать верховному божеству Сёмэн-Конго обо всех проступках человека. Обезьяны символизируют принцип недеяния зла: «Если я не вижу зла, не слышу о зле и не говорю зло, то я защищён от него». — Рика сделала паузу и добавила, не зная, что ещё сказать. — О-очень красиво сделаны. — Это моего отца. — Гирей потёр уставшие глаза под очками и сосредоточил внимание на содержимом экрана. — Купил их в святилище Ясака Косин-до в Кобе в тот год когда стал главой, лет десять назад. Он был человеком, который придерживался этого принципа, и эти нэцкэ служили ему напоминанием. — Наверное, он делал много хорошего, раз его главным принципом было не желать другим зла. — предположила Рика, желая сделать господину приятное. — Пожалуй.        В комнате прозвучал стук, заставивший её вздрогнуть, и спустя мгновение на пороге появился Жердь. Когда он заметил её, то вопросительно приподнял бровь, губы его дёрнулись, а черты лица скривились с презрением, будто перед его глазами на кушетке сидел болотный каппа, источающий зловоние. Рика удержалась от того, чтобы не скорчить гримасу; она понятие не имела, какое выражение сейчас было у неё на лице, но точно не самое дружелюбное — между ними была стойкая, взаимная неприязнь ещё со дня ее прибытия в поместье. — Прошу прощение, я не знал, что вы сейчас принимаете одного из воспитанников, — Жердь надменно взглянул на неё, словно ему было совершенно непонятно, как мог господин Гирей терпеть её присутствие возле себя. Его неприятный скрипучий голос обдирал кожу, как терка. — Накамура-сама получил все ваши распоряжения, как вы и просили. Он просил передать, что будет ждать встречи с вами на свадьбе Его Величества. — Просто замечательно. Я рад, что он всем доволен и не будет трепать мне нервы в ближайшие выходные. — Гирей посмотрел на часы и отложил с колен ноутбук. — Пожалуй, на сегодня с работой можно покончить. — Принести вам чай, господин? — любезно спросил Жердь, подчёркнуто не глядя в её сторону. — Принеси, но не заваривай. — Не заваривать? Просто… горячую воду? — Да. Просто положи все необходимое. И забери у Рики косодэ. Думаю, скоро ей станет жарко.        Рика растерянно посмотрела на главу — тот кивнул, явно не собираясь с ней ничего обсуждать, и соскользнула с кушетки. Жердь помог ей стянуть косодэ и взял его двумя пальцами за края, словно боялся подцепить какую-нибудь заразу, попятился из комнаты и закрыл за собой сёдзи. Появился он спустя несколько минут, неся лаковый поднос с чайником и посудой. Было непонятно, почему глава не пожелал, чтобы слуги заварили ему чай — ровно до той секунды, пока он не сказал: — Ты не хотела бы приготовить его? — В смысле… провести церемонию? — спросила Рика, пытаясь скрыть волнение. За последние недели её навыки значительно улучшились, но одно дело проводить чайную церемонию перед Канемаки-сенсей и совершенно другое — перед главой клана, где у неё нет права на ошибку. Рика сжала ладони, чтобы избавиться от напряжения во всем теле, сковавшего её, и поклонилась. — Это будет честью для меня. — сказала, добавив, что польщена предложением показать свои скромные навыки в искусстве садо.       Пытаясь двигаться с достоинством, Рика пересела за низкий чайный столик, стоящий в другом конце комнаты у окна возле икебаны со стеблем юной розой: алые лепестки, уходящие почти в чёрный у самого венчика, на первый взгляд были плотно закрыты в свежем, ещё не распустившемся бутоне, но если приглядеться то можно было заметить, как снаружи они робко раскрываются в стремлении скорее зацвести. Глава сел напротив неё. На лаковом подносе Рика увидела все необходимое для чайной церемонии: чайник кюсу из красной глины, тяван, изготовленный в технике тэммоку, бамбуковая палочка, ситечко фуруи и венчик часен. Все предметы были простыми, скромного вида и почтенного возраста, отражающегося в их виде — на каждом предмете лежит печать времени.       Под крышкой в деревянной баночке тябако обнаружился порошок матча сорта уцуги. Благодаря урокам старшей мико Амане, Сейширо-сану и Канемаки-сенсей Рика сносно разбиралась в сортах матча и знала, что он считался одним из самых популярных и почитаемых в Какине. Чайные листья уцуги выращивали на северо-востоке страны в провинции Юисиндзан. Их сбор осуществлялся весной и собирались только верхние листочки, в которых содержится большое количество полезных веществ. У напитка был сладковатый вкус, в меру терпкий, глубокий аромат, с послевкусием водорослей и трав.        Рика налила горячую воду из кюсу в тяван, обхватила ладонями стенки и сделала несколько круговых движений, согревая стенки чашки, после чего вылила воду. Палочкой, выструганной из цельного куска бамбука, она насыпала в тяван четыре порции порошка матча, просеивая его через крохотное ситечко, взяла кюсу и, наклонившись и придерживая длинный правый рукав левой рукой, чтобы не коснуться им столика, налила горячей воды в тяван. Потом взяла с подноса часен и погрузила в горячую воду, чтобы сделать прутья более гибкими и улучшить раскрытие венчика, после чего погрузила часен в тяван и принялась взбивать густую зеленую массу. От усилий, которые она прикладывала, чтобы добиться плотной, пушистой и устойчивой пенки, на лбу выступил пот. — Не старайся поразить меня. — с усмешкой сказал глава, глядя на её старания. — Извините, Гирей-сан, но я думала, вы знаете меня лучше. Я не могу не стараться поразить вас. — дрогнувшим голосом отозвалась девочка, не отрываясь от дела.        Подняв брови, Гирей слегка поджал губы в улыбке то ли на замечание, то ли на восхваление.        Часен мелко взбивал порошок матча, не оставляя комочков, и создавал медитативный звук в керамической чашке. Ей очень хотелось бы выглядеть столь же величественно, как Канемаки-сенсей, которая готовила чай так, словно она верховная жрица, выполняющая религиозный обряд, но все ее мысли были целиком и полностью сконцентрированы на собственных кистях, одна из которой придерживала тяван за край, а другая превращала матчу в напиток. Рика сосредоточенно глядела в емкость и от напряжения высунула кончик языка. Царящее вокруг безмолвие, нарушаемое шуршанием, постукиванием и плеском воды убаюкивало. Строго определенными движениями, их красотой и размеренностью чайная церемония создает покой души, приводит её в то состояние, при котором она особенно чутко отзывается на вездесущую красоту природы.       Стряхнув с венчика капли матчи, Рика дрожащими пальцами сполоснула его в подготовленной мисочке с чистой водой, поставила сушиться в вертикальное положение и украдкой бросила взгляд на молодого господина. Тот сидел неподвижно, похожий на статую Будды, и с пристальным вниманием наблюдал за её действиями. Рика сглотнула, все больше нервничая от страха оплошать. Она вытащила белоснежный льняной платок из рукава кимоно, положила его перед главой, и поставила на него тяван. — Прошу вас. — Несмотря на малый опыт практики, ты провела церемонию великолепно.        Смутившись, Рика поблагодарила его и ответила, для неё нет ничего более важного, чем доставить ему удовольствие, но как только это сказала, услышала в голове ехидное «Подлизываешься?» голосом Такахаси. Рика проследила, как он взял с салфетки тяван и сделал глоток. Сперва лицо ничего не выражало, но потом глава кивнул, выражая удовлетворение, и она выдохнула. — Я рад, что ты приняла во внимание мой совет. — Гирей-сан поставил тяван на столик. — На днях я говорил с Канемаки-сенсей, и она отметила, что ты стала смелее и чаще проявляешь себя на занятиях. — Да, я стараюсь изо всех сил. — сказала Рика, просияв, радуясь, что господин знает о её успехах. — Я помню, как мы говорили об искусстве в Наойрайдэн в нашу первую встречу. Мне показалось, что ты к нему довольна равнодушна. За время, проведенное в поместье, твое отношение поменялось? — Не совсем… То есть, да. Немного поменялось. Но я по-прежнему не очень люблю живопись и музыку. Ничего не могу с собой поделать. Канемаки-сенсей говорит, что у меня напрочь отсутствует музыкальный слух, поэтому мне плохо удается игра на инструментах, а живопись… Ну, мне бывает сложно понять задумку художника, но я стараюсь вникнуть. Дзисай-сенсей говорит, что я должна изучать каллиграфию, икебану, чайную церемонию с тем же рвением, как кэндзюцу и дзюдо. — Воин должен быть сведущ в мирных искусствах, чтобы постичь в совершенстве искусство войны? — Пожалуй, вы правы… — Рика озадаченно смолкала. — По правде говоря, я не задумывалась, почему он дал мне этот совет. — Значит, ты слушаешь его, не раздумывая? — Мне сложно спорить с тем, что говорит сенсей. Хотя бы потому что это было бы неуважением с моей стороны — Дзисай-сан гораздо старше меня и опытнее. — Канемаки-сенсей поделилась, что ваш учитель литературы… как его…. Мизури-сан оценил твою манеру чтения. Он говорит, что ты прекрасно читаешь. — Надеюсь, что так. — пробормотала Рика, заливаясь краской от похвалы. — Мизури-сенсей замечательный учитель. — «Но никто из них всё равно не будет также хорош, как Сейширо-сан». — Гирей-сан, на прошлой тренировке Катагири-сенсей сказал, что позволит мне пройти аттестацию на шестой кю. — У меня было крайне мало сомнений в том, что ты не оправдаешь вложений в тренировки, однако ты продвигаешься вперёд даже быстрее, чем я ожидал. Очень хорошо. Продолжай в том же духе.       На секунду ей показалось, что глава сказал это для того чтобы подчеркнуть свою щедрость, но почти сразу же Рика отмела это предположение, как только вспомнила разговор после того инцидента с Яцуя на пруду. Гирей-сан сам сказал, что ему ничего не стоило организовать занятия дзюдо и кэндзюцу. Было ли это тогда напоминаем, что ей не стоит забывать о том, что тренировки это не удовлетворение её прихотей, и «вложения» в них должны в будущем окупиться успешным поступлением на службу? Если да, то Рике не нужно было это напоминание — неблагодарность не была чертой её характера.        Пока глава допивал чай, Рика рассматривала единственную розу в высокой узкой вазе, стоящую на расстоянии вытянутой руки. — Нравится икебана? — спросил её Гирей. — Да, — Рика привстала, чтобы снять усталость в затекших ногах, — Очень скромная. Не то чтобы скромная… Я редко видела, чтобы в композиции использовали ещё не распустившийся цветок, поэтому выглядит скромно. Но это не значит, что он некрасивый, вовсе нет. — глядя на закрытый шарик бутона, прячущийся за листьями, Рика чуть-чуть улыбнулась. — Как будто стесняется нас.       Гирей повернулся к икебане, и недолгое время молчал — склонив голову на бок, он разглядывал цветок. — Больше всего я люблю как выглядит роза, когда ей только предстоит расцвести, грань, где бутон ещё закрыт, но вот-вот готов к тому чтобы продемонстрировать миру свою красоту. Распустившиеся уже не так свежи — спелость быстро переходит в гниль. Цветок идеален, но это ненадолго, он вот-вот испортится. За всей его красотой и цветением, приносящие глазам усладу, может, этого и не углядишь поначалу, маленького пятнышка гнили, но стоит приглядеться — и вот оно. И наслаждение тотчас пропадает.       Тонкие пальцы мужчины огладили розу: нежные лепестки были такими пыльцеватыми, хрупкими, что, казалось, вот-вот опадут. Прикоснувшись к цветку, он сорвал почти раскрывшийся лепесток, нарушающий гладкие изгибы очаровательного бутона. Расправив рукава хаори, Гирей поднялся с подушки и пригласил её пересесть на кушетку, после чего сам сел рядом. Хоть лампа на столике и горела тускло, Рика заметила, что на его лбу выступила испарина, а лицо побледнело. — Гирей-сан, с вами все в порядке? — спросила Рика, невольно тронув его ладонь. «Горячая, как кипяток». — Простите... — сказала, отдернув руку, когда поймала себя на излишней вольности. — Вы нездорово выглядите. — Все в порядке, не о чем тревожиться. — тот облизнул пересохшие губы, утёр лоб платком, который достал из рукава. — Ничего не хочешь мне сказать?        Захлопав глазами, Рика поначалу не поняла, о чем это он вообще, а когда до неё дошло, то оцепенела, будто нечаянно что-то задела и разбила. Видимо, он имеет ввиду своё предложение о том, что она всегда может обращаться к нему если её будет что-то беспокоить. Она даже не ожидала, что тот в принципе помнит о том, что ей сказал — конце-концов, он занятой человек, у него есть дела поважнее, чем выслушивать, что там на душе у маленьких девочек, да и ей было неловко пользоваться предложенной привилегией. Гирей-сан и так уделял ей непозволительно много внимания по сравнению с остальными воспитанниками. По дороге в покои главы, Рика словила на себе пару косых взглядов занимающихся уборкой слуг, но как только их глаза встречались, те тут же отворачивали головы. Наверняка им было любопытно, чем она могла заслужить его благосклонность… Ей и самой хотелось узнать, но спрашивать стеснялась, и потому довольствовалась собственными догадками. Не исключено, что этот пресыщенный человек, воспитанный в роскоши и нежности купюр, которому доступно все, о чем обычный человек может только мечтать, воспринимал её как эдакого занятного питомца — послушного, преданного, иногда строптивого детёныша, с которым можно играться когда вздумается, дразнить, забавляясь его реакцией, угощать и баловать. Рика предполагала, что не ошибается, но даже если и так, сколько бы она к себе прислушивалась, то ни разу обнаруживала, что чувствует себя от этого жалко или унизительно. Ну и ладно. Ну и пусть. Ведь он был к ней добр, он защищал её и дал ей столько возможностей. — Я… — встряхнувшись, Рика справилась с нерешительностью. — Господин Гирей, я благодарна вам за заботу, не передать словами, но… понимаете, я не уверена, что мне не стоит отвлекать вас подобными пустяками и доставлять вам лишние хлопоты. Я не хочу навязываться. Мне неловко заставлять вас тратить на это свое время. Вы и так уделяете мне его чересчур много.        Глава вздёрнул бровь. — Тебе от этого не по себе? — вкрадчиво спрашивает он. — Нет, нет, что вы… — заторопилась Рика, судорожно пытаясь понять, не брякнула она что-то не то. — Я очень признательна вам за всё что вы для меня делаете, правда, поверьте… хотя я не очень уверена в том, что заслуживаю этого. Но вы глава клана, и я должна соблюдать к вам уважение. Я хочу сказать…        Подперев рукой голову, Гирей невозмутимо смотрел на воспитанницу, в пол-уха выслушивая её неуклюжие объяснения. От переживаний, что он мог как-то неправильно её понять, те выходили словесной солянкой. Суть он уже давно уловил, но позволял ей говорить дальше. — Ладно, Рика, я тебя понял. Но я не забираю обратно своих слов. Ты можешь сказать, что тебя гнетёт, если у тебя вдруг появится такое желание. Тебе необязательно это делать, просто помни об этом. — Почему, Гирей-сан? — Почему? Всё просто. Я хочу, чтобы тебе было комфортно в моем доме и ты чувствовала себя здесь в безопасности. У тебя всё хорошо?        Она дёрнула плечом. — Да. — Яцуя больше к тебе не цеплялся? — Нет, — Рика попыталась учуять в вопросе подвох, который намекал бы на вчерашнее происшествие в лицу, но, кажется, глава ничего о нём не знал. — У нас с ним… перемирие. — Вот как, — Гирей издал смешок, обнажив белые ровные зубы в улыбке. — Отрадно слышать. А Хинамори?       «Ей, слава богам, в последнее время нет до меня никакого дела — своих невпроворот». Всю неделю Хинамори вообще редко попадалась ей на глаза, а если и попадалась, то только в вечернем наряде с прической и макияжем, чтобы выйти в свет. — Нет, господин, Хинамори-сан очень занята, у неё нет времени обращать внимание на воспитанников. — Так, значит, мир воцарился во всем королевстве? — Гирей услышал, как девочка тихонько прыснула. — Последние несколько дней ты часто выглядела сильно озабоченной чем-то, поэтому я решил поинтересоваться, беспокоит ли тебя что-то.       С минуту Рика ломала голову, чем бы могла быть настолько озабочена, что это бросилось в глаза, пока не вспомнила о Персее.       Она никак не могла решить, говорить ли главе о том чамаре и встрече с принцем на фестивале Танабата, и всё время этого тягостного антракта до свадьбы металась из стороны в сторону. Стоит ли признаться, ну или — по крайней мере — как-то издалека коснуться в разговоре этой темы и посмотреть, как он отреагирует. Но Рика совсем не знала, как подступиться, и уповала на то, о чем говорила Морена, что тема как-нибудь замнется сама по себе и забудется, но это казалось ей опрометчивым, потому как Персей принц Церидних с Гирей-саном, судя по всему, были друзьями. Но Рика так затянула с этим своим молчанием, а теперь и вовсе казалось, что открывать рот уже поздно. Что если принц, увидев её, обмолвится о встрече с ней на фестивале? А обстоятельства встречи были таковы, что как ни крути вскроется то, что её видели рядом с чамаром, да ещё и этот принц вполне мог сказать, что она ему здорово нахамила — ради забавы. Поверят ли ей, если она скажет, что не знала, как выглядит принц? И все равно это не отменяет того, что заступаясь за мальчишку, всё равно что взяла мон клана и окунула его в грязь. Если бы она заранее обо все сказала Гирей-сану, то избавила бы себя от нервов и узнала, что ей грозит.        Видимо, все эти метания отразились у нее на лице, потому что когда она повернула голову, Гирей-сан смотрел на неё очень уж внимательно — под его немигающим бледным взглядом что-то решать было ещё труднее. — Рика? — Нет, ничего… — в конце концов промямлила она, — Переживаю из-за свадьбы, только и всего. Столько будет важных людей… Совсем не хочется ударить в грязь лицом. — Уверен, тебе это не грозит. — ободряющим тоном ответил глава, однако задним числом стало ясно, что тут он ошибался.        Гирей протянул руку, приподнял её голову за подбородок, осмотрел зажившую шею и провел по выпуклости на скуле. Подушечка большого пальца плотно прижалась к кровоподтеку возле правого глаза, успевшему за два дня налиться синевой, и слегка надавил на него, заставив её поморщиться. В месте синяка запульсировало тупой болью. — Кажется, я видел твоё лицо без синяков и ссадин только в первые день твоего пребывания в поместье. Ты его, видимо, совсем не жалеешь. Откуда он? — С кэндзюцу. — Ты не носишь менганэ? — Ношу… Честно! Да это так, ничего особенного, случайно вышло. Плохо, конечно, что накануне свадьбы, но Морена… — Рика быстро проглотила «сан». — обещала, что скроет его так, что никто ничего не заметит. Мне на первой тренировке ученик Дзисай-сенсея нос сломал.        Гирей поднял брови. Его взгляд требовал каких-то пояснений. — Почему ты ничего не сказала? — Э-эм… В общем… — она мнется. — Понимаете, Гирей-сан, единственное что меня тогда волновало, возьмет ли меня сенсей к себе в ученики. И он мне почти сразу же его вправил, так что как будто ничего и не было… почти. — Канемаки-сенсей категорически бы с ней не согласилась — на каждом уроке музыки и танцев ей прилетали замечания за шмыгание от наставницы, и раздраженные взгляды от Канае. — Поэтому ты так громко сопела, пока готовила чай?        Рика густо покраснела, чем вызвала смех у главы. — Ты не из тех кто жалуется, не так ли?       Жаловаться на усталость или боль? У сенсея это могло вызывать две реакции — либо унижения, либо новую порцию наказаний. — Дзисай-сан давно выбил из меня желание жаловаться палкой. — Что ж, в традиции нашего народа принято страдать молча — это считается благородством. Некоторые, однако, предпочитают страдать во всеуслышание. — прибавил Гирей, бросив выразительный взгляд в её сторону, намекая на что-то — кого-то — определенного. Он отпустил её лицо поднялся с кушетки, подошел к застекленному шкафу и стоял, разминая ладонью шею, пока не достал с полки костяную, матово-белую запечатанную бутылку с широкой горловиной и каллиграфической надписью на этикетке. Поставив её на стол, Гирей достал из нижней секции малюсенькие чашечки, в которые поместился бы разве что глоток. Придвинувшись к столу, Рика прочитала на бутылке «Умэнисики». Бутылка выглядела солидно и что бы в ней не находилось, оно явно стоило немалых денег. «На вино не особо похоже». Откупорив бутылку, глава разлил содержимое в небольшие чашечки о-тёко — бесцветная прозрачная жидкость с желтоватым оттенком. — Подарок от одного партнёра нашей компании. Сакэ из риса гиндзёсю. Этот сорт предназначен только для производства сакэ, который выращивают буддистские монахи на плантации в провинции Симонсэки. — О… — произнесла Рика, делая вид, что впечатлена изысканным вкусом главы, хотя и понятие не имела, что в нём такого особенного — кроме того, что рис для сакэ выращен руками последователей Просветлённого. — А почему чашки такие маленькие? — Чтобы не спеша наслаждаться вкусом. — Гирей протянул одну из них ей. — Ритуал распития сакэ не имеет такого же сакрального значения и глубокой философии, как чайная церемония, но у неё есть и свои ценности. Чем меньше чашка, тем чаще хозяин может наливать гостю, тем самым показывая почтение. — То есть… если я не выпью сакэ, то тем самым выскажу пренебрежение и оскорблю ваше гостеприимство? — Верно, — улыбнувшись, Гирей поднёс сакэ ко рту и выпил его одним глотком.       Но Рика не спешила последовать примеру. Испытывая сомнение, она держала чашку в руке и разглядывала свое отражение — сакэ в ней было не больше напёрстка. Она почти привыкла к тому, что Гирей-сан был… эксцентричен, и причины для многих его слов и поступков оставались для неё тайной. Да, у всех свои причуды, и все же ей казалось странным, что каждый раз тот угощал её чем-нибудь крепким: сначала дорогущим вином, и вот теперь — сакэ. Возможно, в Какине детей рано знакомят с алкоголем, и в этом нет ничего необычного, но ей не у кого было спросить, нормально ли то что происходит или нет — Рика предпочитала не распространяться о том, что Гирей-сан приглашает её в свою компанию, и не обсуждала встречи даже с Такахаси. В любом случае, размышляла Рика, глава не желал причинить ей вред, поэтому, даже если он угощал её спиртным по собственной прихоти, то в этом не было ничего страшного. Тем более, раз ей благоволят, нужно не задавать лишних вопросов и быть благодарной.        Задержав дыхание, Рика поднесла чашку к губам и пригубила от напитка, сделав крошечный, обжигающий глоток. Как только сакэ попало ей на языка, она съежилась и чуть не поперхнулась, но вкус оказался не столь уж отвратительным, как ожидалось — мягкая, своеобразная, сладковатая кислинка с отдаленным привкусом крыжовника, чернослива и как будто бы мёда, из желудка в горло все равно толкнулась тошнота. Сглотнув, Рика поставила чашечку на стол. Сакэ щекотало ей небо и глотку, послевкусие свернулось во рту, требуя чем-то его перебить, какой-нибудь закуской. — Как тебе? — спросил её глава вполне серьезно. Рика решила не врать, но и не говорить всей правды. — В-вино было лучше. — просипела она, и услышала смех. — Вот как? Хочешь вина?        Рика решительно помотала головой. — Гирей-сан, мне же нельзя пить алкоголь. Мне всего девять. — Отец дал мне попробовать сакэ в шесть лет.       Рика совсем не знала, что на это ответить. — Почему тебе больше понравилось вино? — спросил глава, сев в кресло после того как закинул голову и осушил чашку. Потом положил ногу на ногу, взял бутылку и подлил себе ещё сакэ. — Не знаю… Просто другое на вкус. Слаще. А сакэ почти пресный, ну, может, чуть кисловатый. Как отвар из умэ. Чего-то как будто не хватает. — Чего же? — Чего-то сладкого.       Вскоре от сакэ где-то в самой глубине живота её отпустил тугой, извечный узел напряжения и по всему нутру растеклось горячительное тепло, от которого по рукам пробежали мурашки, плечи расслабились и приятно отяжелели, а щеки загорелись. Её охватила какая-то глупая безмятежность — ощущение, которое Рика подметила ещё в прошлый раз, но в этот уже не испугалась. — Я знаю, ты любишь сладкое. Угощайся.        Гирей тронул её за плечо, показывает глазами на круглый столик между креслом и кушеткой. В конфетницах из хрусталя — засахаренный миндаль, вишня в шоколадной глазури, мягкие, полупрозрачные, сахарно-крахмальные кубики, осыпанные сахарной пудрой, «рулетики» с чёрным центром и разноцветным внешним слоем, и непонятные коричневые шарики в какао-обсыпке. Рика восхищенно смотрит на подношения, рот до отказа наполняется слюной. — Гирей-сан, а что это? Похоже на… — «…навозные шарики», чуть было не брякнула, но успела куснуть себя за язык. Кругляши действительно были похожи на шарики, которые катали скарабеи в песке, над которыми Нацуки беспощадно издевался, тыкая в них палкой. — Это трюфели. Конфеты из ганаша. Это начинка из шоколадного крема со сливками. Их привезли из Гольбаха. Попробуй.        Рика осторожно берет одну конфету и суёт в рот. Восхитительно! Конфета с изумительно нежным, насыщенным шоколадным вкусом просто таяла во рту — чуть-чуть горькая в первый миг, и сладкая-пресладкая потом. Чуть ли не мыча от наслаждения, она облизывает перепачканные в какао пальцы и берет ещё трюфель, потом ещё один. Засунув в рот очередную конфету, Рика бросила взгляд на главу и торопливо предложила ему угоститься. — Нет-нет, это тебе… Мне нравится смотреть, с каким удовольствием ты ешь. Не стесняйся, бери сколько хочешь.       Поблескивая маленькими стеклышками в прозрачной оправе, Гирей смотрел на неё поверх очков с чуть заметною улыбкой, показывавшею, что он понимал её слабости. Рика решила попробовать что-нибудь ещё и с воодушевлением взяла «рулетик», не сомневаясь, что от его вкуса испытывает то же неземное блаженство, что и от трюфеля.        Гирей смотрел, как воспитанница положила конфету в рот и принялась жевать, но не прошло и секунды, как по её лицу пробежала рябь — девочка содрогнулась, после чего скорчила такую гримасу отвращения, словно ей засунули за шиворот гусеницу и приказали сидеть не шелохнувшись. Весь её вид буквально говорил: «Фу!». Глава смеется и протягивает ей салфетку, в которую Рика мгновенно выплевывает пережеванную конфету. — Что, не понравилось? — Это… просто… отвратительно… Большей гадости я в жизни не пробовала. — Рика помотала головой: во рту стоял противнейший, тошнотворный вкус травяной, лекарственной горечи, как от детского сиропа с пихтовой смолой, которым мама лечила их в детстве от боли в горле. Каждый раз, когда та заставляла их глотать эту дрянь, Нацуки ложился на пол с воплем, что скорее проглотит крысиный яд. — Что это такое? — Лакрица. Скажем так, на любителя. Я и не ждал, что тебе понравится, в противном случае было бы удивительно — у большинства детей реакция на лакрицу примерно как у тебя. — Вы так говорите, Гирей-сан, что мне кажется, будто вы входите в оставшееся меньшинство. — Ты права. — с этими словами мужчина берет на её глазах конфету, и разжевывает с неприкрытым удовольствием — с тем же, с которым Рика недавно поглощала трюфели. — Я равнодушен к сладкому, но к лакрице до сих пор испытываю слабость. Лакричный мармелад был моим любимым лакомством в детстве. У нас был слуга, который умел варить его из лакричника, смешивая с водой, сахаром и патокой, и я мог есть его вместо завтрака, обеда и ужина. — Не могу представить, как её можно есть на завтрак, обед и ужин, — честно призналась Рика; как только он сказал, что любит лакрицу, ей стало перед ним неудобно за свою реакцию. — Вам, наверное, было легко пить лекарства когда вы болели. — Лекарства? Ах, я понял… Признаться, не обращал внимание. Сколько я помню свое детство, меня постоянно пичкали какими-нибудь лекарствами, чтобы вылечить мой ревматизм. Через какое-то время мне уже было все равно, какое оно на вкус, каким бы противном оно ни было, — Гирей взял одну из вазочек, стоящую с краю, с полупрозрачными кубиками в кокосовой стружке. — Попробуй вот это. Рахат-лукум. Его привезли из Баменди. Он слаще чем лакрица… Пробуй, пробуй, не стесняйся.        Рика с опаской откусила крохотный кусочек от кубика, но опасаться было нечего — мягкая, слегка тягучая желейная конфета со вкусом миндаля оказалась несравненно лучше чем лакрица. — Вкусно?        Рика усиленно закивала — рот был забит лукумом. — Угу-м, просто офиге… Ой, простите. — это само вырвалось, глава поднял руку, все нормально, мол. — Я хотела сказать, очень вкусно. — Я понял. — Гирей-сан, а вы были в Бенционе?        Бенцион — один из старейших городов в мире и столица Баменди, страны, которая находилась в Союзе Митен, регионе, занимающего весь юго-восток и запад на континенте Митен вместе с Элияху, Гурелем, Далатом, Вашир, Республикой Хас и Рокарио. Иногда по вечерам Рика сидела с учебником по природоведению и изучала карту мира, запоминая расположения стран и крупнейших городов. Бенцион был в её Обязательном Списке Мест, но Союз Митен, находящийся за Каронийским океаном, на другом континенте, в тысячах миль от Азии, был настолько далеко, что Рике трудно было вообразить, каково там жить. — Был, год назад. Прекрасный город. Он произвел на меня сильное впечатление. — Ого! Вы ездили туда одни? — Нет, по работе… с партнёрами. Чтобы обсудить одно деловое предложение нас пригласили в Бенцион. — обтекаемо отозвался глава. — Вы видели мечеть Голестан? — с жадностью спросила Рика. — Я видел её издалека, но времени на то, чтобы посетить мечеть из-за дел, увы, не было. — Очень жаль. — с нескрываемым разочарованием сказала девочка, положила лукум на поднос. — Вы знали, что мечеть раньше была дворцом? Его построили во времена Малаккской империи по приказу шаха Шахрияра как свадебный подарок его жене Айше. После их смерти дворец стал мечетью. Он построен из редкого голубого мрамора, который добывали на святой горе Нагаур. Я хочу её увидеть, как и весь Бенцион. — Быть может, когда-нибудь тебе выпадет возможность. — Надеюсь. — кивнула Рика, будто речь шла о важном решении, определяющем её жизненный пусть. — Мир такой огромный… Я и раньше знала, что он не маленький, но просто удивительно, сколько всего в нём интересного, сколько разных стран, городов и людей. До того, как Ренджи увёз меня в Какин, я была только в Берендре. Это город-порт в Нурарихён, не очень далеко от Касане, ехать туда где-то шесть часов. Но хоть Берендра и порт, по сути, та же провинция, что и мой родной город. Да что там, как и весь Нурарихён. Люди там были простые и ни к чему особенно не стремились. Почти в каждой семье кто-то работает либо на шахте, либо на руднике. Многие трудились целыми поколениями. Мама говорила, что до того, как Ренджи стал охотником, он тоже работал на шахте, как и их родители. — Рика скрестила пальцы в замок с задумчивым видом опустила на них глаза. — Гирей-сан… Скажите, то, что я деревенщина помешает мне стать гвардейцем?        Ну вот, она сказала это вслух, то, что до этого момента слушала от других. Она была преисполнена амбиций и желанием упорно добиваться своей цели несмотря ни на что, но в обществе, где судьба каждого предначертана с рождения принадлежностью к определенной группе, как ей суметь приткнуться к тем, кто выше всех стоит в этой несправедливой иерархии и сверху вниз смотрит на всех, кто ниже по статусу и происхождению? Конечно, ей страстно хотелось этого. Получится ли у неё когда-нибудь стать «своей» или до конца жизни будет читать в чужих глазах, что она отброс? Считать кого-то вроде неё и ее семьи людьми второго сорта — это у высокородных впитано с молоком матери. Рика знала, что это невозможно, по крайней мере не сейчас, но это то, о чем ей хотелось бы спросить у Её Величества, королевы Уммы — как ей это удалось?        Глава клана Йонебаяши отвечать не спешил. Глотнув превосходного сакэ, он поставил о-тёко на стол и приложил палец к губам. Поглядел на сгущающееся тучами вечернее небо и улыбнулся. Жар из камина нагрел воздух в покоях, придавая ароматам миндального цвета, мирра от курений и ванили большую глубину. Хмм. Что же ему, как человеку, никогда не знавшего нужды, рожденному с властью и неограниченными возможностями ещё с колыбели, в привилегированном слое общества не в одном, и даже не в десятом поколении, ответить на этот вопрос? Неожиданно ему пришел на ум недавний разговор с тем мальчишкой, её другом, Такахаси, вернее сказать то, что он сказал ему напоследок. Голодный сытого не поймет, но и сытый голодного тоже. — Скажу тебе напрямую Рика — тебе никогда не дадут об этом забыть. Не будет ни одного дня, когда бы ты не услышала в лицо или то, что за твоей спиной о том, что ты безродная простушка. — Гирей покрутил кольцо на указательном пальце. — С учётом того, насколько близко ты будешь к королю, о том, откуда ты родом будут знать многие люди, и среди них будет немало высокопоставленных, чванливых бюрократов, которые будут принимать участие в твоей судьбе. Видишь ли, Рика, то сколько ты будешь придавать значение тому, что ты деревенская простушка, прямо определит степень их власти над тобой.        Рика как следует поразмыслила над тем что сказал глава. — Вы хотите сказать, чем меньше меня будет волновать, что у меня нет благородного происхождения, тем большего я смогу добиться? — Это уж, моя девочка, зависит только от тебя. — тот рассеянным жестом заправил за ухо упавшую на глаза прядь. — Я не предсказатель будущего, и не способен влиять на него. — Рика была в корне не согласна, но промолчала. — Станешь ты гвардейцем или нет, предначертано в твоей карме. Если суждено, то чему быть того не миновать. Направление определено. Как по-предначертанному. Нельзя стереть ни одной линии.        Рика потёрла заусенец — сказанное отложилась в памяти на отстроченное обдумывание после чего она украдкой заметила, как мужчина поглаживает большим пальцем по кругу выпуклую инталию. — Ваше кольцо… это семейная реликвия?        Глава кивнул. — Можно посмотреть?       Гирей снял кольцо и положил ей на ладонь. Рика поднесла его к лампе, чтобы рассмотреть инталию. — Какое чудесное… — на одном вздохе с восхищением произнесла девочка присматривалась к крохотному, искусно вырезанному из сердолика козодою с позолоченными перьями, после чего перевернула кольцо внутренней стороной к свету, где была гравировка с иероглифами: те были старые и с трудом читались. — Эта фамильное кольцо. Ему больше четырехсот лет. Оно принадлежало дочери наместника сёгуна Ёшиока Тайра, которую взял в жены родоначальник нашего клана, Шигехиро Йонебаяши. Свадебный подарок. Оно передается в старшей ветви клана из поколения в поколение по женской линии. Мой дед подарил его моей бабушке Итори в день помолвки. Та отдала его моей матери перед тем, как они с отцом поженились, но после её смерти оно вернулось обратно к ней. Потом бабушка подарила его мне в день моего тринадцатилетия, незадолго до того, как умерла. Предполагается, что его будет носить моя будущая жена.       Рика вернула ему кольцо, и Гирей надел его на указательный палец. Хотя его и носили женщины, но оно не выглядело женским, и смотрелось на руке главы клана солидно. Пока она держала в руках кольцо, в какой-то момент её охватило острое желание примерить его, ощутить тяжесть чистого золота, драгоценного камня. Рика постеснялась спросить разрешение, но после того как услышала, что у кольца многовековая история, а его обладательницами были знатные дамы рода, порадовалась, что не спросила — это явно было бы неуместно, давать ей, какой-то посторонней девчонке, надевать семейную реликвию. — А вы с вашей бабушкой были близки?       На секунду глава клана растерялся. Но почти мгновенно оправился и сказал: — После смерти матери она была моей кормилицей и помогала растить меня. Всё детство тряслась надо мной и переживала за моё здоровье. Когда я лежал с ревматизмом, она читала мне вслух «Кодзики», «Повесть о принце Гэндзи» и играя. У неё были способности к музыке, и она учила меня играть на фортепиано, чтобы развеять мое одиночество и скуку. Она была добра ко мне… Жаль, что её не стало. Очень скоропостижно скончалась. — откинувшись на спинку рекамье, Гирей протянул руку, взял чашку с сакэ, сделал глоток. Рика сидела, сцепив руки перед собой на коленях, вдыхая густые ароматы цветущего миндаля, мирра и чампа, исходящие от благовоний. Жар камина полыхал ей в лицо, становилось душно. Спина у неё взмокла, и ткань кимоно неприятно липла к ней. Приторная сладость рахат-лукума стала вязкой и растеклась во рту, смешиваясь с горечью, осевшей на языке после сакэ, от которого в голове осел легкий кумар. — Гирей-сан, а от чего умерла госпожа Итори? — У неё было больное сердце. За год до смерти её долгое время мучали постоянные боли в груди. У неё часто случались приступы, и врачи приходили к нам смотреть её чуть ли каждую неделю. Она принимала таблетки, но они плохо помогали. За пару месяцев до того, как её не стало, ей резко стало хуже, и до своей смерти она не вставала с постели — как только пыталась подняться, то сразу слабела и задыхалась. Потом сердце остановилось. — Мне очень жаль, — сказала Рика с сочувствием, присаживаясь аккуратно, полубоком. Ей как-то хотелось выразить свое сострадание, понимание печали, которая пряталась в глубине чужого сердца, придавленная сдержанностью и самообладанием. Она очень чутко относилась к горю, и испытывала потребность чем-то облегчить её тяжесть, её горечь. Не зная, как поступить, Рика минутку молчала, не тревожа господина, после чего спросила — Гирей услышал в голосе воспитанницы знакомые доброту и мягкость: — Вы по ней скучаете? — Время от времени… Ты нашла ленту? — спросил глава, обратив внимание на волосы. — Да, господин, — она коснулась шелковой ткани, будто хотела убедиться, что та на месте. — Где же ты её нашла?        Под прямым взглядом Гирея Рика, моргнув, какой-то миг сидела в замешательстве. Лента. — Яяяя… — мысли галопом забегали по кочкам, спотыкаясь о кадры, где она таскает Канае за волосы. — Оказывается, я потеряла её в додзё на прошлой неделе, когда переодевалась после тренировки дзюдо в… раздевалке, но вчера нашла. Простите, что я не отнеслась к вашему подарку с должной бережностью. Рика замолчала. Она понятие не имела, зачем соврала. Стоило ли было сказать, что Яцуя копался в её вещах? Разложив их в тот вечер после фестиваля по местам, помимо ленты, она обнаружила одну пропажу — йо-йо Нацуки для профессиональных трюков, неоново-зеленого цвета, светящийся в темноте, который тот выиграл на каком-то спортивном конкурсе в школе, и так разозлилась, что места себе не находила до самой ночи. Конечно, о том, чтобы обвинить Яцуя в воровстве, нечего было и думать — Хинамори назовёт её лгуньей: зачем бы ему красть у неё, «нищей деревенщины», что-то? Сакурай предупреждал, что у Яцуя загребущие ручонки, что при всём богатстве его семьи, он воришка, и берёт всё что плохо лежит. Ценностей у неё не было, но, судя по всему, они ему были и не нужны. «Как-то раз он стырил у меня брелок с Курамой» — однажды мрачно сказал Сакурай. Рика поняла, что нет смысла жаловаться — только лишние проблемы себе наживёт, особенно если учесть ту историю с прошлым воспитанником. Она и без того балансировала на острие ножа. Чем больше Рика думала о том, что лента господина Гирея и йо-йо её брата валяется где-то среди хлама в комнате Яцуя, который тот украл, тем больше злилась, и иногда доводила себя до такого состояния, что начинала расхаживать взад-вперед, мечтая измордовать его. К счастью, лента обнаружилась у Канае. Увидев её в волосах мико, Рика совершенно взбеленилась, но потом, поостыв, с желчью подумала, что чёрный цвет Канае не к лицу, но этой влюбленной дурёхе, кажется, было всё равно. Но что делать с йо-йо Рика не могла придумать. Искать его самой было опасной затеей — конечно, не опаснее чем ловить ядовитого щитомордника в лесу, кишащем змеями, но если её заметят слуги или не дай бог поймает Хинамори, то она труп. И где его искать? Не может же она перевернуть комнату вверх дном… — Рика?       Вырванная из своих мыслей, она вздрогнула. — Ты выглядишь чем-то озадаченной. — глава смотрел на неё как-то насмешливо. — Нет, господин, извините, я просто задумалась. Вы о чём-то меня спрашивали? — Я бы хотел тебе кое-что показать и услышать твоё мнение.        Не дожидаясь её ответа, тот поднялся с рекамье и подошёл к громоздкому шкафу из древесины тика теплого оттенка со множеством ящичков. Фасады и боковые части декорированы удивительно богатой резьбой с разнообразными сюжетами. Так, на одной дверце изображен юноша с бамбуковыми ведрами, на другой — гуляющая девушка. Из нижнего ящика он достал две коробки: одну продолговатую, с бронзовыми защелками, другую — поменьше, более квадратной формы, и поставил обе на письменный стол. — Подойди, — позвал её мужчина. Рика поднялась с рекамье и приблизилась к столу. Гирей кивнул на коробку. — Открой.        Открыть? Но на её нерешительный взгляд Гирей одобрительно кивнул. Не став гадать о причинах, скрытых в его просьбе, Рика потянулась к той коробке, что побольше, выполненной из слоновой кости, прохладной и гладкой на ощупь. Сдвинув в стороны защелки, Рика открыла крышку. Глаза её жадно вбирали содержимое: на бархатной подложке лежал клинок из традиционной кричной стали тамахаганэ формы синоги-дзукури, вложенный в ножны. — Хочешь взглянуть на него? — Можно?! Пожалуйста, Гирей-сан! — чуть не лопаясь, взмолилась Рика.       Получив кивок согласия, она подрагивающими от волнения пальцами взялась за ножны и вытащила танто. — Боже! — ахнула Рика. — Какая красота!        Она дотронулась до обнаженного клинка. Тяжесть, изгиб, изумительная пропорциональность произвели на неё такое впечатление, что она никак не могла выпустить его из рук. Рукоять была выполнена из древесины магнолии и оклеена кожей ската, покрытой золотым лаком. Обоймица рукояти фути медная, без декора, а вот навершие касира медное, декорировано гравюрой с изображением дракона. Гарда выкована в виде двадцатилепестковой хризантемы, знака королевского дома Хойгоджо. — Это «Хризантемовый Ёсимити», танто известного мастера Тамба периода Сэнгоку. Им совершил сэппуку Ода Нобунага, один из величайших военачальников в истории нашей страны. — Я читала о мастере Тамба, — возбужденно выдохнула Рика, больше следуя за своим ходом мыслей, чем за ходом разговора. — Он основал школу Мисини в эпоху Эдо. Его характерными особенностями стала специфическая манера подписи. Первый иероглиф очень походил на лодочный парус, поэтому мастеров линии Тамба Ёсимити называли «хокакэ», «парус Тамба»… А ещё, ещё у стали его клинков волнистая линия закалки, которая напоминает штормовые волны. В семнадцатом веке мастера Ёсимити получили право использовать гарду в виде императорской двадцати лепестковой хризантемы, когда стали ковать мечи для королевской армии.        Когда она закончила, Гирей, выразительно подняв брови, театрально похлопал в ладони. — Браво. Я впечатлен. Твоя страсть достойна восхищения. Но… — Гирей взял лежащий в шкатулке платок, обернул им руку и взял танто за рукоять. — Никогда не трогай сталь пальцами, Рика, это испортит её. Лезвие должно чувствовать только шелк и тело врага. — Да, простите… — сконфуженно пробормотала она. — Извините, Гирей-сан…. — Ничего страшного, ты просто слишком увлеклась. — протерев клинок тканью, Гирей положил его обратно в шкатулку. — По-твоему, Его Величество оценит подарок? — Конечно! Как же иначе? Если бы мне его подарили, я бы с ума сошла от радости! — Нисколько сомневаюсь. Твои глаза так горят, что твой восторг виден невооруженным взглядом. — Гирей улыбался, глядя на девочку, как мы улыбаемся, слушая людей, которых, нам кажется, что мы насквозь видим. Воспитанница не сводила взгляд с танто, но после прозвучавших слов посмотрела на него. — Гирей-сан, почему вы решили подарить королю меч? — Меч — символ силы и могущества в любую эпоху. Хаккьокен олицетворяет тот же и в моём клане. В прошлом дайто и сёто даймё дарили своим самураям, отличившимся в битве, или же сам самурай мог приказать выковать его для своего сюзерна. Меч для господина обязан быть из стали лучшего качества от прославленных кузнецов своего времени. Его предподносят в знак глубочайшего почтения и преданности перед тем, кто обладает властью. В наше время мечи дарят с тем же посылом — — Уверена, королю будет приятно получить от вас такой ценный клинок. — искренне сказала Рика. — А… Меч вашего клана?… — О, Хаккьокен был выкован по приказу сёгуна Токугавы Иэмицу для прародителя нашего клана, Шигехиро Йонебаяши. Тот был советником его ближайшего друга и наместника, Ёшиока Тайра. Шигехиро принадлежал к самурайскому роду и еще в десятом веке поклялись в верности роду Тайра, чья кровь течет и в нас. В начале эпохи Эдо после того как Токугава захватил власть в стране, подчинил её себе, став сёгуном, и наладил торговые связи с другими странами, Йонебаяши стали служить династии Токугава в качестве удайбэн, финансовых советников: надзирали за казной, отвечали за сбор налогов с даймё и их провинций, распределению средств, регулировали внешнюю торговлю, контролировали Монетный двор… Потом Шигехиро основал первый банк в Какине с благословления Его Величества, и с того времени наша семья получила статус кугэ. Словом, мы стали аристократами, и тогда в качестве жеста дружбы и признания Ёшиока Тайра выдал свою дочь замуж за нашего предка, чтобы окончательно укрепить приобретенный титул, а Хаккьокен стал признанием от сёгуна… Я не утомил тебя? — вдруг спросили глава, прервав исторический ликбез.        Рика сначала удивилась, потом испугалась этого вопроса. — Меня?… Меня утомили?! — сказала она. — Что вы! — Не буду спрашивать, хотела ли бы ты в будущем иметь свой меч. Уверен, это так. — Я… — Рика умолкла, прикусив язык — из неё чуть было не вырывалось признание в желании владеть Хаккьокен, катане, которая передавалась обладателям титула главы клана Йонебаяши многие века и защищал его. В глубине души она соознавала, что никогда не получит её, об этом не может быть и речи — ей позволено лишь любоваться мечом, а мечты о нём останутся цветами на высокой горе. Рика не сомневалась, что станет дайсё, но её дайто не будет выполнен мастерами Масамунэ и Мурамаса, не будет носить данное ими имя, а его лезвие — их молитв. Тем не менее, встреча с катаной, заставившая трепетать её сердце — встреча, Рика не сомневалась, предначертанная судьбой — помогла ей выбрать жизненный путь, направила её потерянную судьбу туда, где поджидало великое будущее. Катана была её янфен, то, от чего треснула и надломилась душа, просочилась через трещины и навсегда поселилась в ней. Согласно старому поверью, каждого человека в его жизни ждет три янфен — встречи с чем угодно, людьми или вещами, которые определяют то, как человек проживёт отпущенное ему время. — А что вы подарите королеве Севанти?        Не проронив ни слова, глава обошел письменный стол и опустился вниз. С высоты своего небольшого роста и места, где она стояла, Рика не видела, откуда в его руках появилась шкатулка. В ней лежал футляр эллипсовидной формы, обернутый в бархат глубокого, тёмно-синего цвета — порочного цвета, оттенка небес в те считанные минуты перед тем, как небо после заката темнеет, лишенное солнечного света, но ещё не отдавшая права ночи. Рика подумала, что в столь элегантной упаковке могло быть лишь что-то очень утонченное и, несомненно, дорогостоящее. «Скорее всего, украшение» — и не ошиблась. Взяв хлопковый платок, глава, не прикасаясь голыми пальцами к будущему свадебному подношению, обернул их тканью, открыл футляр.        У Рики ёкнуло сердце. Содержимое того что лежало внутри, произвело на неё столь же неизгладимое впечатление, как и предыдущий подарок, но к восхищению, которое нахлынуло на неё в первую секунду, прибавилась смесь смятения и ужаса.        Внутри лежал браслет. На первый взгляд могло показаться, что он выполнен из множества разных камней: рубина, сапфира, изумруда, турмалина, но на самом деле все они были одним и тем же бесценным бриллиантом — «королями камеей», радужными алмазами. Ограненные камни безупречной чистоты играли изнутри всеми цветами радуги, создавая чарующее зрелище в своих сердцевинах — от огненно-красных, чувственных всполохов со свечением янтарных, светло-оранжевых бликов, нежного, переливчатого голубовато-зеленого отблеска и пурпурного мерцания. Настоящее чудо природы. — Это… — голос предательский охрип. Рика резко отвела взгляд и отвернулась от браслета, чтобы не смотреть на камни, словно он внезапно стал солнечным затмением. — Что ты о нём думаешь?       Он глядел на неё со всей серьезностью, будто и впрямь желал знать её мнение. — Оно прекрасно, господин. Это украшение достойно королевы. — не поворачивая головы, пробормотала она.        Гирей посмотрел в застывшее лицо воспитанницы, которое появляется у человека, который старается удержать в руках что-то очень тяжелое — ему не составило труда угадать, о чем были её мысли. Положив ладонь на футляр, он захлопнул крышку. — Должно быть, алмазы напомнили тебе о доме. — М, — Рика дёрнула плечом, не выражая ни согласия, ни отрицания. Ей хотелось убежать, но бежать было некуда. В футляре для подарка королеве Севанти лежал источник всех бед, то, из-за чего умерло столько людей ни за что ни про что, столько боли, крови и ужаса. Из-за них прямо сейчас она была не у себя дома вместе с мамой, Ишидой и Нацуки в городишке посреди пустыни, а на другом конце мира, рядом с человеком, которого ей — тут уж можно говорить с уверенностью — не довелось бы никогда в своей жизни встретить. Рика смотрела на проклятые камни, а перед глазами стояло кладбище.       Нет… В конце-концов она должна всё-таки решиться взвалить на себя эту ношу, научиться говорить об убийстве семьи, убийстве их соседей, знакомых, тех, кого они знали всю жизнь и видели каждый день после стольких месяцев, когда тщательно обходила эту тему стороной. Она должна научиться говорить об этом без паники и ужаса. — Мой брат рассказывал, что в первый год, когда он пошёл работать на шахту, одному из рудокопов удалось украсть алмаз. Он отвечал за сортировку в руднике, спрятал один из камней в себе и подделал отчёт в конце смены. Но в подземных рудниках везде были тепловизоры, о которых не знали шахтеры, и его поймали. Его увезли с конвоем и казнили. Ишида сказал, что его повесили. И всем потом об этом сказали. Даже детям в школе. Чтобы все знали, что будет с теми, кто осмелится на воровство. — Глупый поступок. Но показательно демонстрирует, до чего доводит жадность. — Их семью знала мама. У них с женой было тогда шестеро детей, двое совсем грудные, меньше годика. Даже у нас в городе были трущобы — так вот они жили в Кратере, в одной из лачуг для самых бедных, они были почти нищие. Их дети даже в школу не ходили, а старшему еще не было четырнадцати, чтобы он мог помогать отцу на шахте. Тот мужчина был единственным кормильцем в семье, но всем было всё равно, когда его приговорили к смерти. Их никто не жалел, потому что их отец был вор, это считалось позором. Его жена должна была растить их одна. Один из младших потом умер. — Рика помолчала. — Может, он не был жадным. Может, он хотел, чтобы его семья жила получше… Но теперь это уже не имеет никакого значения, не так ли?        Полный холода блеск серых глаз обжег его, когда она говорила это. Уголок его губ чуть дрогнул — Гирей мог пересчитать по пальцам, когда не сразу находил слова для ответа. — Господин Гирей, королева Севанти — шестая жена Его Величества? — Верно. — Я слышала, что у короля столько жен из-за традиций наследования престола… — И да, и нет. — глава спрятал руки в рукава хаори. — Ты права, основная причина заключается в традициях, но в Древнем Какине сложился обычай, что правитель и его вассалы — даймё и самураи — могли позволить себе одновременно иметь много женщин. Раньше их называли наложницы, и их отношения не были скреплены с их господином узами брака. Жены могли иметь личные интересы в делах своей семьи, что помешало бы их лояльности мужу, поэтому наложницы были предпочтительнее. Их выбирали как из знатных кланов, так и из крестьянского сословия, кроме неприкасаемых, эта. Когда в Какине изменились законы касательно королевских прерогатив, статус наложницы полностью не исчез из жизни дворца, но теперь монарх обязан жениться на той кого выбрал, чтобы его дети могли быть законными престолонаследниками. — в бриллиантах, инкрустированных в браслет, казалось, рождался собственный, причудливый, завораживающий свет, что переливался желтым, синим, оранжевым, розовым и другими цветами. — Нынешний король выбирает жен, особенно не прельщаясь ни красотой, ни умом, ни молодостью, ни благородным происхождением. — А… чем? — Политикой. Большая часть браков заключена по политическим соображениям — с членам кланов кугэ, отпрысков тех, кто стоит у власти в правительстве Какина, с родственницами глав соседних республик, дипломатов… Скажем, Ее Величество Дуазуль является племянницей главы клана Нейджире. Ее семья впоследствии получила ряд прерогатив, которые помогли ей успешнее вести свой бизнес. Королева Джан Лей, третья жена короля — дочь дипломата из Граваса, полномочного посла. Их брак помог укрепить со страной дружеские взаимоотношения. — А госпожа Умма? — О, госпожа Умма… — Гирей-сан стоял неподвижно, держась чрезвычайно прямо, и глаза его лукаво блестели из-за стёкол очков. — Госпожа Умма особый случай. Король Хойгоджо женился на ней исключительно по своему желанию когда был ещё принцем, за четыре года до того как сел на трон, и лично просил её руки у моего деда, который тогда был главой клана. — Он влюбился в неё? — Рика сама не знала с чего на её лице появилась смущенная улыбка. Не будучи знакомой с госпожой Уммой, она чувствовала с ней особую связь — с той, кто тоже был послушницей храма, кто жил в этом доме и тоже не мог похвастаться благородным происхождением. — Как говорила моя бабушка, которая своими глазами видела их первую встречу — просто потерял голову.        Тут детский лобик нахмурился, на переносице появилась глубокая складка, выражающая озадаченность. Наблюдая за воспитанницей, Гирей догадывался, какие мысли её посетили. Рика была девочкой всего девяти лет, и её представления о любви были все ещё по-детски наивными: о настоящей, глубокой, беззаветной, как в сказках, где девушке суждено встретить юношу, предначертанной ей судьбой, и они будут жить вместе долго и счастливо. Поэтому в её голове не укладывалось сказанное. Если уж король любит свою первую жену, а та любит его, то как она терпит присутствие в его жизни других женщин, даже если они лишь инструменты политики династии? Ей, должно быть, очень больно и неприятно видеть его с кем-то ещё.        Благодаря Церидниху Гирей ещё подростком знал о личной жизни короля и о том что происходит в дворцовых кулуарах больше чем ему хотелось бы знать. Правда в том, что хоть политика и стоит на первом месте в списке причин для брачного союза, всем во дворе было известно, что король Насуби Хойгоджо — большой охотник за женской плотью. Одни боги знают, сколько женщин он поимел во всем королевстве, не говоря даже о Карнавале. Король был похотлив, а о его вкусах ходили легенды — он жаждал нового, и королевам ничего не оставалось, кроме как мириться с этим. Самые умные из них, такие как Умма и Дуазуль, спокойно относились к изменам, принимая правила игры, не теряя лица и достоинства, и научились извлекать выгоду, потому были фаворитками, а тех, что поглупее, кто устраивал сцены ревности, задвигали на задворки.        Рика стояла, вертя в руке шнурочек от обимия, и посмотрела на него вопросительно. Насмешливая улыбка сморщила концы его губ. — В семьях высших каст тоже принято заключать брак по расчёту? — Необязательно, но многие кланы до сих пор придерживаются этой традиции. Порой родители подбирают подходящую партию для своих детей ещё до их рождения. Многие лишены возможности выбрать себе пару сами. — Это грустно, — пробормотала воспитанница. — Talis vita est. Такова жизнь. Всё для укрепления положения клана в обществе и продолжения рода. У тех, кто стоит над всеми, гораздо меньше свободы, чем кажется на первый взгляд. У каждого из нас с рождения есть обязательства и долг, и мы обязаны их исполнить если желаем пользоваться всеми привилегиями, что даёт нам происхождение. Впрочем, с возрастом становится понятно, что любовь — это сон о сне. Мой дед говорил, что подавляющее большинство людей любят отношение человека к себе, но не самого человека. Довольно цинично, не правда ли? Я более чем уверен, он знает о чем говорит, однако меня забавляет, что это сказал человек, который прожил в на редкость удачном браке почти пятьдесят лет, и с любимой женщиной его разлучила смерть. До сих пор убивается по ней. Редкая романтика в наше время… Ему повезло, как и моему отцу — их союз с матерью тоже сложился по любви, хоть и был недолгим.        Рика какое-то время молчала, обдумывая его слова. — Вы говорили, что не достигли успехов в учёбе, но по-моему вы один из самых умных людей которых я встречала… Вы, возможно, подумаете, что раз я ребёнок, то все взрослые кажутся мне умными, но это не так, честно. Некоторые взрослые на самом деле глупые и говорят больше, чем знают. — Мне лестно, что ты обо мне столь высокого мнения, Рика. — Гирей кивнул ей. — Но для того, чтобы оставить в жизни свой след, одних ума и образованности мало. И то, и другое вне всякого сомнения важные вещи, но есть нечто неосязаемое, чему нельзя выучиться, что дается человеку лишь свыше капризными богами. Чтобы стать кем-то выдающимся, нужен талант. — Неужели он так важен? — О, несомненно. Когда ты познакомишься с Цериднихом, то поймешь, как сильно человек выделяется из толпы, когд он талантлив, на что он способен… Насколько к нему особое отношение. Мы с Цериднихом всё время соревновались. Вернее сказать, я всё время соревновался с ним, а он лишь смеялся и наблюдал за моими поражениями. Будь на моем месте обычный ребёнок, меня бы это не слишком сильно задевало. Что ни говори, а от монарших особ всегда поневоле ждёшь, что они будут во многих вещах превосходить простых смертных. Но для меня, сына главы рода, наиболее приближенного к королевской династии Какина, разница в положении не имела значения. Мы находились практически в одном положении, от нас ждали многого, и, по-большому счету, одного и того же — доказательств того, что каждый из нас будет достойным наследником.        Рика повернула голову к задрапированному черной лентой портрету в алькове. Мужчине в сумаховом сокутае, что взирал с тёмного полотна, можно было дать около сорока пяти лет: невзрачный, невысокий, худой человек лет сорока-сорока пяти с породистым лицом — синие глаза под покатым лбом, белесые волосы, тонкие губы. Весь облик его излучал спокойствие и сосредоточенность, а осанка была царственной. Инумацу-сама был ниже своего сына, но фигура его была покрепче, а разворот плеч — шире. Разглядывая покойного главу, Рика подумала про себя, что Гирей-сан, должно быть, пошёл в свою мать, госпожу Орин. — Не похож? — усмехнулся Гирей после недолгого молчания, пока она разглядывала портрет. — Немножко. — призналась Рика, и осмелилась спросить: — А у вас есть портрет вашей мамы?       Глава выдвинул нижний ящик стола, достал из него книгу в переплете из старинной коричневой кожи. Что? Фотоальбом? Раскрыв её, он пролистал несколько страниц — остановившись на нужной, он положил книгу на стол и развернул в её сторону.       На ней была запечатлена юная, миниатюрная девушка — хрупкое, изящное, неземное существо. Ей нельзя дать больше восемнадцати: лицо её было нежным и круглым, с фарфоровой кожей, льдисто-голубые, точно как у её сына, глаза сияют внутренним светом, волосы уложены под ватабоси в традиционную прическу невесты с кандзаси и живыми цветами камелии, легкая девичья фигурка облачена в свадебное кимоно. Стоя рядом с супругом, Орин держала в руках зонтик и улыбалась в камеру сдержанно, но выглядела очень счастливой. — Какая красавица! — с восхищением выдохнула Рика, взглянув на фотографию, потом на главу. Улыбка осветила её лицо, улыбка ласковая, относившаяся к нему. Гирей-сан был очень похож на свою мать. — Сколько ей тут лет? — Моей матери было семнадцать, когда отец просил руки у её отца. Она принадлежала к роду Утагава. Свадьбу сыграли очень скоро после помолвки, поэтому здесь ей, скорее всего, столько же. — Вы говорили, что она умерла очень рано… — Рано. Ей было двадцать.        «Непростительно рано» — подумала Рика. Несправедливо, что его мать ушла из жизни в таком раннем возрасте, и не успела ни познать радость материнства, ни подарить любовь и заботу единственному сыну. Её мама умерла, не дожив месяц до своего тридцать шестого дня рождения — как раз в это время они Нацуки и Ишидой обычно объединялись в коллективный разум, чтобы придумать, какой подарить подарок. В прошлом году Нацуки устроился на подработку на почту на все каникулы и совместными усилиями со Ишидой, который взял дополнительные смены на шахте они сумели наскрести приличную сумму и купили маме музыкальный плеер. Она же на уроке труда с помощью учительницы расшила ей платок с узорами веточек цветущего персика. — Господин, это были покои вашего отца?        Вздёрнув бровь, Гирей с удивлением посмотрел на воспитанницу, высказавшую вслух неожиданную вспышку проницательности: — Как ты узнала? — Не знала. Мне никто не говорил. Просто я поняла, что он раньше жил тут. Или… я ошиблась? — Нет. Ты угадала.       Утерев лоб платком, Гирей спрятал его в рукав и подошел к окну. Повернувшись к ней спиной, он остановился, заведя руки за спину, и в очередной раз Рика была потрясена и заворожена его статусом, испытывая перед ним уважительный трепет. — В раннем детстве он разрешал мне играть здесь, пока был занят работой, но потом перестал приглашать меня, и я не имел права заходить в них сам. Сколько себя помню, я всегда хотел в них жить. Отсюда открывается лучший вид на наши владения. Тогда отец обещал, что когда-нибудь это все станет моим. — он протянул руку и провел ей по воздуху перед собой, имея ввиду не только родовое гнездо — всё: титул, власть, богатство, семейное дело. — Вы стали главой клана, как ваш отец и желал. — Он многого от меня ждал, но при жизни я мало оправдывал его надежды. После его смерти переживать об этом бессмысленно, но всё же я ловлю себя на том, что думаю об этом. — Гирей-сан.        Он повернул к ней только голову — свет ложился на чётко очерченный профиль таким образом, что глаз за стеклами очков совсем не было видно. — Всё будет прекрасно. Я верю: что бы вы ни сделали, всё будет прекрасно. Ваш отец на небесах будет вами гордиться. Клянусь ками, что верю в это.       Гирей испытывал удовлетворение, чувствуя, что ни один мускул не дрогнул на его лице от её предположения, верного не более чем наполовину. — Несмотря на то что вы говорили, будто не горевали по нему, я думаю вы всё-таки тоскуете по нему. — Не знаю. Может быть, — ответил он и подумал: отчего ему так нравится заронять сомнение ей в душу? От того, как она переводила его темные чувства в чувства светлые, как ложь становилась правдой, а правда оборачивалась ложью, его сердце наполнялось ядом наслаждения. За окном сгустились сумерки. Ветер крепчал, набирая силу, трепал кроны деревьев, пускал ряби по озерной глади.       Лучи солнечного света проникали через отверстия в нагромождения низко висящих, свинцово-серых грозовых туч, истекая из них рассеиваются, и создавали причудливый столп золотого света, который озарял небеса каким-то божественным сиянием. — Похоже на лестницу Иакова. — услышал Гирей за спиной. — Лестницу? — переспросил, повернувшись в пол-оборота, посмотрел на воспитанницу, стоявшую от него в нескольких шагах. Рика сжимала пальцы, чтобы не грызть ногти, и не решалась подойти. — Сумеречные лучи в облаках… Я видела подобные, когда ещё мы с Такахаси жили в храме. Сейширо-сан как-то рассказывал, что их называют «Лестница Иакова». Как из Ветхого Завета, когда Иаков увидел Бога во сне. Вроде… «И вот лестница стоит на земле, а верх её касается неба; и вот, Ангелы восходят и нисходят по ней. И сказал Господь: и вот Я с тобою, и сохраню тебя везде, куда ты ни пойдешь». Лестница, тянущаяся с земли до небес, символизирует связь Бога с человеком. — Он заставлял тебя учить Ветхий Завет? — не расцепляя рук за спиной, Гирей обернулся. — Сейширо-сан меня не заставлял. Я люблю читать, и мне неплохо удается запоминать. Он давал мне книги, и потом мы вместе их обсуждали, а Завет был последней. Мне это нравилось… Он хотел научить меня думать, а книги — источник мудрости. — Мой дед всегда говорил, что жизненный опыт — лучший источник мудрости. — Ну, у меня нет жизненного опыта… — Позволю себе не согласиться. Для своего возраста ты пережила столько, сколько многие люди не переживали и за всю жизнь. — Это плохой опыт, — заметила Рика. — И я не понимаю, чему он может меня научить. — как терять близких, ненавидеть людей, как переживать отчаяние и горе, умирать со страху по ночам и бояться смотреть в будущее вовсе не та мудрость, которую ей хотелось получить.       Глава подошел к столу и взял бутылочку сакэ. — Да, твоего опыта и врагу не пожелаешь… Большинство прокляли бы такую судьбу. Не сомневаюсь, что ты хотела бы иной жизни, будь у тебя такая возможность, чтобы оказаться там, где была, и отказалась бы от всего, что предлагает тебе эта жизнь. Однако благодаря сложившимся обстоятельствам ты стала лучше понимать, как устроен мир. Большинство детей, обласканные опекой родителей годами живут в башне из слоновой кости и вырастают, не понимая, что из себя представляет реальная жизнь, какими могут быть люди и на что они способны. Этот опыт открыл тебе глаза и сделал сильнее чем многих других, но тяготы научили тебя честолюбию и открыли двери в тот мир, который предлагает гораздо больше чем тот, в котором ты жила раньше.        Рика кивнула, но промолчала, не желая спорить о том, на что однозначного и ясного ответа все равно не получит: а нужно ли ей было вообще становиться сильнее? Почему Бог не дал ей просто пожить обычным ребенком вместо того чтобы открывать глаза? Ей хотелось сказать, что она была гораздо счастливее будучи маленькой глупой девочкой в своем безмятежном неведении, которая ничего не знает о мире. Но разве у неё был выбор? — Покинув Шинкогёку, ты продолжаешь молиться? — спросил вдруг глава, пригубив сакэ. — Да, господин. — К кому обращена твоя молитва?        Рика покосилась в окно. На небо всё набегали низкие, тяжелые тучи. — Обычно к Будде, но вообще-то ему не положено молиться, он ведь не божество. Если я хочу о чем-то попросить, то обращаюсь к небесным ками или просто к Богу. В храме нас учили, что мир один для всех людей, а значит и Господь один для всех, а религии это различные формы поклонения единому Всевышнему. — И о чем ты обычно просишь? — Простите, господин, не могу сказать. — И ты веришь, что Бог тебя слышит? Что после всего что он с тобой сделал, ему есть до тебя хоть какое-то дело?        Глава задал вопрос с какой-то усмешкой — ей было неприятно, но она ничем этого не выдала и спокойно сказала: — Я за себя не прошу. Но если вы хотите спросить, не обижена ли я на Бога за то что моего дома и семьи больше нет — нет, не обижаюсь. Держать обиду на того кого нельзя наказать все равно что обижаться на гору, с которой скатился камень и задел тебя на своём пути. И вовсе не у горы руки в крови моей мамы и братьев.        Гирей подметил, что эта речь была чисто в духе Сейширо, но его невольно восхитило, как выражается воспитанница. «Да, есть в ней что-то чуждое, бесовское и прелестное…». — Ты веришь, что Он тебя слышит? — Не знаю, господин, но мне ничего не остается, как надеяться на это. Я не узнаю точно, пока не умру. Вы буддист, Гирей-сан? — Нет, но меня интересуют все религии. — И я. В смысле, меня тоже. В Шинкогёку мы с мико и каннуши изучали Кодзики, Нихон сёки и Палийский канон, а с Сейширо-саном христианские писания, Ветхий Завет, Авесту и Тринадцатиканоние… — Зачем? — Зачем? — Рика опустила взгляд, погружаясь в раздумья; она понимала, что хочет сказать, но из-за возраста ей было трудно выразить свои мысли должным образом. — Нас учили, что религия отвечает на вопрос, кто есть человек и кем ему следует быть… Как стать лучше для себя и для других, обрести в душе покой, достичь счастья. — она изо всех сил напрягла лоб. — Сейширо-сан говорил, что в жизни каждого человека все его поступки определяются стремлением к счастью, даже если он сам этого не осознает. Даже если он делает плохие вещи, вредит другим, совершает преступления, он всё равно стремится к счастью, потому что каждый выбирает… или его вынуждают выбрать свой способ его получить, и вера один из них. — А ты что по этому поводу думаешь? — Это утешение. И любовь тоже. Мне так кажется. — По-твоему, заблудшая душа нуждается в любви? — Любая душа… кто угодно в ней нуждается… — И что же в ней такого утешительного, в любви-то? — Рике послышалось в его интонациях какое-то пренебрежение. — Пока что ничего хорошего она тебе не принесла. — Неправда. — отозвалась Рика чуть резче, чем позволительно. — Простите, господин Гирей, но я с вами не соглашусь. Вы говорили, что любовь это проявление слабости, но никакой слабости в том, чтобы желать кого-то сберечь и заботиться я не вижу. Ради чего ещё жить если не ради тех кого любишь? Зачем нужна такая жизнь, в которой нет никого кроме вас? Я уверена, ей придает смысл только родные и дорогие вам люди.       Глава молчал секунду-другую — уголки его губ дрожали — а потом вдруг захохотал. — Как ты свирепо со мной споришь! Я не буду убеждать тебя в обратном… Нет, нет, не буду — из чувства восхищения к твоей способности мыслить. Признаться, порой я слушаю тебя и диву даюсь, как у тебя это получается. У тебя определенно есть дар красноречия, который стоит развивать… жаль только, что солдаты в армии в основном помалкивают… Ты права, Рика, любовь несомненно достойна быть утешением… в лучшем смысле этого слова, но когда-нибудь ты поймешь, что настоящая любовь — это слепая преданность, безответная покорность и самоунижение. Вот что такое любовь.        Рика опешенно смолкла — все слова засохли во рту и сгнили. Гирей увидел, что его слова её расстроили: глаза её были по-прежнему ясные, но в них появилась какая-то червоточина, изъеденная услышанным, и придавала девочке совершенно потерянный вид. Разум — не сердце — дал ему понять, что он перегнул палку, и подсказал, как поправить положение — склонив спину приблизительно на тридцать градусов, Гирей мягко сказал: — Прошу прощения, Рика. Возможно, я был с тобой несколько груб.        Воспитанница, вскинув голову, уставилась на него с нескрываемым изумлением — все прежние эмоции как волной смыло: — Нет, нет, пожалуйста, не извиняйтесь… Это моя вина, вы тут совсем не причём. Мне вообще не следовало с вами спорить. Иногда я забываю, что мне следует чаще помалкивать. — сказала она тоном, на который нельзя было сердиться.        Глава коснулся её щеки, с удовлетворением отмечая, что Рика ластится к его ладони точно любимица, радующаяся, что её приласкал хозяин: — Я вижу, ты принесла с собой гобан.       Рика поклонившись, сказала: — Гирей-сан, с вашего позволения, мы сегодня будем играть в го. Это замечательная игра для улучшения навыков стратегии и интуиции, которые пригодятся вам в шахматах. Недавно один умный человек сказал мне: «Ничто так не заставляет мозг работать, как игра в го». Многие великие шахматисты любили в неё играть. — Хм… Что ж, сенсей, я согласен с вашим предложением. — умные детские глаза заискрились, когда Гирей утвердительно кивнул головой. — Будем играть в го.       Го — это искусство, подобное живописи, музыке или будо, искусство высшей стратегии. На доске триста шестьдесят одно пересечение, создающее бесчетное количество вариантов возможных ходов. Ставить камень можно в любое пересечение на доске. Одно из немногих правил, ограничивающих свободу воли игрока — в начале игры нужно занимать третью и четвертую линию от края доски. Каждый камень имеет четыре «дыхание». Если окружить его, перекрыв все четыре, то он «погибает». Съеденные фигуры не снимаются с доски — их можно десантировать на территорию противника, что невероятно усложняет игру и делает её более интересной. Из-за того, что в начале игры доска пустая, это делает игру очень сложной и стратегическое мышление развивается эффективнее, ведь на протяжении всей игры игрок должен управлять всеми фигурами на доске, а не только теми, что остаются. Фигуры снимаются только в том случае, если окружены в плен фишками соперника. Основная цель го — захватить часть поля и окружить его, создавая пустую территорию и набирая очки — чем больше захваченная территория, тем больше очков получает игрок. В конце победителем становится тот, у кого больше очков, иными словами, у кого больше всего — или масштабнее — захваченные территории. В отличие от шахмат, где число возможных ходов в среднем около двадцати, в го их больше двухсот, поэтому каждая партия уникальна и лишь царапает поверхность глубины стратегического потенциала этой игры.        Глава сел за стол, где до этого они играли в шахматы. Расправив рукава кимоно, чтобы не мешались, Рика разложила гобан и поставила по бокам две чаши из ракушки и базальта с чёрными и белыми камнями. Она взяла рукой в чашу несчитанное количество белых камней, после чего положила их на стол и не глядя взяла горсть. — Чётное. — сказал Гирей.       Воспитанница раскрыла ладонь — на ней лежало шесть камней. Высыпав их обратно, девочка пододвинула чашу с чёрными камнями в его сторону. — Вы ходите первым.        Они начали игру. В го глава проявлял больше осмотрительности и не делал типичных ошибок: не ставил камни в угол, не совался в «территорию» соперника без поддержки, избегал ставить камни в центр, окружал углы, зная, что это наиболее эффективная тактика. Первая партия продолжалась чуть больше часа и закончилась победой главы. Они обсудили тактику друг друга, наиболее примечательные шаги и слабые стороны в позициях друг друга.       Вторая партия длилась намного дольше. Камин источал тепло, в комнате стояла духота. Пряди прилипли к взмокшим вискам. Кимоно будто стало тяжелее, теснее — Гирей-сан был прав, сказав, что ей станет жарко. Она вся вспотела. Рика запустила обе руки в волосы облизнула пересохшие губы: кончик языка скользнул по верхней губе. Может, попросить потушить камин? Иначе сварится как лещ в кастрюле. Она посмотрела на господина, и увидела, что его лоб был густо покрыт испариной, а веки и крылья носа едва заметно покраснели, как у Такахаси, пока его мучала аллергия на шелковицу; время от времени он утирал его платком.        Завершив захват территорий на авангарде, оба соперника начали продвижение к центру доски. Спустя сорок минут после начала игры Рика почувствовала нарастающее напряжение не только на поле, но и внутри себя — глава выстраивал хорошо продуманную, изощренную защиту. Он делал ходы быстро и, казалось, точно знал, как будет действовать дальше. Прошел час, другой. Количество ходов разменяло пятый десяток, а на доске еще была целая толпа камней. Материального превосходства ни у кого не было. Цепочки из камней напоминали крепостные стены городов, защищающих жилища горожан от нападения извне. Гирей искоса взглянул на время — четверть десятого. — В Древнем Китае было предание о дровосеке Ван Чжи, который встретил двух юношей, игравших в го. Пока он следил за их игрой, у него сгнила рукоятка топора. — сказал он, кладя камень на пересечение. — Партия между Го Сэйгэном и Кэнсаку Сэгоэ длилась девять часов. — подхватила юная воспитанница, не отрывая глаз от доски и оценивая «рыхлость» и нехватку «дыханий» камней соперника. Если дыханий меньше, чем у противника, то скорее всего, тебя съедят. У трех ее белых камней в общей сложности было пять дыханий, причём те что с краю имели всего по одному. Чреватая ситуация. —Так убивают кита — медленно. — услышал он тихий голос, почти шепот. — Что? — Так сказал капитан Ахав Измаилу. «Так убивают кита — медленно». — Гирей взглянул ей в лицо — бледное и серьезное. — Это из «Моби Дик». Чтобы победить сильнейшего противника, нужно много времени и терпения. — Хм-м… Хорошо сказано. Да, очень хорошо сказано. — Гирей окинул её довольным взглядом и передвинул фигуру на пересечение. Глава сделал хитрый ход, лишив её возможности захватить территорию на левом верхнем фланге. Подпирая сжатыми кулаками щеки, Рика глазела на край доски, на свою группу камней, и раздумывала, что ей, собственно, делать дальше. Чтобы захватить территорию, нужно поставить сразу два камня на границах, закрыв углы, но глава не даст сделать два хода подряд, и если ничего не предпринять, то следующим ходом лишит «дыхания» каждого из камней, а там заполучить весь правый фланк и изменить ход партии в свою пользу. Особенно ее бесил камень, стоящий в начале цепочки. Но как опережать, если на каждое твое действие в игре будет равное противодействие? Чтобы победить, недостаточно быстро бежать, нужно двигаться сразу в нескольких направлениях одновременно. Рика переключилась на слабые стороны в позиции чёрных. У одного из камней было два дыхания, причём с разрывами. Если туда поставить черный камень, то вся группа станет бессмертной, построив два глаза. Из позитива: есть уязвимости. Чёрные гарантированно построят один глаз. Тогда выходом из ситуации будет гарантированное разрушение второго.        Рика взяла из чаши белый камень. Слева есть слабый черный и разрыв. Значит, надо работать с упором на левую сторону. Гирей-сан сразу же займет вторую. Останется ещё один разрыв, и если туда сделать ход, то у черных останется одно дыхание и их съедят. Рика поставила камень на позицию. Глава ответил далеко не сразу, сделав тот ход, который ей предполагался. Следующим камнем она защитила «дыхание» своего уязвимого камня, мешая соединить разрыв между отмеченными черными. — Тупик. — Гирей холодно ей улыбнулся со словами: — И никому ничего не досталось. — Ещё не конец. — с вызовом ответила девочка, но было видно, что она недовольна сложившейся ситуацией. Ничейная территория мозолила ей глаза, но выхода не было, иначе бы её соперник был почти гарантировано обеспечен победой. — Иногда приходится идти на подобные компромиссы, чтобы не потерять баланс.        Баланс. Да, баланс это важная вещь, особенно в го. В этой игре важна сбалансированность. Агрессия и напор могут дорого обойтись. — Вы правы, но… Это все равно что сыграть в ничью. Не люблю ничью. — сказала Рика, потерев уставшие глаза. — Хуже, чем проигрывать. — Понимаю. По словам моего деда, неумение мириться с компромиссами — признак излишней жадности, а значит глупости.        Рика подняла на него взгляд. Ей показалось, он на что-то намекает, и ждала продолжения, но глава не промолвил больше ни слова.       Всю оставшуюся партию она изматывала его угрозами, выбивая «глаза», расставляя ловушки, хитро жертвуя «камнями-камикадзе», которых использовала в самый неожиданный момент и «удушая» с помощью вбросов.       Играя с этим неутомимым ребенком, глядя в его блестящие светлые глаза и замечая энергичные движения, Гирей подумал, то в её случае нелюбовь к отступлению, проигрышам и компромиссам истекает не из жадности, а из мстительности, но не в привычном понимании этого слова: если отступит, даст слабину или уступит, то позже выберет момент и возьмет своё, отыграясь по полной программе. Как странно контрастировала эта неумолимость и беспощадность с прелестью её невинности, с выражением её глаз, кротких, спокойных и по-детски правдивых, её доброй улыбкой… Мстительность и злопамятность жили в ней тихо и незаметно, как камни, лежащие на дне потока, но дает о себе знать завихрениями и водоворотами. Нужно отдавать себе отчет в существовании этих «водоворотов» — их происхождение же было ему вполне понятно.       Спустя три четверти часа партия завершилась. — «Бессмертный дом». — сказал он. Затем взял своего короля, задумчиво подержал его в руке, положил на доску и утомленно улыбнулся: — Сдаюсь. Победа за тобой, Рика.        По правилам этикета го она поклонилась, выражая признательность за игру — её глаза блестели от счастья. — Ты давно научилась играть в го? — В шесть лет. Нас научила мамина подруга Мидори. Дома я играла с Нацуки, а потом с Сейширо-саном в храме, но не так уж часто… Ему больше нравится играть в шахматы. Но это не мешало ему постоянно меня побеждать. Гирей-сан, когда вы говорили про то, что после партии со своим другом чувствами себя выжатой половой тряпкой… пожалуйста, поверьте, что я целиком и полностью понимаю ваши чувства. — Рика сконфуженно смеется. — А что твой брат? — Ой, Нацу все время проигрывал. Ему не хватало терпения на тактический расчёт. Обычно он шел напролом, надеясь на успех. — девочка сжала белый камень в ладошке. — Господин Гирей, а с кем играли вы? — Я начал играть в том же возрасте, что и ты после того как заболел. Когда я захворал, ко мне часто приходила бабушка, и развлекала меня домино, партиями в сёги, го, маджонг. В двенадцать она была чемпионкой округа и играла наравне со взрослыми. Мой дед тоже мастер игры в го. Я слышал, в Какине нет ни одного человека, кто бы его обыграл. — Может, я стану первой? — воодушевленно сказала Рика — и тут почувствовала, что лицо полыхнуло жаром. — Извините… — опустив глаза на доску. — Простите. Очень самоуверенное заявление. Я не хотела быть наглой. — Наглости в тебе, моя милая, столько же, сколько во мне скромности. — ответил Гирей-сан — по его губам скользнула быстрая улыбка. — Говорят, в го так много возможных ходов, что их больше, чем атомов во вселенной. Поэтому в отличие от шахмат игроки в го полагаются в основном не на расчёт, а на интуицию. Полный перебор вариантов невозможен, и игроку приходится полагаться лишь на интуитивное чувство правильного хода. — А как же стратегическое мышление? — Я думаю, его глубина зависит не только от того, насколько эффективно игрок способен просчитать возможные варианты, но и… Простите, не знаю, как выразить мысль… Ну, может ли он воспользоваться каждым последствием хода противника. — Рика изо всех сил напрягала ум. — Бывает так, что сделав один гениальный ход, вся его сила проявляется только спустя тридцать или даже пятьдесят ходов. — Это применимо и к шахматам, — заметил Гирей. — Да, конечно, вы правы. — Мне нравятся твои рассуждения… Ты умеешь думать. Это полезное и в то же время опасное качество. Не хотелось бы быть твоим врагом. — Извините, господин, но я не могу представить вас своим врагом.        Гирей улыбнулся, показав зубы, очень белые. — А я могу, причём очень даже легко. — Рика, нахмурившись, свела брови, не совсем понимая, что он имеет ввиду. — Но как бы ни была продумана тактика, просчитать абсолютно всё невозможно точно также, как посчитать количество атомов во вселенной, — Гирей взял горсть камней из чаши и опустил их друг за другом обратно. — Поэтому игра так интересна. Риск проигрыша будоражит. — М-м-м… — с сомнением протянула девочка, царапая ногтем край доски, подняла взгляд, опустила, потом снова подняла. — Гирей-сан, можно я открою вам тайну?        Гирей поднял бровь. Заёрзав на стуле, она пожевала губу прежде чем признаться: — Каждый раз, когда я с вами играю… я ужасно боюсь проиграть. — сказала Рика. — Вот как? — усмешка. — Я знаю, что ты не любишь проигрывать, Рика. — Я очень хочу побеждать… Но дело не только в этом. Если я выигрываю, то значит от меня есть польза. Ну, то есть… — Гирею почудилось, что воспитанница как будто бы стеснялась. — После того, как вы сыграете с тем господином, вашим деловым партнёром, то захотите… м-может быть… я не надеюсь, что вы захотите, но вдруг иногда… если вам будет угодно… вы захотите поиграть со мной. — едва дыша закончила Рика, но более чем вежливо.       На его точеные, как старой слоновой кости, черты лица упал последний свет спрятавшегося за тучами солнца, и с улыбкою, изогнувшей губы, глава стал похож на свою покойную мать как две капли воды. Не прошло и минуты, как снаружи прогрохотали пустые раскаты грома. — Не буду терзать тебя в сомнениях, Рика, и скажу, что наши с тобой встречи доставят мне большое удовольствие, — Гирей протянул руку к бутылке, наполнил свою чашку сакэ, выпил её залпом, как и следующую за ней. Они начали новую партию. В этот раз глава играл белыми. — Тебя все еще беспокоит твой дядя?        Рика повела плечом; на секунду её лицо приобрело такое выражение, какое бывает у людей, когда они вспоминают о каком-то неприятном событии в их жизни. — Не говори, если не хочешь. От этого нелегко оправиться.       Переставляя камень по диагонали, Рика поджала губы и пробормотала: — Лекарство было горьким, но пациенту оно помогло. — Ты не могла бы пояснить, что это значит? — склонив голову набок, спросил тот. — Я… — что говорить, ей было стыдно признаваться в своих противоречивых чувствах к Ренджи: к тому как любила и ненавидела его с одинаковой силой. Однако то, что она услышала от главы в саду, к счастью избавило её от самых тягостных и унизительных — от тоски и надежды на его возвращение. — Я просто поняла, что он за человек. — И кто же он? — Лгун. — вырвалось из неё само по себе. — Твоя мать и братья не знали, что он охотник за головами? — Мама знала. И, я думаю, Ишида тоже. Я вспоминаю… и мне кажется, он сам обо всём догадался, но защищал нас с Нацуки, как и мама. Они не хотели, чтобы мы знали, кто он на самом деле. Особенно Нацуки. Он всегда боготворил Ренджи и мечтал стать его учеником. — Почему? — Нацуки восхищался хантерами. — Рика поставила камень на пересечение. — Он всю жизнь хотел стать одним из них. Мама рассказывала, что как-то раз в начальной школе Нацуки написал сочинение на десять страниц о том, как круто быть хантером, и что пойдет по стопам своего дяди. В школе он вечно хвастался Ренджи, и говорил, что закончит школу и будет тренироваться у него к Экзамену.       Каждый раз, когда Ренджи приезжал домой, Нацуки с порога набрасывался на него, выпытывая, где он был и чем занимался последние месяцы — ему хотелось знать всё о том, каково быть хантером. Большинство его историй были увлекательными и захватывающими, но, теперь, зная о том, кем на самом деле был их дядя, когда Рика их вспоминала, то поняла, что они все они были подчищены и подглажены, лишенными любых намёков и деталей, которые могли бы навести на мысль об истинном роде его деятельности. Как-то раз Ренджи в шутливой форме обмолвился, что охотится на людей, и они с Нацуки, посовещавшись, пришли к выводу, что тот занимается розыском беглых преступников, как крутые охотники за головами в вестернах или Спайк Шпигель в «Ковбой бипоп». Кто бы знал, что говорил он буквально.       Повисшую тишину разбередил очередной громовой раскат, мощный, какой-то жестокий и зловещий, словно небеса развернуться и с них на землю сойдут разгневанные боги — мгновение мир безмолвствовал, и затем с небес потоком хлынул дождь. — А ты бы хотела стать хантером? Рика подняла на него круглые от удивления глаза. — Я? Да что вы… — нервный смех. — Я не буду хантером. — Почему не будешь? Боишься, что не справишься с экзаменом?        Рика подалась вперед и перенесла камень на пятую горизонталь. От этого движения плечи резануло болью — за прошедший час мышцы затекли. В этот момент на периферии зрения её взгляд заметил тянущуюся к чашке руку главы — его пальцы заметно дрожали. Рика взглянула ему в лицо, и увидела, что он побледнел. Его выражение не изменилось, но глава вдруг порывисто провел рукой по волосам. — Гирей-сан?…       Ей стало не по себе. Дождь снаружи шумел всё сильнее. Природа как будто хотела взять свое и высыпает ливень с отчаянной злобой. Вдруг порыв ветра налег на плохо закрытое окно и, отбив задвижку, затрепал штофной гардиной и, пахнув грозой, задул несколько свечей. Вдруг молодой глава вскочил со стула и подошел к окну. Ветер трепал его выбившимиеся пряди волос. Его неподвижная фигура стояла к ней спиной. Когда он повернул голову, Рика вздрогнула: бледный, как смерть, на верхней губе — бусины пота, в линзах очков — голубые всполохи. Глаза уставились в одну точку, взгляд казался остекленелым.       Гирей сделал несколько шагов к кувшину с водой, стоящему на столике возле кресла, но на полпути его качнуло в сторону, и он схватился за стол. Рика привстала со стула, не понимая, что происходит. Постояв, сгорбившись, где-то с минуту, глава тяжело, как-то механически выпрямился, продолжая упираться ладонями в край столешницы. Потом протягивает руку, наливает воду в стакан трясущейся рукой и высасывает залпом. — Гирей-сан, с вами все в порядке? Тот не ответил — слышалось только его хриплое дыхание. Пробежавшая судорога не оставила в лице главы ни кровники. Вид у него был такой, будто его вот-вот вывернет наизнанку. Со странной гримасой Гирей вытаскивает платок из рукава и прислоняет его ко рту, прикрыв глаза, и Рика понимает, что он и правда борется с тошнотой. — Простите… — Рика подошла к нему: — Вам нехорошо? Что с вами? — Всё в порядке, — голос его, низкий и сиплый, говорил о том, что вовсе он не в порядке. Вдруг его всего скрючило как спазме — задев рукой хрустальную конфетницу, он высыпает лакричные конфеты из неё прямо на пол. На секунду ей кажется, он вот-вот рухнет, но он устоял на ногах и выпрямился очень медленным, изящным движением, как актёр театра Но.       Гирей снял очки и положил их на стол. Покрытое испариной лицо и губы оставались бледными — в них не было ни кровинки. Глава бредет мимо неё, медленно и тяжело, в спальную часть комнаты. Рика беспомощно стоит, не зная, что делать. Было очевидно, что ему плохо, ещё когда она только пришла, то заметила, что что-то не так, а Гирей-сан и виду не подавал, а теперь тот еле стоит на ногах. Вдруг с ним происходит что-то серьезное? Рика вдруг вспомнила его отца, господина Инумацу, о его внезапной болезни, от которой тот умер. Испугавшись не на шутку, Рика дёрнулась в сторону двери: — Гирей-сан, я позову слуг…       Стоило ей пошевелиться, как он остановил её упреждающим жестом: — Нет. Никаких слуг. Никого сюда не впускай. — Н-но я же ничем вам не помогу… — Делай как я говорю. — хрипло отрезал он. Дрожащей рукой глава вытер лоб. Приглядевшись, Рика вздрогнула — выглядел тот очень худо. Властным, не терпящим возражений тоном, Гирей не просит — приказывает: — Иди за мной.       С этими словами он исчез за фусума — мелькал только силуэт. Господи, подумала Рика, почему хочет, чтобы она осталась? Толку-то от неё — ноль! Она понятие не имела, чем может быть ему полезной. Полная тревожных мыслей, Рика, мешкаясь в нерешительности, не двигалась с места, переводя взгляд с двери на сёдзи, далеко не уверенная в том, что ей следует послушаться. Прошла целая минута, но она так и не решила, как ей поступить, и в конце-концов пошла вперёд.        Как и в прошлый раз, когда ей выпал шанс увидеть покои главы, спальня встретила её ароматом свечей и духов: пачули, мускус, белый кедр, жимолость и сладкий, бархатный миндаль, от которого кружится голова. Комната тепло освещалась изнутри. Подсветка в аквариуме, где среди кораллов, коряг и камней неустанно кружилась мурена — синяя лента, красиво усыпанная неправильными пятнами синего цвета — была приглушена.        Глава стоял возле трюмо, опираясь на столешницу, и держался одной рукой за голову. При ближайшем рассмотрении видно, насколько он нездоров — потел, задыхался, силы дойти до постели на неверных ногах у него, очевидно, иссякли. В изножье кровати стоял цуйтатэ, мешая пройти. Рика двумя руками сдвигает его в сторону, подходит к нему и не теряя времени на этикет и субординацию, обхватывает его рукой на уровне корпуса и говорит: — Гирей-сан, обопритесь на меня.        Ничего не говоря, он отталкивается от столешницы и кладет руку ей на плечо. У неё подкосились ноги — казалось, он сгрузил на неё весь свой вес; Рика старается не думать о том, что будет, если не выдержит.        С поддержкой Гирей все-таки доходит до кровати, после чего тянется к тумбе возле стола, рывком открывает средний ящик, с грохотом роется в нём рукой и вынимает пузырёк с таблетками, но попытка открыть трясущимися руками заканчивается неудачно — пузырек выскальзывает из его рук, таблетки, прыгая, рассыпаются по полу. — Рика, голубка, ты не могла бы… — раздался хриплый голос; он задыхался, слышно было, как не то что каждое слово, каждый звук давался ему с неимоверным усилием. — Всё перед глазами плывёт…        Ей было того не по себе, что Рика в ступоре первые несколько секунд не понимала, что он от неё хочет. Она осеклась, легонько хлопнула себя по лбу: вот дурочка! — Да, сейчас, сейчас… — она падает на колени, хватает баночку из-под таблеток и собирает разлетевшиеся во все стороны жёлтые пилюли, похожие на конфетки. Собрав несколько штук, она протянула Гирею горсть, не зная, сколько ему нужно. Он схватил с её ладони все, закинул их в рот, проглотил, не запивая.        Подбирая с пола остальные таблетки, Рика косилась на него через плечо. Глава сидел на краю кровати, согнувшись в три погибели, обхватив голову одной рукой. Тяжелое дыхание, по восковому лицу струится пот. Он и не пытается скрыть свою слабость. Ей было страшно смотреть на него. Сердце у нее по-кроличьи трепыхалось со страху. Собрав все таблетки в баночку, Рика ставит её тумбочку. — Гирей-сан, что мне сделать? Вам что-нибудь принести?        Никакого ответа. — Гирей-сан, вам лучше лечь. — Не стоит. Мне уже лучше. Лекарство помогает.       Рика вопросительно, детски-укоризненно посмотрела на него. — Простите меня, но нет. Несколько минут назад вам было очень дурно, вы чуть не потеряли сознание. Вы даже не представляете, каким вы были бледным. Раз уж не желаете помощи слуг, то хотя бы ляжете и не будете спорить — сейчас вам следует отдохнуть. Ложитесь и не вставайте.        Сквозь наркотический кумар он услышал, как в детском голосе проскочили приказные нотки. Положив полотенце на постель, воспитанница вышла из комнаты. Гирей проводил взглядом её затуманенный силуэт. Правда пошла за водой или решила воспользоваться предлогом, чтобы улизнуть и позвать первого попавшегося слугу? Нет. Никуда она не уйдет — только если заподозрит что-то серьезное, а пока он говорит ей остаться, никуда от него не денется. Будет виться вокруг него, словно пичужка, хлопотать над ним и делать всё что просят, даже если он прикажет бдеть у его постели всю ночь — будет, и глаз не сомкнёт. Уж как она заботится! Порой кажется, и жизнь за тебя отдаст без лишних раздумий — кинет себя на растерзание, лишь бы тебе получше жилось, точно как её мамаша. Жалкая, глупая женщина без капли самоуважения и гордости. Вот уж точно дурной пример заразителен. Впрочем, у слабых и никчёмных родителей нередко вырастают дети, которые им и в подмётки не годятся.        Рика выбежала из спальни, схватила стакан, налила в неё воды из кувшина, нашла ванную, сдернула с крючка полотенце для рук и намочила его в ледяной воде, после чего вернулась в спальню, приглушила свет в комнате, чтобы тот не резал глаза. Сев на край постели, девочка подносит к его лицу стакан, помогая приподнять голову, и просит: — Гирей-сан, пожалуйста, я принесла вам воды.        Делая глотки, он смотрит вниз — ногти обкусаны. Стакан ставится на столик Рика вытирает ему рот платком, берет влажное, прохладное полотенце, наклоняется и промокает покрытый испариной лоб; из прозрачно-серых глаз всё это время сочится тревога. — Господин, как вы себя чувствуете? Вы уверены, что вам…. — Я не хочу видеть слуг, Рика. — отрезал глава; спустя несколько секунд молчания, когда он заговорил снова, его тон несколько смягчился. — Я не нуждаюсь в их помощи. Со мной не произошло ничего смертельного. — Х-хорошо, как скажете… — пролепетала она.        Прикусив губу, Рика, сжимая в руках полотенце, мнётся, не уверенная, что господин способен мыслить здраво, когда минуту назад чуть не упал в обморок. Она терялась в догадках, что с ним было. Приступ? Он болен? С ним что-то серьезное? — У вас что-нибудь болит, господин? — допытывалась Рика, чуть не заламывая руки. — Простите меня, но я волнуюсь, что вам может стать хуже, а я тут… Я же совсем не знаю, что мне делать… А вдруг с вами происходит что-то серьезное, а я не… — Рика, я не умираю, мне действительно стало лучше после таблеток. — С вами точно всё в порядке? Вы знаете что с вами? — Отравился, наверное. Обедал рыбой в ресторане. Должно быть, оказалась несвежей. — У вас что-то болит? Вас тошнит? Гирей глухо смеется. — Тошнит меня много от чего.       Рика смотрит в его бледно-голубые глаза. Его лицо было белым, губы сухими и бескровными, но с кожи постепенно начал спадать восковидный налёт, делавшим его похожим на посмертную маску. — Гирей-сан, я могу для вас что-то сделать?        В ответ глава прикрыл глаза и отвернулся. Мокрые от пота волосы прилипли к шее. Рика убрала их и бережнее некуда протерла шею полотенцем. — Рика? — Да, Гирей-сан? — Я могу тебя попросить? — Конечно. — та серьезно кивнула. — Что угодно. — Что угодно? — хрипло усмехнулся глава. — Ты сделаешь для меня всё что угодно? — Если это будет в моих силах… Только скажите. — Клянешься ками?        Рика почувствовала, как он вцепился и стиснул горячими пальцами её запястье. Испуга не было, но от неожиданности она все равно дёрнулась, однако и не думая отстраниться. Глава не сводил с нее глаз с огромными, расширенными зрачками. — Клянусь. — Ты обо мне позаботишься?        Тьма, царящая в комнате, скрыла её изумление, отразившееся у неё на лице. Рика решила, что он подразумевает, что она останется с ним, пока ему не полегчает, и сердце её сжалось от жалости. Она по-прежнему не знала, что он за человек, и какая у него на сердце таилась печаль, почему он так холоден, недоверчив и циничен, но совершенно ясно, что он был одинок. Казалось, что у него нет никого близкого, друга или члена семьи, которому мог бы доверять или чем-то поделиться. Рика сжала губы. Почему после смерти господина Инумацу, его дед, Ринтаро-сан, уехал в Уракамэ? Почему не остался с ним, чтобы помогать, поддерживать, наставлять и делиться опытом, ведь его внук так молод, он только что потерял отца и стал главой клана? Это жестоко и несправедливо. У старика осталась старшая дочь и ещё один внук, ему есть с кем разделить горе, а как же он?       Пока её голова была переполнена размышлениями, Рика не заметила, как глаза главы закрылись, и он провалился в сон. — Гирей-сан! — шепотом позвала Рика, и приложила тыльную сторону ладони к губам, хотя видела, что он дышит. Его дыхание было глубоким и редким, тело то и дело охватывала дрожь, по рукам пробегали мурашки. Он что-то бормотал, только слов не разобрать. Рика приложила ладонь к его лбу — липкий, но прохладный. Температуры нет, он не был в лихорадке. Ей хотелось разбудить его, чтобы проверить его самочувствие и убедиться, что с ним точно всё в порядке и ему не нужна помощь врача, но он спал, а значит, отдыхал.       Убедившись, что он дышит ровно, она тихонечко сползла с края постели и натянула на его ноги одеяло. Рика посмотрела на баночку на прикроватной тумбе и взяла её, покрутила в руках, читая этикетку. «Бупренорфин». Название ей ни о чем не говорило, но кроме аспирина, который иногда принимал Ишида, когда у него болела голова, и ибупрофена в детском сиропе, Рика не знала других лекарств. Таблетки, которые доктор Вайшу выписал Такахаси для снятия приступов в ногах, были какими-то обезболивающими, и Рика предположила, что этот препарат тоже снимает боль, и поставила баночку обратно. Угорь в аквариуме вертелся и крутился вокруг искусственного грота, то и дело поднимая голову — взглянуть, не прольется ли и сегодня дождь из рыбок с его колеблющихся серебристых небес.        Рика вышла из спальни, прикрыв сёдзи. Ей следовало уйти и позвать слуг, но она не могла удержаться, чтобы не осмотреться.       Комната, где живёт человек, позволяет узнать многое о нём самом. У себя дома Рика делила одну комнату с Нацуки, и долгое время, будучи ребенком с несозревшей психикой, который мало что знал о самом себе и с малых лет находился под влиянием обожаемого старшего брата, неосознанно отождествляла себя с его личностью. Если бы её спросили, какие у неё увлечения, она, не задумываясь, назвала бы те же увлечения, что у Нацуки: читать мангу, смотреть фильмы про зомби, играть в настольные игры, собирать карточки мэнко. Если бы у неё спросили, какой у неё любимый цвет, то она сказала бы «жёлтый», потому что это был любимый цвет Нацуки, любимая манга — «Ковбой бипоп», а если бы мороженое — то шоколадное, поэтому её связь с умершим братом была крепче некуда. Ей даже не приходило в голову задуматься о том, что же нравится лично ей самой. Личность Нацуки бросалась в глаза каждому кто его встречал, с первой минуты: сильный, упрямый, уверенный в себе. То, как он стоял, его самоуверенный вид с широкой ухмылкой, его громкий, бойкий голос, словно созданный для того, чтобы привлекать внимание и энергичные, порывистые движения, дающие понять, что ему нужно чуть больше пространства, чем всем остальным. В отличие от неё, Нацуки никогда не взвешивал свои слова. Он всегда озвучивал всё, что приходит ему на ум, не заботясь о том, какую реакцию они вызовут, считая, что его мысли должны быть услышанными. Ей же постоянно казалось глупым всё, что она хотела сказать. Нацуки часто говорили, что он умнее многих, и бывало он сам считал себя умнее всех. Он был как планета, и все вокруг крутились по её орбите, а его младшая сестра — спутником, который крутился вместе с остальными. Её толком не сформированная личность настолько растворилась в нём, что помногу раз на дню, находясь в различных ситуациях, она с тревогой задавала себе вопрос, как бы поступил Нацуки, что бы сказал, о чём бы он подумал. Потому по комнате, где они жили, можно было точно сказать, в каких вещах присутствует характер брата: его можно было найти в вечно царящем беспорядке в шкафу, в томиках манге на подвесной полке, на потёртых уголках игральных карт, на настенной карте мире, пришпиленной к пробковой доске, на грязных пятнах на футбольном мяче, коллекции аниме-фигурок из «гачапон», но в какие принадлежали ей, отражали её собственный характер — нет.       В келье для послушников в Шинкогёку и в комнате в поместье клана было всё определеннее, в них была Рика Исаги, её увлечения, любимые книги и цвета — весь последний год Рика познавала себя с некоторым восторгом и удивлением, а влияние взрослого авторитета помогло ей определяться с собственными мыслями и чувствами.        Ступая по отполированному воском полу, Рика прошлась по комнате, испытывая легкую дрожь: от сонной будто ушедшей под воду комнаты, от её шуршащего бархата, от старинной антикварной мебели, от её роскоши и тишины. Дождь лупил по окнам с той же силой, капли стекали по стеклу, размывая мир снаружи, но было видно, как ветер яростно, безжалостно, треплет и клонит к земле покрытые густым туманом кроны деревьев. Часы — жужжащие, шестеренчатые — громко всхрапнули в тишине, перед тем как отбить четверть часа. Рика подошла к стоящей в алькове чёрной, покрытой глазурью вазе с цветущими веточками миндаля. Воздух возле них был напоен горьковато-сладким, марципановым ароматом. Над вазой висел портрет господина Гирея.       Почему его отец испытывал к нему отвращение? Первый раз Гирей-сан упомянул о том, что был разочарованием для своего отца, когда застал её в кэнкей перед статуей Манджушри, на чьих руках был возложен Хаккьокен. Он упомянул, что по традиции все наследники титулы главы клана учатся кэндзюцу, но из-за слабого здоровья и хилости, которой тот был вознагражден в детстве после ревматизма, мастерство меча ему освоить не удалось. Нельзя сказать, что глава клана выглядел тщедушным слабаком — по-аристократически худощавый, его фигуру отличала почти изысканная хрупкость, но, судя по всему, болезненность осталась с ним на всю жизнь, и годы тренировок прошли впустую. Потом — фортепиано, но увы, мальчик не раскрылся музыкальным дарованием и попытка увенчалась ещё одним промахом: слух, как и способности к игре на инструменте, оказались весьма посредственными. В учёбе тот не блистал, не был глупым, но и не обладал каким-то особенным интеллектом, ничем не выделялся среди сверстников и в сущности — за исключением своего знатного происхождения, он был самым обыкновенным ребенком, которому сам бог велел быть как все. Нетрудно было представить, как неся на себе груз непомерных ожиданий, ребенок отчаянно хватается за всё — за спорт, шахматы, рисование, хайку, языки, надеясь на то, что найдет утешительный приз, что хоть где-то будет хорош и угодит требовательному отцу, но обстоятельства оказываются против него. А когда нашелся исключительный талант, который превосходил его во всём, от учебы до спорта, стало еще мучительнее. Рика обернулась в сторону спальни. Чувствует ли он порой, как укоризненный взгляд неоправданных ожиданий прожигает ему спину? Посещают ли молодого главу мысли, что он жаждет доказать отцу, который смотрит на него с небес, что он чего-то стоит, что он достоин титула?        Она на цыпочках подошла к столу, на котором стоял гобан с незаконченной партией, аккуратно, стараясь не шуметь, собрала камни в чаши и положила вглубь доски, взяла его подмышку и тут обратила внимание на стоящий возле камина чёрный сундук. Не то чтобы обратила — взгляд просто скользнул по нему, как скользит помимо нашей воли, когда мы куда-то поворачиваемся. Сундук не выглядел как-то очевидно по-особому, чтобы привлекать внимание, не выбивался из общего интерьера комнаты, кроме одной детали — он был детский. Об этом говорил лаковый узор на крышке, изображающей сценку играющих в тэмари группы детей — мальчиков и девочек, перебрасывающих мячик друг другу. Она опустила гобан на бахромчатое кресло, повернутое к камину, и подошла к сундуку, чтобы поближе рассмотреть картинку, задаваясь вопросом, что в покоях делает сундук для игрушек. Рика поводила пальцем по загрубевшей, помутневшей крышке сундука, после чего присела на корточки, там, где полировка — черная, липкая, будто неаппетитная подгорелая корка пирога — перепархивала в чистое, густое сияние. Она скосила взгляд в сторону закрытых сёдзи в спальную часть комнаты и прислушалась к звукам. Тишина. Не справившись с детским любопытством, Рика, высунув кончик языка, на пробу подцепила пальцем крышку, чтобы проверить, не закрыта ли, но та легко поддалась       Рика не рассчитывала, что в сундуке лежат игрушки, но содержимое её разочаровало — куча какого-то хлама из бумаг, папок из плотного картона, холщовых мешочков, книг, журналов. Она не была из тех детей, кто лазают по ящикам, залезают в родительские шкафы, копаются и суют нос в чужие вещи для собственного развлечения, и знала, что играет с огнём и должна закрыть крышку, потому что если Гирей-сан вдруг проснется и увидит, что она роется в сундуке, то к нему в покои ей путь заказан. И всё равно потянулась к лежащей наверху папке, запомнив, как и где она лежала. Желание было сильнее. Хоть ты тресни.       Затаив дыхание, Рика открыла безымянную папку. Внутри лежала медицинская карта. Поводив глазами по шапке, она поняла, что карта принадлежит покойному главе клана. Рика пролистала несколько страниц, пока не нашла историю болезни. Она пыталась разобрать каракули врачей, но не могла понять и половины написанного. Многочисленные результаты анализов и обследований за два года: томография головного мозга, грудной полости, брюшной полости, органов малого таза, томография сердца с контрастом, гастроскопия, при которой в желудок через гортань вводили зонд, и рентгеноскопия, кардиоверсия, биопсия почки, пункция щитовидной железы, генетические тесты, мониторы ритма сердца и апноэ, КТ-перфузии, гамма-сцинтиграфия, радионуклидная диагностика сердца и почек… История занимала по меньшей мере сотню страниц. В начале практически результаты обследований показывали один и тот же результат: значимых патологий не выявлено, но со временем, видимо, по мере ухудшения состояния, анализы тоже начали ухудшаться, но подтвержденных диагнозов не было — сплошные предположения. Предположительные диагнозы: Синдром Вольфа-Паркинсона-Уайта, почечная недостаточность, болезнь Крона, неизвестное доселе науке аутоиммунное заболевание, амилоидоз, агрессивная разновидность рака, прионная болезнь, наследственный недуг… Рика читала диагнозы пустыми глазами, как строчки на фарси, они ей ни о чем не говорили, кроме того, что никто так и не смог определить, от чего умирал мужчина.        Она закрыла папку, положила её где та лежала и взяла один из лежащих мешочков размером с кулак. Они были лёгкие и мягкие, будто внутри вата или что-то вроде того. Развязав бечевку, Рика заглянула внутрь и, недоуменно нахмурившись, подцепила пальцами то, что лежало внутри мешка и вытянула наружу. Лента — простая лента из красного шелка. Рика потёрла ткань между пальцами, и внутри неё что-то откликнулась на эту гладкость, этот блеск, это скольжение по коже, и потянулась к волосам. Точно. Лента была точно такой же, как та, что подарил ей Гирей-сан, только другого цвета. В сундуке лежало много холщовых мешочков, шесть или семь штук, и все ленты в них были разного цвета. Рика боролась с соблазном забрать себе какую-нибудь, серебристую или темно-синюю, но отчего-то была уверена, что тот непременно заметит пропажу. Вдруг подумают на кого-то из слуг? И Рика отбросила мысль. Она не воровка и не хотела никого подставлять. Уже без прежнего энтузиазма она очень, очень аккуратно перебрала некоторые остальные вещи, стараясь класть их на то же самое место, полистала один из журналов, который оказался не журналом, а каталогом аукционного дома под названием «Валь д’Уаз». Потом ей в руки попалась книга автора с довольно-таки вычурным, аристократическим именем, похожим на какой-нибудь придворный титул, но прочитав пару строчек из середины Рика залилась краской до корней волос, захлопнула книгу и вернула обратно в сундук, чувствуя, как у неё от смущения, вызванным содержанием, горят щеки. Не слишком благочестивая книга...        Проверив, что все лежит на прежних местах Рика закрыла крышку сундука и встала. За её спиной стояла матовая бутылка недопитого сакэ. В её чашке на дне напитка оставалось на три-четыре глотка. Она долго смотрела на чашку, пока не взяла её в руки и сделала глоток. Горло слегка щипало, зато в животе уже растекалось тепло. Рика допила все что было в чашке. Не прошло и минуты, как её отпустили тревога и чувство скованности, и голова, опустев, погрузилась в состояние тягомотной полудремы. Она не отдавала себе отчет в том, что делает — ей хотелось лишь усилить этот блаженный морок, не дать им развеяться и пропасть, настолько ей стало хорошо. После третьей порции, выпитой залпом, в ушах у неё появился жаркий треск. Рика положила руку на лоб — он был горячий. Лицо так и полыхало. Комната перед глазами начала слегка плыть и подрагивать, как перед тем, как провалиться в сон. Мысли ворочались в мозгах, и если бы кто-то прямо сейчас спросил, о чем она думает, Рика не смогла бы ответить на вопрос собеседника.        После четвертой порции сакэ в бутылке кончилось, и непослушными пальцами она поставила чашку на стол, дошла до гобана на кресле, и когда выпрямилась, комната завращалась вокруг неё. Издав звук удивления, Рика схватилась за кресло и помотала головой, но хоть окружающие предметы и встали на свое место, ощущение невесомости никуда не пропало. Видеть куда идёт она, к счастью, была в состоянии, но отчего-то по пути зацепилась за стойку для кочерги и наделала столько шума, что испугалась, как бы не разбудить Гирей-сана.        На ватных ногах Рика буквально вывалилась из комнаты, но сумела устоять и даже, держась за косяк, задвинуть сёдзи. Кое-как она выбралась из лабиринта коридоров центральной постройки и спустилась на первый этаж, в полумрак галереи и вдруг забыла, куда вообще идёт. Стоя посреди галереи, Рика растерянно оглядывалась по сторонам, потеряв связь с реальностью. С минуты, как она выпила первую порцию, её совсем развезло. Во рту стоял кислый привкус сакэ, в ушах теперь не трещало, а звенело, и вся она, по ощущения, раскалилась как решетка камина. Зажмурив глаза, она изо всех сил боролась с желанием улечься прямо на пол и уснуть или хотя бы просто чуточку полежать. Господи, куда идти? Налево? Направо? Где её комната? Рика собрала мозг в кучу, насколько это было возможно в её нынешнем состоянии, пока до неё не дошло, что надо повернуть налево.        Никакая, на заплетающийся ногах Рика пошла по галерее. Очевидно, Бог решил её пожалеть, потому что как только ей удалось добрести до конца, как из-за поворота со шторой в руках появилась Морена. — Рика? — спросила та с удивлением, вздернув брови, когда увидела ее. — Ты что тут делаешь так поздно? — Там Гирей-сан… Ему не очень хорошо. — каким-то отстраненным от всего уголком сознания Рика услышала свою заплетающуюся речь, и снова икнула. Это кто говорит? Она? Она так разговаривает?        Когда Морена подошла к ней, то Рика поняла (скорее по её изменившемуся лицу, чем по собственным ощущениям), до чего её довело сакэ. — Стой здесь.        Не успела Рика ничего спросить, как служанка куда-то унеслась, вернулась спустя пару минут без штор и подхватила её на руки.       Морена принесла её в ванную и поставила на ноги. Комната вращалась перед глазами, взгляд расфокусировался, и зеленый цвет мыльницы вспыхнул яркой люминесцентной кляксой. Воздух перед её глазами колыхался. Служанка дала ей бутылку воды и твёрдым голосом приказала выпить всё до конца. Рика не поняла зачем, но послушно выпила. — М-морена-с…        Прежде, чем она успела закончить, та обхватила её затылок и надавила пальцем куда-то в область горла — осторожно, но с усилием. Её тут же бросило в пот, а следом скрутил рвотный позыв. Рика рухнула на четвереньки и едва успела склониться над унитазом, куда её и вырвало.       Минут пять её мучительно выворачивало наизнанку — так, что ей казалось, что желудок не выдержит и разорвется. Всё это время Морена держала ей волосы и гладила по спине круговыми движениями. — Вот так, умница… Пусть из тебя выйдет вся дрянь. Старайся вывести её из себя всю, до конца.       Когда живот перестал исторгать из себя зловонную зеленоватую желчь с привкусом сакэ, тяжело дыша, Рика привалилась плечом к стене и прижалась щекой прохладной каменной плитке. В горле ужасно жгло от рвоты. Глаза опухли, слезились, ванная перед глазами подрагивала и качалась, но стало полегче. Похоже, избавившись от остатков сакэ, организм приходит в норму, но сердце все ещё билось как шальное, и дышалось с трудом. Рика прикрыла веки и услышала сквозь гул стучащей в ушах крови, как Морена куда-то ушла, но потом вернулась и принялась отирать её горящее лицо мокрым полотенцем. — Всё, теперь всё хорошо…        Её желудок скручивался, как рыба на крючке, но после того, как её вырвало, в голове немного прояснилось. Её взгляд нашёл бледное лицо служанки. Ладони покрылись испариной. Как только разум стал к ней возвращаться, до неё дошло, что она натворила, и вся похолодела. — От тебя пахло алкоголем. — напряженным тоном сказала Морена. — В чём дело? Что ты пила?       Ей было так стыдно, что хотелось провалиться сквозь землю. — Это… сакэ. — Сакэ? — переспросила та, резко выпрямившись. — Господи боже… Но откуда ты?… Где ты его достала?! Как тебе это только в голову пришло?! Алкоголь это яд! Отрава! — Я знаю. — жалко выдавила Рика, прервав её, вперившись взглядом куда-то в невидимую точку на стене. — У меня отец пил. — и поморщилась, от того, что вспомнила о нём, — ничтожном, никчемном человечке, который ничего, кроме презрения, не вызывал. — Тогда зачем ты его выпила?! — Морена схватила её за плечи, стиснула их. Ей никак было не объяснить то дивное облегчение, которое она испытала, когда после сакэ её голова стала пустой из-за того что в ней не было никаких мыслей, а в животе рассосался комок, не отпускавшего её ни на секунду, ни днем ни ночью с тех пор, как её увезли из дома в Какин. Впрочем, действие его все равно не длилось долго, потому что сейчас ей стало в сто раз хуже чем было. — Где ты вообще нашла сакэ?! — Гирей-сан дал его мне. — Что?... — отпустив её плечи, Морена заморгала. Вид у неё сделался совершенно растерянный. — Гирей-сан?…        Рика вперила глаза в пол. — И ты выпила его? — Не только его… Ещё вино. Он говорил, что я должна знать вкус хорошего вина.       Брови у Морены высоко поднялись. Кажется, она не знала что и сказать. — Морена-сан, я… не знаю, зачем Гирей-сан это делает, но он не желает мне навредить. Наверное, он подумал, что, ну, в этом нет ничего плохого. Он предложил мне сакэ, но не заставлял его пить, я сама…захотела… Только я виновата. — Ты понимаешь, что взрослые не могут давать детям алкоголь? Это опасно. Тебе всего девять лет.        Морена продолжала сидеть на стуле, глядя на неё таким взглядом, от которого Рика только сильнее ежилась с ощущением, что сделала что-то непоправимое. — Рика… Он делал ещё какие-то странные вещи? — В смысле «странные»? — спросила почти что грубо. — Что вы имеете ввиду? — Что-то такое, что казалось тебе неправильным? То, что, возможно, ты думала, на первый взгляд ерунда, но это не так и тебе не хочется говорить об этом вслух. — Вы с чего это взяли?! — вспылила Рика со слезами на глазах. — Зачем вы это спрашиваете?! — Потому что… — Морена, умолкнув, скользнула по ней взглядом с головы до ног. — Ладно, ничего. — протянула служанка и легко потрепала её по щеке. — Ничего… Ох, Рика, одна беда с тобой. — Вы сердитесь на меня? — Не сержусь. — Сердитесь, — глухо повторила она, по-прежнему не глядя на неё. — Вы сказали «Рика». Вы никогда не зовете меня по имени. Если бы вы не злились, то сказали бы «кроха». — Но тебе же не нравится, когда тебя называют «крохой». — Нет, я… — голос её сделался ломким.       Ей было мучительно стыдно. Что-то поднималось к горлу, щипало ей в носу, только это была не рвота, а слёзы, и почувствовала себя готовой расплакаться. — Простите меня. Простите пожалуйста.        Морена промолчала. Потом сложила полотенце и положила его на корзину. — Пойдем-ка в комнату, переоденем тебя.        С трудом поднявшись с пола, Рика доплелась до комнаты. Морена помогла ей снять кимоно и надеть чистую пижаму. Она легла под одеяло в липком поту, положив ладони под щеку, но только закрыла глаза, как желудок у неё скрутило снова, и спазм был до того болезненный, что она свернулась клубочком, прижимая руки к животу. Наконец, отпустило. Так, думала Рика, обмякнув от облегчения, всё-всё, теперь все… По мере того, как стихали спазмы, по всей голове усиливалась пульсирующая, распирающая боль, будто её сдавливали в тиски раскаленным обручем. — Рика, — громко сказала Морена, очень громко, и Рика поняла, что заснула, ну или засыпала, — посмотри на меня.       Рика послушно открыла глаза, свет был до боли ярким, и к её губам подсунули стакан с чем-то горячим и пахнущим травами. — Настой из ромашки, мяты и мелиссы. Поможет успокоить тошноту. Когда Инумацу-сан был болен, он пил его каждый день. Ему это помогало, и тебе поможет. Пей.        Рика безропотно приняла горячую чашку из рук и сделала несколько глотков. Травяной настой был горьковатый, душистый, смывая кислый привкус изо рта. Вскоре спазмы утихомирились, и она почувствовала себя чуть лучше. Морена заставила её выпить все до последней капли. Рика, зарывшись в одеяло, закрыла глаза и притворилась, что спит.       Спустя недолгое время Морена выключила возле кровати ночник и ушла. Сколько она пролежала вот так — не знала, высунула руку из-под одеяла и погладила себя по голове. До чего же это было жалко.       Она провалилась в темноту, и ей приснился страшный, мерзкий сон, который и сном-то не был: просто память решила расковырять её и без того затасканное сердце, чьи раны то и дело бередят. Это был день, когда отец ушел из дома, и начался кошмар с того, что накануне он сидел в гостиной, с бутылкой пива в руке, и смотрел телевизор, какой-то бейсбольный матч, зычный голос ведущего комментатора и вопли болельщиков гремел на весь дом, а она сидела на полу и малевала мелками в альбоме какую-то чепуху, то ли дельфинов, то ли рыбок. Из памяти уж стерлось, что, но рисунок, как ей казалось, получился на высшем уровне — ей хотелось им похвастаться, и она настойчиво махала листком бумаги у отца перед носом. Рика так до сих пор и не поняла, что его тогда так вывело из себя (как будто до этого понимала), но в какой-то момент он без предупреждения вскочил с дивана и навис над ней — плотный, глыбообразный, от него разило спиртным, глаза налились кровью. Он схватил её за волосы и потащил из гостиной по лестнице наверх, волоком, открыл их с Нацуки комнату и швырнул её. Она упала, откатилась и ударилась головой о стену, но тот не обратил внимание, пригрозив её убить, если она ещё раз сунется к нему. Потом отец запер дверь на замок, и ей пришлось сидеть в комнате очень долго, до поздней ночи, пока мама не пришла с Ишидой. В тот вечер родители разругались так, что хуже свары Рика и не припомнит — крики стояли целый час, и закончилось всё тем, что мама выгнала его из дома.        Позже мама сидела с Ишидой на кухне и негромко о чем-то говорили. Выбравшись из постели, Рика подошла к лестнице и, спустившись на несколько ступенек, прислушалась к тому, о чем они шепчутся: мама всхлипывает, её голос звучал с отчаянием, безнадежностью и каким-то покаянием. — Когда она родилась, то плакала не как ты или Нацуки. Она вся тряслась от рыданий, как будто была в ужасе от того, что родилась… Первые месяцы я никак не могла её успокоить, я не спала ночами, потому что Рика всё время плакала и кричала, круглыми сутками… ты помнишь? Я думала, что сойду с ума, только и могла, что повторять, снова и снова: «прости меня, малышка прости меня». И вот сейчас я смотрю на неё и всё что мне хочется ей сказать, не то, как я люблю её, а как тогда… — Мам, тебе не за что извиняться. — Ишида аккуратно погладил её по плечу, но мама была как будто не в себе: дергает головой, словно птица, и что-то бормочет без остановки. — Это моё наказание… Я знаю, что это мне наказание… С самого первого дня, как я взяла её на руки.        Рика неподвижно сидела, подобрав под себя ноги, пока они не занемели, затем поднялась наверх, зашла в детскую. После того, как лечь в постель, Рика погладила себя по голове, жалея, и пообещала самой себе, что впредь будет хорошей девочкой. Хороших девочек не обижают, их любят, их не бросают, из-за них родители не ругаются и не расстаются.        Теперь кажется, уже тогда судьба где-то сидела и смеялась над ней. Нет, не смеялась — визгливо хохотала, как старая злобная ведьма.

СВАДЬБА

«Мы-то стараемся, строим планы, готовимся к одному, а судьба преподносит нам совсем другое».

П. Бомарше. «Безумный день, или Свадьба Фигаро».

      В день перед свадьбой Рика не спала всю ночь, а под утро у неё снова начались колики в желудке.        С самого утра всё поместье готовилось к свадебной церемонии. Каждый час то и дело тренькал звонок: парихмахеры, визажисты, стилисты, курьеры из химчистки, ассистенты, личные помощники, охрана и члены клана, которые приезжали в родовое поместье главной ветви на протяжении всего дня. По поместью с самого утра бегали слуги, выполняя поручения. На этот день занятия с Канемаки-сенсей и другими учителями были отменены, чему Такахаси очень обрадовался.       С утра пораньше Морена погнала их мыться. Ванная у них с Канае была отдельная, была разделена на три секции: предбанник, «помывочная» с душем и офуро и отдельно санузел. Офуро, ванная из кедрового дерева, была сконструирована в виде углубления в полу, с бортиками и ступенькой, не очень глубокая. Дома, в Касане, у них в пользовании был только душ, и ванная-офуро считалась невиданной роскошью из-за проблем с водоснабжением: город находился посреди пустынных барханных цепей, и пресная вода была на вес золота. Многие жители, у кого в домах не было водопровода, для готовки и мытья пользовались скважиной в ущелье неподалёку от шахты, выкачивающей грунтовые воды. В Шинкогёку все в основном пользовались душем, и только раз, перед мисоги, ей удалось побывать на онсэн, горячих источниках в соседней деревне. — Ну что, как самочувствие?        Рика сидела в ванной, подтянув коленки к груди. Теплая вода грела её тело, пар душистыми облаками клубился вокруг неё и облегчал тупую головную боль. Морена сидела рядом с ванной на табуретке и намыливала ей волосы клубничным шампунем, взбивая в пышную пену. Голос её был не злым, без каких-либо намёков, но Рика съежилась, замявшись с ответом. Служанка наклонилась к ней, чтобы поймать её взгляд — из-за вчерашнего она даже глаза стеснялась на неё поднять, до того было стыдно, и потому уставилась на флакон с бальзамом для волос из розового пластика, который стоял на бортике. — Так, кроха, послушай меня, — не дождавшись от неё звуков, служанка подняла её голову за подбородок. — Ничего страшного не случилось, ясно? Ну, совершила ты глупость, конечно, но никто тебя убивать за неё не будет. Никто не узнает, клянусь. Главное, чтобы ты поняла, что так делать нельзя. Это будет тебе хорошим уроком. Никакого алкоголя, пока не повзрослеешь. — Тогда почему Гирей-сан?… — начала было она, но Морена предупреждающе помотала головой, прерывая её на полуслове. — Возможно, это… причуда господина, уж правда мне непонятная, но пить сакэ, помнится мне, тебя никто не заставлял. Между нами, ему не следовало даже предлагать его тебе. Рика, видишь ли, ты всегда можешь отказаться, если не хочешь что-то делать. Не надо во всём угождать. Это плохая привычка, поверь мне. Ты можешь быть просто вежлива и почтительна — этого более чем достаточно.       После её слов Рика почувствовала себя чуть менее скованной и кивнула, давая понять, что всё поняла и будет придерживаться совета. — Тебе получше? — Да. — ответила Рика, блаженно жмурясь, пока пальцы Морены погружали ее в почти божественную негу. — Ваш целебный напиток творит чудеса. — Ну, вообще-то это просто чай, — видно, что Морена смутилась. Включив лейку, она смыла пену с рук, и откинула её голову назад, чтобы промыть волосы. — Когда мне было восемь и я только приехала в поместье, один слуга, который тогда здесь работал, садовник, узнав, что я из Шиона, как-то раз предложил мне покурить. В Шионе дети растут… в иных условиях, нежели в других кастах, и подверженны риску рано подхватить дурные привычки. — Она не говорила — и не будет говорить — что в Шионе дети пробуют алкоголь и с пяти лет, когда нет чистой воды и в доме нет ничего, кроме браги; о том что якудза с двенадцати лет вербуют подростков, чтобы они перевозили для них наркотики, и соглашаются, чтобы заработать на корку хлеба. — Я отказывалась, но он просто сунул сигарету мне в губы и велел затянуться. В первую же затяжку я заглотила дым и кашляла так, что чуть не выплюнула свои лёгкие, а он стоял и хохотал надо мной. С тех пор я сигареты на дух не переношу. — Поэтому вы всегда ругаетесь на Сакурая за то, что он курит? — Отчасти, — смеется Морена. — Я ругаюсь на него, потому что он безрассудный оболтус. Подростки всякое вытворяют, и думают, что знают всё лучше, чем взрослые. Не удивляюсь, что на твое предложение поймать змею он согласился с удовольствием.        Морена смыла с её волос шампунь, нанесла бальзам на длину, помассировала волосы в ладонях, распределяя средство, смыла его через минуту. Искупавшуюся, чистую до скрипа, обернутую паром с ароматом клубники, она завернула и укутала её в огромное махровое полотенце, усадила на деревянный стульчик и принялась сушить волосы, ероша их другим, маленьким полотенцем. Потом Рика сидела, откинув голову, пока служанка, придерживая пряди, проводила деревянным гребнем по волосам сверху вниз, аккуратно распутывая, и высушила феном.       После сушки Морена спустилась вниз и заглянула в комнату Такахаси. Тот стоял посреди комнаты с костылём и выражением сизифовых мук на лице, пока служанка хлопотала вокруг него. Торжественный наряд у него был вышит из донзу — особо богатого вида шелковой парчи, и состоял из карминово-красной куртки с вышивкой уваги по ткани выполненной золотыми шелковыми нитями, со стоячим воротничком и широкими прямоугольными рукавами, и штанов прямого кроя, которые девушка, ползая на коленях, с полным ртом булавок то и дело поправляла внизу. — Ну что, он готов? — Морена опустила взгляд на наручные часы. — Канемаки-сан сказала, чтобы они были готовы к шести. — Какое там! — служанка резко подняла пунцовое, вспотевшее лицо. — Как с него снимали мерки?! Портной не видел что ли, что у него одна нога короче другой?! — Рика, стоя у Морены за спиной, глянула на Такахаси, но у того был настолько измотанный вид, что он даже ухом не повел. — Где Нага-сан? — Он сейчас занят с Ичиро. Попробуешь справиться сама?        Служанка, кусая губы, критически смотрела на штаны с таким видом, словно ей предстояло как минимум распороть их и перешить заново. — Постараюсь… Ничего не обещаю… Я еще никогда не работала с донзу… Боюсь что-нибудь испортить, ткань ужасно капризная! Если встретишь его, позови ко мне. — Кто такой Нага-сан? — безжизненным голосом спросил Такахаси. — Портной, — ответила Морена. — И долго ещё продлятся мои муки? — Такахаси, потерпи ещё немного, надо чтобы одежда на тебе хорошо сидела… — Слушайте, разве кто-то будет присматриваться к моим штанам? Да ни кто не обратит внимание. Если б вы не сказали, я бы и не заметил, что они как-то отличаются! Нет, ну правда… — Такахаси с надеждой переводил взгляд с одной служанки на другую, но те покачали головой, и он совсем раскис: — Я весь потный, мне жарко, и все чешется! И знаете, знаете, как в ней тяжело дышать?! Можно мне надеть что-нибудь другое? Я уверен, что скоро задохнусь! Я правда больше не могу! Отпустите меня, я устал! — Такахаси… — Не обращайте внимание, Морена-сан. Динозаврику нужно порычать на метеорит перед гибелью. — захихикала Рика. — Ха-ха, как смешно, сейчас живот надорву! — съязвил Такахаси. — А тебе не пора наводить марафет? — Рика, иди к себе, я помогу Киасе и скоро приду. — сказала Морена и подтолкнула её в коридор.        Она вышла в коридор и почти успела дойти до лестницы, как услышала голоса — Хинамори и ещё кого-то — а потом и увидела её саму, взмокшую и взъерошенную, в пеньюаре до полу с накинутым поверх шелковым халатом с шикарной вечерней причёской, стоявшую возле цветочной композиции. На длинной изящной шее красовалось колье из розового золота и бриллиантов. Судя по горящим щекам и скривленным губам, Хинамори была на взводе, но красоты её это не уменьшало. Когда у Хинамори было дурное настроение, она выглядела шикарнее чем обычно — сейчас госпожа была похожа на прекрасную львицу. Напротив стояла Юна, строча в своем «блэкберри» с бешеной скоростью. — Где мое кимоно?! — Госпожа, ещё в прачечной, но его уже везут! Будет максимум через час, не волнуйтесь! — Через час?! — та, казалось, потеряла дар речи. — Почему так долго?! — Я попробую узнать, можно ли доставить его раньше… — Я даю тебе сорок минут! Сорок! Ни минутой больше! Хэйда! — рявкнула она, и тут же из ниоткуда выскочила женщина среднего возраста делового вида в костюме с ниткой жемчуга на шее. — Найди мне другое кимоно!       Юна пулей выскочила из поместья подальше от разгневанной Хинамори. Рика, затаив дыхание, прижалась к стене, надеясь, чтоб Хинамори не пришло в голову повернуть в коридор, и молитва дошла куда надо; у той в руке зазвонил телефон, и Хинамори в сопровождении своей помощницы поспешила в другую сторону.       «Чуть не попала под горячую руку!».       Рика побежала к лестнице, но как только подняла ногу над ступенькой, услышала сверху чьи-то шаги.       С лестницы спускался мужчина преклонных лет. Медное катагину камисимо с шелковой вышивкой в цветах клана широкими рукавами перехватывал тонкий пояс. Его лицо было худощавым, как и вся фигура, глаза — темными и блестящими. На подбородке и вокруг рта он носил коротко постриженную бороду, а седые волосы завязывал в пучок на макушке на самурайский манер. Уставившись на него, Рика совершено позабыла о манерах — её отвлекло чувство, что этого человека она уже где-то видела.       «Дед господина Гирея!»       В семьдесят лет его облик излучал силу и стать, преклонные года не склонили его к земле — осанка патриарха Йонебаяши оставалась по-прежнему благородна и величественна, а узкие глаза — зоркими и наблюдательными.        Рика отступила назад и согнула спину, чтобы отбить поклон. Ринтаро спустился вниз твердой, уверенной для своих лет походкой и остановился возле нее с бесстрастной миной. Он медленно перевел на неё взгляд. Капля пота выступила у Рики на виске. Она почувствовала посыл почти ошеломительной энергии, исходящей от этого человека. Казалось, одним взглядом он способен лишить любого присутствия духа. Рика принудила себя пригнуть голову и слегка поклонилась опять. — Ринтаро-сама!       Услышав голос Морены, Рика вскинулась. Ринтаро отвернулся от неё и обратил все свое внимание на приближающуюся служанку. — Рени-чан! — Ринтаро поздоровался с ней шутливым поклоном — Рика просто обалдела. В его голосе звучала отеческая теплота. — Как приятно тебя видеть! Дай-ка старику полюбоваться на тебя.       «РЕНИ-ЧАН?!». Она ошеломленно наблюдала, как Ринтаро взял её за руку, со смехом покружил вокруг себя, после чего притворно схватился за сердце. — Будда Всемогущий, побереги мою бедную душу! Сражён наповал! — Вы просто дамский угодник, Ринтаро-сан. — Рика видела дрожащий, вспыхивающий блеск в глазах и улыбку радости от встречи с этим человеком; её невозмутимое лицо смягчилось и стало почти детским. — Ну что, моя красавица, как у тебя дела? — Все прекрасно, господин Ринтаро, благодарю вас. — Каждый раз слышу один и тот же ответ — все у тебя всегда прекрасно. — Разве это плохо, Ринтаро-сан? Мне не на что жаловаться. Как вы добрались из Уракамэ с госпожой Шиотой и вашим внуком? — Не скажу, что Мареношин спокойно переносит перелеты, но в этот раз мы справились. У Шиота с самолетами дела обстоят ещё хуже: ей потребовалось несколько хороших порций сакэ, чтобы перестать смотреть в иллюминатор и думать о том, что в любой момент в двигатель может залететь птица, мы разобьемся и все умрем. — Надеюсь, вы ее успокоили? — О, разумеется! Я сказал ей, что ей не о чем волноваться — если уж суждено разбиться, то так оно и будет, от судьбы не убежишь. — непринужденным тоном отзывается Ринтаро; Морена смотрит на господина укоризненно, но линия её губ всё равно ломается в улыбке. — Желаю вам хорошо провести время на свадьбе. — Да, свадьба… Жду с таким же нетерпением, как и предыдущие пять. Уверен, это будет грандиозно, — сказал Ринтаро, убежденный, что хорошего ждать не приходится. Морена рассмеялась: — Иногда вы так неумело притворяетесь, Ринтаро-сан. — Есть с кого брать пример, Рени-чан. — ответил тот с еле уловимой насмешкой. — Надеюсь, нам с тобой ещё удастся поговорить. — Передайте Шиоте-сан от меня поклон.       Ринтаро ушел, и Рика повернулась к Морене с вопросом: спокойствие и сдержанность вновь легли на лицо служанки, словно невидимая плёночка. — Пойдем, Рика. Пора собираться.       Морена наряжала ее в кимоно, как настоящая онагоси. Изумрудная ткань всего кимоно была прошита жаккардовым рисунком ринцу, поверх которого красовался красный дракон с золотой гривой, рвущий когтями солнце, чьи искры опадали в виде лепестков хризантем, собираясь в красные бутоны по подолу, изображая легенду о происхождении хризантем. Но прежде, чем надеть уваги — верхнее кимоно — нужно прежде было облачиться в несколько слоев, хину. Первый слой служил нижним бельем. На него один за другим надевались хиёку и хитоэ, два слоя кимоно монотонной расцветки из чистого шелка, а рядом с нижним швом на слоях проглядывается тонкий изысканный узор. Последним Морена надела на неё кимоно Гирей-сана и обвязала его оби из тяжелой шелковой парчи красного цвета — концы его свисали до самой земли, а сзади, к замысловатому углу, прикрепила украшенную вышивку складчатого шлейфа. Широкая лента оби обвивала талию. Рика ощущала себя гусеницей, которую оплетают нитями шелка, пока та не погрузиться в кокон, чтобы превратиться в бабочку. — Гирей-сан щедро тебя одарил — не кимоно, а произведение искусства. Страшно представить, сколько оно стоит, поэтому будь предельно аккуратна когда ешь или пьешь.       Рика, сглотнув, кивнула. Морене не было нужды говорить ей об этом — ей даже дышать в нём было страшно, не то что есть.       Весь процесс занял не меньше получаса — всё это время облачая её в каждый слой, Морена, пыхтя, ползала перед ней на коленях, вертя её, как ей угодно: то расправить складку после того, как стянула её талию коси-химо, то получше закрепить пояс оби, то подтянуть шлейф, то разгладить подол кимоно, то поправить воротник. В конце служанка поднялась на ноги и обошла её кругом, критически разглядывая со всех сторон. — Несомненно, его шили под тебя. Кимоно сидит, как носок на ноге.       По её улыбке Рика поняла, что это комплимент.        Управившись с кимоно, Морена посадила её перед зеркалом и занялась волосами: нижняя часть оставалась распущенной и симметрично обрамляла лицо с двух сторон, а верхняя закреплялась на макушке с помощью кандзаси. — Секретное средство. — Морена взяла из кармана флакончик из старого стекла и опрокинула на тыльную сторону ладони; на коже растеклась большая, блестящая золотистая капля. — Это масло камелии.        Рика послушно повернулась спиной, и Морена нанесла масло на кончики волос и на пряди возле виска, затем капнула на подушечку пальца и нанесла за уши. Воздух в комнате наполнился душистым цветочным ароматом. Лицо служанки было так близко, что Рика могла пересчитать все веснушки у неё на «поцелованном солнцем» носу. Морена положила перед собой холщовый мешочек и достала оттуда два тюбика, круглую баночку и кисточки, которые одолжила ей Нанао.       Рика взяла одну кисточку из её рук. Она была размером с мизинец, но твердая и гладкая, как камень, а волоски в ворсе на кончике плотно прилегали друг к другу. Рика провела по ним ногтем. — Это кисточка для помады. — Морена заговорщически подмигнула ей и взяла баночку и открыла крышку: внутри оказалась мягкая субстанция цвета чайной розы. — Мы чуть-чуть тебя приукрасим, чтобы ты была самой хорошенькой.        Рика вежливо улыбнулась, прекрасно понимая, что вряд ли капелька помады и подкрашенные тушью ресницы превратят её в королеву красоты. — Не знала, что вы умеете краситься. Я никогда не видела вас с макияжем. — Моя соседка большая любительница косметики, и я кое-чему научилась, подсматривая за ней.       Раньше Нанао вечно уговаривала её накрасить ей ногти или накрасить губы, говоря при этом, что в её возрасте, мол, пора уже пользоваться косметикой. Нанао была натурой деятельной, и считала, что все нужно доводить до конца, и этому ничто и никто не может препятствовать, поэтому в конце-концов Морена сдалась и позволила ей себя накрасить. Соседка колдовала над ней не меньше часа, после чего торжественно вручила зеркало, чтобы она оценила своё преображение. Морена до сих пор помнила, как разинула рот, едва увидела себя — размалеванную, как танцовщица кабуки: гигантские накладные ресницы, стрелки до ушей, ярко-розовая помада и присыпанные белой пудрой, словно мукой, щеки. — Ну красотка же, скажи? — Д-да… — пролепетала Морена, а сама подумала: «О боже… я похожа на проститутку». Густо покраснев, она пробормотала, что ей всё очень нравится, но когда Нанао, довольно насвистывая, ушла, тут же бросилась к раковине смывать макияж.        Морена поводила кисточкой в баночке, поставила точки по центру на верхней и нижней губы и подушечкой пальца растушевала по ним розовый пигмент, чтобы выглядело неброско. — Будто весенний цветок распустился на твоих губах. — шепнула Морена, будто передавая маленький секретик, — Поцелуй.        На хлопковом платке остался розовый след. Она добавила краски на «яблочки» щек, создавая эффект румянца, вытерла руки тряпкой, после чего открыла баночку поменьше с кремообразным содержимым оттенка слоновой кости и замазала синяк под глазом и другой, поменьше, на подбородке, похлопывающими движениями. Отложив его в сторону, служанка взяла круглый железный футляр с пудрой и припудрила их, а в конце нанесла щеточкой немного туши на ресницы.       Когда с макияжем было покончено, перед тем, как надеть на неё таби, Морена перевязала ей средний и безымянный пальцы пластырем («чтобы ноги не болели») и поддержала под руки, когда она засовывала ноги в туфли окобо. Конечно, не на столь высокой и громоздкой платформе, как взрослые, но даже в детских ей понадобилась уйма практики под руководством Канемаки-сенсей, чтобы научиться ходить в них, не как цапля, вышагивающая по мелководью, а как юная воспитанница знатного клана. Окобо — красивая, но совершенно неудобная обувь. Её носили исключительно на торжественных мероприятиях вместе с кимоно. По вечерам Рика ходила по комнате взад-вперед, глядя себе под ноги и следя, трепещет ли низ кимоно, подобно волнам, бившимся об скалы. Расправив плечи, выпрямив спину и приподняв голову, она прошлась под оценивающим взглядом Морены по комнате, борясь с желанием посмотреть себе под ноги, чтобы не зацепиться за подол. Морена хотела оправить на ней завернувшуюся ленту пояса, но передумала. Она чувствовала, что все само собою должно быть хорошо на ней и что поправлять ничего не нужно. — Ты не должна прикасаться к кимоно, пока идёшь, только когда садишься или встаешь. Держи руки перед собой, вот так, — Морена сложила руки перед животом, положив пальцы одной ладони поверх другой. — Хочешь посмотреть на себя?        Рика повернулась к зеркалу в полный рост и встала как вкопанная — её глаза напоминали рисовые крекеры. Её лицо больше казалось ей впадиной между скулами, губы смотрелись алым цветком на бледном лице, щеки имели нежно-розовый оттенок. Рика протянула руку, чтобы дотронуться до светящегося лица и отдёрнула её. Она не улыбалась и не захлопала в ладоши, потеряв от потрясения дар речи. Прическа, роскошное кимоно — всё смотрелось чудесно, лучше и быть не могло. На секунду она даже потеряла чувство реальности. Эта девочка из Какина с серыми глазами в изумрудном кимоно с вышитым драконом из красного и золотого шелка… — Так. — Морена хлопнула в ладони. — Покажи мне поклон догэдза.       Догэдза — акт поклона, выражающего уважение и почтение членам королевской семьи. Рика опустилась на колени, но Морена велела ей сделать это еще раз. Приседать в многослойном плотном одеянии оказалось настолько неудобно, что ей пришлось повторить всю процедуру несколько раз, прежде чем та осталась довольна. Рика сгибается в пояснице, так что ладони её вытянутых рук скользят вниз по коленям, и, застыв в таком положении, осторожно поднимает вверх лишь глаза. На уроках Канемаки-сенсей им с Канае приходилось часами сидеть с дощечкой, привязанной к спине, и ударяла по плечам сложенным веером того, кто пытается горбиться или опустить плечи; за два месяца наставнице удалось привить им хорошие манеры и умение достойно держаться в обществе высокопоставленных особ. — Молодец. Пока король не даст разрешение, голову не поднимаешь. Если нужно повернуться, перемещай корпус вместе с кончиками пальцев, будто делаешь шажки. — наставляла Морена спокойно, но твердо. Служанка делала всё с необычайным достоинством, совмещая в себе разумную грацию и красоту, дух, в котором нет ни капли вульгарности и фривольности. Ей хотелось быть такой же, как Морена, которая даже будучи прислугой была воплощением женственности и утонченности. «В ней всё так изящно», — подумала Рика, очарованная ею. — «Она такая красивая, добрая и умная, а её манеры достойны королевского двора». — Помни, официантам и слугам достаточно лишь короткого кивка. Кланяться им не надо. — Жаль, что вы не едете.        Морена ободрительно улыбнулась. — Ничего. Вы справитесь и без меня.       В столь великолепном одеянии, подаренным лично ей главой клана, Рика должна быть горда собой и невозмутима, но девочка из отражения в зеркале выглядела более обеспокоенной, чем когда-либо. — Морена-сан, вы дадите мне какой-нибудь совет?        Служанка взметнула светлые брови — видно, что не ожидала подобной просьбы. Воспитанница клана пристально смотрела на неё в ожидании ответа. Находясь в раздумьях, Морена провела ладонью по её плечу, отбрасывая прядь волос назад. — Слушай и присматривайся, кроха. Наблюдай за теми, кто тебя окружает, но не так, чтобы это было слишком заметно. Этот вечер не для того чтобы вы произвели впечатление. Скорее всего, король вас даже не запомнит, ведь вы ещё всего лишь дети. Используй его для того чтобы учиться.        Рика поблагодарила её за наставление и подошла к алтарю. В нем на маленькой тарелке теплилась свеча, освещавшая три поминальные таблички с тщательно выписанными иероглифами. Перед табличками стояли вода и цветы. Рика зажгла сэнко, потушила и вставила в курильницу, после чего сложила ладони и прочитала молитву.       «Ну всё, сегодня я увижу короля. Присмотрите за нами, пожалуйста, ладно?».        Раскрылись сёдзи — Рика с Мореной обернулись. Зашла Канемаки-сенсей. — Она готова? — Готова, Канемаки-сан.       Наставница окинула её оценивающим взглядом и, вроде как, осталась довольна увиденным.       Светло-зеленые глаза — ясные, блестящие — глянули в её. — Большое вам спасибо, Морена-сан, — сказала Рика. — За все. — Не за что. — Рика чуть задержала ее руку в своей, немножко надеясь на то, что она проводит её хотя бы до машины, но Морена выпустила руку. — Удачи, кроха