Глава двадцать шестая. Троянский конь.

«Совершенно очевидно, что без единой власти, способной держать людей в страхе, они пребывают в состоянии, которое зовется войной, а именно в состоянии войны всех против всех».

Томас Гоббс, «Левиафан». 

      Шесть солидных, лаково-чёрных «Роллс-Ройс» с водителями и охраной стояли у аккуратной въездной дорожки возле хаккьякумон, отстоящей ярдов на сто от поместья, в ожидании, когда соберутся члены клана. Восьминогие тории утопали в кизиле и представляли собой целое сооружение, достойное какого-нибудь синтоисткого святилища — восемь красно-кирпичных столбов под сводчатым гребнем с моном золотого козодоя. После того, как Канемаки-сенсей посадила их в кондиционированный салон с мягкими кожаными креслами, Рика наблюдала через тонированные стекла за тем, что происходит снаружи. Стоя у привратницкой, Тоджи говорил со сторожем, слуги помогали дамам усесться в их роскошных нарядах, кто-то из личных помощников семейства обсуждал что-то с членами клана с озабоченным видом, либо они говорили с кем-то по телефону в сторонке, заткнув пальцем ухо, чтобы лучше слышать собеседника. До сегодняшнего дня они с Такахаси видели лишь членов главной ветви, весь же клан насчитывал более чем сотню человек. Последние четыре поколения к главной ветви принадлежали все прямые потомки Киямы Йонебаяши — прадеда Гирей-сана, а младшей — его младшего брата Сугиямы, который был еще жив и недавно разменял восьмой десяток. Утром краем уха она услышала, что на королевскую свадьбу получили приглашения двадцать два члена клана.        Вскоре после того как все собрались, «Роллс-Ройс» один за другим проехали по выложенной щебнем выездной дороге вдоль кизиловой аллеи со свежепостриженным газоном, за ними — огромные ворота в высоченном заборе, огораживающем часть леса, и покинули частную территорию площадью сорок тысяч квадратных метров. Знакомый съезд с шоссе, следом — дорога по серпантину вдоль котловины со скалистыми хребтами и горами почти идеального конического очертания, курящих вулканов. За холмом Райдзен, где стояло родовое гнездо клана на протяжении нескольких веков и будет оставаться там до скончания веков, виднелся острый шпиль Даймондзияма — величественного спящего вулкана с острой вершиной, вечно покрытой льдом, который все называли горой потому что в истории Какина не было ни единого упоминания о том, что он когда-либо пробуждался. Согласно синтоисткой легенде, из этой горы вышел Ятагарасу, божество в виде трехногой вороны, посланной небожительницей Аматэрасу-о-миками к прародителю Какина как проводник. Рика провожала его взглядом, пока они не въехали в тоннель. Ей пришло на ум, что печать на мандате Шейсенсо, права неприкосновенности кланов Йонебаяши, Шимура и Нейджире, который им попадался на глаза в учебнике истории, имеет черты вороны из-за теории о политическом значении трёх лап: три лапы обозначают три клана, обладающих самой большой властью в стране в те времена. Впрочем, и по сей день.       Спустя полчаса езды в непроницаемой тишине машины свернули на круговой съезд со скоростной магистрали и поехали по дороге, которая вела, судя по указателям, совершенно в другую сторону от Тансена — как выяснилось две мили спустя, к частному аэродрому.   — Это же вертолёты! — завопил Такахаси, перекрикивая шум лопастей и тыча пальцем в сторону ангара; — Бли-и-ин, может, у них ещё и яхты есть, и личный остров? Сто пудов есть, нас же привезли на частном дирижабле!  — Прекрати, Такахаси, это неприлично! — шикнула на него Рика, убирая руку и озираясь по сторонам. — Ха! Только не говори, что тебе неинтересно узнать, насколько они богатые. — Какая разница? Всё равно это не наши деньги. — пожала плечами Рика, закрывая лицо рукавом кимоно от порыва ветра.       Вертолеты приземлились на взлетно-посадочной площадке у залива Донгай, где их уже поджидали машины с водителями, которые за десять минут довезли их до храма семьи Хойгоджо.        День свадьбы был объявлен национальным праздником, а сама церемония бракосочетания проходила третьего августа в Вайро-дзи — одном из главных буддистких храмов Какина, и продолжилась по традиции в синтоистком святилище Аой-дзи. Церемония в Вайро-дзи происходила по буддистскому обряду, которую проводил настоятель храма, за которой в главном зале Току-дэн наблюдали сотни гостей. Их с Такахаси посадили почти у выхода, и разглядеть, что происходило у алтаря было нереально. Воздух накурен горящим ладаном, сандалом и тулси, смешиваясь с ароматом благовоний от сотен дымящихся палочек в ступе с песком, окружавшую статую бодхисаттвы из бронзы, восседающую на лотосе. Сильные, звучные, голоса монахов, читающих мантры с монотонностью, присущей буддисткой секте Кэгон, благоухания курений, дым, звуки барабанов погружали всех находящихся в зале в состояние некого транса, а разум — в морок, в котором терялись все мысли о насущном. Держа чётки в левой руке возле сердца, монахи начитывали сутры на указательном пальце. Рика до сих пор отлично помнила, что это была за сутра — «Заклинание Большого Утешения»:        «Взываем к Тебе, даруй нам суть чистейшей из чистот, изгоняющей Три Зла — корысть, гнев и безумие».        Голос настоятеля, читающего нараспев молитву, резонировал от стен, возносился вверх, к высокому потолку с грандиозной фреской, изображающей сюжеты бардо и Бхавачакру — Колесо сансары, двенадцатичленную формулу бытия вместе с кармой в виде неведения, страстей и ненависти в их животном воплощении, цикл рождения и смерти, паломничество скорби и страданий.        Король, Насуби Хойгоджо, был облачен в традиционное оранжевое каригину. Пребывая в состоянии возбуждения, Рика видела лишь краешек его внушительного силуэта, однако сама мысль о том, что она находится с ним в одном зале заставляла её сердце трепетать. Рика много раз фантазировала, какие ощущения испытает, когда приблизится к нему, что будет, когда встретиться с ним лицом к лицу, гадая, насколько король Какина окажется близок к образу, который существовал в её воображении. Будет ли он ярче и значительнее его? Несомненно, Его Величество существовал где-то по-отдельности от всех остальных смертных — он был существом из другого мира, который обладал величием и недосягаемостью почти божественными. Может, дело в том, что король был потомком династии, чью историю можно было проследить от его родоначальника? Нынешний правитель, Насуби Хойгоджо, сто двадцать шестой представитель одной непрерывной династии, прямо восходит к Дзимму-тэнно, который был потомком богини Аматэрасу, богини Солнца, которая, в свою очередь, была «рождена» омовением от небесных божеств Идзанами и Идзанаги, а те — от Куни-токотати-но Микото — самого первого духа, который появился, когда небо откололось от небес. «Сто двадцать шесть поколений до богов» — с благоговением думала она, прижимая ладан к груди. Правитель цивилизации, которой тысячи лет. Три тысячи наверняка — это подтверждают документы. Невестой, шестой по счёту королевой, была молодая белокожая женщина, невысокая, но очень пропорционального сложения. Густые русые волосы были уложены под ватабоси, головной убор, напоминающий по форме шлем и выполняющий роль и фаты, и вуали. Даже издали Рика оценила ошеломляющее богатство традиционного сиро-маку, свадебного кимоно из ценного и редкого жемчужного шелка: по белому мерцающему фону золотистыми, нежно-зелеными и розовыми нитями были вышиты островки цветущих хризантем, а верхняя часть усеяна порхающими бабочками, которые словно замерли на мгновение. Свадебное кимоно и мару-оби были самыми элегантными из тех, что могли изготовить искуснейшие мастера Какина. Сверху сиро-маку была накидка из тяжелой парчи учикакэ с вышитыми вручную серебристыми нитями шелка утками-мандаринками, символизирующими долгий и крепкий брак. Волосы невесты были скреплены сидарэ-кандзаси с живыми цветами, заколкой, украшенной шелковыми кисточками и нефритовыми бусинами.         После буддистского обряда королевская пара и гости направились в Аой-дзи, святилище Аматэрасу-о-миками на синтоистскую церемонию бракосочетания. Территория храма и святилища ко дню свадьбы была закрыта для посетителей, и будет закрыта до следующего дня даже когда король с новоиспеченной королевой и все приглашенные её покинут — всё оставшееся время монахи будут  неустанно молиться за новобрачных.   Гостей в святилище не было — на время минутной церемонии у алтаря богини Солнца они остались в саду. Каннуши храма долго читал молитвы, затем мико провела ритуал охарай, поднеся молодожёнам саке, которое они выпили в определённой последовательности, после чего предложила ритуальные рисовые лепешки, которые были призваны принести удачу в произведении здорового наследника престола. Каннуши Аой-дзи поливал руки их священным бальзамом, жидким, словно слёзы, чтобы призвать к себе благодать небесной ками. Король Хойгоджо прочел обращение к богине, прося защиты на будущее. Перед молодыми махнули священной веткой кизила, затем жених и невеста поклонились друг другу. Севанти стала Её Королевским Величеством. Связав себя узами брака, пара отправилась в другой храм — в закрытое святилище предков где хранились Три Священных Предмета: «Урна перерождения», «Будда сидящий в медитации», и меч, Кеншийои, «Меч, что служит добру».        Когда с церемониями было покончено, королевская чета и гости отправились во дворец Хойгоджо-но-мия для традиционного выхода к подданным и воздушного парада. Церемонию и парад транслировали по всему Какину. Молодожёны сели в ландо, запряжённое четвёркой коней с форейторами и лакеями, охраняемое эскортом. Процессию на перекрытых в день свадьбы улицах Тансена вдоль маршрута от Аой-дзи до королевского дворца, выстроившись, ожидали миллион человек, чтобы поприветствовать короля и новую королеву. Проезжая часть была огорожена, на каждом углу стояли  полицейские с собаками, микроавтобусы служб общественной безопасности, спецподразделений полиции и национальная гвардия, следящие за порядком. Когда появилась карета с королём и королевой, воздух сотрясал несмолкающий рёв народа, приветствующей своего Бога, полный обожания и почитания возгласы подданных, доносящихся со всех сторон. Пешеходы кланялись и стояли в поклоне, дожидаясь, когда пройдет кортеж. Дети махали флажками с изображением двадцатилепестковой хризантемы, герба королевского клана, взрослые вскидывали руки, сыпали на дорогу пригоршни сухого риса, желая процветания королевской семье, и лепестки хризантемы в знак поклонения.       Приватная часть свадьбы проходила в королевском дворце, построенном более четырехсот назад. Хойгоджо-но-мия, словно великолепный оазис раскинулся в самом центре Тансена. Земля, на которой стоял дворец, была огромна — сотни акров садов, протоптанных дорожек, рощ, аллей, древних сооружений, павильонов, прудов, маленьких святилищ, родзи и сэкитэй.  Снаружи дворец выглядел как образчик традиционной архитектуры эпохи Эдо. Стиль сооружений дает представление о вкусах и характере тогдашнего короля Ёсимицу Хойгоджо, и прекрасно передает атмосферу той далекой эпохи, когда Какин был сёгунатом, а страной управлял не король, а сёгун — высокопоставленный военачальник, которому принадлежала вся власть, серый кардинал, стоящий за троном. В начале девятнадцатого века король, с помощью кугэ, недовольных политикой управлявшего Какином в то время сёгуна, путём заговора вернул себе власть и стал единолично править страной. Впрочем, в узких кругах, утверждение касательно единоличного правления было спорным благодаря горстке представителей кланов высших каст — современного воплощения закрытого, «закулисного» правления. Дворцовый комплекс стоял на вершине каменной насыпи. Его окружали высокие, крепкие, неприступные ворота и широкий ров, заполненный иссиня-черной водой. Через него к главным воротам вёл мост. После главных ворот человек проходил через мива-тории — киноварно-красные ворота десять футов высотой с изогнутой касаги лежащей на двух столбах, по своей форме напоминающая возложенную катану. За ними, на пятьсот квадратных метров, раскинулась площадь Кёдентотей. Справа, в восточной части, возвышалась пагода, стоящая на берегу пруда с бревенчатым мостиком, ведущим в сосновую рощу. Роща перемежалась с миниатюрными скульптурными группами, имитирующими острова, горы и окружающую их природу.        Самым главным сооружением, стоящим в центре комплекса, была сама резиденция королевской семьи, Хойдзё — грандиозное, поражающее своей величественностью пятиярусное здание на высоком каменном фундаменте из темно-красного гранита с крышей, покрытой корой кипариса и украшенной позолоченными  фигурами Четырех Небесных Божеств. На створчатых дверях с хризантемовым моном гравировка гласила:        «Да осыпали Аматэрасу цветами красными, и из этих цветов, что разбросали, вырос Хойдзё».        На нижних ярусах находились залы, где король принимал гостей и занимался государственными делами вместе с министрами, членами Дайдзёкан и руководителями главных правительственных ведомств. Верхние принадлежали членам королевской семьи. Над крышей по сумеречному небу плыли величественные облака. Наполненные угрюмым сиянием, они взирали свысока на великолепное сооружение. В лучах безжалостного солнца, Хойгоджо-но-мия выглядел строже, словно отвергая своим загадочным силуэтом блеск и сверкание окружающего мира. Прямо перед Хойдзё находился пруд. В его глади застыла точная копия дворца. Блики от воды дрожали на загнутых углах крыши. Берег пруда порос густой, высокой травой, этот зеленый луг был огорожен невысоким заборчиком. На территории Хойгоджо-но мия, помимо резиденции, стояли сооружения для частных аудиенций короля, ритуальных церемоний, для вечерних приемов и отдыха. Каждое из них было связано с другим галереями.       Хойдзё таил внутри  огромные, великолепно оформленные убранства, высокие молчаливые пространства, которые мало кому было дозволено видеть: балочные потолки, стены, от которых исходила дымка роскоши, сёдзи, расписанные вручную мастерами уки-ё в историческом жанре: битва при Данноуре, сражение при Сэкигахаре, осада Каваноэ… Лучи солнечного света, просачиваясь в амбразуры, рисовали причудливые узоры на полу, а стройные колонны из тесаного камня и нефрита, попирающие потолки, тянулись вверх гордо и величественно. Полы галерей и залов были устланы не татами, а каррарским мрамором — белым с зеленоватыми прожилками, от которого исходило собственное сияние. Музейный фарфор, древние самурайские доспехи, подлинное оружие, свитки эмаки из шелка, обрамленные парчовой каймой с изображением иллюстраций к «Кодзики», смальта, слоновая кость, искусная резьба по дереву, наборные полы, икебаны в человеческий рост… Оглядываясь вокруг с приоткрытым ртом, Рика, оробевшая и придавленная окружавшим её величием, чувствовала себя как никогда крошечной и незначительной.        Гости направлялись в Тронный зал Хойгоджо-но-мия. В нем проходили все важнейшие мероприятия с участием короля, от собрания королевского совета, Дадзёкан, до аудиенции с послами других стран — громадный зал с потолками, украшенными фресками, колонны под панелями на стропилах из редких пород отполированного дерева, шелковые драпировки с иероглифами на стенах… Нарядные, одетые по всей форме служащие королевского двора, министры, высшие чиновники, военные, дипломаты — их было не меньше пятисот — заполняли помещение. Дамы в изумительных кимоно самых фантастических оттенков были похожи на яркие экзотические цветы; аромат их духов тонко сочетался с запахом благовоний, тлеющих в настенных курильницах. В конце зала, прямо посередине, находилось сооружение, состоящее из трёх ступенчатых возвышений восьмиугольной формы, навершие которого украшали золотые фигуры фениксов. Оно возвышалось над уровнем пола на метр и имело занавес из шёлковых нитей — за ним находились церемониальные троны для короля.        В галерее перед Тронным залом стоял легкий шум — гости распределялись по ограниченному пространству, образуя посередине проход. Канемаки-сенсей отвела их к стене, сказав, что даст знак, когда настанет их очередь идти к королю и королеве. Рика, хоть и была с самого утра как на иголках, несмотря на это внимательно следила за происходящим. На Такахаси не было лица —  непонятно, побледнел он от волнения или от того, что устал и у него болят ноги; он стоял, вспотевший, привалившись к стене, закусив нижнюю губу, рука сжимала перекладину костыля до побелевших костяшек, мутный взгляд  посматривал в сторону Тронного зала со страхом и сомнением.  — Ты как?  — Н-ничего, нормально…  Такахаси даже не вякнул, когда она встала поближе и взяла его под руку — вместо этого он привалился плечом к её плечу, и Рика ощутила на себе его вес.  — Вовремя… — он выдохнул, чувствуя, как икры дергает от судорог. — Я думал, еще чуть-чуть, и свалюсь.  — Что ты не сказал? — шикнула Рика.         Такахаси дёрнул плечом, не знаю, мол. Они уже сотню раз через это проходили, но он все еще не хотел выглядеть в чужих глазах слабым и немощным, поэтому терпел до последнего, пока совсем не прижмёт. Чаще всего, как сейчас, Рика избавляла его от необходимости открывать рот и выдавливать из себя «позорную» просьбу о помощи, научившись читать по его лицу этот почти неуловимый переход  между «ладно, потерплю ещё минутку-другую» и «я сейчас умру», и вовремя подхватывала, потому что если боль начиналась, то приходилось глотать таблетку и ждать, пока она снимет боль. Лекарство, выписанное Вайшу-саном, здорово помогало, но после таблетки у него частенько сушило во рту и крутило живот, поэтому он старался лишний раз их не глотать, но всегда носил с собой.         Все гости заняли свои места. Когда король Хойгоджо и Её Величество Севанти сели на троны. Постепенно гул голосов затих — наступила тишина. Процессию к Тронному залу возглавила Её Величество Умма, первая королева Какина. Умма держалась гордо и властно. Выстроившиеся вдоль прохода люди провожали её с низкими поклонами. Когда королева проходила мимо них, Рика почувствовала, как сердце волнительно застучало в груди, и по её рукам прошла дрожь. Теперь она видела её воочию, женщину, которой восхищалась, которая из простой послушницы храма стала правительницей Какина. На вид ей можно было дать около сорока лет: слегка смугловатая кожа, карие глаза кажутся огромными под изогнутыми, искусно подведенными бровями, блестящие каштановые волосы уложены в низкую прическу с пучком. Голову венчала регалия монаршей семьи, диадема из каплевидных сапфиров и бриллиантов — глазея на королеву, как на ками, Рика вспомнила слова наставницы, что из всех королев лишь Умме позволено её носить. Она шла неспешной, почти скользящей походкой, так странно легко носившей её довольно полное, выхоленное тело. Фигура королевы была облачена в хомонги цвета обожженного золота, прошитое белыми, тёмно-синими, зелеными и красными нитками, сливавшиеся в летящих с распахнутыми крыльями журавлей на фоне цветущих ветвей умэ — красота кимоно других дам просто меркла на фоне. Рика остро ощущала силу, величественность и необычайную чувственность, исходящие от Уммы, двигающейся с таким достоинством; к ней устремлялись взгляды, а женщина скользила мимо, глядя перед собой с высоко поднятой головой, будто бы и не замечая, какая за ней вихрится буря. За Уммой каменной глыбой шёл мужчина на две головы выше неё с видом человека, который всегда получает то, чего хочет, и настолько мощно сложенный, что вечерний смокинг на его мускулистых плечах трещал по швам. Широкие плечи, ноги крепкие и мощные, как древесные стволы; ростом он был метра два, а то и выше — такой человек в любой компании будет нависать надо всеми. Это был принц Бенджамин, первый принц и сын короля Хойгоджо и королевы Уммы. Глаза — точь-в-точь как у короля, узкие, маленькие — смотрели чрезвычайно строго и твёрдо. Широкий, но чересчур высокий лоб покато уходил назад, в густую копну русых волос, нос продолжал его линию, едва отделяясь от него небольшим углублением, а сам нос был довольно крупным — словом, его лицо принадлежало человеку уверенному, подобно дереву, знающему свое место в жизни.         Принца Церидниха, следующего за старшим братом, Рика узнала в мгновение ока. При виде него её как током дёрнуло, но — вот удача! — в момент, когда он вышел вперед, один из гостей, стоящих впереди них, засуетился и сдвинулся в сторону, кого-то пропуская, и не только заслонил им с Такахаси весь обзор, но и их самих. Когда гость отошел, Церидних уже исчез из поля зрения в Тронном зале. Рика с облегчением выдохнула. За секунду до того, как стройная фигура принца в костюме исчезла в зале, её взгляд уткнулся ему в спину. Может, всё-таки удастся не попадаться ему на глаза весь вечер? С учётом того, сколько собралось гостей — просто смотреть по сторонам, и если что затеряться где-нибудь в толпе… Хотя вдруг он вообще о ней уже давно позабыл? Ну правда — какое ему дело до какой-то малявки с фестиваля?              Следом за королевой Уммой и её детьми последовала королева Дуазуль — само воплощение женственности и утонченности в струящемся вечернем томэсодэ из небесно-голубого атласа, со своими детьми: принцем Камиллой, которой недавно исполнилось двадцать три, восемнадцатилетним принцем Цубеппа, пятнацатилетним принцем Лузурусом и семенившим за старшей сестрой и братьями плотным мальчиком двенадцати лет, принцем Халкенбургом. Гости бесшумно переговаривались между собой, ожидая своей очереди, вежливо отступали, давая дорогу другим. Рика пыталась найти среди всей этой массы людей Сакурая, но он не попадался на глаза. Тот говорил, что они с Кига останутся в Индзае и вряд ли поедут на свадьбу, но всё равно она до последнего надеялась, что обстоятельства как-то изменятся и в толпе покажется тощий пацан с чёрными лохмами и глазами цвета змеиной чешуи.       Процессия гостей продвигалась вперед, уступая друг другу дорогу. За пятой королевой Свенко в Тронный зал последовали несколько дам, в которых ни Рика, ни Такахаси не узнали членов королевской семьи.  — Это фрейлины королев. — отозвалась Канемаки-сенсей, едва размыкая губы.  — Типа личные помощницы? — спросил Такахаси.  — Хватит болтать. — отдернула наставница. — Стойте смирно и молча        Фрейлинами были незамужние девушки в основном из небогатых кланов Какина, имеющих знатное происхождение, которые по каким-то причинам потеряли свое состояние, и теперь существуют за счёт дочерей, которых отдали в услужение во дворец. Находясь при дворе, они могли получить достойное образование и впоследствие удачно выйти замуж. За ними настала очередь представителей двенадцати семей, принадлежащих к кугэ  Какина.        Впереди всех шел нынешний глава клана Йонебаяши, Гирей Йонебаяши, статный и величественный в красно-коричневом хаори поверх сокутая. Один из придворных слуг нёс герб клана Йонебаяши в родовых цветах — свиток с сумахово-золотистым Гуахаро-мон на багровом фоне. Тот выглядел куда лучше, чем вчера. Рика испытала неловкость, чувствуя себя круглой дурой без капли мозгов — её всё ещё гложил стыд, а уж мысль, что Гирей-сан, когда пришел в себя, обнаружил пустую бутылку из-под сакэ, Рика и вынести не могла. И думать было тошно. Утром она проснулась несчастной и разбитой, с кислым привкусом во рту и сокрушительной головной болью. За завтраком её желудок сжимался от одного запаха омлета с тостами. Морена ненавязчиво принесла ей из кухни чашку травяного настоя с двумя таблетками болеутоляющего на блюдечке, но почти весь день, пока не пришло время собираться, лежала на полу (там было попрохладнее, а от ветерка у неё меньше гудела голова), не выходя из комнаты, и отказалась от предложения Такахаси покататься на лодке, потому что знала, что как только они останутся вдвоём, тот сразу заподозрит что-то неладное — он уже за завтраком косо на неё поглядывал, когда она, борясь с тошнотой, заталкивала в себя кусок вафли, чтобы не вызывать лишних вопросов.       Следом за Гирей-саном к тронам направлялись остальные члены семьи: сначала главной ветви, и следом — младшей. Канемаки-сенсей сделала им знак рукой, и они вышли из шеренги. Первым должен был идти Такахаси, следом за ним — Канае. Она же замыкала процессию воспитанников. Крепко стиснув его ладонь напоследок, Рика пропустила его вперёд. Гости чуть расступились, уступая им дорогу.        Король Насуби Хойгоджо и королева Севанти, сидевшие на тронах, были подобны божествам, что восседают на небесах. На них безраздельно было сосредоточено сдержанно-страстное внимание всей массы людей. По бокам, на среднем уровне, удобно расположившись на подушках, сидели высокоранговые королевы Умма и Дуазуль, а ещё ниже, на помосте едва поднимавшемся над уровнем пола — низкоранговые королевы Джан-Лей, Катрон и Свенко. — Смотри не споткнись, калека. — с елейным смешком бросила Канае, одетая в фурисодэ с орнаментом из крошечных золотистых колес.  — Иди ты,— шикнул Такахаси.        Рика приблизилась к мико так, что та слышала, как она дышит ей в ухо, затем протянула руку, запустила её в волосы на затылке, сжала в кулаке и грубо потянула назад.  — Эй!…  — Тронешь его — получишь сдачи. Упадешь так, что уже не встанешь, поэтому держи свои руки при себе.          Пальцы разжались — почувствовав, что рука больше не держит волосы, Канае повернула шею и одарила её взглядом, который выражал непреодолимое желание испепелить её на месте.         Такахаси, отдав Канемаки-сенсей костыль, довольно неплохо справился с поклоном, и Рика выдохнула. Отлично, он справился. Голос человека, представляющего чете гостей, объявил: — Госпожа Исаги Рика!       «Госпожа!». Мгновение Рика была неподвижна — и вот в полном молчании выступила вперед. Перед самым помостом она стала на колени, положила ладони на пол и почтительно поклонилась, один раз — королю и один раз — королеве. Поднимаясь, она больше всего боялась, что поскользнется и опозорится, но все прошло, слава Богу, удачно. Большинство гостей, выразив почтение королю и королеве поклоном, также произносили поздравления, желая их браку долгих лет процветания. Рика не знала, имела ли право обращаться к королю, и не успела спросить об этом Канемаки-сенсей, но даже если она оставит совсем небольшой след в его памяти, какой может оставить нога ребенка на пыльном полу, в любом случае это будет началом. Сделав глубокий вдох, Рика проглотила страх и сказала, вежливо, как могла, слегка запинаясь, так как очень нервничала:  — Прошу меня извинить… Ваше Величество, могу ли я поздравить вас и молиться, чтобы вы счастливо прожили ещё тысячу лет?         Взгляд её все еще упирался в помост, будто некая сила притягивала его к себе. Едва дыша, Рика решилась приподнять голову и увидела короля — солидного мужчину с величественной осанкой, с брюшком и полной, румяной физиономией. Король благосклонно кивнул. Алмазы в его короне сверкали, горели пламенем рубины, переливались изумруды, оправленные в золото. Руки короля носили увесистые перстни со столь крупными драгоценными камнями, что её посетила мысль, не тяжело ли ему их поднимать. Парадный сокутай на круглой, упитанной фигуре было традиционное одеяние кородзэн-но гохо, вышитое из шелка. Королева Севанти взмахнула веером с хризантемовым узором, а потом услышала её голос — высокий, нежный, чуть хрипловатый:  — Благодарю. Очень мило с твоей стороны.         Рика поклонилась и поблагодарила их, поняв, что её поздравления приняты. Когда она выпрямилась, то случайно встретилась взглядом с королевой Уммой. Блестящие, казавшиеся чёрными от густых ресниц, глаза внимательно остановились на её лице, как бы оценивая его, и тотчас же перенеслись на следующего гостя. На дрожащих ногах Рика отошла в сторону, присоединяясь к клану. В ушах шумела кровь, заглушая все звуки вокруг, сердце за грудной клеткой билось изо всех сил и никак не унималось. Такахаси ткнул её в бок.  — Ну ты даешь!  У меня б духу не хватило.        «Госпожа Исаги Рика». — звучало всё еще у неё в ушах. От осознания, что её представили, как важную особу, равную собравшимся в Тронном зале, Рика сияла, вырастая на глазах от оказанной ей чести. Эти слова, как и незначительная, но столь важная для неё минута наедине с королём и королевой вызвали в ней целую бурю эмоций, и ей долго не удавалось собраться с мыслями. Её охватило чувство самозабвения, гордого сознания могущества и страстного влечения к тому, кто сидел на троне. От одного слова этого человека зависела судьба огромной страны, и Рика не могла не замирать при виде него. Его Величество Хойгоджо внушал такой трепет, что она была уверена — как солдат его армии, пошла бы ради него в огонь и в воду, на смерть, на величайшее геройство. Она хотела стать для него незаменимой: тем, на кого полагаются, кто умеет принимать нужные решения в нужное время, кому доверяют непростые проблемы, кто вызывает уважением одним своим присутствием, чьи приказы беспрекословны и непогрешимы, и на неё всё больше наваливалась вся нереальность происходящего. Ещё год назад Рика не могла представить себя среди таких людей, с которыми стоит рядом, знатных, влиятельных, образованных и состоятельных, не говоря уже о короле. Заслуживала ли она такого окружения? Время покажет.        После клана Йонебаяши в Тронный зал были приглашены члены клана Шимура. Перед тем, как один за другим зашли члены семьи, слуги вынесли герб с Тачибана-мон — три цветка мандарина с листьями, расположенных в форме треугольника, вышитых посеребренными нитями на изумрудном фоне. Глава, Тояма Шимура, военно-промышленный магнат, был крепко сбитым мужчиной с осанкой штатского военного. Лицо у него было приятное, с крупными чертами, не то чтобы красивое, но и невзрачным не назовешь с тяжелой, широкой челюстью, негустой бородой и зачесанными назад седыми волосами. За ним шла его жена, пятидесятитрехлетняя Суё в синем кимоно с расшитым на спине золотым шелком Тачибана-мон: маленького роста женщина, на три года старше мужа, сильно располневшая после того как родила ему троих детей. За матерью и отцом шла их старшая дочь, восемнадцатилетняя Рейко. Семья Шимура происходила из клана Какегиё — самураев и хатамото при сёгунах династии Токугава, а те вели свой род от древнего дома Минамото, в который входили семьи, имевшие прямое родство с кланом Хойгоджо, поэтому в какой-то степени Шимура были их дальними родственниками. Сейчас клан имел значительное влияние на государственные дела и политику благодаря семейному предприятию — военно-промышленному концерну «Рейтон Групп», который являлся одной из крупнейших в Азии — и в мире — корпорацией по производству оружия. Помимо оружия, «Рейтон Групп» инвестировали в строительство промышленных предприятий, железные дороги, авиакомпании и владели десятками заводов и фабрик, занимающихся разработкой и изготовлением боеприпасов, сборкой боевой техники, ракет, летательных аппаратов, постройкой и спуском на воду военных судов, а их дочерние компании проводили  исследования в области разработки ядерного оружия.        За Шимура шла очередь клана Нейджире. Акира Нейджире, гордого вида худощавый мужчина, с узкими холодными глазами и тонким, неулыбчивым ртом с медно-каштановыми волосами, которые ещё не тронула седина, был медиамагнатом и основателем «Никкей». Его империи принадлежали крупнейшие новостные и спортивные телеканалы, сотовая связь, киностудии, съемочные площадки и издательства, выпускающие книги, журналы и ежедневные газеты, такие как «Никкей Какин», «Санкэй Азия», «Кандзё Ниппон». Его старший сын, Тесей, сильно сложенный широкоплечий с курчавою бородой и с сухими, грубыми чертами лица работал в «Никкей» на посту помощника исполнительного директора и считался главным наследником медиаконгломерата. Ему было тридцать лет, но выглядел он старше из-за бороды, неулыбчивости и некой неослабевающей напряженности — тот сердито и беспокойно оглядывался вокруг, словно испытывал крайний дискомфорт от присутствия среди гостей. У Акиры Нейджире был ещё один ребёнок, шестнадцатилетний сын, о распущенности и бедовости которого в последнее время активно судачили в обществе. Младший брат главы клана Нейджире был отцом королевы Дуазуль.          Торжественной процессии не было ни конца ни края. После клана Нейджире настала очередь клана Киндай, за ним — клан Риндо, клан Хайга, клан Оябу, клан Утагава… На свадьбу было приглашено пятьсот гостей, и пока каждый из них подошел к помосту прошло больше часа, Рика, переминаясь на затекших ногах, думала, что с ума сойдет стоять на одном месте. Такахаси с костылём разрешили сесть, но видно, что и он умаялся от ожидания. Даже Канае под конец начала вздыхать и раскачиваться на носках.       Наконец последний гость поднялся с колен, король и королева спустились с помоста и все последовали за ними.   Свадебный банкет проходил в двух залах: Зале Феникса и Зале Кику. В Зале Кику находились места короля и королевы, столы для членов королевской семьи и семей кугэ, придворных особ, членов Дайдзёкан и их семьи, правительства, военной элиты, дипломатов и других важных иностранных гостей. В Зале Феникса разместили менее важных гостей: мелких чиновников, бизнесменов, деятелей искусства, персонажей светской хроник и прочих. Их с Канае и Такахаси посадили за стол у стены в Зале Кику. В сутолоке Рика толком не успевала разглядеть, как красиво были украшены залы, утопавшие в живых цветах: бархатистые белые бутоны роз, пионов, хризантем и босвеллий. В Зале Кику была оборудована сцена, на которой  играл приглашенный филармонический оркестр из Бункамура.       Рика перенервничала, изголодалась, и когда официанты принялись разносить закуски, едва не набросилась на еду. Свежайшая, тающая во рту угольная рыба с цедрой юдзу, лобстеры на льду, мисо-гратен, гребешки, салат из улиток с грушей и с трюфелями, лангустины с печеными перцами, тартар из брюшка тунца с манго и белужьей икрой… Такахаси, который ждал банкета, при виде морских деликатесов был полностью раздавлен и смотрел на содержимое тарелок с угрюмым отвращением, но Рика, одной только угольной рыбы уложившая две порции, была в полном экстазе. Когда подали морского ежа с осетром она изучала содержимое тарелки: жемчужно-блестящее серебро сырой рыбы с водорослями вакаме и оранжевую жижецу запеченного морского ежа. Прежде чем задумчиво зачерпнуть её ложечкой, Рика поднесла ежа к носу. Запах резкий и не то чтобы съедобный, но из любопытства к экзотическому деликатесу она пробует его. Мягкий солёный вкус. Словно ешь само море. После холодных закусок принесли горячие блюда, и Такахаси с куда большим энтузиазмом накинулся на мясо. Наевшись, Рика ёрзала на стуле,  крутила головой, оглядываясь по сторонам, и никак не могла заставить себя усидеть на месте. Многие гости, покончив с закусками, разбрелись по залам. Великолепные исполнители с мастерством исполняли концерт для виолончели с оркестром до мажор Йозефа Гайдна. Официанты носили подносы с шампанским, вином, белым, красным и коктейлями в бокалах из тонкого стекла. Такахаси уплетал стейк вагю с мраморными прожилками со спаржей, полностью поглощенный в принятие пищи.         До неё дошло, что Такахаси сказал что-то. — Прости, что? — Говорю, просто поразительно, сколько тут набилось народу. Где-то человек пятьсот, а?  — Ага. Слушай, а ты не хочешь прогуляться? — предложила Рика.   — Чего? Прогуляться? Зачем это?  — Ну, мы же не будем сидеть весь вечер за столом? Разве тебе не хочется с кем-нибудь пообщаться?         Такахаси отложил вилку и посмотрел на неё так, словно она спросила, не хотелось бы ему прямо сейчас запустить ядерную ракету в Баменди.  — Знакомиться? С кем? — протянул он без особого энтузиазма, сложив руки на груди.  — Такахаси, тут же полно детей нашего возраста. Было бы здорово с ними подружиться, тебе не кажется? Канемаки-сенсей говорила, что принцам Фугецу, Кочо и Саре примерно столько же лет, сколько нам.  — Э-ээээ… Нет, спасибо. Я пас.   — ответил Такахаси и вернулся к вагю.  — Но… — выговорила Рика, остолбенело помолчав: —  Почему? — О чем мне с ними говорить? Я хочу сказать, что мы ведь воспитанники, а они — королевские детишки, и всю жизнь прожили во дворце. Нет у нас с ними ничего общего. Не, я могу, конечно, рассказать, как в прошлом году установил рекорд, почистив за час сотню картофелин или как на спор съел личинку майского жука, но вряд ли впечатлю их своими историями.   — А что у нас было общего с Сакураем? — парировала она.  — Ты же понимаешь, что Сакурай исключение. Ты глянь на его брата и на Яцуя. — Такахаси вздохнул. — Слушай. Раз на нас мон благородного клана, то это вовсе не значит, что мы стали одними из них и с нами захотят дружить. Уж поверь мне, не захотят. — Почему ты так в этом уверен?   — А почему ты уверена, что будет по-другому? — съязвил Такахаси, ткнув в неё вилкой. — Уверена. — упрямо заявила Рика,  хотя после слов Такахаси прежняя уверенность у неё, по правде говоря, поубавилась.  — Ну, удачи тебе, — хохотнул он как-то гаденько, елозя куском мяса по горячему ароматному соусу с травками. — Ты только сильно не расстраивайся, если они окажутся как Яцуя. — Такахаси, ты… — Рика открыла рот, потом закрыла, сползла со стула, но а последнюю секунду обернулась и выпалила с негодованием: — Знаешь, иногда ты бываешь таким противным, что мне прямо придушить тебя хочется!         Такахаси показал ей язык. Канемаки-сенсей говорила с кем-то из слуг. Решив не отвлекать наставницу, она отправилась в переполненный зал, протискиваясь сквозь толпу гостей. Со всех сторон её обтекали незнакомцы, до ушей долетали обрывки бодрых светских разговоров.  — …просто образцовый брак по расчёту. А вот из сына — с ним-то ты знакома, верно? — из сына толком ничего и не вышло, скажи ведь? Всё выпивка. Да и дочь тоже та ещё штучка. Это ещё мягко сказано!  — … он получил место в адвокатской фирме в Хигасияма. «Сизуока и Сюнсуке». Очень престижная фирма, да, да, я им очень горжусь. В прошлом году входила в рейтинг одной из лучших в стране, представляете себе? А ведь ему всего двадцать восемь. Скажу по секрету, он занят делом одного пройдохи-судьи, которому предъявили обвинения в коррупции. Прокурор якобы довольно тщательно отследил кое-какие весьма предприимчивые сделки этого судьи и готов предоставить доказательства, но сын сказал, что у нет ни одного шанса…  — Вы ходите под парусом, господин Нейджире? Тогда вам обязательно надо посетить новый яхт-клуб в Датокобе!…  — Видели вчерашнее выступление советника Нагахама на вчерашнем интервью? По-моему, он выставил себя на посмешище перед всем народом. — посмеялся как-то тучный мужчина, разговорившись с пожилой женщиной. — У меня создалось такое впечатление, что он забыл, что сидит перед камерой. Надеюсь, ни у кого больше не останется вопросов к его кандидатуре на пост госсекретаря.  — Ну, Утагава-сан, ни один политик не устоит перед обещаниями, которые не сможет сдержать.         Оттуда, где стояли и восседали дамы, собравшись в кружок, и оживленно болтали, как стайка попугаев, донесся взрыв смеха: дети в развевающихся цветастых кимоно хохоча играли в салочки, бегая между женщинами, путаясь в материнских юбках и подолах муаровых накидок.  — Какой прекрасный ребенок! Как зовут вашу дочку, Эцу-сан? — спросила одна из женщин, отмахиваясь веером, и наклонилась, чтобы потрепать девочку по голове. Все дамы хором с ней согласились. — Сколько тебе лет, милая? — Миёри, ответь Хана-сан, сколько тебе исполнилось. — улыбаясь, позвала дочь молодая женщина, но девочка стеснительно спрятала личико в шелковые складки кимоно мамы.          Тут раздался жалобный голос малыша лет четырех:  — По-жалуй-ста… я тоже плекласный лебенок…        Все дружно засмеялись.  — Ты и правда прекрасный мальчик! – добродушно согласилась какая-то госпожа. Мальчуган, как зверёк, оглядываясь на больших своими блестящими черными глазами, захлопал в ладоши, радуясь тому, что на него обратили внимание.       Отвернувшись, Рика увидела, что нескольких шагах от неё возле окимоно в виде павлина, вытесанная из цельного слонового бивня, стояли принцы Кочо и Фуйгецу — сестры-двойняшки короля от его пятой жены, Катрон. Им по одиннадцать лет, и обе — как Солнце и Луна. Кочо — миловидная, голубоглазая девочка с белокурыми волосами до талии, стянутыми огромным бантом. Взгляд решительный, поза надменная, глядит дерзко. Рядом стояла её сестра-двойняшка, Фугецу — застенчивая улыбка, брекеты с цветными резиночками, чёрные волосы, подстриженные выше подбородка, огромные чёрные глаза. Обе одеты в одинаковые платья с пышными юбками, Кочо — в бледно-розовое, Фугецу — в бледно-голубое. Но Рика к ним не приблизилась, потому что кое-кто проскочил налаживать связи вперёд неё — Канае. Краем глаза ушлая мико заметила её приближение, и одарила очаровательной улыбкой. Увидев Канае, Рика, расстроившись, стиснула пальцы в кулаки, но быстро взяла себя в руки. Понятно, что подходить к принцам Фугецу и Кочо в её присутствие не может быть и речи — Канае обязательно найдет способ унизить её и выставить на посмешище. Нельзя начинать знакомства с такой ноты. Лучше подойти позже, когда девочки будут одни.        Раздался громкий вопль. Рика повернулась и увидела, как к ним на всей скорости летел пушечным ядром толстый мальчик с боевым кличем, а за ним несся сломя голову другой, лопоухий, с курчавой шевелюрой и злорадного вида. С истошным визгом Фугецу, Кочо и Канае бросились в рассыпную. Кочо не успела отскочить и чуть не упала, когда пухлый мальчишка с разгона врезался в неё, воспроизводя столько шума, словно не кучка детей, а целая орда.  — Отвали, Саре! — прикрикнула Кочо, отпихнув его в сторону.         Лузурус замер на месте.  — Хнык-хнык, —  слащаво пропел он. — Испугались, девчата?  — Не смешно! — Кочо разъяренной фурией обернулась к брату, пока Саре, пыхтя, поднимался с пола на ноги. — Вы оба вообще смотрите, куда несетесь, а?! Вы могли нас покалечить!  — Не драматизируй, Ко-Ко. — тот расплылся в гадкой, едва ли не сладострастной улыбке. — Я просила меня так не называть! — её лицо покрылось красными пятнами от злости.  — Как? Ко-Ко? — поддразнил сестру Лузурус, и увернулся от оплеухи. — Эй, ты чё дерешься?!  — Ко-Ко-Ко-Кочо! — всхлипывая от смеха, повторил за Лузурусом Саре. Перепалка долго не продолжалась, потому как к детям подскочила нянька, чтобы навести порядок. Лузурус с Саре смылись от греха подальше и исчезли в бурлящей людской массе. Провожая их взглядом, Рика не заметила, как Кочо в сопровождении сестры и Канае прошествовала мимо и задела её на ходу, фамильярно промычав «звиняюсь».        «Может, и ничего, что знакомство не сложилось» — сказала себе Рика, засомневавшись, что они с Кочо нашли бы общий язык. Побродив по залу, она вышла в галерею, где было заметно потише. На середине пути ей попалась богато обставленная комната со старой набивной мебелью, как в гостиной Людовика XIV: кушетками, козетками с бархатной обивкой, оборчатыми креслами со свисавшей бахромой, парчовыми шторами, коврами, столиками с ажурными лампами и громадные книжные шкафы. В пустой гостиной был только мальчик профессорского вида, который сидел в дальнем углу в кресле и читал толстенную книгу: со строгой стрижкой, лицо хмурое, неулыбчивое, взгляд за роговыми очками с толстыми стеклами скользит по строчкам страницы, а указательный палец то и дело поправляет на переносице очки, сползающие на нос. Читающим мальчиком был принц Халкенбург. От него исходило самомнение всезнайки, но Рика всё-таки подошла к нему. В его руках была книга, а это, как-никак, способ завести беседу. — Добрый вечер, Ваше Высочество. — более чем вежливо поздоровалась Рика.         Халкенбург поднял глаза над книгой, посмотрел на неё от силы секунды две, после чего опустил их обратно и перевернул страницу.   — Вам… — Рика согнулась, чтобы прочитать заглавие книги на обложке. «Государство» — …нравится Платон?  — «Нравится» — некорректное слово. Нельзя испытывать симпатию или не симпатию к философскому учению. Можно либо поддерживать учёные взгляды, либо нет. — поправил Халкенбург убийственно монотонно.  — Да… Прошу прощения за… некорректность. — выдавила Рика. — А о чем книга?  — Этот труд посвящен изложению взглядов Платона на идеальную форму государственного строя, основанную на концепции высшей справедливости, которая позволит народу жить в мире и процветании, а также даёт характеристику основным существующим формам правления, таким, как аристократия, олигархия, тирания и демократия.   — Замечательно… — промямлила Рика полуобморочным голосом. — Должно быть, очень увлекательная? — Естественно, — сухо подтвердил Халкенбург, поглядев на неё так, словно дебильнее вопроса нельзя было придумать. — Ты знакома с Платоном?         Рика хотела ответить «да», но догадывалась, что принц только рад будет уличить её во лжи, а главное разоблачит и раскритикует её незнание с удовольствием, и лихорадочно думала, как же ей увернуться с пути летящей навстречу фуры.  — Я-я… Боюсь, с Платоном я ещё не успела познакомиться… Но я читала Гомера…  — Любой человек, обладающий хоть каким-то зачатками интеллекта должен быть знаком с Гомером. И что же?  — «Иллиада». А вы её читали?  — Разумеется. Я подробно ознакомился с Гомером в восемь лет. Разумеется, меня интересуют и более поздние вещи: Софокл, Геродот, Аристотель — сообщил ей Халкенбург, в очередной раз поправив очки на переносице. Рике стало смешно от того, как разговаривал этот парень — как на важной научной конференции, где собрались ученые мужи, обсуждающие свои открытия. Слишком серьезный, с неподвижной мимикой — на школьном дворе его не считали особенно приятным. Халкенбург заметил её улыбку, и его густые брови ещё больше сошлись на переносице. — Я сказал что-то смешное?  — Нет, я…. Нет, Ваше Высочество, прошу прощения, — спешно поправилась Рика.         Едва она произнесла «Ваше Высочество», тот поморщился, будто она сказала какую-то непристойность.  — Как твоё имя?  — Рика Исаги. Я воспитанница клана Йонебаяши.       Халкенбург лишь кивнул, принимая к сведению, но ответно не представился, будто разграничивая, как ей показалось, своё и её положение.  — И какое же мнение ты сложила об «Илиаде»? — Халкенбург заложил страницу закладкой, положил книгу на колени и посмотрел на неё. Свет падал под таким углом, что за стеклами очков ей было совсем не видно его глаз. Рика чувствовала мощное превосходство и интеллектуальное давление со стороны принца, впечатлить которого знаниями явно было трудноисполнимой задачей, но попыталась, по крайней мере, хотя бы сохранить достоинство.   — Вы хотите спросить, что я думаю о содержании поэмы или о том, что хотел сказать Гомер?         Халкенбург приподнял бровь.  — Есть разница?  — Между личным и беспристрастным мнением? — переспросила Рика с дрогнувшей улыбкой. — Думаю, что да. Вы, наверное, хотите услышать от меня беспристрастное, раз считаете, что испытывать симпатию… некорректно, но оно в любом случае будет личным, потому что никто на самом деле не знает, что хотел сказать автор. Мы можем только строить предположения, верно?        Чуть задрав подбородок, Халкенбург смерил её взглядом. Он всё строже и строже смотрел на нее и вдруг, как будто достаточно изучив её и составив себе ясное о ней понятие, сказал:   — Как видишь, разницы нет. Ты дотошная. — вынес свое суждение принц и открыл книгу, после чего добавил: — Впрочем, это неплохое качество. Большинство людей слишком поверхностные и не утруждают себя вникать в детали, предпочитая воспринимать всё сказанное буквально из-за привычки к упрощению. Кроме моего старшего брата. Он всё понимает. Я считаю, что это всё из-за неуклонной деградации нашего общества. Через тысячу лет эволюции человеческий мозг, наверное, атрофируется и будет размером с мозг кроманьонца… Самая большая трагедия, что тем, кто стоит у власти, выгодно иметь такой народ, потому что его легче контролировать, и я глубоко убежден, что это происходит именно для того, чтобы политическая парадигма современных стран продолжала быть нацелена на военную агрессию вместо того, чтобы менять свой вектор развития на решение острых социальных и экономических проблем.        «Что?…».         Халкенбург вперился в неё тяжелым взглядом, ожидая, что она с ним согласится, и Рика с напускной серьезностью кивнула, но не потому что разделяла его мнение, а потому что не понимала, что надо на это ответить.  — А теперь прошу меня простить, я хочу продолжить чтение. — сообщил принц невыразительным голосом, подтянул пальцем очки и раскрыл книгу, напрочь позабыв об обсуждении Гомера.  — Вы не хотите вернуться в зал?   — Чего я там не видел? Мой отец женится в шестой раз, а это четвертая свадьба, на которой я побывал. И уверен, не последняя. — отозвался Халкенбург с чем-то наподобие усмешки, но Рика была точно не уверена, потому что его голос по-прежнему звучал безжизненно-равнодушно, как запись автоответчика, после чего принц уткнулся в книгу, давая недвусмысленный намёк, что ей пора оставить его в покое.         Рика вышла из гостиной в легком замешательстве, поражаясь тому, до чего все дети короля были не похожими друг на друга, что Халкенбург, что этот Персей и другие принцы. Подумывая вернуться к Такахаси, она услышала, как её кто-то окликнул — голос знакомый, но в шумной толчее не сразу узнался.         Рика обернулась. Прямо за её спиной стоял Годжо.  — Привет. Тебя ищет Канемаки-сенсей. Такахаси сказал, что ты пошла искать туалет, но если ты через пять минут не вернешься, тебя точно хватятся.        Он улыбался, смущенно, по-дружески. От уголков его ясных глаз голубых разбегались лучики. Рика улыбнулась в ответ, а сама думала: да как, блин, Яцуя и Годжо могут быть родными братьями? Уму непостижимо, как добрый, славный Годжо ухитрился родиться от такой женщины, как Хинамори. — Ага, спасибо, я уже иду. — Рика скользнула взглядом по его лицу: после вчерашнего удара кулаком над верхней губой налился синяк размером со сливу. — Болит?  — Только когда ем, а так — не особо. — он отмахнулся. — Пустяки. — Твоя мама ни о чем не спрашивала? В смысле, откуда у тебя синяки и всё тако... — Рика показала пальцем на ребра.       Годжо вскинул брови и захлопал ресницами, белыми, как его волосы.  — Ты о чем? — само непонимание. — Разве что-то было? Я ничего не помню. А ты?         Первые секунды Рика стояла, растерявшись, а когда до неё дошло, краешек её губ дрогнул.  — Спасибо, что попытался заступиться за меня. Правда. Только жаль, что тебе прилетело.  — Ну, главное, я вовремя успел. Знаешь, тебе могло от него жутко достаться. — сказал Годжо голосом «уж я то-знаю»; потом его голос стал тише. —  Яцуя, когда злой, крышу срывает. То есть, он вообще не соображает, что творит. В школе у него были из-за этого проблемы с одноклассником, которому он лицо клюшкой для лакросса разбил. Не провоцируй его. Я серьезно. Если он обещал тебе лицо порезать, то сделает это. Только он выйдет сухим из воды, а ты — нет.  — Да… — протянула Рика, обмозговывая услышанное. — Знаю.  — Куда ты уходила?  — Хотела попробовать познакомиться с кем-то из принцев.  — И как успехи? — спросил Годжо с нескрываемым любопытством.  — Ай, пока не очень, — цокнула Рика, махнув рукой.  — Хочешь с кем-то из них подружиться?  — Было бы здорово. Мне говорили, что если хочешь чего-то добиться в Тансене, то надо иметь много связей.  — Хмпф. — у Годжо вырвался смешок. — Как у тебя всё продумано. Папа похвалил бы тебя за… забыл, как слово называется… а, предприимчивость. — Канаме-сан же управляющий банком, верно?  — Угу. Он самый главный. Генеральный директор. Большой начальник. — сказал Годжо так, словно ему от этого смешно.  — Ты тоже будешь работать в банке, когда вырастишь?  — Разве у меня есть выбор?  — Ну а кем бы ты сам хотел стать, когда вырастишь?         Годжо дёрнул плечом. Может, он не знал, кем хочет стать, или же не хотел с ней делиться, но ей почему-то показалось, что он никогда не задумывался о своём будущем, потому что оно было распланировано ещё до его рождения даже с учётом такой детали, как будущая профессия. И смысла мечтать о чем-то не было — все члены клана Йонебаяши за редким исключением были вовлечены в семейный бизнес. Эта же судьба ждёт и Яцуя, который, должно быть, был убеждён что займёт место отца на посту «Йохберг групп». Неужели это справедливо? Впрочем, боги по своему милосердию часто посылают удачу тому, кто мало наделен врожденными дарованиями, между тем как одаренным он повелевает достигать успехов трудом.  — Ты решила подружиться с кем-то из принцев, потому что хочешь в личную гвардию короля?         Рика кивнула. Годжо чихнул, высморкался — аллергия его не щадила.  — Я тебе много не подскажу, — сказал он, складывая платок и засовывая его в карман, — потому и сам толком с принцами не общался — мама с папой редко берут меня с собой на всякие свои званые ужины. Но будь я на твоем месте, то подумал, как бы запомниться принцу Бенджамину.  — Почему ему? — спросила Рика, удивившись. — Я слышал, что он самый важный среди принцев. Мама говорит, что в будущем принц Бенджамин станет военачальником и возглавит нашу армию. А ещё у него жена из семьи военных. Дочь какого-то генерала. Мы были на их свадьбе в прошлом году.  — А как его зовут?  — Не знаю, но, вроде, он из клана Риндо.  — Ясно… — И как ей запомниться принцу Бенджамину? Как-то тупо было подходить к нему, чтобы представиться. К тому же, Рика побаивалась к нему приближаться — тот стоял посреди зала с каменным лицом, возвышаясь над гостями, как человек-гора, и каждого гостя провожал тяжелым немигающим взглядом, от которого становилось не по себе. — Ну не знаю… — Его маму же тоже взяли из Шинкогёку, как вас, да? Королеву Умму. — сказал Годжо. Рика кивнула. — Смотри, ты же можешь этим воспользоваться. Найди кого-нибудь, кто представит тебя ей. Скажи что-нибудь приятное, например, что она для тебя пример для подражания, и все девочки в храме ей восхищаются.  — Я даже не знаю, кого попросить. — на самом деле Рика знала кого, но не найдет в себе смелости — и наглости — отвлекать Гирей-сана ради того чтобы тот представил её королеве. — А принц Церидних?         Годжо скорчил гримаску.  — Что?  —  Шиота-сан его крестная мама. Ну, ты её наверное ни разу ещё не видела... Когда Инумацу-сан ещё не заболел, принц Церидних иногда бывал у нас в гостях. Инумацу-сан наш прошлый глава клана. Он долго болел и умер в этом году, в январе. А потом Шиота-сан уехала с Мареношином и дядей Ринтаро в Уракамэ.  — Это я знаю. А почему? — спросила Рика. — Э-э-э… — тянет Годжо; она уже видела этот взгляд — так смотрел Нацуки, когда его спрашивали в лоб, что он на сей раз натворил в школе.  — Что-то случилось? Плохое что-то?       Тот быстро заморгал и смущенно отвёл глаза в сторону. — Годжо. — позвала его Рика, нахмурившись, но тот упорно не встречался с ней взглядом.  — Я… Я не могу… Я пообещал маме, что никому не расскажу…  — Ты о чем?  — Да не о чём… Не важно. Это ерунда всё. Забудь.        Рика выразительно поглядела на Годжо, и до него дошло, что чем больше он ломается, тем сильнее разжигает в ней любопытство.  — Я никому не проболтаюсь. Честно. Ты можешь мне верить.  — Ладно. — неохотно вздохнул он. — Но дай слово, что будешь держать это в секрете и никогда не расскажешь об этом никому. Вообще ни одной живой душе. Поклянись.         Рика поклялась и изобразила, что застегивает рот на молнию, мол, держу на замке. Годжо покачался взад-вперед, зыркнул по сторонам туда-сюда. Они стояли в закутке у стены возле свитка Каванабэ Кёсая «Тигр».  — В тот вечер, когда Инумацу-сан умер, мы сидели внизу в гостиной, и ждали, когда, когда врачи скажут, что, ну, всё закончилось. Нас с Яцуя к нему не пускали, к нему вообще никого не пускали, кроме близких членов семьи, Шиоты-сан и дяди Ринтаро. Я его видел в последний раз за месяц до того, как он стал совсем больным и перестал выходить из комнаты. Слуги говорили, что он выглядел прямо как живой мертвец и почти все время бредил из-за сильных лекарств, которые ему давали, но все знали, что Инумацу-сан не выживет. Короче, врач позвал их, чтобы те с ним попрощались… — А Гирей-сан? — вклинилась Рика. — Э-эм… Гирей-сан потом пришел с каким-то человеком. Дедушка Суга сказал ему, что Инумацу-сан позвал его тетю и деда к отцу, и сказал, что ему тоже надо идти, но он ответил, что подниматься не будет и подождёт в гостиной. — Годжо, сделав паузу, получил в ответ её изумленный взгляд. — Где-то минут через двадцать Шиота-сан спустилась, вся бледная и заплаканная, и сказала, что всё, ну, Инумацу-сан умер. Потом увидела Гирей-сана и… я не знаю, что с ней случилось, но у неё аж лицо перекосило, а глаза стали прямо безумными. Всё произошло так быстро, никто толком ничего не понял… — Что?         Годжо прикусил указательный палец, снова забегал глазами по толпе.  — Нас никто не подслушивает. — Шиота-сан схватила со стола нож и бросилась на него. Я испугался, что она убьет его, все жутко испугались. Её втроем не могли удержать дедушка Суга, бабушка Арима и её служанка, Сумире. Это было очень страшно, у неё, мне кажется, крыша поехала. Кричала что-то про то, что это он во всём виноват, что кого-то там довёл до могилы, что он убийца… Я толком уже не помню, но крики стояли на весь дом. — голос у Годжо стал такой тихий, что слышала Рика его с трудом, однако не решалась попросить, чтоб говорил погромче. — Потом… Потом она, вроде, успокоилась, пришел Ринтаро-сан, и дал ему при всех пощечину.  — Кому?  — Гирей-сану. — Рика ошарашено вытаращилась на него. — Сказал, чтобы он пошёл и попрощался с Инумацу-саном, но он ушел.        Годжо замолчал. Рика ничего не ответила. Не очень понятно было — как это все переварить. — Я…         Внезапно у Годжо изменилось лицо, и прежде, чем Рика успела спросить его в чем дело, чья-то рука схватила её за ухо и оттянула так сильно, что она вскрикнула.  — О чём секретничаете?  — Я-Яцуя! — Годжо дернулся вперёд, потом назад, — Отпусти её!  — Слушай, мелкий засранец, ты разве не слышал, что мать говорила? Я напомню — не приближаться к этой свинарке. Иначе от тебя тоже будет вонять как от хлева.         Не будь они в зале полном чужих глаз, Рика бы без зазрения совести врезала ему.  Увидев единожды страх в глазах Яцуя, когда тот испугался, по-настоящему испугался, что она размозжит его голову камнем, Рика перестала его бояться — страх будто отключился, перестал иметь над ней власть. «Чтобы осознать, что чудовище никогда не вернется, и утешиться, нужно увидеть его обезображенный труп» — вспомнились ей слова Гирей-сана. Нечто вроде того произошло между ней и Яцуя. Он стоял, заслонив её спиной, и со стороны, если не присматриваться, непонятно было, что у них происходит: казалось, Яцуя наклонился к ней, чтобы шепнуть что-то на ушко, которое выкручивал вверх, грозясь оторвать. От боли у неё перехватило дыхание, она стояла на цыпочках, чтобы хотя бы чуть-чуть ослабить её.  — Годжо, вали отсюда. — Годжо в нерешительности переминался с ноги на ногу, очевидно, желая ей помочь, но брата он боялся сильнее. — Если через три секунды ты не исчезнешь, говнюк, я скажу матери, с кем ты якшаешься.  — Годжо, уйди, — процедила Рика, послав ему настойчивый взгляд: беги, ну, пшёл! — Уходи!         Годжо вздрогнул с испугу. Как только тот умчался, Яцуя, ухмыльнувшись, отпустил её ухо и шлепнул по затылку — до того унизительный жест, что ей пришлось приложить всю силу воли, чтобы не наброситься на него. Перепалка с Яцуя на глазах у всего дворца закончится либо поркой, либо билетом в один конец до Шинкогёку. Но если удержать при себе руки у неё получилось, то благоразумию воззвать к языку не удалось:  — А что это вы не с Канае, Яцуя-сан? Мамочка запрещает общаться? — съязвила она  — голосом можно было перетравить всех крыс в канализации. — Как насчёт ещё одной любовной записочки? Ей очень не понравится, если она узнает, что вы вытворяли в кэнкей. — «Интересно, что бы сказала Хинамори, прознай, что мать Канае — юдзё?»       Рика подалась вперед, прямо к парню, причмокнув воздух возле уха. Яцуя отшатнулся назад с выпученными глазами. Потом он разозлился — ухватив её лицо за желваки, он подтянул к себе.  — Да что с тобой не так? Ты какая-то, блин, прибабахнутая. Нет чтоб, как все, быть как все, знать свое место и помалкивать, так надо все усложнять. Знаешь, если бы ты тогда поклонилась на мосту и не выёбывалась, то у тебя не было бы никаких проблем.        Презрительно фыркнув, Рика дёрнула головой в сторону, но Яцуя держал её крепко. Пытаясь придумать, как освободиться, она кинула взгляд за его плечо, жалобно нахмурилась и приоткрыла рот, придав лицу перепуганное выражение:     — Хинамори-сан!   Яцу повёлся на обман и обернулся,       чтобы проверить — как только он отцепился, Рика в мгновение ока припустила от него в толчею гостей, скрываясь меж платьев и вечерних смокингов, однако на пути чуть не столкнулась с Хинамори уже по-настоящему. Ей еле удалось затормозить прежде чем врезаться в госпожу на всей скорости — потеряв равновесие, Рика взмахнула руками и чуть не рухнула, подвернув на бегу ногу в крайне не практичных окоба. Рика возблагодарила Будду за то, что тот невидимой рукой схватил её за шкирку, не дав упасть. Держа под руку мужа, Хинамори только и успевала поворачиваться и кланяться толпам высокородных, богатых, могущественных людей, которые подходили, чтобы выразить им своё почтение. Исполняя роль Жены, Хинамори в ирисовом кимоно была просто неотразима, очаровывая многочисленных деловых партнёров мужа, их жен, «друзей семьи», банкиров, известных телеведущих, бизнесменов, писателей, юристов, продюсеров, родственников и не поддающихся числу знакомых, находя минутку для каждого из них, поддерживая любую тему беседы, как настоящая светская львица. Рика увидела, как Хинамори подошла к королеве Дуазуль, своей кузине по отцовской линии, поклонилась ей и придворным дамам, что её окружали. Они ответили на её приветствие поклоном и тут же защебетали, рассыпаясь в церемонных фразах.         Рика вернулась к Такахаси и села за стол.  — Ну что, как дела, подруженька? — ухмыльнулся тот.  — Отстань. — уронив голову на скрещенные руки, буркнула Рика. — Долго меня не было?  — Где-то минут двадцать. Не волнуйся, я прикрыл тебя перед Канемаки-сенсей. Она уверена, что ты заблудилась, когда отправилась на поиски туалета. — Волшебно, — Рика приподняла голову и положила подбородок на локти.  — Если б не представление, Канемаки-сенсей бы даже не заметила, что тебя нет.  — А куда она уш… Погоди, что за представление? — Рика прервала себя на полуслове, глянув на Такахаси.  — Искать Канае. Короче, через полчаса мы пойдем смотреть какое-то театральное представление, кабуки или но, я плохо расслышал… Говорят, Его Величество обожает театры и на каждой свадьбе выступали актёры. Я вот театры не люблю. Это ж скука смертная. Все эти страшнючие маски, жуткие лохматые костюмы, актёры двигаются ме-е-е-е-дленно, медленно, свихнёшься, пока дойдут до середины сцены, и это их пение, похожее на кошачье мяуканье… Не понимаю, как это может кому-то всерьез нравиться. То есть, я хочу сказать, что уважаю искусство, но кому пришло в голову, что стоять на одном месте несколько часов и восхвалять красоту веточек сосны это интересно? Я уверен, что никому, но все притворяются, чтобы показать, какие они тонкие ценители.  — Возможно, Такахаси, — дипломатично отозвалась Рика, вытянула из рукава кимоно платок и сморкнулась.  — Где ты была? — резко спросила Канемаки-сенсей, появившись откуда-то из гущи гостей.  — Искала туалет, — уверенно соврала Рика; Такахаси за спиной наставницы ей подмигнул. — Канемаки-сенсей, если вы ищете Канае, то я видела её с принцами Фугецу и Кочо. — С принцами? — переспросила наставница, переводя взгляд с неё на Такахаси, и сказала, так, словно Канае была здесь:— Я же, по-моему, просила, никуда не уходить без моего ведома. И где мне теперь прикажете её искать?  — Канемаки-сенсей, а можно нам пойти в сад? — вклинился Такахаси. — Вы говорили, что представление пройдет в саду. Заодно мы с Рикой и подождали бы вас там, не пришлось возвращаться обратно за нами.         Наставница нахмурилась.  — Чтобы я вас потом повсюду искала? Нет уж. Сидите тут, пока я не приду, и вместе пойдем.  — Ну пожалуйста! — захныкал Такахаси. — Мы только во двор выйдем, и шагу ни ступим дальше! Мы же никуда не денемся, будем тихонечко сидеть и ждать вас. Тут же очень жарко, Канемаки-сенсей, такая душегубка, аж дышать невозможно, я пока стоял в Тронном зале весь вспотел. Пожалуйста, дайте хоть чуть-чуть подышать свежим воздухом! Я чувствую, что могу упасть в обморок!  — Надышишься когда я вернусь, нечего устраивать драму.  — А если я упаду и что-нибудь себе расшибу? — продолжать гнуть Такахаси. —  Вайшу-сан сказал, что допустит меня до операции, только если я буду полностью здоров.  — Такахаси, не придумывай, ты выглядишь вполне здоровым… — А вдруг мне станет плохо во время представления? Будете меня выволакивать на себе? — и, подпустив слезу в голос. — Как вы можете обращаться так жестоко с больным ребенком?! Я же инвалид!         Рика уставилась на него. Чтобы Такахаси сам себя называл инвалидом, это небо должно было поменяться местами с землей. Какая-то женщина за соседним столом, видимо, услышала последнюю фразу, замолчала, прервав разговор со спутником, и оба повернулись в их сторону.  — Ладно, — раздраженно шикнула наставница, — Уж не знаю, к чему весь этот спектакль, но если через пятнадцать минут я вас обоих не увижу во дворе то пеняйте на себя. Обоим мало не покажется.  — Канемаки-сенсей, между прочим, мы даже ни разу не опаздывали на занятия.  — Мне вас за это ещё похвалить? — холодно осведомилась та, сверкнув стеклами очков. — Я сама вас отведу, и желаю увидеть на том же самом месте через тот промежуток времени, который я озвучила.        Через Зал Кику, Зал Феникса и галереям дворца наставница вывела их наружу. Они оказались во внутреннем саду с ухоженными лужайками, высаженными карликовыми соснами, кипарисами и можжевельником. По тропинкам прохаживались гости, желающие отдохнуть в тишине. Возле огромного белого камня, глубоко вросшего в землю, пышно цвели пурпурные бугенвеллии, ангелические момоко, амаранты и лунарии. Если как следует прислушаться, то можно было уловить ласково-игривую песню скрипки, как виолончель в низкой тональности подхватывает её, словно бурный поток в горах сливается с журчащим ручейком, а за ними — духовые, и симфония стремится к крещендо.        Канемаки-сенсей подвела их к скамеечке под низко склонившейся над ней кроной ясеня, на ветвях которой висели, покачиваясь со стеклянным перезвоном, фурин с ленточками омикудзи.   — Я вас предупредила. Если хотя бы кого-то из вас тут не будет когда я приду, то все немедленно отправятся домой. — наставница суровым буравчиком посмотрела сначала на него, потом на неё. — Всё ясно? Это не просьба, как вы сами можете догадаться.  — Так точно, госпожа Канемаки, — «отсалютовал» Такахаси. — Не беспокойтесь. Найдете нас на том же месте где оставили.  — И что это было? — спросила Рика, когда Канемаки-сенсей ушла на поиски Канае.  — Ну… — как дурак, промямлил Такахаси, мазнув по лицу рукой, зажал руки между коленями. — Я как бы… В общем… Я хотел сказать, что тебе идёт кимоно. Вот.        Такахаси заставил себя взглянуть ей в лицо — и покраснел, чуть не отвернувшись. Не смотри вниз, велел он себе. Смотри на неё.  — Такахаси, спасибо, но не говори что ты трепал нервы Канемаки-сенсей для того чтобы сказать об этом. — отозвалась Рика после крохотной паузы. Серые глаза, направленные на него, имели выражение спокойной мягкости и терпения, которые делали черты её лица взрослее, от которого он робел, а слова начинали выходить с трудом, будто язык проваливался куда-то в горло.  — Просто захотел сказать тебе что-нибудь приятное… Это то кимоно, которое подарил тебе Гирей-сан, да? — Ага, — Рика любовно огладила вышитые вручную драконью чешую, золотую гриву, хризантемовые лепестки; её пальцы порхали над натуральным шелком, едва касаясь его, как над сокровищем. — Изумительное, правда?  — Если его продать, то можно купить машину. — заметил Такахаси. Рика фыркнула. — С дуба рухнул? Голову свою продай.        Такахаси смурным взглядом оглядел шелковое фурисодэ, которое стоило… сколько? Миллион дзени? Больше? Оно выглядело ничуть не менее роскошно, чем кимоно Хинамори или Арисавы. Подобное могли позволить себе члены очень состоятельных семей, коим его подруга не является. Это вообще нормально? Они ведь всего лишь взятые на попечение дети из храма, не имеющие никакого отношения к клану. Но глава холил, баловал её, расточал богатством и вниманием, оказывая своё покровительство, и Такахаси бы соврал, если бы сказал, что не завидует. Возможно, Канае тоже что-то замечает, потому как ее нападки и издевки стали в последнее время более агрессивные, чем раньше.        Такахаси кашлянул в кулак, мысленно приказывая себе собраться, перестать быть тряпкой. Волнуясь до одурения, он покосился на лежавшую на краю скамеечки ладонь Рики. Пальцы подобрались к ней, коснулись кожи. Он судорожно вздохнул, и неуклюже отдернул её, стиснул пальцы в кулак, чуть ли не сев на него. Задержав дыхание, он снова протянул руку и оплёл ее пальцы своими, горячие, и чуть липкие. По всей видимости, та за день здорово перенервничала, потому что от волнения у неё кожа будто была покрыта влажной плёночкой.  — Ты не против? — выдавил Такахаси. Все как будто замедлилось, он словно пробивался сквозь толщу воды. Так странно было держаться за руку с девочкой — и до чего же нормально.  — Вовсе нет. По-моему, это очень мило. — услышал он ласковый голос подруги — её саму он не видел, потому что пялился в другую сторону, на ковыляющих к прудику селезней. Трава под ногами зашуршала, привлекая внимание.  — Ого! — завопил Такахаси, ткнув пальцем вниз. — Рика ты глянь! — пихнув её в плечо. — Ящерица прямо вылитый аллозавр! Ваще! Я таких ни разу не видал!  — Да-а-а, круто, — согласилась подруга. Услышав в её голосе кислые нотки, Такахаси свел брови на переносице. Потом сказал:  — Я тебя, наверное, уже достал с «Годзиллой» и динозаврами, да?         Рика не ожидала, что он это спросит.  — Слушай… — вздыхает, качает головой. — Если тебе это важно, то я могу потерпеть. Но немного.  — А немного — это сколько? — уточняет он. — Типа, в день. — Договоримся на полчаса. А то у меня сны скоро будут сниться в Юрском периоде. — Такахаси, не стесняясь, ржёт и ойкает, когда Рика стискивает его руку. —  Я… — миг — и улетучилась вся его былая решимость. — Раньше тебе это не нравилось. Когда к тебе кто-то прикасался.  — Ничего подобного, — пробурчала Рика, кажется, смутившись. — Чего это на тебя нашло?         Такахаси покосился в её сторону. Оба молчали, изредка взглядывая друг на друга. Сердце колошматило за ребрами так, что ему пришлось сделать пару глубоких вдохов и выдохов, чтобы оно чуток успокоилось. Наконец, он собрался с духом, пригладил волосы на макушке, поднялся, отложил костыль, прокашлялся и с поклоном протянул руку. Руки у него тряслись, только и оставалось надеяться, что она ничего не заметит.  — Кхм-кхм… Госпожа Исаги-сан, не окажете ли вы мне честь и позволите пригласить вас на танец?         Рика выпучила на него глаза. Брови у неё взметнулись вверх, рот превратился в маленькое круглое «о». Видно, до чего он её изумил своим предложением. Сердце у него так и ухнуло. Но тут взгляд подруги приобрел встревоженную окраску, заметались от костыля к ногам и обратно.  — О! А… Такахаси, ты уверен, что у тебя… — Рик, я вообще-то вопрос задал. Невежливо переводить тему, когда тебя приглашают на танец.  — Ой, прости, прости… Нет, я… Конечно! Я с радостью! Стой, погоди! — Такахаси застыл; Рика, торопливо расправив несуществующие складки, задрала голову и подала ему руку. — Оказываю вам честь и принимаю приглашение.  — О, благодарю вас, госпожа.        Рика встала напротив него, едва сдерживая смех. Такахаси положил одну руку ей на плечо, как учила Морена, а другую — на талию.  — Такахаси, извини, куда мне класть руки? — спрашивает Рика. — Я просто… ну, не знаю.  — Мне на плечи. Вот сюда, давай. Обе руки.  — А тебе не будет тяжело?  — Мне? Пфф! Клади, не стесняйся. Ну, давай, — подбадривал он её. — Не переживай, не стеклянный — не разобьюсь.        И все же — чуть боязливо — она опускает ладони ему на плечи, и (он чувствует) следит за собой, стараясь не давить на них. — Что дальше?  — Теперь просто двигайся в том же темпе, что и я.         «Раз-два-три, раз-два-три…» — считал он про себя шаги, и внутри страшно трясся, боясь, что всё запорет и выставит себя на посмешище, но ещё больше боялся, что у него заболят ноги, и из-за этого страха двигался он нерешительно, каждую минуту боясь их предательства. Такахаси чувствовал, что Рика смотрит на него, но сам не мог поднять глаза, чтобы посмотреть на неё. Его глаза упирались куда-то в черноволосую макушку подруги, утыканную заколками из малахита. Морена говорила, что во время танца надо смотреть партнёрше в глаза, но как только Такахаси опустил взгляд и уткнулся в них, как вспыхнул — они  словно сжигали его на сером огне. Его щеки от смущения заполыхали, как пожар. Минуты через три в икрах левой ноги начала подниматься знакомая гудящая дрожь, зловещий предвестник предстоящего приступа — Такахаси перенес весь вес на правую, и, к счастью, короткое замыкание утихло. Всё хорошо! Убрав одну руку с плеча подруги, он отступил назад и покружил её на месте вокруг своей оси.  — Ого! — взрыв смеха — от неожиданности, удивленного, счастливого хохота. — Ничего себе!  — Знаю, я хорош. — говорит он тоном «ничего особенного». — Ещё раз?  — Ещё!         И Такахаси покружил её ещё раз, и ещё, и ещё, пока взгляд у Рики не стал осоловелым ( такой же взгляд у Сакурая появлялся, когда он слишком долго торчал у ноута), а от головокружения её зашатало на месте. Он подхватывает её за талию, скрытую за парчовым оби, небрежно так, и снова кладёт руку на плечо, пребывая в полнейшем блаженстве, чувствуя себя на том самом пресловутом седьмом небе, о котором все говорят. Тёплый свет от висящего над головой бомбори расцветает у нее на лице, поблескивает смолой у нее в волосах, поигрывают с камнями в кандзаси.  — Ты где научился танцевать? — спрашивает Рика, сияя глазами.  — Я тренировался. Мне помогала Морена-сан когда я сказал ей, что хочу научиться, и показала, как надо двигаться и всё такое.   — Никогда бы не подумала, что ты хочешь научиться танцевать. Мальчишки, вроде, танцы не очень любят, нет?  — Ээ… — у него совершенно вылетело из головы, что надо было заранее придумать правдоподобную причину, — Я подумал, что это твой первый выход в свет и ты захочешь потанцевать.         «Блин, до чего же убогая отмазка».  — То есть, ты постарался для меня? — спрашивает Рика, чуть помолчав.  — Н-ну, как бы, да. — Такахаси глянул на неё с беспокойством. — А что?        В ответ она только головой покачала, как-то ошеломленно даже. — Если не нравится, так и скажи.  — Господи, Такахаси, — ворчливо перебила его Рика, — Не выдумывай. Мне ужасно нравится с тобой танцевать. Просто…  — Что?         Но она промолчала и улыбнулась в своей манере. Такахаси пытался выбросить из головы, что же Рика хотела такого сказать, но никак не мог. Он открыл рот, чтобы прояснить момент до конца, но тело распорядилось иначе. Боль накинулась на него без предупреждения, одним махом, настолько сильная, словно ему заживо сдирают кожу, рвут мышцы, дробят кости и гонят осколки по венам. У него подкосились колени, изо рта вылетел сдавленный всхлип, и он рухнул бы мешком на землю, если б Рика не схватила его за локоть, успев словить его в последнюю секунду. Его выкручивало поясницы до щиколоток. Такахаси изо всех сил зажмурился и стиснул зубы — очень хотелось орать. На него накатил озноб с тошнотой. Весь в поту, он кое-как дотащился до скамейки и без сил свалился на неё, отключившись от реальности и ощущая лишь свои обезумевшие нервные окончания. Рика что-то ему говорила, но он вообще ничего не слышал из-за того, что в ушах стоял стрекот, заслушавший все звуки, будто он находился посреди поля, над которым нависло облако голодной саранчи. Такахаси опустил голову и спрятал лицо, боясь, что разрыдается как маленький, и уговаривая себя этого не делать, потому что сколько бы он не плакал, легче от этого не становилось, даже когда боль так его доканывала, что он только и ждал, когда же дух покинет это окаянное тело.   — Ненадолго меня хватило, — угрюмо хохотнул Такахаси, морщась от боли.  — Где твои таблетки? Ты взял их с собой?  — Всё путём. — отмахивает он. — Не кипишуй. Щас отдышусь и отпустит… Щас, щас… Дай мне минутку… Боженька, роди меня обратно… — как в бреду он похлопал себя по одежде, до того не соображая, что даже не понимал где у него карманы, пока не нащупал спасительный пузырёк, вытряхнул в ладонь две таблетки и положил их под язык, как показывал Вайшу-сан. Прикрыв глаза, он прислонился затылком к стволу ясеня. Пару минут спустя после того, как он рассосал таблетки, а на языке осела горечь, он почувствовал, как его начало потихоньку отпускать — волны боли становились все слабее и слабее, пока не стихли. — Почти пять минут без костыля, — пробормотал он, приоткрыв один глаз. — Я считаю, это рекорд.        Танец выжал из него все силы, и если б ему не пришлось стоять в Тронном зале целую кучу времени, его наверняка хватило бы на больше, но Такахаси всё равно вполне доволен собой.  — Умничка. — он косится на неё. — Чего ты уставился на меня? Это правда! Уже и похвалить нельзя, что ли? Ты должен собой гордиться.  — Рик, не начинай, а?  Не говори со мной, как с малышнёй. Я, в конце-концов, мужчина!  — Да-да, ты мужчина, — соглашается подруга, хихикая точно девчонка из песочницы, которая сломала твой песочный замок.  — Не смешно!  — Я и не шучу. Ты настоящий мужчина — отважный, умный, находчивый и добрый.        Где он был отважным, умным, находчивым и добрым Такахаси понятия не имел — он давно подозревал, что Рика награждает его качествами, которых у него и в помине не было. Или он так считал? Трудно сказать, потому что она не всегда бывала к нему объективна. Такахаси поднял взгляд и заметил, что у вид у подруги какой-то задумчивый, но не так, как обычно. — О чем думаешь? — спросил он, шутливо подтолкнув её плечом в плечо.       Рика помолчала, и потом сказала то, от чего он потерял дар речи:  — Ты когда-нибудь целовался?         Он вспыхнул. Как хорошо, что в саду было темно и никто не увидит его лица!  — Ты ч-чего это спрашиваешь? — пролепетал он, находясь в шоке.  — Да просто. Из любопытства. — полушутя-полусерьезно ответила Рика. — Ну так? — Не целовался я ни с кем. — выпалил он.  — Правда? — Рика повернулась к нему — она что, удивлена? — но потом с лукавым видом поддела его локотком. — Ждешь поцелуя с Ю-ю-юзуру?         Такахаси мысленно проклял тот день, когда обмолвился, что считает Юзуру самой милой девушкой на свете. Теперь Рика уверенно думает, что он в неё влюблен! —  Ничего подобного! Нужна мне эта Юзуру! Когда я вырасту, она будет слишком старой для меня и, небось, замуж уже выйдет. И зачем мне ждать с ней поцелуй, скажи мне? Да я к тому времени сам о ней забуду. И не так уж она мне и нравилась. Симпатичная, да, но ничего особенного. Есть и получше. Я могу вообще люблю девчонку поцеловать! Просто так!        Сначала на ее лице отразилось замешательство, потом удивление. Рика недоверчиво покачала головой и рассмеялась.  — Что, и меня?  — Пф! Вообще расплюнуть! Спорим? — брякнул он, и только потом осознал, что ляпнул с дуру.  — А спорим!        Он сказал это вроде в шутку, но у него кровь застыла в жилах. Живот скрутило. «Господи! Я дебил!» — взвыл Такахаси, лихорадочно соображая, как ему выкрутиться, но все мысли выпорхнули у него из головы стаей птиц, когда Рика вдруг наклонилась к нему, обвила его шею руками и поцеловала. Не в щеку. В губы!       Такахаси обмер, по телу прокатилась горячая волна, коже рук и ног пробежали мурашки. Прикосновение мягких теплых губ заставило его вздрогнуть, в животе всё обмякло. Хотя поцелуй и на поцелуй-то настоящий похож не был — скорее уж долгий, по-девичьи невинный чмок — коленки у него подогнулись, а бедное сердце затрепыхалось. Когда Рика отстранилась, из Такахаси вышел рваный вздох.  — Извини. — сказала Рика, смущенно улыбаясь.  — Я… — обомлев, раскрасневшийся Такахаси прижал руку к губам. Рика поцеловала его! Поцеловала! — Зачем ты это сделала?  — Ну, ты сказал, что поцелуешь любую девчонку, а мне было интересно, как это. Целоваться. — Такахаси всё молчит, переводя дух, — Что, совсем мерзко было? — нахмурившись, спрашивает подруга. — Да?   — М-мм… — промычал Такахаси. — Н-нет… Не, не мерзко. Нормально. — удалось произнести ему охрипшим голосом. «Нормально». Какое убожество! Ничего лучше не мог придумать? — А тебе как?  — Чудновато… Но не противно! У тебя губы горячие-горячие, как угольки, — Рика прислоняет ладошку к его рту и хохочет. — О них зимой прямо можно греться!          Такахаси тяжело сглатывает. Слабость в груди причиняла ему почти физическую боль. Первые секунды после оторопи прошли, и вдруг — он сам от себя не ожидал  — не на шутку разозлился. То есть, он не обиделся и не раскис. Наоборот, он почувствовал, как в нём вскипает ярость. До чего влёгкую Рика его поцеловала! По прихоти, как будто это какой-то прикол, забава, глупость — поцелуй, испытание «на слабо», над которым потом можно поржать! С языка чуть не слетела грубость, но в последний момент он успел его прикусить. Злиться бессмысленно. Поцелуй для неё ничего не значил. Если б была хоть капелька вероятности, что он бы ей нравился, Рика бы так легко его ни за что поцеловала. От этой мысли сердце разрывалось, и он чуть не впал в отчаяние. Может, хоть спросить,  был ли это у неё первый поцелуй? Нет, он уже и без того опозорился.        Рика глядит ему в глаза взглядом, напоминающим тот, которым одарила его в тот момент, когда Микито-сан отвешивала ему оплеухи за разбитый синтай, как будто стараясь понять тот тайный смысл его молчания, и Такахаси за него цеплялся, как дурак. — Рик…  — Что?  — Эм-м… — запустив пальцы в волосы на затылке, Такахаси примолк. — Хм… Не, ничего. Скажу в другой раз.  — Ладно. — Рика серьезно кивает. — Обещаешь, что не забудешь?  — Обещаю.  — Хорошо. Это что-то важное?  — Да… Важное. Очень важное. — «Когда-нибудь — обязательно. Но не сейчас. Рано». — Слушай, Такахаси, а я ведь до сих пор не знаю твою фамилию.  — Да ну? — он чешет макушку. — По-моему, я говорил. Что, нет?  — Нет, не говорил, иначе я бы запомнила.  — Сакамото. Са-ка-мо-то. Пишется как «склон» и «подножие». Типа, «тот кто живёт на подножие склона». У семьи моего отца была своя ферма и рисовая плантация в Химедзи на склоне холма… забыл, как называется. Они там жили много-много-много поколений. Ферма принадлежала моему отцу , которому она досталась от его отца, а тому от его отца. Они все родились на ней, и я тоже. Вот так. Кстати, прикинь — у Вайшу-сана такая же фамилия. По-моему, неплохой знак, а? — Такахаси замолчал, потер потные ладони об штанины. — А твоя фамилия как пишется?  — В ней тоже два иероглифа, — Рика поискала взглядом по земле под ногами, нашла сухую веточку, взяла и, сев на корточки, нарисовала на песке иероглиф  «生». — Первый значит «жить», а второй — «垣». — «Ограда». — А я думал «кролик». — прыснул Такахаси.  — Сам ты кролик. Усаги — это «кролик».  — Как скажешь. — Рика выбросила ветку в куст, стерла иероглифы ногой, отряхнула руки и села на скамейку. — Знаешь, я этого не говорил, но у меня должна была быть сестра. В тот день, когда мама… когда её… когда мы с ней попали в аварию, то ехали из больницы. Она поехала к врачу и взяла меня с собой. Помню, как сидел возле кабинета перепуганный до жути, почему-то решив, что раз мама пришла в больницу, то у неё какая-то смертельная болезнь, потому что в нашей деревне все лечились дома. Потом мама вышла из кабинета, и я спрашиваю, сколько ей осталось жить. Но она рассмеялась и сказала, что умирать ей пока рано, а потом, что скоро я стану братом. И спросила, кого мне хочется, мальчика или девочку.  — И кого? — спросила Рика с жадностью; её глаза горели, казалось, она ловит каждое его слово.  — Ты только не обижайся…  — Чего, брата? — Такахаси легонько жмёт плечами. — Так и знала!  — Мне было четыре, я хотел чтоб мне было с кем играть, а с девчонками до того, как мы познакомились, я никогда не дружил! — оправдывался он, разведя руками. — У тебя же были братья. Неужто ты бы променяла их на сестру?         Слова Такахаси заставили её задуматься. Променяла бы она Нацуки и Ишиду на сестру? Нет. Хотела бы она быть старшей сестрой, которая могла бы родиться, если бы мама выбрала бы кого получше, чем их отец? Безусловно. Что за вопрос? Рика вытянула губы в трубочку.  — Я уверена, это карма, Такахаси. — сказала подруга, помолчав.  — Ты это о чём?  — О нас с тобой. У тебя должна была быть младшая сестра, а у меня были старшие братья. Так что то, что мы с тобой стали лучшими друзьями — карма. Как предначертано.  — Типа, судьба? — он заморгал.  — Именно.  — Ты ещё скажи, по-божественному вмешательству, — прыснул Такахаси, вдруг, посмотрев куда-то в сторону, сквозь высаженные в ряд вдоль тропки можжевеловые кусты, пихнул её бок и показал пальцем в сторону гостей, выходящих из дворца.  — Глянь! А это не подруженция Сакурая?         Рика повернула голову туда, куда показывал Такахаси круглощекую девчонку лет четырнадцати с копной кудряшек. Оцу Киндай, лучшая подруга Сакурая, и племянница главы клана Киндай, стояла у подножья лестницы возле каменной статуи комаину, уткнувшись в мобильный телефон. У неё были крупные черты лица — широкий рот, нос и высокие скулы, большие оливковые глаза, которые она еще сильнее подчеркнула чёрным жирным карандашом. Пирсинг в носу, в каждом ухе по пять-шесть проколов, на ногтях — облупившийся лак. На ней было довольно экстравагантное модное ципао из чёрного шелка с луном на спине. — Как ты её узнал? — удивилась Рика.  — Сакурай показывал с ней фотку с какого-то игрового конвента. Она была в косплее, но я как увидел её, сразу узнал. Он ещё говорил, что Оцу будет на свадьбе.  — Подойдем?         Такахаси согласился сразу, даже отпираться не стал, как на её предложение познакомиться с принцами — наверное, он считал Оцу кем-то вроде Сакурая, только в теле девчонки. Сакурай, как и Оцу, был из богатеньких, но среди прилизанных маменькиных и папенькиных сынков и дочек тоже заметно выделялся: у него было проколото ухо, он носил футболки с аниме-героями, кроссовки, которым давно место на помойке, а на лодыжке у него была самая настоящая татуировка в виде змеи. «Якудза!» — завопил Такахаси, когда тот, закатав штанину, продемонстрировал несуразный, поплывший по краям узор кобры, сделанный в школе-пансионе соседом по комнате иголкой и чернилами.         «Мама, когда увидала, орала долго-предолго» — вздохнув, промурлыкал Сакурай, засверкав порочными глазами. В прохладные дни он надевал затрепанную, затертую по краям кожаную косуху, в свои четырнадцать лет, упакованный в кожу, ещё больше смахивал на юного гангстера.          Они подошли к Оцу — та стояла, выпятив бедро, полностью поглощенная в экран телефона, и не сразу заметила их появление.  —Привет! — бодро окликнул её Такахаси. — Ты ведь Оцу?        Симпатичная — вообще, очень даже ничего, но от взгляда, которым она их окинула, Такахаси сделалось слегка не по себе — так смотрят хамоватые кассиры в забегаловках или стервозные няньки. — Чего надо? — последовал грубоватый ответ.        Такахаси, растерявшись от её неприветливой надменности, сразу же заткнулся, переглянулся с Рикой. У той был такой же вид, как у него. Оцу, приподняв бровь, глядела на них с хмурым ожиданием. Он вдруг вспомнил с того ни с сего, как однажды по словам Сакурая она схлестнулась с одной девчонкой и во время драки сломала ей ключицу.  — Ты лучшая подруга Сакурая, да? — Рика пришла в себя быстрее него. — Меня зовут Рика, а это Такахаси. Мы воспитанники клана Йонебаяши. — та представила их таким тоном, будто продавала на аукционе богатой публике. —  Сакурай и Кига приезжали в Тансен погостить на несколько недель, и мы с ним подружились. Скорее всего, он ничего о нас тебе не рассказывал, но…  — Ооо! — внезапно Оцу расхохоталась. На зубах сверкнули брекеты с резинками. — Это вы монашек и девочка-самурайчик!         Они с Такахаси, опешив, обменялись взглядами.  — Монашек и девочка-самурайчик. — пролепетала Рика, переваривая вот это, про самурайчика.  — Вы уж, извините, у меня туго с  запоминанием имен, поэтому я ваших не запомнила. Вы же не обиделись?  — Нет, нет…. Вы с Сакураем давно дружите?  — Где-то лет шесть. — Оцу покрутила ладонью, откинула с глаз лохматую челку.— Когда я жила в Индзае, мы ходили в одну школу, потом его послали в лицей Самитине, а мы с предками переехали сюда. — в конце у неё вырвалась усмешка, будто Тансен был глухой провинцией. — Сейчас мы живем в Валендаме. Отца перевели туда по работе.  — Ого! — сказал Такахаси. — Да, отстой. Мне там не нравится. Скука смертная. Хуже, чем здесь. Зато куда ни плюнь —  музеи. Музеи, музеи, музеи. Кажется, в этой проклятой стране люди платят налоги, чтоб каждый месяц построить еще какой-нибудь музей или картинную галерею. А еще все дома похожи на паноптикумы, как в романе Оруэлла. И все там страшно чопорные и помешанные на правилах, прямо-таки зациклены на них. Перейдешь на красный свет — штраф. Оставишь велик где попало, а не на специальной парковке — штраф. Бросил где-то обертку мимо мусорки — штраф. Серьезно говорю, у них там везде понатыканы камеры, на каждом столбе, полицаи найдут тебя меньше чем за сутки. Зато шоколад — высший класс. Первый месяц я только и ела, что конфеты и трюфели. — Я недавно пробовала трюфели. Вкуснее ничего в жизни не ела, — общительно поделилась Рика.  — Что это, трюфели? — спрашивает Такахаси, переводя взгляд с неё на Оцу.  — Это такие шоколадные конфеты в какао-обсыпке. Ты давно живешь в Валендаме? — поинтересовалась Рика. — Полгода, где-то. — А умеешь уже говорить на реймер? — вклинился Такахаси.         Оцу жестом показала — более-менее.  — Скажешь что-нибудь?         Она сказала — щелкающие, чеканные звуки, будто горстку монеток высыпали на стол.  — Прикольно! И что это значит?        Она фыркнула: — Пошел ты в жопу. — Правда? На реймер? Слушай, а повтори-ка, как-как там?…. — Такахаси, — шикнула Рика, ткнув его локтем.        Оцу рассмеялась, обнажив зубы, закованные в стальную решетку.  — Ты жила заграницей только в Валендаме?  — Так, давайте считать, — сказала она, оттопырив бедро в сторону и отсчитывая страны на пальцах, — я жила в Аскиме — круто, наверное, хотя я ничего не помню, мне было четыре, в Эрдингере, Миньхане, Сельфосе, Вергеросе, и вот сейчас в Валендаме.  — С ума сойти, — Рика была поражена. — И где тебе понравилось больше всего?  — В Миньхане, пожалуй. Солнце круглый год, море, белый песочек — кайф! Пять минут от дома, и ты на пляже, как в Индзае. Я училась сёрфить и нырять с аквалангом, но мы там недолго прожили, месяца четыре где-то, потом отец утащил нас в эту дыру на Сельфосе, в Фритёв. Город, одно название. С утра до вечера темно, с сентября по апрель лежит снег, зимой температура опускается до минус сорока, и чтобы не замерзнуть насмерть, все ходят в шубах.  — Шу-ба? Это что?  — Не шу-ба, а шуба. Такая верхняя одежда. С виду напоминает пальто, только сделано из меха какого-нибудь дикого животного, норки или соболя... Ещё и интернет не везде ловит, а про магазины я молчу — один супермаркет на всю округу. На километры кругом — глухомань. Зато метана и сланцевых залежей полно, вот и понастроили домов за Полярным кругом, и всем по фигу, что люди мучаются.  — А чем занимается твой отец?  — Орёт, в основном. — Оцу скорчила рожицу. — Шутка. Он нефтяник. Наш клан владеет компанией, которая занимается добычей нефти, газа, химическая промышленность, атомная энергия, солнечные батареи и всё такое. Дядя Обата директор, а мой отец занимается международным сотрудничеством. Большая важная должность, он ездит по всему миру.  — У тебя есть братья или сестры?  — Да, младший брат, Юкидзи. Ему сейчас четыре. У меня были еще братья, но они умерли сразу после рождения.  — Жалко, — Рика попыталась выразить сочувствие, но Оцу с безразличием пожала плечами.  — Да не очень-то. А вы, значит, детишки из храма… эээ…  — Шинкогёку. — подсказал Такахаси.  — Я отсюда, в смысле, родился на севере, а Рика вот из Федерации Очима.  — А-а, из Очимы, — она молчаливо окинула её новым взглядом. — То-то я слышу, что акцент у тебя прикольный.  — Мне он не особо нравится. — Рика сморщила нос.  — Да, она мечтает от него избавиться. Хочет разговаривать, как столичная аристократка. — от Такахаси послышался насмешливый гоготок.  — Ну, как бы то ни было, за границей всем всё равно, из Тансена ты или из какой деревни, хоть из Какина, хоть из Очимы или Нансэй.  Для них азиат и есть азиат. Правда, когда я говорила, что из Какина, все считали, что это очень экзотично, мол, Поднебесная, закрытая страна, касты, гейши, самураи, якудза, кимоно, харакири… Эти иностранцы думают, что мы едим только суши, пьем чай или сакэ, и смотрим аниме с кавайными девочками в порнушных костюмчиках. Так тупо, а? — Оцу смеется. — И как вам свадьба?  — Кормят довольно вкусно.— выдает свое «содержательное» резюме Такахаси после кратких раздумий. — Я надеюсь, что когда вынесут торт, он будет с бисквитом и заварным кремом.  — Ты сюда поесть пришел?! Не позорься! — но Оцу только смешливо зафыркала: — Ха! Сакурай тоже сказал, что если б пошёл на свадьбу, то только ради того чтобы попробовать торт. Я вообще идти не хотела, но мать заставила. Сказала — неприлично, мол, перед родственниками, будут спрашивать, где я и что я. Я предложила соврать, но, как видите, меня никто не послушал. — разведя руками с обреченной улыбкой.         В жизни Оцу оказалась ровно такой, какой её описывал Сакурай. Они вообще были настолько похожи — по мимике, жестам и манере речи — словно все близняшество, которое должно было быть между ним и Кига, досталось им.  — Он про тебя много рассказывал. Сакурай. — Да-а? И что же?  — Что ты крутая и с тобой шутки плохи, — давится смехом Такахаси.  К её удивлению, Оцу краснеет и, кривит  губы, и — Рика почти уверена, что это у неё не воображение разыгралось — изо всех сил прячет улыбку.  — Прямо так и сказал?  — Слово в слово. Ты правда сломала какой-то девчонке ключицу в драке?  — Я…         Неподалёку от них послышался чей-то требовательный голос, зовущий Оцу.   — Ладно, мне пора, предки зовут! Была рада с вами познакомиться! Я передам Сакураю от вас привет, ага?         Они попрощались.  — Клёвая. Тебе не показалось, что ей нравится Сакурай?  — У неё нет шансов. — Да-а? — Такахаси, оживившись на грядущие сплетни. — А с чего ты это взяла? — Никому не скажешь?  — Рик, ну кому мне рассказывать? У нас что, друзей тут вагон и тележка? — проворчал он. — Клянусь, я — могила. Давай, колись!         Рика мялась, не уверенная, стоит ли Такахаси доверять столь деликатную тайну — этот тарахтелка совсем не умеет держать язык за зубами. Но, пораздумав, она всё-таки наклонилась к его уху и, сбавив голос до шепота, сказала:   — Сакурай по уши влюблен в Морену. — Да брось ты, — помолчав, недоверчиво сказал он. — Серьезно? Он хочет замутить с ней? Сакурай сам тебе сказал?  — Ему и говорить ничего не надо — слепая мартышка заметила бы, как он на неё смотрит.        Такахаси глядел на неё молча и, как показалось Рике, как-то раздумчиво.  — Ну и как?  — В смысле? — не поняла она. — Как он на неё смотрел?          Рика соединила большие пальцы, и некоторое время не отвечала, постукивая ими между собой. Через минуту подруга повернулась к нему и вдруг так тяжело взглянула на него, что в животе у него завязался тугой узел, а в лицо будто кипятка плеснули. Такахаси с трудом сглотнул, и не зная толком, отчего вдруг занервничал. Казалось, будто Рика пыталась через глаза залезть ему прямиком в бедную душонку и вытянуть её оттуда. — Вот так вот, — наконец, сказала Рика. — Понимаешь?  — Честно говоря, не совсем… — пролепетал Такаси, и, подумав с минутку, сказал. — Я у тебя такое лицо видел, когда ты на ту свою катану смотришь.  — Я не о ней сейчас думала, но суть ты уловил. — вернув себе прежний вид, Рика постучала ему по виску костяшками пальцев. — Когда о чём-то сильно мечтаешь, это сразу видно. Надо только присмотреться.        «Ну те на. Тогда почему ты ничего не замечаешь?» — кисло подумал Такахаси. — Погоди-ка, я кое-что вспомнил, — он порылся в карманах и достал колоду ханафуда. —  Я взял картишки. Сыграем в кой-кой, чтоб скоротать время?  — Вы с ума сошли?! — рявкнула возникшая над ними Канемаки-сенсей, как из воздуха воплощённая. У Такахаси вырвалось дурное словцо, за что ему прилетел подзатыльник. — Вы что, вздумали играть в карты?! Немедленно убирайте! Сию же секунду! 

***

      Свет увядал, небосвод сделался приторно-синим. Театр на свежем воздухе оборудовали в саду неподалёку от оранжереи, построив ногакуда с декорациями и расположив места полукругом наподобие амфитеатра. Это вообще-то несправедливо, хотя и неизбежно, что театральное искусство в Какине судят по тем же безнадежно высоким критериям, как чайную церемонию и поэзию. Народ Какина — многочисленная и понимающая толк в искусстве аудитория. Сцена импровизированного театра но бутай и все элементы конструкции были изготовлены из неокрашенного кипариса хиноки, естественный цвет которого колебался от солнечно-золотого до чёрно-шоколадного. Над сценой и помостом возвышается опирающаяся на столбы изогнутая крыша высотой несколько метров, по конструкции схожая с крышами синтоистских святилищ, а между колоннами развешаны ритуальные бумажные подвески гохэй. Сцену и помост с музыкантами обрамляла дорожка, посыпанная мелкой галькой или песком. Подчиняясь естественному требованию, сцена театра но была, как и в старину, слабо освещённой.        Церидних уселся на стул рядом с матерью под аплодисменты, последовавшие за громоподобными ударами тайко. На её коленях лежал веер. Известные актеры театра но в честь свадьбы короля исполняли лирическую драму из репертуара ёкоку — классическую пьесу «Гэндзи-моногатари» по мотивам романа Мурасаки Сикибу. В воздух окунулись пронзительные сиплые и низкие мелодии флейты фуэ и стуки коцудзуми, исполняющими вступительную музыку. Зрители погрузились в аутентичное, но не менее зрелищное представление, в котором сцена за сценой с изысканно скучающим видом принц Гэндзи покоряет всех попадающихся ему женщин, а аикёгэн, сидящий в «яме», время от времени брал на себя роль госпожи Мурасаки, и излагал невозмутимое повествование его похождений, чуждого морализирования. Принц Гэндзи не был наделён особой разборчивостью: от наложницы своего отца он идет к юной фрейлине, затем к безобразной даме, у коей «нос большой и красный, как у слона», затем к сановной старухе на фоне праздной атмосферы двора и быта аристократии. Церидних нашел выбор репертуара довольно забавным. — Они исполняют значительно лучше с этим новым ситэ, — тихонько произнесла мать ему на ухо.  Королева Умма была тонкой ценительницей но и кабуки, и привила королю любовь к прозе и театру, благодаря чему Национальный театр Но, Кабукидза и Культурный центр Бункамура ежегодно получали щедрые пожертвования от Королевского благотворительного фонда и различных спонсоров.         Хаясиката извлекали звуки из струн, прочно удерживая плектр. Потом главная героиня запела, и ее чистый голос заполнил молчание ночи. Все сидели как зачарованные, пораженные необычным эффектом, который актеры производили при мерцающем свете факелов. Рука матери коснулась кимоно, и он, несмотря на звучащую музыку, услышал шелест материи.  — Задержись после окончания. Я хочу с тобой поговорить. — произнесла Умма, приближая к глазам театральный бинокль, чтобы получше рассмотреть, как блистательный принц Гэндзи с ловкостью соблазняет в ссылке госпожу Акаси. — О чём?         Та не стала удовлетворять любопытство Церидниха. Он бросил на неё взгляд, разбирая интонации в её голосе на молекулы, чтобы определить причину их происхождения. Мать всегда сохраняла неизменно невозмутимое выражение лица и голоса, не повышая его даже если была в гневе, поэтому порой бывало сложно определить, в каком настроении она находится. Как-будто бы проскочили повелительные нотки… Обычно за ними следовала просьба приказ делать то, что делать ему совсем не захочется. Что, интересно, на этот раз? В прошлый его заставили быть шафером на свадьбе у Бенджамина. Он, конечно, был искусным лицедеем, но даже ему едва удалось сохранить лицо до конца этого мероприятия.  «Непрочна изгородь», которой и поныне  он окружён, недолгий мой приют.  И так же, как в былые дни, «в саду у храма неясный свет мерцает в хижине», а может…».        Пьеса завершилась, и блистательное актёрское мастерство Тацуи Накада  получило заслуженную овацию пятисот зрителей — публика аплодировала стоя. Спустя несколько минут ладони у всех немного онемели от аплодисментов. Ну его к черту. Церидних принимает решение не портить себе вечер, по-крайней мере, оттянуть этот неприятный акт и после аплодисментов прошмыгнул в толпу, теряясь среди скопища толкущихся зрителей.        Посла развлекательного антракта гости возвращаются во дворец. В залах стоит пьянящая смесь свежих цветов и тел, надушенных парфюмом. Снуют официанты с канапе и бутылками прохладного просекко. В двух шагах от него шепотом сплетничали дамы. До него доносились радостно-возбужденные нотки их болтовни. Его внимание привлекает пара мужчин возле барельефа. Заметно, что в похоронного кроя костюмах они ощущают себя скованно: воротники сорочек топорщатся, волосы гладко зачесаны назад, лбы блестят от пота. Оба ничего не едят и не пьют,  поглядывают по сторонам. Лица нахмурены, сами сосредоточены,  пристальный взгляд, неослабевающая бдительность. Из Хейл-Ли, думает  Церидних, хотя точно не уверен. Симфоническая музыка наполняла громадные пространства дворцовых залов, высокие потолки способствовали улучшению акустики, создавая объемный и богатый звук, как в филармонии. Грифы виолончелей, струны скрипок и трубы флейт резонировали под чуткими пальцами музыкантов.       «Брамс. Неплохой выбор» — подумал Церидних, вслушиваясь в диминуэдо «Интермеццо ля-мажор». Музыка распадалась на ноты, мелькавшие перед глазами Церидниха нестройным текстом; пальцы непроизвольно наигрывали тему фортепиано. Перехватив со стола тарталетку с икрой, Церидних сунул её в рот и услышал знакомый запах духов.  — Ну и от кого это ты убежал в такой спешке? — скалится Китагава, привстает на цыпочки и касается губами воздуха у его щеки.  — Пришлось срочно искать укрытие, чтобы не вляпаться в один неприятный разговор. — Церидних улыбается. — Вино? Шампанское?  — М-м… Вино, красное, пожалуй.         Церидних подхватывает два бокала пино нуар «Домен де ля Романе-Конти» с подноса мимо проходящего официанта. — Я уже говорил, что сегодня ты выглядишь изумительно?  — Ты, Цери, всегда знаешь, как соблазнить даму.   — Если бы я хотел тебя соблазнить, то сказал бы, что в этом кимоно ты также хороша, как и без него. — усмехнулся он. — Рассказать маме про твой комплимент? — кокетливо спрашивает она; шлейф свежих, брызжущих кислинкой духов с ароматом сладких долек персика, петалии и флёр д’оранж щекочет его обоняние.  — Не стоит, но даже не сомневаюсь, ты бы с радостью.         Китагава игриво бьет его сложенным веером по плечу.        Гул разговоров, приглушенный звон бокалов. Фигурные светильники окрашивают мраморное убранство стен в мягко-алые оттенки. На Цериднихе вечерний смокинг, выстиранная до белизны рубашка с воротничком и двойными манжетами, шелковый галстук-бабочка и остроносые ботинки. Китагава, одетая в изысканное хомонги из чёрного шелка с узором птиц шима-энага на ветвях роз — родового растения её клана, Хайга, сделала глоток красного и огляделась по сторонам. Фасон кимоно отличался скромностью, как и положено дочери знатного клана, но не скрывающее достоинств её форм: пышный, высокий бюст, переходящий в талию, широкие бедра. Каштановые волосы были собраны в небрежный пучок. Китагава ловит на себе взгляд мимо проходящего гостя. Мужчин часто поражала её статная фигура, когда Китагава оказывалась рядом; некоторые скрывали это более умело, чем другие, но этот самодоволен и уверен в себе, а потому и не скрывает своего интереса — без малейшего стеснения скользит по ней глазами сверху вниз, задерживаясь там, где ему понравилось. От столь наглого внимания её охватило отвращение, и в то же время от мысли о том, что она желанна, у неё засосало под ложечкой. Демонстративно смерив его взглядом, Китагава глянула на Церидниха, потом обернулась, чтобы проверить, не смотрит ли он. Он не смотрел. Видимо, ничего не заметил — или предпочел сделать вид.  — Как тебе свадьба?  — Также, как и все предыдущие — сборище, где кучка людей изысканно притворяются, что рады находиться в обществе друг друга. Да спасёт их всех шампанское. — Церидних приподнимает бокал. — Или ты ожидала услышать что-то другое?         Китагава, посмеиваясь, качает головой.   — А новая пассия твоего отца? Откуда она вообще взялась.  — Севанти? Ох, дай Бог памяти… Из Гольбаха. Семья у неё какая-то тоже известная… мать мне как-то рассказывала, но я забыл. Отец у неё был из Реналья, оставил её матери кучу денег, но потом та снова вышла замуж за… — он назвал фамилию — известный во всем мире промышленник, старая аристократия, темное эхо застарелого нацизма. — Давний приятель канцлера Иль-де-Конте, а тот с моим отцом старые приятели. Он с ней познакомился на яхтенной вечеринке где-то год назад. Позже они несколько раз где-то пересекались, то в опере, то на приеме во Гехингемском замке у Серьвье, а после Сёгацу отец пригласил её на фестиваль Кабукидза. Вуаля — и стала его очередной королевой. Я с ней близко не общался, поэтому, увы, Кита, не могу удовлетворить твоего любопытства и сказать, чем она зацепила отца.         Пройдя по коридору, они зашли в небольшой зал, скорее, даже комнату, обставленную в стиле шинауазри: шёлковые обои и ручная роспись, лаковые панно и ширмы с павлинами в райском саду, камин с декоративными резными элементами в виде фениксов и китайских красавиц, зеркала с позолоченными рамами, столики-гнезда и табуреточки из тика с мраморными столешницами и когтистыми ножками, кушетки и козетки, обитые шелком и парчей, свитки в стиле бокусэки на стенах. В комнате стоял полумрак, в воздухе витала легкая интимность, как в будуаре. На одной из кушеток-«рекамье» сидела пара, мужчина и женщина, и о чем-то беседовали, склонив друг к другу головы. У одной из какэмоно группа из нескольких женщин, стоявших к ним спиной, обсуждала прошедшую после театрального представления церемонию подношения подарков.  — Ни разу не видела тут эту картину. Ее повесили недавно? — сказала  Китагава вполголоса.         Церидних повернул голову к гравюре, висящей на стене в углублении. Подсвеченная сбоку, ксилография изображала почти нагую девушку — ныряльщицу ама — на берегу моря, пытавшуюся сбежать от оплетшего её за ногу щупальцами осьминога.   — По-моему, нет. Кацукава Сюнсе. Сюнсе и Хокусай с его «Сон жены рыбака» вдохновились одной и той же легендой.  — Легендой? — переспрашивает Китагава. — О бедной девушке, которая завоевала сердце даймё, но пожертвовала жизнью и вызвала на себя гнев богов. Ради чести клана. Таматори была простой ныряльщицей за жемчугом, но ее красота и мастерство привлекли высокородного даймё из клана Фудзивара. Он сделал Таматори своей женой и попросил об одолжении: ама должна была найти утерянную семейную реликвию, жемчужину клана, который украл морской бог-дракон Рюдзин. Таматори ныряет на самое дно моря и находит жемчужину. Зная о её волшебной силе, ама разрезает свою грудь и вставляет туда эту реликвию,  и благодаря этой силе принцесса добирается до берега, убежав от погони морского бога и подводных тварей. Но на берегу Таматори погибает, выполнив свой долг перед супругом и кланом. Очень красиво, очень по-самурайски.  — А осьминог? — Китагава слегка подалась вперед с озабоченным выражением. — Сюнсе и Хокусай по-разному интерпретируют эту легенду. Посмотри-ка на этого. Хитрый морской гадёныш. Здесь он вовсе никакой не помощник Таматори, а один из приспешников морского бога. Принцесса уже на берегу, жемчужина у неё в руках, но в последний момент он хватает её на берегу, чтобы затащить обратно в море. И вот, видишь? — сказал Церидних, протянув руку у неё из-за плеча, чтобы прочертить в воздухе одно из щупалец. От его тёплой кожи пахло лосьоном после бритья и терпким парфюмом — мягкий гальбанум, волна чувственного сандала, масло гвоздики, пряно-землистый запах пачули. От него исходила необычайная чувственность, хотя он, казалось, вовсе об этом не заботился. — Пикантная деталь, на которую обратил внимание Хокусай, превратив осьминога в коварного обольстителя.         Китагава посмотрела туда, куда показывает Церидних — на щупальце, недвусмысленно направленное между ног девушки.  — Я всегда считала, что осьминог на «Сон жены рыбака» насилует её.  — Глупости, Кита. — краешек бокала коснулся губ. — Эти гравюры являются свидетельством того, как наше восприятие изображения может быть искажено в отсутствие контекста и понимания слов. На картине Сюнсе все происходящее передано довольно однозначно — сложно ошибиться со смыслом, но в сюжете Хокусая осьминог — помощник Таматори, который отводит девушку в подводный замок Рюгу-дзё, где хранилась жемчужина.  Вернее было бы сказать, что именно Таматори соблазнила его, чтобы разузнать, где находится замок.  — Да ну!  — Не вижу ничего поразительного, — Церидних тихонько смеется, наклоняясь к её уху, прикасаясь к мочке губами. Его голос звучал настолько интимно, что по телу Китагавы словно искра пробежала. — В эпоху Эдо знатная дама была и отважной воительницей, и мастерицей соблазнения. Что не сделает мужчина ради того чтобы получить желанную женщину?  — То есть… осьминог ласкает её? — изумленно спрашивает Китагава, чувствуя, что краснеет — полумрак, вино и близость любовника будоражили кровь. Для неё не существовало сейчас ничего, кроме его улыбки и легкого флирта.  — Причем весьма умело, если прочесть сопроводительный текст к гравюре… — А причём тут тогда сон и рыбак?  — И не причём вовсе. Хокусай не потрудился дать своей гравюре название, и все, кто изучал его творчество, называли её каждый на свой лад: «Осьминоги и ама», «Ныряльщица за жемчугом и два осьминога». Но, если подумать, морская тварь, ублажающая прекрасную девушку — звучит как самый настоящий ночной кошмар? — Китагава поворачивает к нему голову, ловя интонацию каждой фразы, как будто это музыка, которая больше никогда не прозвучит. — В греческой мифологии есть подобный сюжет, когда Зевс превращается в лебедя и в этом виде совокупляется с дочерью этолийского царя Фестия по имени Леда. — А-а, так вот что это за развратная скульптура стоит у тебя в саду. — ухмыляется она. — Оказывается, это древнегреческий любовный миф, а не поза из досэйай.         Церидних посмеивается и щелкает её по носу. Китагава толкает его локтем в бок и предлагает сесть. Они устраиваются на козетке. Он вытаскивает сигарету, протягивает Китагаве и щелкает зажигалкой и тотчас же громко звякнул у него в кармане молчавший телефон: пришла эсэмэска. Он вытаскивает его из кармана — взгляд бегло пробегается по тексту — и строчит в ответ.  — Кому ты там пишешь? — вытянув голову, Китагава пытается подсмотреть в экран, но мобильный скользнул в карман.  — Никому. — невозмутимо отвечает. — Рабочий момент.         Китагава хмурится, но не подает виду, что ей неприятна его скрытность. Если всего лишь по работе, то почему бы и не сказать? С другой стороны, если он не врёт, она ведь понятие не имела, с кем ведет дела Церидних. Но он так быстро убрал телефон, как только заметил, что она подглядывает, что это казалось уже просто подозрительным. Чувствуя, что скатывается в паранойю, Китагава делает большой глоток вина, глядит на него краем глаза. Полнейшее спокойствие. Нет, всё-таки она себя  накручивает. Нельзя же до такой степени быть неуверенной в себе!  — Ты какая-то напряженная. Хочешь меня о чем-то спросить?         Церидних безошибочно читает язык её тела и догадывается, что её тревожит. Она тронула себя за ухо, скосила задумчиво глаза — сережка сверкнула в льющемся с потолка сиянии: из белого золота с рубиновым кушоном, окаймленный чистыми, изумительно прозрачными бриллиантами в три карата, подарок её принца. — Помнишь, мы с тобой говорили утром по поводу учёбы в Миволл? Ты сказал, что не собираешься туда поступать.  — И?  — Ты и правда останешься в Тансене?   — Правда. Так трудно в это поверить?        Китагава прыскает смехом, будто он сказал что-то в высшей степени остроумное.  — Почему ты смеешься? — спрашивает Церидних, наклоняя голову, чтобы затянуться от её сигареты, зажатой между пальцами.  — Ты же ненавидишь Тансен, Цери, разве нет?  — Ненавижу? Ничего подобного. Я говорил, что в мире есть места более интересные, чем Тансен, но отчего-то все вокруг уверены, что нет города лучше.  — И что же это за место, которое, по-твоему, лучше Тансена?        Красные губы Китагавы сжимали сигарету и выпускали струйки дыма, пока Церидних с ленивой расслабленностью поигрывал с её локоном. — Не знаю, но не пойму, есть ли оно, пока сам не побываю.  — Звучит как-то сложно…  — Разве рыбак, который прожил всю свою жизнь в рыбацкой деревне, может с уверенностью сказать, что в городе он будет продавать больше рыбы и заработает больше денег? Не поедет в город — не узнает.  — Значит, ты планируешь путешествовать?  — Посмотрим. — он жмет плечами,  отвечая на все вопросы о будущем и своих дальнейших планах в привычной неопределенной манере — «посмотрим», «поглядим», «будет видно». Китагава чувствовала себя ребенком, который пытается углядеть в замочной скважине что-то важное и волнующее, но её то и дело оттаскивали за руку. Ладно, ничего, всё в порядке. Может, он из тех людей, кто проще смотрит на мир, не загадывает наперед и не строит далеко идущих планов? Поймав его взгляд, Китагава выгибает ступни в туфельках окобо на ремешках, бессознательно копируя его позу. Мало ли что в жизни подвернется? Если посудить, не благодаря ли его беспечности, его непостоянству и непредсказуемости ей с ним так хорошо и весело? Церидних придумывал идеи буквально на ходу и мог броситься воплощать их в жизнь прямо сейчас, не теряя ни секунды, он всё время жаждал нового, терпеть не мог скуку, а иногда становился буквально одержимым, если это касалось чего-то, о чем он никогда в жизни не слышал. Их свидания тоже отличались приятным разнообразием: он водил её на выставки, в театр, на концерты, в рестораны, на пляж, прогулки на яхте, на верховую езду. Они виделись почти каждый день, чаще всего встречаясь по вечерам, вместе ужинали, пили холодное вино на летних верандах — безлюдные вечера в престижном районе Тайсё недалеко от её дома, пышут жаром тротуары, горячий ветер сдувает искорки с кончика его сигареты. В эти минуты Китагава была на седьмом небе от счастья. В промежутках между встречами она изнемогала. Это чувство было для неё в новинку и было очень близко похожее на влюбленность. До Церидниха у неё было немало партнёров — в отношении секса у неё имелся ненасытный аппетит. Не к самому акту — хотя он тоже приносил наслаждение, — а к упоению охотой. Ей нравилось выбирать в любовники авторитетных лиц. Список её побед включал школьных учителей, коллегу её отца, тренера по верховой езде, и — самый сладостный случай — тот, кто сидел рядом с ней. Бесспорно, принц был лучшим её любовников. В постели с ним её тело дрожало и изгибалось, как ни с кем другим, и эти сладкие часы экстаза Китагава вспоминала весь следующий день, с нетерпением ожидая новых. Их страсть была первобытной, стихийной, плотской. У Церидниха был свой ключ от её квартиры, и едва любовник перешагивал порог, Китагава бросалась в его объятия.        За два дня до свадьбы они ездили в роскошный, закрытый для широкой публики загородный клуб на юге Тансена, в Готанда: сочные зеленые поля для гольфа, теннисные корты, бассейн на открытом воздухе, по-летнему теплые деньки. Среда и четверг прошли в ленивом, праздном безделье и легком опьянении от жары и алкоголя, под постукивание мячиков об ракетку или клюшки для гольфа, прохладного звона кубиков льда в запотевшем бокале с джин-тоником, солнце сквозь веки обжигало глаза, ноги и руки, щедро смазанные солнцезащитным кремом, зудят от жары, небо сияет яростной, обжигающей синевой, кроны деревьев полыхали раскаленными оттенками зеленого, с корта — в бассейн или на поле для гольфа или загорать, потом — в номер, прямиком в постель с хлопковыми простынями. Утром, перед возвращением в Тансен — краткий, но бешеный секс, чуть утоливший голод, и под конец дня ненасытный аппетит вновь разыгрался. Пикантные воспоминания о том, где вчера были ладони и губы её принца заставили Китагаву ощутить приятный зуд между ног, а низ живота — горячо, сладко заныть от предвкушения. Она снова и снова представляла пахнущие дымом губы на своих губах, как большие теплые руки со знанием дела, по-хозяйски скользят по её телу, осыпают ласками, натягивают на себя глубокими, основательными толчками до сдавленных криков и дрожи в ногах, от которых содрогалось все тело, даря такое удовольствие, о существовании которого она даже не подозревала.        Китагава склонила голову, поцеловала его за ухом. Расширенные от похоти зрачки пожирали его взглядом.  — Придешь ко мне сегодня? — спрашивает она, наслаждаясь мускусным запахом его кожи. — Пожалуйста?  — Раз уж настаиваешь.  — Засранец. — Китагава хихикает и косит взгляд в сторону — никто не обращал на них внимания — высокая спинка козетки делала их незаметными. Все-таки это не их свадьба, хотя в глубине души она лелеяла надежду, что когда-нибудь и этот день настанет. Её Высочество Китагава. Да, очень хорошо звучит. — Мы будем одни? — и с намёком вздергивает тёмную бровь.  — Как пожелаешь, — произнеся громким шепотом, он склонился к её руке, прижавшись к ней губами, и поднял глаза. Нефритовые глаза призывно сверкнули. Китагава сглотнула.  — Я не против… кого-нибудь пригласить. — сказала после небольшой паузы Китагава. Она была не против экспериментов в постели, покорно-исполнительно воплощая все фантазии своего любовника, однако тройнички и всё в подобном духе, были ей не по душе. Китагава, хоть и категорически не желала ни с кем его делить, скрипя зубы соглашалась — она же не ханжа или какая-нибудь ревнивая дура.  — Ты выбираешь? — Доверюсь твоему вкусу. — Китагава заставила себя улыбнуться, стараясь скрыть досаду и разочарование.         Церидних сделал последнюю затяжку, сминает окурок в фарфоровой плошке, стоящей на столике перед камином, отстраняется и делает долгий глоток вина, украдкой изучая окружающих и уделяя особое внимание паре в углу. Обоим около двадцати пяти; он — элегантно небрежен, она — невесомо воздушная в слоях темно-золотистого атласа – под цвет глазам. Кончик его языка коснулся верхней губы. Поймав взгляд парня, Церидних на пару сантиметров приподнимает свой бокал. Он шепчет что-то спутнице, и та поворачивается к нему. Принц спокойно смотрит ей в глаза. Выдержав его взгляд всего пару секунд, девушка розовеет и томно опускает свои глаза, исчезнувшие за крыльями ресниц. — Как тебе они? Может, пригласим с собой?        Китагава пронзает девушку оценивающим взором, подбираясь на козетке — складки кимоно слегка отошли на шее, приоткрыв край чёрного нижнего одеяния и натянувшись на груди. Красивая. Слишком уж даже, с перебором, пусть и проигрывает по формам: маленькая грудь перетекала в талию, а та — в узкие бедра с печальным отсутствием какого-либо перехода между ними, напоминая Китагаве куницу или хорька — такая же удлиненная и несуразная.   — Ну, ничего такая, — бросает она как можно равнодушнее, и начинает разглядывать свои ногти.   — Слушай, я не настаиваю. — жмёт плечами Церидних. — Выберем кого-то другого, кого захочешь. Но парня заберем с собой. Чёрт с ней, можем вообще только его взять. Что думаешь?         Китагава смеется. Как хорошо, что он это предложил! Такой расклад нравится ей гораздо больше, чем заставлять себя терпеть в постели какую-то непонятную девку. Её ладонь проползла по его шее, по плечу вниз и замерла на бедре.  — Согласна… но только если твой искусный язык снова окажется между моих ног, чтобы я скулила твоё имя и забыла о боли в ногах от этих чертовых туфель.        Слова вылетели из её уст, сладкие и округлые, как ириски, произносимые полушепотом — им проторил дорогу беспощадный плотский зов. Китагава приоткрыла губы, ощущая, как рядом с ним её вновь охватывает чувство глубокой, волнующей уязвимости.  Её губы, пухлые, накрашенные алой помадой, имели идеально очерченный контур: Церидних едва удержался, чтобы не обвести пальцем контуры её рта, размазать её. — Всё что угодно, дорогая, — Церидних усмехнулся, показав ряд отменных ровных зубов, и кладет руку на спинку козетки. — Когда я тебе отказывал?  — Ммм… Не могу вспомнить, — он уловил в её голосе заискивающие нотки. Карие глаза посмотрели на него с хорошенького, капризного личика.  — А мы вас обыскались! — звучит голосистый клич в нескольких шагах от них, перекрывающий все прочие звуки  в комнате. Рикай, ну кто ж ещё не может войти куда-нибудь, не оповестив всех о своём присутствии. Разговоры гостей смолкают, на Киндая летят, как стрелы, осуждающие взгляды.        Рикай вразвалочку подходит к козетке и плюхается сбоку от Церидниха, приветственно хлопает его по спине ладонью. — Здорово, Цери! Китагава, — он поворачивается в её сторону с шутливым полупоклоном. — Добрый вечер.  — Ну здравствуй, Рикай, — шикнула Китагава. — Ждали тебя с нетерпением. Аж извелись, гадая, когда же ты нас найдешь.  — Ох, Кита, какая ты злючка! Что, мы вам помешали? — и подмигивает ей с лукавым видом.       За Рикаем появляется его сестра-двойняшка Бене, и Юкимура. Это единственные в жизни Церидниха персонажи, приближающийся к понятию «друзья», если только не рассматривать понятие «дружбы» с точки зрения его матери, которая считает, что друзья — это потенциальные враги, потому что слишком много знают друг о друге. Впрочем, о нём они все знали только то, что он сам позволял им знать — за дружбу сойдет. Рикай — синий костюм из меланжа в клетку, круглые очки в роговой оправе, на милю несет одеколоном — был уже весь взъерошенный и заметно  поднабравшийся; виски у него взмокли от пота, лицо было до того красным и блестящим, что казалось, он вот-вот засветится, а его ухмылка при взгляде на них была широка и непристойна. В руках он держал пюре из земляники и сакэ.  — Ай, прелестно, — чуть ли не урча, в пятнадцатый раз повторил он, поглощая пюре, облизнул выпачканные пальцы. — Вы это пробовали? Вкуснота!  — Ты уже ешь четвертную порцию, может, пора уже остановится? — ворчит Бене; Юкимура подал ему руку, и они обменялись небрежным, дружеским рукопожатием. — Привет.         Двойняшкам Бене и Рикай было двадцать один, и они были похожи друг на друга, как две капли воды: безупречная розовая кожа, водянистые глаза, вздернутые носы, губы, похожие на бутон розы. Бене, с её круглым лицом и ямочками на румяных щечках напоминала ангела с «Сикстинской Мадонны», а вот у Рикая черты лица слишком нежные, чтобы быть привлекательными в мужчине. Бене сокращенное от Бенехимэ, но её выводило из себя, когда кто-то называл её полным именем, которое звучало слишком старомодно по нынешним меркам — в школе её поддразнивали из-за него даже учителя, именем, которое навевает мысли не то о принцессе, не то о куртизанке, — Церидних точно определить не мог. Бене немного напоминала и ту и другую: такая же богатая, вздорная и беспутная. На свадьбу короля та отдала предпочтение традиционному кимоно платью в пол из струящегося шелка цвета розовой пудры с тонкими лямками и длинной юбкой с разрезом, которая взлетает при каждом движении, простое, но элегантное. Творение какого-то новомодного дизайнера. Не Камиллы ли, интересно?   —  Камилла? — спросил Церидних, не удержавшись от любопытства.  — Из весеннего сезона. Милый фасон, правда? Особенно мне нравится то, как оно выглядит сзади, — платье вкусно оголяло спину — лямки собирали ткань в складки лишь над самой поясницей. — Твоя сестра далеко пойдет. Я получила от неё приглашение на показ осенней коллекции. Говорят, его устроят в Йоркшине, а это значит её имя скоро будет в списке мировых дизайнеров. Её одежда скоро будет на всех знаменитостях.  — Помнится, ты говорила, что её шмотки просто безобразны. Говорила, что в жизни не купишь ни одной её вещи. — влезает Рикай. — Чего это ты переобулась? После того как Арисава похвалила одежду Камиллы?  — Я хотела купить платье к свадьбе. — И вовсе не за тем, чтобы понравится мамуле Ичиро. — заухмылялся Киндай пуще прежнего.  — Мне надоел этот разговор. — По мне, это просто безвкусица. — Не тебе рассуждать о вкусе, — язвительно отозвалась Бене. — Не будь говнюком, а?       Подошел официант с закусками. Юкимура подхватил киш-лорен на бумажной салфетке, а Рикаю приглянулся желтохвост на гриле — он вогнал зубочистку в кусок, лежащий, словно блестящее насекомое, но пока тот подносил его ко рту, тот соскользнул и упал на парчовую обивку дивана, оставив жирный след. Тот просто смахнул его на пол и взял новый. Китагава заметила, как Церидних посмотрел на пятно, отвёл взгляд, после чего снова вернулся к нему, будто оно не давало ему покоя — тот отличался маниакальной чистоплотностью.       Завязалась насмешливая, бессодержательная беседа. Говорил, как всегда, Киндай. Это такой человек: он скорее будет читать вслух уличные вывески, чем молчать. От Бене и Китагавы доносились обрывки болтовни. Бене рассказывала Китагаве о своём бывшем amour, и та, в ответ, иногда вставляла вежливые междометия. История была длинной и в духе мыльной оперы из-за привычки Бене все драматизировать, о неком мужчине, с которым она познакомилась на международном технологическом форуме, один из главных спонсоров которой был «Сигэнобу», концерн, принадлежащий клану Киндай. Церидних не уловил, чем потенциальный ухажёр не угодил Бене, но тот совершенно точно заслуживал порицания.  — Приходится признать, — мягко заметила Китагава, — что негодяи и мерзавцы прямо липнут к тебе.  — Что я могу возразить? Я нравлюсь всем ненормальным.  — Не слушай её, любовь моя, – обратился к ней брат утешительным тоном. — Ненормальность часто служит основой самых лучших отношений — да практически всегда, если подумать.  — Рикай, — с уточненной любезностью обратилась к нему Бене, — скажи-ка, я ещё никогда не посылала тебя в задницу? — Посылала — ещё когда мы с тобой лежали в одной утробе ты мысленно жаловалась, что я пихаюсь и занимаю слишком много места. — парировал тот, и обратился к остальным. — Мать говорила, что ей чуть не сделали кесарево, потому что роды слишком затянулись из-за того что мы не могли решить, кто родится первым — я или Бене.  — И кто же?  — Я, разумеется. — фыркнула Бене. — И слишком часто важничаешь из-за этого. Всего на двадцать две минуты! Это не дает тебе право называться старшей сестрой. — проворчал Рикай, отправляя в рот ещё один кусок  — Неужели, отото? — журчит Бене. — А что у тебя на личном фронте, Китагава?         Китагава промолчала. Уже несколько месяцев она ждала, когда Церидних объявит об их романе, так сказать, официально, но этого не происходило, стараясь не подавать виду, что её грызет то что он никому не рассказывает, что они вместе. Они ни разу этого не обсуждали статус отношений, хотя пора бы уже и завести об этом речь и привнести ясность, но Китагава не знала, как коснуться этой темы. Сейчас она была для него… кем? Лишь любовницей, а значит никем. Её это убивало. Спать они начали ещё с прошлого года, но те редко случавшиеся встречи были ни к чему не обязывающим перепихоном — не то что сейчас. Китагава считала их полноценной парой. Боже мой, у него были даже ключи от её квартиры! Внезапно (нет, на самом деле не внезапно — эта мысль мелькала в её голове последнее время тысячу раз, просто она отбрасывала их, потому что не хотела об этом думать) Китагава ловит себя на том, что Церидних ни разу не приглашал ее к себе домой. Они всегда оставались у неё — или в гостиничном номере — но никогда у него. Она накручивала себя, переживала, что он не подпускает ближе, потому что не хочет впускать её в свою жизнь или, того хуже, стыдился её, и поэтому так долго тянет.        Китагава кинула взгляд в его сторону. Церидних и бровью не шевельнул. Бессильная злость захлестнула её с головой. Нет, как бы то ни было, она ни за что не позволит унизить себя. И произнесла холодной улыбкой:  — Есть кое-кто на примете, но всё неопределенно. Пока не знаю, получится ли у нас выстроить что-то серьезное… Возможно, он просто не хочет торопить события, но если он настоящий мужчина, то сам сделает первый шаг.  — Разумеется, Кита, иначе он будет круглым идиотом, если упустит из рук такое сокровище как ты. — Бене, конечно, льстила ей, но всё равно было приятно.  — Вы видели делегацию из Граваса? — Бене пригубила из бокала мартини с вермутом. — По-моему, звать их на свадьбу было неуместно. Я понимаю, что у нас дипломатия, Гравас родина одной из наших королев, но всё-таки королевская свадьба это международная политика.  — Полностью с тобой согласен, сестричка. — поддакнул Рикай, решив никак не подкреплять свое согласие аргументом.  — А ты что думаешь, Цери? — спросил Юкимура.  — Дело не в дипломатии, а в том, что Джан Лей дочь прошлого посла Граваса. Представители посольства в Какине имеют связь с королевской семьей, а значит и право быть гостями. Я бы рассматривал это как жест вежливости. Тот, кто пригласил их, принял мудрое решение, — отозвался Церидних. Рикай, выпятив нижнюю губу, с одобрительным видом закивал головой  — Когда Исе в прошлом году был в Медайне, говорил, что если примириться со скотской жарой, грязью на улицах и помоями, которую гравасийцы называют пищей, то это самое лучшее место на земле. Из-за женщин, разумеется. По его словам, они похожи на крольчих — готовы трахаться сутки напролет. — Китагава брезгливо поморщилась.  — Рикай, мы все знаем, что у тебя не рот, а помойка, но это уже перебор. — раздался голос Бене. — И меньше слушай Исе. Тоже мне, нашелся знаток… О, смотри, Рейко болтает с нашим дедулей.        Рейко Шимура стояла поодаль от них с седым старичком с резким личиком в старомодном костюме «гусиную лапку» и длинными узкими ботинками с зеркальным блеском — Торо Киндаем, дедушкой Бене и Рикая. Ему шел восемьдесят шестой год, и мало того, что он был все ещё в своем уме, ещё и передвигался на своих двоих, без ходунков или трости, словно не знал что такое старческий артрит. Бене и Рикай утверждали, что за всю их жизнь не было ни одного случая, чтобы дедуля Киндай хоть чем-то когда-нибудь болел. Тот был твердо убежден, что от любой хвори его вылечит крепкое сакэ и охота. Семейство Киндай были страстными любителями поохотится, и три раза в год выезжали в свои охотничьи домики: летом — на косуль, осенью — на кабанов, зимой — на лосей. Как раз сейчас у них намечался сезон. Рейко стояла в дверях, держа стакан с чем-то прозрачным со льдом, пока тот горячо её в чем-то убеждал, ухватив её за руку. На Шимура было лиловое платье, выгодно подчеркивающее шею, но не слишком её широкую спину и жилистые мускулистые руки пловчихи — следствие многолетних тренировок по синхронному плаванию. Рейко улыбалась и кивала, не зная, под каким предлогом вежливо смыться от прыткого старичка, а взгляд скакал по комнате в поисках спасения. Близнецы переглянулись, прыснули смехом — прямо дьяволята с лицами ангелов — и окликнули их.  — А! — воскликнул дедуля Киндай, потащив Рейко за собой, как буксир, —Молодежь! — Одзии-сан, — Бене наклонилась, и дедуля Киндай расцеловал внучку в обе щеки.  — Замечательно выглядишь, душечка. Розовый тебе всегда был к лицу. Не устаю тобой любоваться. Выросла в настоящую красавицу! Рикай, — старичок потрепал его по плечу, куда менее любовно, чем внучку. Тот сделал вид, что ему все равно, но губы его поджались. —  Смотрите-ка, кого я поймал за русалочий хвостик, славную Рейко-чан. — Он ловко взял Рейко под локоток, похлопал её по руке: любезный, сухонький, бойкий. — Я, должно быть, уже утомил тебя дорогая? Примете барышню в свою компанию?  — Конечно. Рейко, присаживайся, — Бене похлопала по кушетке рядом с собой, но Шимура уселась в кресло, стоящее рядом с козеткой, где сидели Китагава, Юкимура и Церидних. Обменявшись парой фраз с внуками, дедуля Киндай направил на него, как луч прожектора, все свое внимание. — Цери, голубчик, ты же собираешься приехать к нам на охоту в следующие выходные? — спросил тот тоном, который ясно говорит собеседнику, что он может даже не думать о том, чтобы сказать «нет».    — Чтобы вы уничтожили меня, как в прошлый раз, Торо-сан? Не выдержу такого позора. — со смехом ответил Церидних, слегка поклонившись, решив немного польстить старику — он считал себя метким стрелком, и так, собственно, и было, но старый Киндай в прошлом был снайпером-разведчиком, поэтому проиграть ему было не стыдно.  — Позора? Ну нет, мой дорогой, это ты зря! Тебе просто нужно набраться опыта, вот и всё. Будет тебе столько же лет сколько мне, поймешь о чем я говорю. — Дедуля Киндай его успокаивал? Видимо, он по-настоящему поверил, что Церидних не верит в себя. — А вот это очаровательное создание не побоялось бросить мне вызов. — он кивнул на Рейко. — Ладно, детишки, не буду мешать вам развлекаться, мне ещё надо найти вашу мать. — и ушел, напоследок ущипнув за щеку любимую внучку.  — «Детишки», — повторила Бене, слегка наморщив нос. — И почему все старики любят эти нафталиновые словечки? «Барышня», «душечка», «голубчик»…  — Приятный у вас дедуля. — заметила Рейко.  — Не обманывайся. Он вовсе не  очаровательное доисторическое ископаемое, за которое себя выдает. В прошлый раз когда мы были на охоте он подошел к Рикаю и сказал: «Решишь погнаться за моей добычей — выстрелю тебе в затылок». — Бене усмехается — криво и по-стервозному.  — После банкета мы поедем развеяться. — говорит Церидних. — Как насчёт с нами, Рейко? — И куда вы собираетесь? — спрашивает Шимура так, словно что бы не он сказал ответ ей будет одинаково безразличен. — Ммм… в Дэнкикан.  — В квартал ханамачи? — Рейко повела бровью, очевидно, решив, что он шутит. — Неужто вы собираетесь развлекаться с гейшами?  — Ты имеешь что-то против гейш? Я лично испытываю уважение к представительницам мира ив. Их жизнь целиком и полностью посвящена искусству, что они и сами становятся искусством.  — А что насчёт юдзё? — Бене протянула из портсигара сигарету ему и Рикаю. Церидних щелкнул тяжелой металлической зажигалкой и закурил. — Скажешь, что они тоже занимаются искусством?  — В той форме, которую все привыкли осуждать, но при верном исполнении даже плотская любовь имеет право называться искусством. — Церидних поворачивается к ней, кладет руку на спинку козетки. — Ну, что скажешь? — спрашивает Церидних, холеный соблазнитель. Под невозмутимым взглядом Рейко чувствует, как по телу пробегают мурашки, и краем глаза замечает, как со стороны её кто-то буравит глазами. Ореховые глаза Китагавы и зрачки сузились, наблюдая за ними, как хищница за своей добычей, и готовая в любой момент выпустить когти если ей покажется, что на неё кто-то покушается. Ревнует, усмехнулась про себя Рейко. Особенно её ревность, должно быть, подпитывали и слухи, будто бы его мать хочет устроить их брак; она как будто делала усилие над собой, чтобы не выказывать признаков досады, но они сами собой выступали на её лице. — Вынуждена отказаться. Нет времени развлекаться. Много дел.  — Что ж, очень жаль. — от её шеи Рейко исходил аромат духов: молоко, специи, пряности с ванилью и розовым перцем. Со средних классов Шимура стабильно пользовалась одними и теми же духами, делала одну и тут же прическу, даже повадки у неё остались такими же, у старосты школы — самоуверенными и надменными. Стабильность это вообще черта, присущая её характеру — Рейко всегда выглядела и вела себя так, словно у неё под контролем абсолютно всё.  — Слышал, «Рейтон Групп» процветает. — сказал Церидних, откидывая назад и прислоняя затылок к спинке канапки.  — Отец вплотную занялся атомной энергетикой. Инвестиции на пятьдесят миллиардов дзени:  нефтяные вышки в Утачике, газовый трубопровод из Серанга в Очиму, железные рудники в Сорьюсокэ, атомные электростанции в Хинтада… Планируемая выгода инвестирования лет триста. Потом когда из скважин нечего будет доить, он перейдет на ветряные мельницы и солнечные батареи. Скоро его так раздует, что он поперхнется.  — Ну, а у тебя как дела? Денно и нощно проводишь в думах, как бы угодить своему папочке, чтобы заслужить роль преемницы? —Рейко фыркнула в ответ на обидную насмешку. — Но все мы знаем, что ты её не получишь, — вздохнул Церидних.   — Глумишься? — хмыкнула Шимура. — Молодец. — Что ты, что ты… Серьезно, Рейко, не смотри на меня так злобно, не я этот мир придумал.  — Старый ублюдок сказал: «Как жаль, что ты не родилась мужчиной». Самое большее, на что я могу рассчитывать, это доля в компании, где кресло генерального директора будет натирать зад одного из моих братьев.  — Должно быть жутко раздражает жить в мире, где успех и карьера зависят от наличия члена. — ухмыльнулся Церидних.         Рейко кривится на скрабезность, но не комментирует. Церидних думает, что в аду должно быть особое место и для детей, которые называют своих отцов «старый ублюдок», и для родителя, что ни во что не ставит дочь. Церидниху было даже немножко жаль Рейко — лезть из кожи вон, чтобы быть верхом совершенства, любимицей папы, но всё без толку.  — Махнемся местами? В королевской семье абсолютная примогенитура. С твоими амбициями ты точно перегрызешь всем глотки и станешь королевой.  — Ты не захочешь меняться со мной местами. — едко парировала Рейко. — Почему же нет?  — Ты не откажешься от трона. Для тебя это немыслимо. Может, лучше посоветуешь что-нибудь?  — Найди золотую середину между поклонением отцу и желанием его убить. Или избавься от своих братьев. У твоего отца больше нет каких-нибудь внебрачных детей мужского пола, которых он мог бы легитимировать?   — Нет, насколько мне известно, или я об этом ни сном ни духом. — Рейко повернулась к нему. — И что значит «избавиться»?  — Ничего, Рейко. Думай сама, подключи фантазию. — Шимура закатила глаза и поднялась с дивана.  — Я пошла. Желаю вам повеселиться.         Церидних проводил размашистую походку Рейко взглядом. Выходя, она столкнулась лицом к лицу с Андо и Арисавой Йонебаяши. Обменявшись друг с другом поклоном, Рейко, соблюдая этикет, сделала им комплимент, и получила ответный. На фоне хрупкой, воздушной, златокудрой Арисавы Рейко со своим ростом под сто восемьдесят, широкой спиной и массивными, раскаченными плаванием плечами выглядела гигантшей. Обмахиваясь утива с рисунком дерева хурмы и соловьев, Арисава, в кимоно из газового шелка улыбалась — бессмысленная, улыбка куклы с пустыми глазами. Когда Церидних увидел её в первый раз, у него осталось впечатление от неё, как от прелестной женщины. Прошло десять лет, и с тех пор оно не менялось. Прелестная и заурядная.  — Ваш старший братец, вроде, недавно женился на его дочери? — сказал Церидних, показав головой на Андо.       Киндай рассмеялся неприятно и даже как-то гаденько.  — Ты имеешь ввиду, вынудили жениться. Кайен — блаженное создание, и точно не подходит нашему распутному братцу. Такая кроткая, наивная и сердобольная. Бедняжка! Через неделю после свадьбы он успел отыметь какую-то администраторшу из теннисного клуба, а потом стюардессу, и это не учитывая того, что перманентно спит со своей секретаршей.  — Рикай имеет ввиду, что Исе из тех, кто не довольствуется заказанным блюдом и всегда непрочь глянуть в меню. — усмехнулась Бене и наклонилась, чтобы стряхнуть пепел. — Ну, им же необязательно жить душа в душу, верно? — рассудительно заметил Рикай. — Брак по договоренности, поэтому никто не запрещает заниматься своими делами. Главное, чтобы сохраняли проформу и время от времени плодили наследников. — И с этим они шустро справляются —Ка-чан уже беременна. Исе с шестнадцати лет всем вокруг демонстрировал свой член, но только сейчас наконец воспользовался им по назначению. — губы Юкимура скривились в покоробленной усмешке. — Андо, кажется, было неважно, кого из дочерей отдавать замуж, но наша мать в восторге от Кайен. Вы же знаете, она еще та любительница покомандовать, а невестка для неё сущая находка — скромная, послушная, безотказная, слова поперек не скажет, делает всё что ей велят. Это она агитировала за брак, мол, Исе женится и остепенится. Когда закрутилась вся эта история с браком, сначала хотел жениться Арайя, но мать его отговорила — неприлично, видите ли, чтобы первым женился не старший сын. Я бы на её месте тоже выбрал Кайен. Какая-то Джун сложносочиненная, и, вы уж простите, внешне так себе. Видать, по дороге на свет растеряла все гены своей хорошенькой матери. — Рикай хохотнул, глотнул вина. — Может, кому-то нравятся рыжие с веснушками, у всех вкусы разные, но точно не мне. А Кайен прямо садовая роза — сладко благоухает и радует глаз. Теперь окаа-сан есть из кого дрессировать идеальную ямато-надэсико, верно, Бене?  — А не заткнулся бы ты лучше? — сладко-ядовито посоветовала ему сестра.  — Ага, полижи мне ботинки.  — Бене — ямато-надэсико? Скорее Церидних решит примет монашеский сан и уйдет жить в монастырь.  — смеется Юкимура.  — У всех глав знатных кланов есть одно общее хобби — вмешательство в личную жизнь детей.  Когда-нибудь настанет и наша очередь выбирать, за кого нашим детям выходить замуж и женится, и кем работать.       Рикай со своим юридическим метил в политику (по мнению Бене — чтобы показать, какой он независимый) и полгода назад стал помощником одного лоббиста, а Бене, окончив привилегированную школу и академию бизнеса Миволл, стажировалась в дочерней компании концерна «Сигэнобу», «Ходокан», недавно выкупленной «Аомори» которая занималась производством фармацевтических препаратов: болеутоляющие, лекарства от рака, борьба с Альцгеймером и Паркинсоном. «Девочкой на побегушках» — комментирует та, когда речь заходила о её работе в семейной компании. Три месяца назад одна из корпораций, которой владеют Йонебаяши объявила о расширении сотрудничества на сумму до двадцати миллиардов дзени, сосредоточенного на совместной с «Ходокан» разработке противоопухолевого препарата для лечения лейкемии под названием «Китруд». Разработку лекарства в «Ходокан» начали пять лет назад и вскоре препарат получил статус «прорывной терапии». Процесс разработки был окончен в конце прошлого года, уже начались клинические испытания первой фазы, все предвкушали триумф и заоблачную прибыль, но компания была буквально за месяц поглощена «Аомори». Официально — в результате реорганизации, а по факту — из-за крупного скандала в прошлом году, связанного с другим лекарством, который производил «Ходокан» из-за дачи взяток врачам для стимулирования продаж. «Сигэнобу» кое-как удалось замять конфликт, а «Аомори» удачно сыграла на инциденте и выкупила компанию, получив возможность присвоить разработки.        Средний брат Бене и Рикая, Арай, также работал в семейном предприятии на руководящей должности в «Сигэнобу». На публике он почти не показывался, целиком и полностью погруженный в развитие компании после того как их отец, Обата, много лет болеющий рассеянным склерозом, в последние месяцы сдал. Арай этого не признавал, но все знали, что он метил на место главы компании и был главным конкурентом Исе за директорское кресло.        Главный же наследник клана Киндай был непутевым — лет с шестнадцати тот вёл разгульный образ жизни, проматывая наследство на вечеринки, карточные игры, коллекцию гоночных машин и девиц, которых менял одна за другой, направляя до последнего времени всю свою энергию на то, чтобы сорить деньгами и развлекаться на полную катушку. Его привычка жить на широкую ногу даже среди баснословных богачей вызывала нарекания — его траты были столь расточительны, что о них ходили легенды, как и о его лудомании, а вот его пристрастие к наркотикам в прошлом надежно скрывалась семьей. Когда тому стукнуло двадцать четыре, их отец не выдержал и какое-то очень неопределенное время Исе в добровольно-принудительном порядке провел в спецклинике по лечению от зависимости, после чего пристроил его в «Сигэнобу». В первый раз его хватило на шесть месяцев, и он снова пустился во все тяжкие. История повторилась. Их отец был старым приятелем Акира Нейджире, и благодаря его связям Исе не попал в таблоиды и не опозорился.  — Проведя в последний раз восемь месяцев в заточении, Исе целый год убеждал родителей, что он окончательно завязал и умолял дать ему ещё один шанс. Отец уже поставил на нём крест, но мать его уговорила, и тот назначил Исе руководить сделкой с «Аомори». Но работать с ним невозможно. Он регулярно пропускает встречи, действует, не подумав и толком не разобравшись в ситуации. Когда ему рассказывают новые идеи, он сперва все критикует, говорит, что это полная хрень и бесполезная трата времени. Но если идея хорошая, то вскоре он начинает рассказывать всем о ней так, будто это он придумал. Если Исе провалится с «Китруд», то не видать ему «Сигэнобу» как своих ушей. Отец пригрозил, что если он снова сорвется, то он выгонит его из клана, и тогда Исе ничего не останется, как взять фамилию жены и до конца своих дней быть под каблуком у тестя.  — Сначала у тестя, а потом у шурина. — прыснул Юкимура. Андо и Арисава куда-то пропали, подхваченные малознакомым Церидниху мужчиной из клана Оябу. — Исе же работает с Ичиро, верно? Все знают, что он будущий глава «Аомори».    — А вот и он, лёгок на помине.       Киндай показал на зашедшего в комнату Ичиро жестом ведущего ток-шоу. С бесстрастным видом Ичиро обвёл взглядом пространство и гостей, и по его лицу прошлась тень легкого разочарования, словно он пожалел, что вообще сюда зашёл. В белой сорочке с накрахмаленными манжетами, галстуке-бабочке и идеально подогнанном костюме чёрного цвета, который сидел на его фигуре просто безупречно. Светлые, как снег, волосы лежали прямо, без намёка на кудри, как у старших сестёр. Все в его фигуре, начиная от скучающего взгляда до тихого шага, представляло самую резкую противоположность оживленными гостями. Ему, видимо, все бывшие в комнате не только были знакомы, но уж надоели так, что  и смотреть на них было очень скучно. Остановив лавирующего официант жестом руки, он подхватил с подноса бокал сухого мартини с оливкой, поднёс к губам, чтобы сделать глоток и подошел к свитку на стене.  — Посмотри на него. Он такой красивый, что мне даже завидно. Что может быть хуже зависти к мужчине?  — Ещё слюни пусти, тебе очень идёт.  — Их прародитель точно продал душу Дзигоку.  — Они не отдавали душу владыке ада, сестренка — всего лишь несколько столетий предпочитали женить братьев на родных сестрах, кузенов на кузин, а племянниц выдавать замуж за своих дядь. — наклонившись к Бене, сказал Рикай, чуть не пролив красное вино ей на платье.         Церидних утер губы большим пальцем. В отличие от кугэ, кровосмесительные браки между членами королевской семьи не приветствовались. По словам отца, природа человеческая, подобно картофелю, не станет обильно плодоносить и развиваться, высаживаемая слишком долго, поколение за поколением, в одну и ту же оскудевшую почву. — Не только накопленное богатство остается внутри семьи, и вся красота, но все же нам удалось урвать у них один сладкий кусочек. Эх, жаль что не мне.  — Только не говори что засматриваешься на Кайен. — фыркнула Бене.  — Кто бы говорил! Тебе, я вижу, пришелся по вкусу её брат, а, сестричка? Ты смотришь на него не слишком благочестиво.  — Заткнись! — шикнула Бене, и пихнула его локтем, чем вызвал гогот брата.  — Рикай, друг мой, прошу, убавь громкость своего смеха гиены до обычного человеческого, на нас все смотрят. — фыркнул Юкимура, но Киндай умел разговаривать только громко и очень громко.  — Юные дамы прямо падают перед ним как спелые персики с дерева! — развязно протянул Рикай, опрокидывая в себя из бокала, и подтолкнул сестру с видом старого проженного дядюшки. — Выходи за него замуж — станешь женой будущего главы «Аомори». Какой статус, а? Но если хочешь знать моё мнение, он для тебя слишком сухой и чопорный, ты с ним помрешь со скуки. Не то чтобы он унылый, но так, блин, владеет собой, прямо невозможно поверить, и выглядит как самый настоящий педант. Бьюсь об заклад он просыпается вовремя без будильника, просит прислугу гладить ему носки, галстуки и рубашки в его полке лежат разложенные в точности по цветовой гамме, а в постели…  — Зато с тобой мне очень весело. — язвительно оборвала его Бене.  — Сомневаешься! — Рикай немедленно развернулся на кушетке, вывернув голову назад и замахал левой рукой, как регулировщик, сажающий самолёт, и крикнул, совершенно не стесняясь: — Эй, Ичиро-кун! Ичиро-кун! Иди сюда!         Услышав свое имя, юноша повернулся в их сторону, а вместе с ними и несколько гостей, вздрогнувших от зычного голоса Киндая, прогремевшего на весь зал, как иерихонская труба. Бене вспыхнула. Юкимура кашлянул смешком в кулак. Церидних усмехнулся, но никак не прокомментировал. Китагава сидела с застывшей улыбкой, но в глубине души кипела, раздосадованная тем, что близнецам и Юкимура явно не было скучно, и уходить они никуда не собираются, а значит с Цериднихом наедине им удастся побыть очень нескоро.         Ичиро подошел к ним и, не отступая от приличий, поклонился Церидниху:  — Добрый вечер, Ваше Высочество.  — Привет, Ичиро. Давно не виделись, а? — встрял Киндай. — Кажется, с самой свадьбы сестрички Кайен? А мы вот сейчас о ней говорили, и тут заходишь ты. — затараторил тот, бодро, как попугай, и хлебнул из бокала вина. — Ты же помнишь мою сестру Бене?  — Помню. Рад вас видеть, — сказал Ичиро, мельком взглянув на Бене без особого интереса. Она поджала губки, на лбу образовалась крохотная складочка, вызванная недовольством от того, что ей не оказали должного внимания.  — Как у тебя дела? Всё путем?  — Всё прекрасно.  — Это хорошо, старик, это хорошо... Ты не стой, присаживайся. — Рикай похлопал ладонью по дивану. Ичиро не отреагировал. — Не против, если мы на «ты»? Мы ж уже, вроде как, семья. Скоро у нас с тобой появится племянник. Или племяшка. Странно осознавать, что стану дядей в двадцать три. Типа, ответственность и всё такое, надо подавать хороший пример подрастающему поколению. А тебе как?  — Я очень рад за Кайен. И за Исе, разумеется. — прибавил Ичиро имя шурина, как показалось Церидниху, нехотя.  — Да, да, я тоже очень за них рад…Слушай, у тебя отличный костюм. Где достал?  — У портного. — Мне бы такой костюм не помешает. Здорово сшит, честное слово, реально здорово, старик, редко увидишь такой качественный покрой.         Замкнутый в своей корректной сдержанности, Ичиро промолчал, будто не услышал вопроса, и стоял, глядя куда-то сквозь Рикая. От того летел сноп блестящих, но обреченных на провал попыток завязать разговор, одна за другой его остроты вспыхивали и гасли. Повисло неловкое молчание. — Ичиро, что ты делаешь на следующих выходных? — вклинилась Бене, обращаясь к нему тем же кокетливым тоном, каким она обращалась и к посторонним. Церидних заметил, как её голубых глазах зажигается огонёк. Ичиро поморщился, как морщатся любители музыки, услышав фальшивую ноту. — Мы собирались поехать в Каваноэ на охоту на косуль. Мы слышали, ты неплохой стрелок. Не хочешь посоревноваться с нами в меткости?         Отказывать было неприлично — всё-таки они теперь «семья».  — Если позволите, Джун поедет с нами.  — Ну разумеется твоя сестрёнка поедет, куда же мы без неё? — Бене улыбнулась, но уже не так широко. — В следующие выходные? Получится?  — Хорошо. Благодарю за приглашение.  — Круто. — Рикай поднял бокал. —Тогда замётано. Кстати, насчёт Джун. — хлебнул вина. — Чем она вообще  занимается? Слышал, в прошлом году она закончила колледж.  — Реставрацией. Помогает в Национальном музее Незу, готовится к выставке гравюр Хисикавы Моронобу.  — Реставратор? Поделки мастерит, что ли? Нет, я ничего не имею против, раз уж кому-то нравится впадать в детство. Что-то делать своими руками, лепить из глины, складывать оригами, рисовать по номеркам. Говорят, разгружает мозги, нервы успокаивает…        Впервые у Ичиро изменилось выражение — никто и не заметил, кроме Церидниха: на узком, резко очерченном лице застывает выражение презрительного недоумения. Тот посмотрел на Рикай так, будто перед ним был рисовый червяк, и собирался что-то сказать, но Церидних опередил его:  — Рикай, друг мой, ты ошибся. Ичиро имел ввиду, что его сестра помогает восстанавливать предметы искусства, возвращать им их первоначальную красоту. Как по мне благородное и важное занятие. Хисикава Моронобу величайший гравёр Древнего Какина. Если меня память не подводит, он один из крупнейших представителей стиля укиё-э, не так ли?  — Я слышал, что вы разбираетесь в искусстве, Ваше Высочество. Слухи не врали. — помедлив, произнес Ичиро,  слегка оттаяв, но ещё катая желваки на скулах. По тону было понятно, что он не льстил, а просто констатировал факт.  — Благодарю. Передай Джун от меня поклон. Я уважаю людей, которые всей душой любят искусство и покровительствуют ему, помогая сохранять и развиваться. С большим удовольствием схожу на выставку. Когда будет открытие?  — Через неделю.  — Чудесно. Надену свой лучший костюм, — Церидних улыбнулся, показав белые зубы.  — Очень мило с вашей стороны. Джун будет рада вас видеть. — уголки его губ изогнулись в некоем отдаленном подобие улыбки. Ичиро прошелся взглядом по комнате над их головами, будто кого-то искал. — Вы кого-то потеряли, Ичиро-сан? — Бене одарила его взглядом своих огромных глаз — в границах приличий, правда, почти на грани, который тот упорно проигнорировал. Избавив Ичиро от необходимости выдумывать отговорки, чтобы ретироваться от общества близнецов, подошел Фудзи Йонебаяши — один из членов младшей ветви клана. Тот поклонился и попросил разрешения забрать Ичиро куда-то по срочному делу.  — Приношу свои извинения, к сожалению, мне нужно идти, если позволите.  — Конечно, конечно. — Рикай так резко взмахнул рукой, что чуть не пролил вино из бокала на Юкимура. «Ты поаккуратнее!». — Одно лишь слово, трам-пам-пам, и в тот же самый миг…       Фудзи, натянув на себя улыбку, снова отвесил поклон, прихватил Ичиро за локоть и увёл собой. Рикай преувеличенно громко вздохнул.  — Неприступный как бастион! Персику придется приложить много усилий, чтобы перебраться на ту сторону крепости, да, Бене?  — Не так уж много. — Бене вышла на охоту. — хрипло посмеиваясь, вбросил Рикай, забирая у официанта бокал. — Может, дело не в Бене, а ему просто не нравятся женщины? — Церидних задал этот вопрос из чистого ехидства, просто чтобы посмотреть, как та вывернется с ответом. Ичиро мог быть или не быть гомосексуалистом — для того чтобы не вызывать такие подозрения вовсе не обязательно производить впечатление неотразимого дамского угодника. Но если приглядеться, то он, в принципе, что на мужчин, что на женщин, смотрел как на собак с кошками — с одинаковым равнодушием. Бене вполне могла быть из тех, кто подозревает в мужчинах нетрадиционную ориентацию если они не обращают на них внимание.  — Не похож он на гея. — Бене провела пальцем по ободку. — Я думаю, что он просто старомодный маменькин сынок, которого держат на коротком поводке. Бедняжка. Вы посмотрите на него. Исе говорит, что Андо не отпускает его от себя ни шаг. Он ни разу ни с кем за весь вечер не заговаривал сам, разве что с Джун или с родителями. Ничего удивительного, что он не может расслабиться, с такой-то семейкой.  — Возможно, его просто тошнит от всех кроме Джун. — предположил Юкимура, даже не представляя насколько он близок к истине.  — Джун всегда была странной. — заявила Бене, повернувшись к ним с Юкимура. — Мы ходили с ней в один лицей, только она училась на класс или два старше. Не припомню её ни в одной компании или хотя бы чтобы кто-то дружил с ней в школе. Мне кажется, она вообще избегала людей, всегда была сама по себе. Общалась только со своей троюродной сестрой, но Сэна и сама немного с приветом. Все считали её малохольной чудачкой, но как мне я уверена, что на самом деле она надменная стерва. — Это всё из-за инцеста. — со знанием дела объявил Рикай. — Он влияет на психику и умственное развитие. Научно доказанный факт. Говорю вам. Плохо сказывается на генетике, а их отец женился на своей племяннице. Дети от близкородственных браков почти всегда получаются с дефектами и всякими наследственными болячками. — Рикай прав. Я всё понимаю, старые традиции, чистота крови, но сейчас уже никому нет дела до того, сколько в тебе от того клана или сего клана, и нельзя отрицать, что дети от подобных нездоровых союзов рождаются с отклонениями. Не скажу, что Кайен умственно отсталая, но с головой у неё точно что-то не то. Может, она вообще больная, а мы об этом не знаем. Я говорила отцу, что принимать её в семью плохая идея, но он меня не послушал. Теперь остается только надеятся, чтобы её гены не дали о себе знать, и их с Исе ребёнок не уродился паршивым уродцем с какой-нибудь заячьей губой или волчьей пастью.        Бене издала смешок, недобрый. Она собиралась сказать что-то ещё, но вдруг осеклась, поняв, что сболтнула лишнее. Рикай натянул на лицо глупую улыбку, не став, к его удивлению, заполнять повисшую неловкую паузу.  Высвободив позолоченные дужки из-за ушей, Юкимура, кашлянув, снял очки и начал протирать их салфеткой, и обменялся с ним короткими, ничего не выражающими взглядами.  — А чего ж ты тогда положила глаз на Ичиро? — дёрнул бровью Церидних.   — Ну я же не собираюсь рожать от него детей. — отвечает Бене с её очевидной циничной закалкой. Нет, всё-таки она неисправима — ей нужна была любая причина, лишь бы не признавать, что Ичиро ей просто не заинтересовался. Равнодушие Ичиро она расценивала как неповиновение, усложняющее исполнение прихоти. Пусть он будет генетически неприемлемым продуктом инцеста, но только не это. И чего ей так приспичило?  Влюбленность девушкам из богатых семей зачастую была чужда: они редко становились заложницами данного чувства — этому мешала излишняя властность, воспитанная богатством и красотой. Влюбленность их чаще всего была имитацией желания, исходящего от осознания своей возможности получить что и кого угодно, жадности, скуки или — в более трагическом состоянии — несчастья. Бене не могла себе представить, что в нее можно не влюбиться. Но кто поручится, что любая раскрасавица не обернется ведьмой, если попристальней взглянуть на неё абсолютно трезвыми глазами? — О, гляньте-ка, — протянул с ухмылкой глазастый Рикай, вывернув шею.         Вчетвером они обернулись, увидев, как мимо статуи Датэ Масамунэ прошли Тессей и Акира Нейджире.  — Кстати, хотел спросить, а где младший сынок Акиры? Ему, кажется, сейчас пятнадцать или шестнадцать?  — Ах, Шузо. — Бене хихикнула. — Я бы удивилась, если бы этот испорченный ребёнок появился сегодня.        За ее спиной раздался громкий хлопок, и Бене подала официанту бокал, даже не оглянувшись на него.  — Испорченный? Ты это о чём?  — Ходят слухи, что малыш господина Акиры — ребенок о-о-очень трудный. Гнилое яблочко с хорошего дерева. — глотнув вина, тянет Бене с усмешкой. — Он учился в частном пансионе в Хиндариман неподалёку от Тансена вместе с моим кузеном Ичибана. О его похождениях знали все: тусовки, прогулы, травля учеников. Ичибана говорил, что со своими дружками он руководил всей школой.  — Говоришь так, будто и за нами этих грешков не было. — фыркнул Рикай. — Помнишь, как мы в школе устанавали свои законы? То, что нравилось нам, нравилось всем, а тот, кто впал к нам в немилость, становился всеобщим врагом, — сказала она мечтательным тоном сказочника, словно представляя страну мороженого и веселых кроликов.   — Да, но если послушать истории, там все совсем плохо. Ко всему прочему, этот мальчишка баловался наркотиками. Серьезно. Как-то раз Ичибана зашёл к нему в комнату в общежитии и застукал его, когда тот курил травку, и приходил на занятия под кайфом. Долгое время ему всё сходило с рук, потому что администрация боялась его отца. — Бене лизнула губу: верный признак тот, что она готовилась смаковать главную сплетню. — Однажды, возвращаясь с вечеринки, накурившись какой-то дряни, он повелся на подначку одного из своих дружков и угнал у директора машину, врезался на скорости в фасад школьного крыла и разбил её до металлолома.  — Быть не может. — поперхнулся Рикай.  — Это правда. Я точно знаю. Меня на подобные вещи нюх не подводит. — она покрутила кольцо с бриллиантом на пальце. Нюх Бене никогда не подводит, когда нужно было сунуть нос в чужие дела. —  Разразился бурный скандал. Директор грозился подать в суд, но папочка Шузо все утряс и забрал его из лицея. Должно быть, Акира-сан заплатил администрации денег, поэтому они не стали раскачивать лодку, — Бене, стряхнув пепел, издала хриплый смешок. — Ходят слухи, что тот запихнул сына в исправительную школу для несовершеннолетних в Кучинге. Местечко для трудных детишек и малолетних нарушителей порядка. Маменька как-то грозилась туда тебя отправить, да, Рикай?  — Отвянь!  — Говори потише. Ты же знаешь, что дворец как аквариум — все у всех на виду. Если тот узнает, что ты сплетничаешь о его опальном сынке, то тебе не поздоровится.  — Кто знает, может, всё затухнет? — У Бене никогда ничего не затухнет — своими сплетнями она только подбросит дров в огонь. Церидниху нравилась Бене. У той напрочь отсутствовала совесть и чувство стыда, но в отличие от большинства подобных, она этого и не скрывала. Бене напоминала ему медузу: с одной стороны плывущее по течению, но холодное и опасное.  — Увы, но мне придется вас покинуть, друзья мои.        Китагава потянулась к Церидниху, чтобы оставить на его щеке прощальный поцелуй, но тот отвернулся и в два-три быстрых движения оказался на ногах, не удостоив её и взглядом. Её сразила боль и обида, внезапная и невыносимая. Китагава застыла, не в силах пошевелиться, на глазах навернулись жгучие слёзы. Он был как кот — неукротимый и непредсказуемый: то обольстительно улыбался и вёл себя так, будто для него на свете нет никого важнее тебя, то был грубым, холодным и безучастным, а подчас и жестоким. На мгновение ей даже захотелось рвануться, схватить его за руку и впиться поцелуем у всех на виду, чтобы все, все вокруг узнали, что они вместе, что Церидних выбрал её, что она принадлежит ему, и плевать, что бы потом о ней судачили. Но прежде чем Китагава решилась на безрассудный шаг, Церидних покинул комнату. — Что это с тобой? — позвала её Бене. — Ничего, — прохрипела Китагава.        Подруга протянула девушке вино. Китагава схватила бокал жадно припала к бокалу; темно-красный виноградный напиток обволакивал пересохшее горло. Потом утерла рот ладонью, сверля взглядом пустое пространство, где минуту назад стоял Церидних. Теперь ей хотелось не поцеловать его — сейчас ей больше всего хотелось раскроить ему череп.        Церидних позавидовал Киндаю, который надрался в клинч — тому-то было гораздо легче терпеть этот фарс, а ему надо было сохранять трезвость хотя бы для приличия. Покрутив головой, он размышлял, куда бы приткнуться, чтоб не попадаться на глаза матери или её личным слугам, но судьба распорядилась иначе:  — Церидних, вот ты где.        Ох ты, Господи… Сделав всё возможное, чтобы не закатить глаза, он обернулся. Мать стояла с премьер-министром, его женой и новоявленной королевой Севанти. Нацепив дежурную улыбку, Церидних приблизился к ним. Что ему оставалось делать?   — Добрый вечер. — Церидних кивнул министру и жене, те, соблюдая иерархию, почтительно поклонились. Мать ждала поклона, хотя этого не требовалось — блажь, призванная подчеркнуть положение. Когда он выпрямился и поглядел ей в глаза, то понял, что та не была на все сто уверена, что он вообще не удерёт со свадьбы. Церидних повернулся к королеве Севанти.  — Ваше Величество. — он поцеловал ей руку, что являлось нарушением правил королевского этикета, но Севанти, привыкшая к западному политесу, порозовела от удовольствия. — Позволите сказать, что вы сегодня совершенно прелестны и светитесь?  — О, благодарю вас.          Внешне невеста была ничего себе: белокурая, с гладкой, холеной дорогами кремами кожей и пухлыми губами, глаза круглые и наивные, но её портили визгливый голос и нервозность, грозящие с возрастом перерасти в сварливость. Но пока что новая (очередная) мачеха была всем довольна: порхала от гостя к гостю, щебетала, а её платье на банкетную часть свадьбы с пышными воланами напоминали Церидниху пирожное «шу» с заварным кремом.  — Что ж, господин Нагакудэ, будем надеяться, референдум пройдет гладко. Вы, не ошибусь, собираетесь в будущем году переизбираться на второй срок? — спросила мать, повернувшись к премьер-министру. — Есть мысли об этом, но знаете, как говорится — если хотите рассмешить Бога, расскажите ему о своих планах, — отзывается тот с коротеньким смешком, довольный этим удачно ввернутым выражением.  — На сей раз вы будете рассматривать петицию об образовании?  — Да, да, но не уверен, что мы её примем на рассмотрение. Децентрализация образования? Довольно спорное предложение, очень, очень неоднозначное. Признаюсь, не люблю я образовательное законодательство — никому нельзя угодить. К тому же, на мой взгляд, оно не приведет ни к чему хорошему. Если государство не будет контролировать школы, что будет с нашими детьми? Это сильно отразится  на общем уровне образования и поддержании общегосударственных стандартов, на которые ориентируются все школы в стране — если мы отдадим все полномочия префектурам, одни школы будут получать больше финансирования, другие меньше.  — Не слишком хорошо для сохранения качества образования. Дети должны получать его на достойном уровне во всём Какине. — заметила Умма, сосредоточив всё своё внимание на Нагакудэ. Её поза производила впечатление глубочайшей заинтересованности: голова склонена на бок, вдумчивый взгляд прицелен в политика. — Вы правы, вопрос более чем спорный, но я уверена, ваш опыт и прозорливость помогут его решить, и к концу года, подводя итоги, мы будем говорить о вашем успехе. Будущее наших детей — что может быть важнее? А закон об образовании — прекрасный прецедент для выборов, не так ли?        К удивлению Церидниха, Нагакудэ принял похвалу за чистую монету и покраснел от удовольствия. Многие ныне сидящие в правительственных аппаратах были обязаны первой королеве своими жизненными успехами, и Нагакудэ не был исключением. Любезный, сухонький, бойкий, тот всё никак не затыкался, распинаясь на тему нового законопроекта. Церидних искоса взглянул на Севанти. Похоже, ей было некомфортно — виновница торжества стояла и с нерешительной улыбкой переминалсь с ноги на ногу, как горничная возле господ. Умма обладала особым талантом — при ней всякая женщина чувствовала себя менее значимой и второстепенной. Даже на собственной свадьбе. Спустя несколько минут к ним, слава богу, подошла какая-то женатая пара, которых Церидних в глаза не видел, и те принялись нахваливать наряд невесты. — Прошу простить, но мы вынуждены вас покинуть — нас с сыном кое-кто ждет. Ваше Величество, господин Нагакудэ, леди Нанако. — мать, учтиво улыбнувшись, положила руку Церидниху на плечо, будто приобнимая его, хотя на самом деле – чтобы успеть схватить за пиджак, если тот кинется бежать. — Слава богу, ушли. — пробормотала она после того, как они отошли.  — Он всегда так выделывается?  Что-то я сомневаюсь, что этот ваш референдум в надежных руках.  — Нагакудэ — чистый бюрократ. Тупой и упрямый, зато эффективный, потому что перекладывает проблемы на тех, кто в сто раз умнее его, а не на себе подобных. — хмыкнула мать. Гости, встречавшиеся им на пути, замедляли шаг или останавливались и низко кланялись королеве, а она отвечала легким кивком. — Ты сбежал, когда я просила тебя остаться. — заметила Умма, пристально всматриваясь в его лицо.  — Только не отправляйте на плаху, матушка, я ушел по срочному делу.  — И какое же за срочное дело у тебя могло быть на чужой свадьбе? — она вопросительно подняла брови, продолжая его разглядывать.   — О, я и сам теряюсь в догадках. Мне позвонил Марк и сказал, что у нас проблемы, и я нужен ему здесь и сейчас, но когда я нашел его, к тому времени всё уже утрясли без меня, а я не стал вдаваться в подробности, чтобы не портить себе настроение.        Полнейшая пурга, но мать ничего не сказала. Не стала выяснять правду. Должно быть, она её мало волновала, и уж точно вряд ли ей был нужен столь развернутый ответ. Он мог бы легко обойтись отговоркой «забыл» или «меня отвлекли» вместо того чтобы сочинять на ходу оправдательную небылицу. — С начала банкета я тебя почти не видела среди гостей. По-моему, мы с тобой договорились, что сегодня ты будешь говорить с ними и налаживать нужные тебе связи. В чем дело?  — Я передумал. Это скучно.  — Тебе всегда скучно, Церидних, так что это не объективно. — мать берет с подноса официанта бокал красного.         Прежде, чем он отвечает, в поле зрения в сопровождении членов клана Нейджире появляется Камилла. Хотя брак её матери с королём, как и большая часть следом за ним, был устроен по политическим соображениям, наследников их союз породил больше всех, целых четверо — Камиллу, Цубеппа, Лузуруса и Халкенбурга, которому было сейчас где-то лет двенадцать. Замкнутый и нелюдимый паренёк, единственный из всей оравы сводных братьев и сестёр, к которому Церидних проникся своего рода симпатией. Из всех королев — и наложниц, и любовниц, которых видел Церидних — Дуазуль была самой хорошенькой: точенное лицо с тонкой линией носа, пухлые губы, широкие скулы, но начисто лишенное живой мимики. За все годы у него не сложилось о ней никакого впечатления. Есть такие люди, о которых нельзя сказать ничего дурного, но и ничего хорошего не приходит на ум. На публике Дуазуль вела себя сдержанно и немногословно, ничем не выделялась, не имела никаких взглядов и убеждений, не вмешивалась в государственные дела и редко покидала пределы дворца — словом, ни рыба ни мясо, ни кафтан ни ряса. Старшая дочь была точь-в-точь её копией, но сходства касались лишь внешности. Камиллу отличала заносчивость, дрянной характер и непомерные амбиции, и та пёрла рогом на любого, кто мешал ей их реализовать. Ещё Камилла обожала упиваться собой. Это её хобби.        Сейчас Камилла находилась в оккупации Адзи Нейджире и Икуно Дзёта. Первый, приземистый толстяк с веснушками, в безнадежно старомодном костюме, входил в тройку самых влиятельных продюсеров Какина, имел собственную киностудию и контракты с десятками звезд. Второй был какой-то важной шишкой из телекомпаниии «Никкей», и оба, судя по широким, напряженным улыбкам, улещивали свою родственницу, ошиваясь в её заднем проходе. Камилла, в платье из серого полупрозрачного шёлка, с вышитой вручную по рукавам лозой ( весенняя коллекция, кутюр, критики рукоплещут) и тёмно-зеленой шалью, накинутой на плечи, была похожа на Палладу с картины Боттичелли, и выглядела столь же прекрасно, неумолимо и грозно: губки поджаты, глядит презрительно, хмурит лоб. — Учавствовать в шоу? — та капризно наморщила носик. — У Ками нет на это времени.        «У Ками… Что-что? Господи, она что, до сих пор говорит о себе в третьем лице? Неужели не нашелся никто, кто бы сказал тебе, что это нелепо?». Кажется, пора приготовиться к тому, что скоро их всех накроет едкий туман нарциссического бреда.  — Послушай, ты только подумай, — Дзёта подхватил с подноса официанта два бокала шампанского, протянул один Камилле. — Если ты появишься на телевидении, твоя известность как начинающего дизайнера ещё больше возрастет. Ты должна больше продвигать себя, дорогая, чтобы твой бренд приобретал узнаваемость среди широких масс.         Камилла уставилась на него так, будто тот нёс какую-то околесицу.  — Моя одежда создается не для широких масс. Вы видели мою последнюю коллекцию? Вряд ли школьницы или домохозяйки, смотрящие ваше шоу, смогут позволить себе платье, расшитое натуральным жемчугом.  — О, Камилла… Какая ты снобка, — сказал Церидних.  — Королевский двор уже не просто театр, а шоу-бизнес, а, Цери? — усмехнулась Умма.        Они переглянулись чуть ли не по-сообщнически. В те редкие моменты, когда мать не была невыносимо горделивой, где-то на задворках сознания блуждала мысль: неужели между ними появилась какая-никакая близость? Детское желание, которое никак не исчезнет из памяти. Ладно, пройдет. — Смех смехом, но Камилла сильный противник. — Церидних мгновенно понимает, что мать заводит речь о престолонаследии. — Когда нужно, она умеет располагать к себе, когда это нужно. Ко тому же, за ней стоит весь клан Нейджире, а значит и вся пресса — с этим мощным козырем невозможно не считаться. С ней у тебя могут возникнуть проблемы.  — Знаю, что придется попотеть. — «Всех низкоранговых принцев сковырнёт личная охрана и бросит на съедение псам, пока не настанет наша очередь и драка не начнется всерьез». — Камилла ненавидит Бенджамина и считает его самой большой угрозой для себя, поэтому захочет избавиться от него первым, а тот в свою очередь раздавит её, как танк. А я не буду им мешать и сыграю на тонущем рояле.  — Что ж, не мешай. — глотнув вина, Умма провожает взглядом проходящую мимо пару среднего возраста, вспоминая их имена, и вдруг говорит. — Помню, как в детстве, когда тебе было три года, когда вы с Бенджамином ссорились, он запирал тебя в будке вместе со своей борзой, чтобы проучить. Зная, как ты ненавидишь собак, он знал, для тебя это было сущей пыткой.       Как же звали ту мерзкую борзую?… Точно, Тиба. Вечно лающая и кусающая шавка. Потом Церидних с ней кое-что сделал, что Бенджамин ему до сих пор не может простить.   — Вы прямо леди Макбет, ковыряющая раны штопором. — проворчал Церидних, и отвернулся, чтобы найти взглядом официанта, но глаза попались лишь те что в перчатках на глазах у гостей вскрывают над ведрами устриц хитроумными приспособлениями и кладут на лёд на двухъярусном блюде. Переместив глаза левее, он видит генерала Санада Риндо, начальника генштаба национальной обороны и комиссар из Бюро оборонной политики, которого Церидних ещё не видел — желчного вида старикан, весь седой, в парадном военной форме: наглухо застегнутый на все пуговицы мундир, на погонах значки маршала, на поясе ножны для кортика, аксельбанты на правом плече, весь увешан знаками отличия и наградами за службу. Рядом с ними стоял Бенджамин со своей женой, Марико Риндо, которая держала на руках ребёнка. Церидних понятие не имел, сколько месяцев его племяннику — четыре? Нет, стоп, пять? А, неважно. На ней кимоно цвета фуксия. Он отмечает, что для Марико фуксия — полная катастрофа, с её круглым лицом цвета пожелтевшего пергамента. По меркам Какина на момент замужества Марико была глубоко старой девой — ей тридцать три, но на вид ей можно было смело прибавить ещё лет десять. Несмотря на возраст и то, что она была дурна собой (узкие глаза, квадратное лицо и маленькие остры зубы, как у хорька, рыхлая и полноватая фигура), наличие отца-генерала, одного из уважаемых и влиятельных приближенных короля, привлекало к ней немало женихов, которые были готовы закрыть глаза на непривлекательность невесты ради власти и связей её отца, но все из них безжалостно отсеивались — кроме Бенджамина.  — Мог бы выбрать кого посимпатичнее вместо этой толстухи. — хмыкнул Церидних. — Ну правда. С её лица воду не пить.  — Это неважно. Её отец секретарь Совета безопасности и член Дайдзёкан. С помощью зятя твой брат быстро продвинется по военной службе и станет главнокомандующим армии. Мы оба с тобой знаем, что Бенджамин не трудиться угождать влиятельным лицам в правительстве, но ему известно, что с ними следует поддерживать хорошие отношения.         В то время, как мать произносила эти слова, Бенджамин что-то выговаривал подошедшему солдату из своей личной армии, угрожающе нависая над ним скалой: его отрывистый, грубый голос рубил воздух не хуже тесака для разделки мяса. Тот стоял, немой, с выпрямленной спиной, и слушал указания. После окончания военного училища старший брат пошёл в морскую пехоту. За семь лет он успел отслужить в двух горячих точках в Лантау и Эдзо и получить звание младшего лейтенанта. Ему пророчили блестящую военную карьеру, тем более раз теперь он постигал военное искусство под началом Санада Риндо, которого боготворил почти также, как их отца. Церидних был уверен — Бенджамин счел бы за величайшую честь взять в жены Марико, даже будь она слепой, глухой и хромой.         Церидних впервые внимательно посмотрел на Марико, как бы заново узнавая, увидел пот на лбу, безобразное лицо, бесформенную фигуру… Видь он её рядом с собой каждый день, его бы уже через месяц затошнило. Ему было отлично известно, что красота, как и юность, штука недолговечная и даже самые красивые люди всё равно что спелые фрукты, что вот-вот сгниют, но в Марико не было ни одной черточки, которой можно было утешиться.       Бенджамин стоял чуть на расстоянии от жены, словно посторонний, который только что подошел и присоединился к беседе. Странно было видеть его с женой и ребенком — старший брат не интересовался женщинами (да и мужчинами, если уж на то пошло), не тратил на них время и относился к ним с тщательно скрытым презрением. Бенджамин не переносил ни детей, ни младенцев, и рядом с Марико, держащей на руках их сына, смотрелся столь же нелепо и неуместно, как похоронный агент на детском утреннике. Казалось, он вовсе был преисполнен грохочущим в крови омерзением перед необходимостью соития, но пошёл на это только потому что это необходимо для того чтобы получить наследника. Церидниху было даже жаль бедняжку — вряд ли его чёрствый, глыбообразный старший брат вообще способен на то, чтобы доставить женщине удовольствие в постели или хотя бы знает, как это делается. Стоит взглянуть на сытую и довольную Китагаву, и ясно как божий день, что её регулярно ублажают. Будь Марико хоть немного посимпатичнее, он бы от души с ней порезвился. Церидних усмехнулся про себя. Он мог поспорить на что угодно, что они живут в разных комнатах, а до свадьбы оба ни с кем никогда не спали. Легко представить, как этот глупец в первую брачную ночь неумело развел бедра девушки и излился раньше времени, как грязная ночная тварь. Столько отвращения, такие корчи, настоящая агония…  — А у тебя какие планы? Чем ты собираешься заниматься после того, как закончишь учёбу? Или ты не хочешь поступать в университет?  — Не знаю, не знаю. Может, брошу всё и уеду в Иль-де-Конте, поступлю в Валендамскую консерваторию, стану музыкантом... Я мог бы построить многообещающую карьеру, как думаешь? Или художником.  — Гедонизм и праздный образ жизни… — протянула Умма, словно перед ней стояла задача, которая требовала долгого осмысления прежде чем приняться за её решение. — У тебя на руках все карты, но ты не хочешь их разыгрывать. Твой ум — очень редкий дар, который ты растрачиваешь впустую. Вместо того чтобы развивать и совершенствовать свои способности, ты развлекаешься и предаешься самолюбованию. Тебя больше не волнует трон?  — Я этого не говорил. — Но ты хочешь заниматься всем чем угодно кроме того что помогло бы тебе к нему приблизиться. Ты не пользуешься возможностями своего положения, а вместо этого тратишь время впустую. И не я одна говорю то же самое. Тебе нравится производить впечатление избалованного богатого бездельника?  — Видите ли, я хочу попробовать всё что мир может мне предложить, а что говорят другие, меня… ммм… как-то не волнует.  — Конечно… Когда это на твои поступки влияло мнение других людей? Но то что кажется и есть самое главное, потому что так о тебе судят другие люди.  — О да, разумеется. Мнение общества, куда ж без него.          Церидних жмёт плечами, и в этот момент видит, как к ним направляется  Бенджамин, оставивший Марико с сыном наедине со своими новыми родственниками. Взяв с собой солдата, он размашистым шагом шел через зал, не обращая внимания на попадавшихся на пути гостей, ни на официантов, которым приходилось поспешно отступать, шарахаться в сторону и прижиматься друг к другу, чтобы дать дорогу первому принцу. Не человек, а настоящий бульдозер. При малейшем движении могучих плеч и ног, полных сокрушительной силы, было видно, как под тонкой смесью хлопка с шелком ходят плотные бугры мускулов. Мышцы, заведовавшие мимикой на квадратном лице, были, казалось, мощнее, чем у обыкновенного человека на спине. Наверное, когда в военном училище проходили занятия по рукопашному бою, и тренер выбирал ученикам партнёра по спаррингу, каждый одноклассник его брата в этот момент молился про себя: «Господи, только не заставляй меня драться с ним».  — Добрый вечер, брат. Прошу извинить, что не подошел к тебе раньше. — объявил он церемонно. Церидних вскинул бровь  — Бенджамин никогда не соблюдал правил хорошего тона, и его вежливость наводила на подозрения. Впрочем, это у них было семейное, просто остальные лучше себя контролировали. — Не видел тебя почти год.        «Еще столько б не видел, а то и дольше». — Только не говори, что соскучился. — Не собирался, однако… — И правильно, Бенни, потому что я все равно тебе не поверю. — сказал Церидних, несмотря на то что предостерегающий взгляд матери жжет ему щеку. Уголок рта Бенджамина дёргается.  — Прошел целый год, но ты ни капли не изменился. Рот у тебя по-прежнему хамский и не закрывается.  — А ты всё ещё говоришь с людьми, как с военнопленными. Некоторые вещи не меняются, сколько бы времени не прошло.        Бенджамин усмехается, обнажив сероватые зубы и незначительный, но всё же заметный флюз на нижней десне. Блин, ему бы к стоматологу, конечно. Волосы его были подстрижены очень коротко, открывая взору огромные уши, помятые, как старые боксерские перчатки. Господи, ну какой же урод. И они с ним вышли из одной утробы… На Бенджамине, видимо, природа разминалась, причём без особого энтузиазма.  — Окаа-сама сказала, что ты придешь на ками-но-ко. Признаюсь, я был удивлен. — Они с Бенджамином называли мать «окаа-сама» лет с четырех. Или «Её Величество». Церидних полагал, что ей больше нравится второе. Как-то в детстве он попытался назвать её «мамочка», но она впала в ступор, и больше он её так не звал. Но в данный момент его больше волновало другое — что ещё за «ты придешь»?   — Вот как? — Церидних покосился на мать, стоявшую с невозмутимым видом. — Я и сам удивлен, что не удивился. Да и как я мог отказаться в такой важный день для моего племянника, верно? — проговорил он, с трудом представляя, как Бенджамин держит младенца, пока каннуши окуривает его обереговыми благовониями и читает норито. Этот увалень, поди, на руках его, наверное, ни разу не держал. На месте Марико он бы одел на сына противоударный костюм и защитный шлем. Мало ли что. — Прямо жду с нетерпением. А ты неплохо  загорел в Лантау. Надолго вернулся со службы?  — В следующем месяце меня снова командируют.  — Куда на этот раз? — тянет он, а сам думает: может, увязнет где-нибудь с заданием на границе с Сорьюсокэ или в Босин, надо надеяться, достаточно опасным, может быть, даже под угрозой смертельного взрыва сброшенной бомбы.  — Можешь не притворяться, что тебе это интересно, брат. — Тьфу ты. Что за дурацкая привычка называть его «брат»? Все равно что звать своего кота «кот». — Бьюсь об заклад, ты думаешь о том, как я могу случайно погибнуть под вражескими пулями и осчастливить тем самым твою жизнь.            А можно не озвучивать его мысли, о’кей? Кто тебя просил? И почему ты всегда такой раздражающий говнюк?  — Слушай, а вы с Марико сколько женаты? Года полтора, да?  — Удивлен, что ты помнишь.  — А ей вообще сколько, сорок?  — Тридцать три.  — Слышал, после тридцати женщине трудно завести ребенка. Трудились, должно быть, не покладая рук… Ой, извини, не хотел лезть не в свое дело!  — Ещё как хотел. — оскалился Бенджамин; Церидних видел, что он звереет. Потом оборачивается за спину — голос звучит, как грохот кувалды. — Мне пора. Рад был видеть.  — Ага, пока-пока. — когда Бенджамин ушел, чуть потише, но все же достаточно громко, стиснув зубы и без улыбки:  — Сомневаюсь, чтобы ты хоть кого-нибудь встретил с радостью, даже в аду. Мудила. Подошел, чтобы пометить территорию. — мать за всё это время и бровью не повела. — Скажите-ка, я что, действительно куда-то приглашен и даже успел дать согласие? Что-то я никак не припоминаю. Освежите память?  — Марико спросила, можно ли пригласить тебя на праздник в храм на ками-но-ко. Я сказала «да».  — Дерьмо. Когда?  — На следующей неделе, в четверг. — У меня на четверг есть планы, отменить их нельзя, увы. Скажи братцу, что я не могу, ладно?  — Не ладно, Церидних. Придется отменить. Сходишь в храм, помолишься за своего племянника, подаришь подарок брату и его жене, потом придешь в их дом, засунешь свой язык в задницу и весь вечер будешь с ними мил и вежлив. — Звучит как почти идеальный план. Почти — в последний раз без зубоскальства в обществе друг друга братьям удалось провести где-то минут пять больше десяти лет назад. — За всю жизнь я побывала на сотнях приемов, устроенных неприятными мне людьми, и каждый день встречаюсь  с теми, кого предпочла бы никогда не видеть, но я делаю всё это, потому что необходимо. Отказ расценят как оскорбление, и её отцу это не понравится, поверь мне на слово. Тебе нужно, чтобы Санада Риндо был твоим врагом? Прояви терпение ради своего блага.      — Ага. — мать права, но одна мысль наводила на него тоску. Он не понимал, как вообще выдержит целый вечер с Бенджамином, который будет докладывать зятю о своих взглядах на милитаризм, распинаться о важности военного присутствия на границах со странами «Большой пятерки» и как Ассоциация хантеров пытается вмешиваться в международную политику.        Церидних видит, как Джанг Лей стоит возле самурайских доспехов с раздумчивым лицом. Они встречаются взглядами. Церидних приподнимает бокал. На мгновение пухлые губы сводного брата складываются в подобие улыбки, он смотрит на брата и поднимает в ответ свой стакан. Он стоит в окружении дипломатов из Граваса, нескольких чиновников из министерства внешней политики, в том числе и самого министра, отца Китагавы, Куроды. В метрах десяти от них столпились группой гости со стороны невесты прямиком из Гольбаха, откуда долетали обрывки диалога на реймер. Дамочки в тафтовых платьях и перчатками выше локтя сжимали хрустальные бокалы, оглядываясь, и, наклоняясь друг к другу, тихонько комментировали происходящее. Кое-кто в обстановке с непривычными правилами этикета и многослойными обычаями чувствовал себя некомфортно и старался держаться как можно ближе к стенке. У них был растерянно-восторженный вид — ничто так не гипнотизирует в Какине на первых порах, как учтивость и изысканная вежливость их жителей. Все почтительно замирают друг напротив друга, отвешивают церемоннейшие поклоны, уместные, казалось бы, лишь на театральной сцене, в разговорах поддакивают друг другу, ни в коем случае не давая понять собеседнику о том, какого ты о нём мнения. Этикет был особой субстанцией со множеством тонкостей и хитростей, возведенной в Какине в ранг стратегического искусства. Этому искусству претили разъяснения и уточнения, докапывания до сути дела. В обществе приветствовалось, если мысли не высказаны или если слова не переведены, ведь в данном случае никто не узнает о чем ты думаешь. Вежливость речи ценилась выше её доходчивости. А если собственное мнение предлагалось, то самым учтивым образом со многими извинениями и со знаками недоверчивости к своим собственным суждениям. Соглашаться с чем-то или возражать в открытую было не очень принято — лучше обиняками, поэтому на виду казалось, что все соглашаются друг с другом обо всём, что говорит собеседник. Люди здесь никогда не лгут, но при этом никому не придет в голову сказать правду. Неудивительно, что высшим средством общения становится молчание — если хотите найти где бы то ни было самых мудрых и хитрых людей в толпе, то обратите внимание на тех, кто меньше всех участвует в разговорах.         Мать права — не стоит сомневаться, что у Бенджамина, Камиллы и Джанг-Лея имеются тщательно глубокие засмыслы, как завоевать престол. Пусть по законам Какина первородство в престолонаследии и не имело значения, на деле шансы завоевать трон у первых принцев гораздо выше, чем у тех, кто родился последними.          Церидних шумно вздохнул. Ему до смерти хотелось выпить, он с трудом отводил взгляд от официанта с подносом, заставленным бокалами, в другом конце зала, и краем глаза увидел, как Марико рядом с Бенджамином показывает на него пожилой паре, которые выжидающе ему улыбались, похоже, собираясь приковылять и познакомиться. Церидних упрямо повернулся к ним спиной, и успел заметить, как Бенджамин в бешенстве зыркнул на него.  — Церидних, это бабушка и дедушка Марико, родители господина Риндо. Тебе следует с ними поздороваться.  — Как-нибудь в другой раз… — Прямо сейчас, Церидних. Прямо сейчас.         Мать предупреждающе сверкнула глазами. Он набрал воздуха в лёгкие, набираясь терпения, и обернулся с ослепительной улыбкой, поклонился Марико, галантно представился старичкам. Мать завела светскую беседу; она была мягка, тактична, неспешна — кротчайшая светская львица, да и только.  — А, так это вы Церидних? — сухонькая старушка, в тафтовом платье, дальнозорко прищурившись, взирала на него. — Я помню вас со свадьбы, юноша. Вы, кажется, были шафером?  — Вы правы, это был я. — Церидних обворожительно улыбнулся.  — С кем это вы болтаете, госпожа Мито? — ещё какие-то незнакомые люди проталкиваются к ним. — Этот юноша — младший брат мужа нашей внучки Марико, принц Церидних.  — Как молодо выглядит! Как молодо вы выглядите! — жмет ему блондинка лет пятидесяти пяти,  скользнула взглядом по нему, выглядевшему совершенно безукоризненно в вечернем смокинге, и не могла удержаться от замечания:— И до чего хорош собой! — поворачивается к подруге. — Как принц в сказке! И ведь больше восемнадцати не дашь! Сколько же вам лет, Ваше Высочество? — Девятнадцать, мадам.  Они так восторгались его костюмом, что случайному прохожему могло бы показаться, будто Церидних и есть счастливый жених. Ему нравилось внимание, но очень скоро от улыбок у него заболели мышцы на лице. Когда они ушли, мать повернулась к нему. Тёмные брови съехались на переносице.  — Послушай, Церидних, делай хотя бы вид, что тебе приятно их общество, чтобы  о тебе не ходили слухи. Все знают, что ты не ладишь с братом, но это не должно бросаться в глаза. —  Сложновато притворяться, когда на тебя смотрят с желанием открутить тебе голову и отшелушить как апельсин. — потерев челюсть, он жмёт плечами.         Они с Бенджамином никогда не ладили, даже в детстве, но только к подростковому возрасту отношения между ними стали откровенно враждебными. Церидних считал, что и мать хочет, чтобы они оставались друг другу чужими — так проще друг с другом соперничать.         Он достал портсигар и закурил. Умма отобрала у него сигарету, смяла окурок и бросила в пустую чашку сакэ, оставленную кем-то на столике.  — Невеста выбирала сервиз, — заметил Церидних.  — Мне до этого нет дела. Курение — отвратительная привычка. Ты раздумываешь о женитьбе?        «Начинается песня…». Церидних зацепил взглядом спешащего на кухню официанта и прямо на ходу подхватил последний бокал, заглотил шампанское, прикончив порцию почти на две трети. Теперь можно терпеть этот разговор.  — Брак. Да. Разумеется. Он у меня на повестке дня. Где-то между завтраком и походом в тренажерный зал я обязательно выделяю время, чтобы подумать о нём. Женитьба. Что может быть важнее! И всё-таки мы можем уже поговорить о чем-нибудь другом?  — Прекрати паясничать. Какие у тебя отношения с дочерью Куроды?        Церидних и не ждал, что мать не в курсе, что он спит с Китагавой. От этой женщины ничего не скроешь, не стоит и стараться.  — Хотите обсудить мою личную жизнь? — спросил он, склонив голову на бок. — Разве вы не лучше меня знаете, как мы проводим с ней время?  — Ты прекрасно понимаешь, что я имею ввиду. — ему не удалось её смутить. — Она твоё очередное увлечение или что-то более серьезное? Ты проводишь с ней много времени. Люди часто видят вас вместе, и у них закономерно возникают вопросы о вас двоих. На прошлой неделе Суё Шимура поинтересовалась у меня, встречаетесь ли вы.  — И что вы ответили?  — Что не знаю. Ведь я не знаю, Церидних. К тому же, ты не думаешь, что ставишь девушку из хорошей семьи в неудобное положение, появляясь с ней повсюду на людях и официально не объявляя об отношениях? — мать то и дело поглаживала ему волосы – так легко, что он не чувствовал. — Так какие у тебя намерения?         Церидниху стало смешно от того, что они обсуждали Китагаву, словно это была какая-то нетронутая девица, которую он опорочил. Как-то раз, перебрав сакэ, она призналась, что в шестнадцать лет соблазнила лучшего друга своего отца. С тех пор он перестал строить какие-либо иллюзии на её счет.   — Китагава была бы для тебя неплохой партией. — говорит мать как бы невзначай, краем глаза в то же время следя за его реакцией. — Не забывай, что Хайга Курода — министр внешней политики, и к тому же, он входит в состав Королевского совета. — Вы так говорите, словно предлагаете мне женится на нём. — усмехнулся Церидних. Шутка шуткой, только вот за каждой шуткой имеется доля правды: в высшем обществе будущую невесту или жениха обе стороны рассматривали с точки зрения того, какое положение имело в обществе их семья и каков был вес их власти. Иначе говоря, брак представлял из себя ничто иное, кроме как деловую сделку. Легитимная форма торговли людьми. — Боюсь, что Китагава для меня чересчур хороша. Как говорится, так сладок мёд, что наконец он гадок… А моя женщина должна быть совершенно особенной.  — Не будь дураком. Твоя женщина должна быть не особенной, а полезной. — отрезала мать. — Она может быть какой угодно, но только не бесполезной и не глупой. То же самое я говорила твоему брату, и он поступил умно, взяв в жёны ту, благодаря которой в будущем станет генералом, иметь в подчинении войска и будет оказывать существенное влияние на армию.  — Уж простите, но в отличие от Бенни, у меня нет скрытого Эдипова комплекса.  — Не умничай, Церидних. — королева взглянула в его лицо. — Ты слишком проблемный, а проблема твоя это высокомерие. Ты считаешь себя умнее, чем ты есть на самом деле. Китагава хорошая партия для тебя, чтобы укрепить в будущем дипломатические отношения с другими странами, если у тебя всё еще в планах стать королем, а не исполнять свои прихоти до конца жизни.  — А что, разве отец женился на вас, потому что вы хорошая партия?  Умма повернулась к нему с улыбкой.  — Твой отец женился на мне, потому что я не упустила свой шанс, когда мне улыбнулась удача. — Умма поболтала вино в бокале, глядя, как насыщенная, бордовая жидкость обволакивает стенки бокала. — Как думаешь, почему твой отец подарил мне тиару? Наш король сам завоевал уважение своих подданных, потому что заслужил их признание. Но я сделала твоего отца королём, которого любит его народ. Которого боготворят и на которого молятся. Ни одна из королев не сделала ничего подобного. — За сильным мужчиной стоит сильная женщина? — с кривой усмешкой сказал он. — Вот именно.       В отличие от его, тон матери был чрезвычайно серьезен, но потом к ней протолкался какой-то мужчина с оживленно-озабоченным видом и обратился к ней так, будто Умма — его единственная надежда на спасение, и ее внимание временно переключилось на него. Церидних ослабил галстук-бабочку, рассеянно оглянулся по сторонам. В поле зрения попал Цубеппа, который только школу окончил, но уже вон стоит, общается с президентом Университета Миволл, финансистом- миллиардером, издателем очень важного журнала и довольно скандальным политиком. В паре шагов от них на Рейко наседал кузен Китагавы, Мияко Хайга — тощий неухоженный хорёк ниже её почти на голову. Та улыбалась с натянутой любезностью и смеялась над его… шутками?  — Посмотри на него. Он готов проглотить собственный фрак лишь бы за руку её подержать. — он насмешливо фыркнул, когда мать повернулась к нему. — Раз уж Китагава тебе не подходит, почему бы тебе не взять ее в жены?       Церидних притормозил:  — Кого? Рейко?  — Почему нет? Вполне достойный выбор. Она молодая, умная, не дурна собой и у неё есть характер. А получить в союзники Тояма Шимура дорогого стоит.  — Умная и полезная, всё как полагается… Вам он нравится?  — Тояма выдающийся бизнесмен, а значит хитрый лжец, поэтому с ним надо всегда быть начеку. Но этот человек умеет брать то, что ему надо, а Рейко дочь своего отца.        Тояма Шимура представлял собой удивительный образчик существа, не знающего, что такое увядание. Прагматичный, энергичный, с бодрой походкой – весь его облик, ясно говоривший о крепком здоровье и об обманчивом добродушии. Глава клана держал семейный бизнес Шимура, «Рейтон Групп» в железном кулаке.  В Тансене, где у многих гордыня превалирует над объективностью, Тояма Шимура не страдал этой проблемой. Он был в меру беспринципен, шёл на уступки с подрядчиками, компромиссы с партнёрами, не считал зазорным прогнуться под профсоюзы, если чутье и прозорливость подсказывали ему, что несмотря на неудобства сейчас, в будущем решение принесёт ему только пользу. Шимура предпочитали держаться подальше от дворцовых интриг, зато вовсю увлекались политикой. Некогда политические взгляды концерна «Рейтон Групп» расходились со взглядами правящей партии, но знание тайных пружин политической машины помогло брату Тоямы, Тиёда, важному политическому назначенцу, увеличить и без того неприличное состояние клана после того как политически ангажированные консерваторы с помощью поддержки Шимура выиграли выборы два года назад. С тех пор концерн процветал как никогда и был пятым по величине среди производителей оружия и военной техники в мире.       «Бизнес и политика сношаются хуже портовой шлюхи с моряком» — подумал Церидних. Тиёда стал спикером Нижней Палаты пять лет назад, после того, как прошлый спикер очень неожиданно, буквально за один день, оказался в эпицентре секс-скандалов (включая связь с несовершеннолетней), обвинений в финансовых махинациях, коррупции и уклонение от уплаты налогов, за которое его-таки посадили за решетку, и некоторые поговаривали, что это не простое совпадение.  — Тояма так успешен, потому что просчитывает каждый чих. Но если ты хочешь склонить на свою сторону Тояму, придется пообещать ему, что его интересы будут удовлетворены и правящей партией в будущих выборах снова станут консерваторы.  — Это будет сложный кульбит. — заметил Церидних.  — Если ты возьмешься, я тебе помогу.         Королевская семья обязана сохранять политический нейтралитет, но время от времени при возникновении определенных проблем и обстоятельств в стране за кулисами король вступал в сговор с той или иной партией. Церидних задумался. Поддержка Шимура сулит для него весомые перспективы, но лезть в политические игры… Будь Рейко главой «Рейтон Групп», было бы проще, но сколько бы та не доказывала отцу свою значимость, Тояма выберет в качестве наследника одного из своих младший сыновей-близнецов. Рейко уравновешенная, но её амбициозность и стремление к равноправию работают против неё в этой патриархальной системе.  — Не хочу показаться грубым, но в политике одни уроды. Не хочу с ними связываться.  — Уродов везде полно, Цери, а тебе бы весьма пригодился сторонник в Дайдзёкан.        Высший Королевский Совет, Дайзёкан, был важнейшим аппаратом власти в Какине. В сущности, от его решений зависело, что происходит в стране. Правитель оказывал превеликое доверие Дайдзёкан, предоставляя им изрядную долю власти в управлении государством. Его члены, именуемые санги, управляли делами под кампаку, ближайшим советником короля, и каждый из них вёл борьбу за доминирующее положение в совете.         Санада Риндо, секретарь Совета Безопасности Какина, имел высший генеральский и был главой Следственного управления Какина. Суровый, подозрительный, неподкупный человек с маниакальной ненавистью к предателям, равнодушный к лести и роскоши, не терпел взяточничества и казнокрадства. В военных кругах имел репутацию монстра контрразведки и тотальной слежки за всеми. Благодаря обладанию компрометирующей информацией на влиятельных политических деятелей и связями с криминальными структурами власть этого человека была практически неограниченной. С санкции Риндо подчиненный ему штаб разведки, Дзёхомбу, устанавливал слежку за королём, за его родственниками, за членами правительства, главами высших каст, крупными бизнесменами, журналистами, полицейскими, оябунами якудза и за многими другими. За годы у власти Риндо установил такую систему, что во внутреннюю работу разведки ни Палата советников, ни Палата представителей, ни Королевская администрация не могли вникнуть и влезть. Об этом знали единицы, как и о том, что вся информация вместе с компроматом сливалась прямиком на стол кампаку, личного советника короля, и все сведения доходили до самого короля очень и очень выборочно. Цели изучали досконально: распорядок дня, ближайшее окружение, слабые места, касающиеся личной жизни, каких-то частностей, комплектацию автомобиля, привычки и капризы —  словом все, что может оказаться полезным, послужить компрой и разоблачить близкое окружение правящей верхушки. Риндо всё знал и держал на крючке очень многих. Известно, например, что тот почему-то сильно не любил клан Шимура, а те в свою очередь очень не любили того, но ничего не могли с ним поделать. «Должно быть, прежде чем выдать свою дочь замуж за Бенджамина, Риндо перелопатил его жизнь вплоть до марки трусов, которые на нем сейчас надеты» — про себя хмыкнул Церидних, провожая взглядом брата и его жёнушку. Как и Бенджамин, Риндо был излишне прямолинеен, несдержан в разговорах и с трудом шел на компромисс. Он также самолично проверял всех поступающих на службу «Бунтай» и членов королевской гвардии, и несмотря на то, что их выбирал лично король, мог без его мнения и согласия избавиться от любого если возникало хоть малейшее сомнение в их ненадёжности или неверности. Чтобы пройти жесточайшие критерии отбора среди офицеров и получить место в гвардии, нужно было обладать незапятнанной репутацией, отслужить хотя бы восемь лет в спецподразделениях и получить рекомендательные письма от трех командиров высшего офицерского состава, а это, как слышал Церидних, было практически невыполнимой задачей — легче выжить в горящем здании.        Вторым сикан был Тиёда Шимура, спикер Нижней Палаты, третьим — Синдзо Ута — глава Верхней Палаты. Ута не только руководил Верхней Палатой в парламенте, но и левацкой оппозицией, выступающей против монархии в Какине. Он презирал всё привилегированных население, постоянно пропихивая в парламент законопроекты, направленные на создание равных возможностей и улучшение жизненных условий для низших слоёв общества либо полную отмену кастового деления. Синдзо с Шимурой, который имел репутацию человека с ультраправыми взглядами, рьяно поддерживающим нынешний режим  (некоторые и вовсе за глаза называли его шовинистом) были заклятыми врагами и постоянно вели непримереримую борьбу.         Хайга Курода, отец Китагавы, искусный дипломат, имел должность министра внешней политики и чрезвыча́йного и полномо́чного посла Какина, представляя королевство на политической арене в мире.  В совет он вошел несколько месяцев назад, после мирных переговоров между Одори и Сорьюсокэ, ловко подведя последних к прекращению конфликта. Педантичный и прямолинейный человек, хранящий верность тому кто находится у власти, и мастер в плетении заговоров.        Главным же в Дайдзёкан был Ханда Оябу — кампаку, серый кардинал, ближайший советник короля, второй человек посла короля в стране и единственный в ней, кому безоговорочно доверял и к чьему мнению прислушивался отец. Кабинет Министров, разведывательный штаб, армия, королевская гвардия — все рычаги власти были у него в руках. Де-факто его руками король управлял страной. Заручиться поддержкой Ханда для претендента на престол всё равно что получить самый жирный и лакомый кусочек от главного блюда, но за пятнадцать лет подлезть к нему под юбку ещё никому не удалось, хотя пытались многие — от тех, кто руководил правительством страны до первой жены короля. Церидних бы дорого, очень дорого отдал за того человека, кому удастся ублажить старика и узнать, что тот нашёптывает на ушко его отцу. Ханда был убежденным холостяком, очень редко показывался на телевидении и мало встречался с прессой, а о его личной жизни, похоже, благодаря стараниям его протеже Риндо, не было известно абсолютно ничего. Кроме одной маленькой детали. Церидних предполагал, что матери пришлось изрядно потрудиться, чтобы выяснить, что лет двадцать назад тот был увлечён какой-то женщиной, но все старания, брошенные на её поиски, были тщетными.         Последний человек в совете, Нагакудэ Квансей, занимал должность премьер-министра. Ничего выдающегося — образцовый аппаратчик-карьерист, говорящая голова, не обладающая реальной властью, которого держит за горло кампаку, но он не имел ничего против и послушно исполнял чужие указания.  Бедному глупцу всегда нравилось, чтобы его имели, пока он тычется носом в чужой зад. Никто в стране (за исключением кланов, обладающих правом неприкосновенности  — Йонебаяши, Шимура и Нейджире) не обладал в стране такой властью, как члены Дайдзёкан. Хоть члена королевского совета и избирались и утверждались королём, но обладали одной убийственной привилегией  — в случае единогласного решения, совет мог отстранить от власти действующего короля. Два года назад в Дайдзёкан входил и Великий Гуахаро, Ринтаро Йонебаяши в качестве советника, но покинул совет с разрешения короля по собственному желанию. Будучи одним из верховодящих управленцев в Дайдзёкан, он обладал той же властью, что и кампаку. В прошлом патриарх рода Йонебаяши был могущественной личностью в Какине, но превратился в старца, отдавшего предпочтение уединению.         Церидних раздумывал, как слинять от матери в толпу, пока та занята светской беседой, чтобы найти Шиоту, но проскользнуть мимо он не успел, она заметила и ухватила его за рукав. Отдернув руку, он раздраженно фыркнул. Господи, да где же она? Единственный человек, чье общество приносило ему хоть какое-то удовольствие. На глаза ему попался Канаме Йонебаяши. Вокруг него скучковалась группа гостей, из которых Церидних узнал председателя Агентства финансовых услуг, заместителя Казначейства, заместителя управляющего Монетного двора, секретаря из Министерства Финансов и парочка крупных банкиров. Вышеуказанные личности с пресмыкающимися кивками вели беседу с Йонебаяши, дискутируя на финансовые темы, вникнуть в которые были в состоянии только те, кто в них участвовал: «фьючерсы на сагельтские акции торгуются на минимуме… сейчас геополитика влияет на фондовый рынок как никогда… попытка продлить ралли, вызванное действиями ФРС, провалились, ожидаемо, конечно… цены на нефть упали, зато золото немного подешевело» и до Церидниха доносились их заискивающие интонации. Неподалёку своего шурина назойливо осаждал неугомонный Исе Киндай — плечистый тридцатилетний блондин, говорящий с резким, громким тенором, очень подходившим к тому впечатлению, которое он производил — человека с норовом. Увидев его, Церидних поморщился. Напомаженный и разодетый в пух и прах фигляр в дорогущем костюме с шелковой сорочкой, вылизанные лоферы из телячьей кожи «Лоро Пиано» и часики «Вашерон», которые носят разве что мажоры и плейбои — с турбийоном из платины с циферблатом из белого золота, сверх всякой меры утыканные бриллиантами. Рядом с ним стояла его новоиспеченная супруга, Кайен. Церидних даже не сразу узнал её — в его памяти сохранился образ пухлой, розовощекой девчонки со своевольными колечками курчавых золотых волос, всегда выбивавшимися на затылке и висках, и большой грудью, на которую пялились все парни начиная со средней школы, вечно краснеющую и говорящую едва слышно из-за картавости, которой стеснялась. Но за те месяцы, что они не попадались друг другу на глаза, та вдруг стала бледной, плоской и худой — чуть ли не на грани истощения, и не производила впечатление цветущей будущей мамочки. Кайен держалась застенчиво, кланяясь высокородным и могущественным, но в её глазах читалась усталость и желание спрятаться куда-нибудь от внимания. Но хуже всего было Ичиро — обхватив его за плечи, Исе нарочито бравурно распинался, обращаясь к выстроившимся слушателям:  — Должен признаться, я был чертовски рад, когда мне сказали, что мы с моим шурином будем работать над новым проектом вместе! Вернее, работать, конечно, буду я, а Ичиро-кун смотреть и набираться опыта под моим руководством, да, братан? — Исе пихнул его в бок (тот не отреагировал, лишь на секунду крепко зажмурился, должно быть, стараясь не думать, до чего это дико — Исе зовет его «братан»). — Ты не волнуйся, я тебя не брошу на произвол судьбы. — хлопки по плечу. — Старик Андо доверил тебя мне, разве я могу его подвести?  — Благодарю. Признателен вам за помощь. Приложу усилия, чтобы оправдать ожидания. — Слыхали?! Красавчик! Так держать! Слышала, крошка? — с грубоватой развязностью притянув Кайен, тот прижал её к себе и стиснул под грудью, — Мы с твоим братцем горы свернем! «Сигэнобу» и «Аомори» будут деньги лопатой грести!         Назвать свою жену «крошка» и прилюдно тискать её, будто в борделе девицу на съем, мог только такой недоумок, как Исе. Бедная Кайен, униженно краснея и запинаясь, что-то пролепетала. Ичиро, с прямой спиной, как штырь проглотил, сносил его тычки и хлопки, как хорошо дрессированная собака терпит шалости избалованного ребенка исключительно из уважения к сестре и партнёрам отца. Он был безупречен в своей непроницаемой оболочке, но если присмотреться, то можно было заметить, как его взгляд становился всё тяжелее, как у человека, который мысленно взвешивал — подождать или бить. Слушатели кивали, посмеивались и тщательно старались не обращать внимания на отвратительные манеры Киндая и его дебильные шуточки. В двух шагах от них несколько важных птиц из «Аомори» —  члены совета правления и инвесторы «Вэ́нгард» — частной компании по управлению инвестиционными фондами, который являлся самым крупным независимым  акционером «Аомори» — в свою очередь облепили Андо. Половина совета директоров были частными инвесторами, лояльными к клану Йонебаяши, вторая половина — члены самого клана. — Ну и ну. Только гляньте на этих лизоблюдов и дармоедов. Им стоит следить за тем, как бы кто из них не залез им в рот.  — Йонебаяши никому не нравятся, зато все любят их деньги. Любой из них умрёт за честь вытереть им зад.        Банк «Йохберг», которым управлял клан, считался главным банком в Азии, влияя на стабильность азиатского дзени, инфляцию, банковскую систему Какина и экономический рост. Он регулировал денежно-кредитную политику, лицензировал и контролировал другие банки, управлял золотыми резервами и участвовал в разработке национальной валюты. Иными словами, они управляли всей финансовой системой в стране.        В их сторону повернулся Андо.  Умма подняла бокал и кивнула ему. Йонебаяши, поджав губы, одарил её ледяной полуулыбкой и отвернулся к ней спиной. Церидних услышал, как мать, пригубив вина, отпустила усмешку в бокал, постучала красным ноготком по стенке.  — Если бы я женился на Джун, то взял бы их под контроль и получил её акции «Аомори» и «Йохберг». — Породнишься с ними только через мой труп. — мать повернулась к нему, поправила одной рукой воротничок рубашки, снова пригладила волосы, как ребёнку в церкви. Голос её звучал спокойно, но в нём чувствовалась угроза. — Ты не женишься ни на одном из тех, кто носит их фамилию.  — Ох как вы их ненавидите… — тихонько смеется Церидних. — Ничего подобного. Ненависть бесполезная вещь, Цери. Она приносит пользу только твоим врагам. Любые сильные чувства приносят только вред, потому что позволяют им просчитывать твои шаги. Но если говорить начистоту, то у нынешней знати Какина слишком много власти в руках. Они держат нашу экономику, вооружение, контролируют средства массовой информации, банковскую систему,  строительный бизнес, добычу ценных природных ресурсов, нефти, газа и золота  — от них стало зависеть благополучие всей страны. Последнюю сотню лет в Какине король стал титулом, выпустив из рук реальную власть. Приходится прогибаться и пресмыкаться перед главами кланов высших каст вместо того чтобы ими править.  — Чем-то напоминает «Король Лир». Старая феодальная аристократия цепляется за свои власть и богатство, при этом изо всех сил пытаясь сохранить прежние порядки… — У нас связаны руки. Мы не можем принимать ни одного решения без оглядки на кугэ.  — Вы хотите это изменить?  — Вопрос в том, хочешь ли изменить это ты. — Мне это зачем?       Мать посмотрела на него долгим взглядом. — Церидних, ты хочешь стать королем, но прежде чем вступать в борьбу за трон тебе стоит ответить себе на вопрос, зачем тебе наследовать корону.  — Полагаю, у меня нет выбора — королем будет единственный оставшийся в живых наследник. Если я не хочу сдохнуть, то просто обязан стать королём. — Станешь королём чтобы сохранить свою жизнь? Вот уж не думала, что тебя волнует лишь твое выживание. Это не слова моего сына. Или ты тупее чем я думала. Тебе нужна цель. Без цели трон тебе ни к чему. — сделав глоток из бокала, мать провела языком по нижней губе — похотливое, почти непристойное движение. — Ты относишься к короне, как избалованное дитя, который хочет заполучить игрушку, чтобы потешиться, удовлетворить свою жадность, своё  эго.  Желание стать королём не может быть простой прихотью, Церидних, иначе твое правление будет очень недолгим. За желание должна стоять сильная воля, а не ребячьи капризы и нежелание никому уступать. Если ты хочешь трон лишь потому что тебе приспичило в очередной раз добиться своего и утереть всем нос, то ты дурак и не заслуживаешь быть королём.         Церидних, слушая вполуха, отвернул голову, и заметил, как Китагава болтала с тем типом, который пару часов назад домогался её взглядом. И очень оживленно. Кто это? Плотный, темные волосы до плеч, ворсистый твидовый костюм. На нём был еле уловимый флер былой роскоши, как если бы он кочевал по чужим диванам, баловался наркотой и промотал добрую часть родительских денежек. Тот так и лип к ней, небрежно положив руку на спинку — между пальцев болтается незажженная сигарета. Шепчутся. Смеются. Он что, кусает ее за ушко? Церидних видел вспыхивающий блеск в её глазах и  улыбку, изгибающую полные губы. Церидних не был уверен, что ей очень уж весело в его компании, но она наверняка находила повод, чтобы кокетливо похихикать для его удовольствия. Ох, Китагава… Пожалеешь ведь.        Мать сосредоточена на своем бокале вина, который похож на жидкую, водянистую кровь.  — Если твоя жена подарит тебе наследника, то после твоей смерти он займет твое место в борьбе за трон.  — Ох, как скучно… Ску-у-учно.  — Это скучно, потому что у тебя нет никаких целей и стремлений, которые ты мог бы передать другим людям. У Бенджамина уже сложилось весьма чёткое критическое мнение касательно того, каким должно быть нынешнее королевство.        Церидних не отозвался. «Цели» и «стремления» были для него такими же скучными словами как «брак» и «дети», пресными, как тофу, но матери он этого говорить не стал — пусть думает, что он призадумался над её назиданиями. Все это казалось такими пустяками… Проведя большую часть жизни вне дворца, Церидних чувствовал себя более-менее свободным от традиционных оков, налагаемых статусом и обществом, но теперь, вернувшись в Тансен после окончания военного училища, краем уха он улавливал их надоедливый кандальный звон.       Мать с детства росла, борясь за выживание, и научилась хитрости и коварству, вынудив её быть осторожной, а ум — расчетливым и взвешенным в каждом шаге. Он же не был стратегом, просчитывающим всё на десять шагов вперёд. Планы и тактики обещают предсказуемость, а предсказуемость одна из тех вещей, которые Церидних терпеть не мог. Он был уверен — у неожиданных решений гораздо больше шансов на успех, чем у тех, которые бесконечно обдумываются и взвешиваются. Во время учебы в училище им прививали дисциплину, исполнение устава, отработанное до автоматизма, вдалбливали, что нет ничего важнее, чем следовать правилам. За время своего шестилетнего заключения в каталажке преподаватели — бывшие морпехи, пехотинцы, десантники — делали все, чтобы ожесточить кадетов, не давая им продыху: марши часами на солнцепеке, пока насквозь не вымокнешь от пота и не сотрешь ноги до волдырей, бесконечные марафоны по лесу и горам в тяжелых бронежилетах в любую погоду — жару, снегопад и в проливной дождь — на десятки километров, тяжёлые физические упражнения под контролем сержанта-инструктора, отжимания на пальцах, приседания с табуретками в руках, подъем-отбой за сорок секунд. И, разумеется (куда же без них?), побои, унижения и наказания за невыполнение устава (или просто за то что не приглянулся командиру роты): драишь туалеты или кастрюли на кухне, терпишь десяток ударов железной бляхой ремня по кончикам пальцев, ночь в карауле, не смыкая глаз или голодовка — неделю на пайке из рисовых хлебцов и воды и всем глубоко насрать, что ты принц, аристократ голубых кровей или ещё кто. Раз в месяц, как по расписанию — курс «выживания»: три бессонные ночи в дыре, где место туалета — ведро, двадцать четыре часа крутят рёв бензопилы и плач младенцев, мигающий свет, без еды и воды. Если у тебя лихорадка, болит живот или голова, о медпункте и не думай. Главное правило — «иди или сдохнешь». Кадетов стравливали друг с другом, из-за чего в казарме висела атмосфера неусыпного соперничества и подавленной злобы. Все стучали, вымещали гнев друг на друге, манипулировали и пользовались влиянием выше по званию, чтобы получить их расположение и урвать привилегии. Несмотря на все это, на протяжении всей учебы Церидних оставался лучшим. Школьные руководители переводили Церидниха из класса в класс — сначала в один класс более высокого уровня, потом в другой, и снова, и снова.        Вернувшись из училища год назад, Церидних принялся наращивать политический вес. Посещая приёмы, благотворительные выставки, вечеринки элиты, предвыборные кампании политиков по сбору средств. Он безупречно исполнял роль интеллигентного, благовоспитанного принца с безукоризненными манерами, любезничал со всеми, кого навязывала ему мать дабы привлечь сторонников, которые бы помогли ему завоевать трон. Бенджамин, безжалостный диктатор, ни считающийся ни с чьим мнением, кроме короля, во всём полагался только на себя и после окончания военного училища сразу заявил, что в её покровительстве не нуждается.  Отец свято верил, что чем больше детей будет учавствовать в ожесточенной борьбе за престол, тем больше вероятность, что будет избран самый достойный наследник. Внутривидовая борьба за существование — один из движущих факторов эволюции, наряду с естественным отбором и наследственной изменчивостью, и, потомки семьи Хойгоджо, в широком, метафорическом смысле, превратили законы природы в борьбу за наследование престола.  — Как прошла встреча с «Номура Холдинг»?       Церидних покрутил туда-сюда ладонью: comme ci, comme ça.  — Они все поехавшие, но согласились вложиться в «Севран».  — Приобрести его твое лучшее решение с того момента как ты начал разбазаривать наследство, скупая произведения искусства.  — Позволю себе не согласиться. Это тоже своего рода вложения. Слышали когда-нибудь о культурных финансовых активах?  — Которые ни на йоту не делают тебя более независимым от семьи. Ты рассмотрел предложение от «Сумиёси»? Чем они вообще занимаются?  — Они покупают картину молодого художника-бездарности, взвинчивают цену и продают богатой озабоченной публике, которая считает себя знатоками искусства. — Церидних провел ладонями по лицу.  — Это все равно что купить курицу, которая несет золотые яйца, ты же понимаешь. Принимай их предложение. Не будь дураком. А что с «Эйдзо»?  — Пока ничего.  — Твой финансовый консультант  настоятельно советовал тебе приобрести их акции. В чем дело?  —  Как-то не хочется мне быть приобщенным к компании, которая занимается производством детского питания, автомобильных двигателей,  стирального порошка и макарон с сыром. Как это там называется? Точно — диверсификация. Я где-то слышал, в подвалах их заводов работают сотни маленьких чамаров, которым платят рисом за пятнадцатичасовой рабочий день. — Главное, что компания приносит прибыль, остальное не имеет значение.         Да уж…       Члены королевской семьи по достижении совершеннолетия стремятся стать независимыми от дворца и иметь собственные источники дохода. После совершеннолетия ему перешел в собственность личный трастовый фонт, который был создан ещё в день его рождения и доля акций компаний, которые находились в собственности у королевской семьи. Чтобы нарастить личный капитал, не быть на попечении и не нуждаться в субсидиях из королевской казны, которые ставили его в уязвимое положение и не давали полной свободы, он занялся инвестициями, трейдингом и решил вкладывать имеющиеся деньги в недвижимость, прибыльные акции, фонды, банковские вклады и несколько многообещающих проектов, таких как отель «Севран» и культурные центры такие как Бункамура и музей Йогойа. Это была работа, от которой взрывается мозг. Его вымотали бесконечные встречи,  приглашения и сборища: мельтешащий, многолюдный водоворот, который он выносил, напрягаясь из последних сил, вечеринки с бизнесменами, частными инвесторами, адвокатами, биржевыми трейдерами, большая часть из которых — посредственные имбецилы, повернутые на деньгах, со скудоумными, накаченными силиконом девахами с сиськами навыверт, у которых на уме только бабло, шмотки да члены, готовые отсосать за дизайнерскую сумку из крокодиловой кожи. Они трещали про свои загородные дома, яхты, самолеты, управляющие компании: «Реналья? О да, разумеется, мы туда выбираемся раз в год, и в Лаксо, и в Юнибаккен и в ещё в какое-нибудь место, куда съезжаются богачи, чтобы понаслаждаться своим богатством, а мы тут наткнулись на потрясающее поле для гольфа… Всё это разбавлялось приватными вечеринками для тщательно отобранных представителей элиты со шлюхами, моделями и актрисками, жаждущими приключений студентками, садо-мазо, алкоголем и наркотой. Их разжижающие мозг разговоры были о том, как они просаживают деньги в казино, играют в гольф, покупают акции, продают акции, трахаются, играют на бирже, меняют машины, меняют особняки, меняют любовниц и любовников, основывают благотворительные фонды, голосуют за политиков, жрут в ресторанах и — деньги. Деньги, деньги, деньги — как заработать деньги, как приумножить деньги, куда инвестировать, чтобы получить больше денег, ими правят деньги — хрустящие, новенькие купюры, перетянутые липким пластиком, деньги передаются из рук в руки, в тени, словно грехи, требующие укрытия. Они ни хрена не знали о Августине, Канте, Стурцо, Яначеке, Руссо, Арендт и Макиавелли, диалектике, тоталитаризме, фламандских мастерах, метафизике и сионизме, хоть о чем-то, что не засоряет мозги. Стоя возле какой-нибудь безвкусной инсталляции из кукольных голов или поп-арт картины, он слушал эти разговоры, накачивался вином и думал, как ему всё это, твою мать, вынести.         B Цериднихе был силён дух соперничества. Он презирал почти всех людей, задавая недосягаемые планки, до которых никто не дотягивался. Его хищному разуму, ненасытному, жаждавшему соперничества, будоражащего, было скучно. От этого хотелось орать сутки напролет. Лучше быть человеком, не способным поддержать ни единого разумного диалога во время беседы за ужином, чем посредственностью. Нет ничего хуже этого. Чёрт побери, что угодно, только не заурядность! Некоторые замечали его тяжелый взгляд, и с подозрением напрягались, как кролики, бывает, опасливо дёргают ушами, когда слышат, как зашуршало поблизости в кустах, опасаясь, что это змея. Но у него наготове была тысяча способов, чтобы развеять их настороженность. Если к нему обращались, черты его лица озарялись отблеском вежливого интереса, а на губах появлялась улыбка. Он искусно умел сублимировать личные предпочтения или неприязнь и прятать их под маской светской учтивости. Если уж чему его военная академия и научила, так это адскому терпению — он мог что угодно вытерпеть, мог в самых невыносимых условиях стоять часами с любезным видом, выслушивать какую угодно протухлую, утомительную хрень, не испытывая желания выйти на улицу и застрелиться. Честное слово, он ненавидел жаловаться — на скуку, на дегенератов, на грязь, которая его окружала, на загнивающий мир,  похожий на свинарник, уроборос жадности и похоти, но... В любом случае, выбора у него не было.       У отца было одиннадцать законных наследников, и Бог знает, сколько ещё выродков вылезли из утробы его любовниц. Несмотря на то, что отец брал жен одну за другой, он спал с сотней девок разного разбора, разных возрастов и каст, начиная с чьих-то дочерей из высокородных кланов, заканчивая чамарками. Что, интересно, испытывает женщина, прижимаясь к этому располневшему в последние годы, оплывшему от сытой жизни, потевшему, одышливому телу? Каково ей принимать его, чувствовать на себе вес его брюха во время совокупления, как он впрыскивает в неё свое семя? Наверное ей кажется, что мягкая плоть растеклась по всей Вселенной и похоронила свою жертву в этой телесной могиле…. Ему всего сорок восемь, так что за девять лет он может наплодить ещё прорву законных принцев и бастардов с такой же легкостью, с какой лошадь кладет кучу навоза. Волновало ли Церидниха, что ему придется избавиться их от жалкого существования? Нет. Волновало ли его, какие средства для этого потребуются? Тоже нет. Про себя Церидних знал — он вытерпит все что угодно, пойдет на что угодно ради того, чтобы стать королём. Потому что иначе быть не могло.         Церидних обвёл зал бесцельным взглядом. Кого он ещё тут не видел? Его острый слух уловил знакомые голоса. Он повернул голову. Ну вот, пожалуйста, Сугияма и Арима Йонебаяши. Сугияма, младший брат Киямы Йонебаяши, уже лет сорок был главой младшей ветви и председателем совета директоров «Йохберг групп». Возраст у него был впечатляющий — восемьдесят лет, но никто бы не дал ему больше шестидесяти пяти — пышущий энергией, с отменным здоровьем, как и Тояма Шимура, один из немногих приятных членов клана, который у всякого человека с первой минуты знакомства вызывал симпатию. Харизматичный, душевный Суга мог быть как чрезвычайно тёплым в общении, так и чрезвычайно безжалостным, когда дело касалось бизнеса — в былые дни в расцвете сил даже имел прозвище Дракон. «Йохберг Групп» он руководил наравне со своим старшим братом, Киямой, а сейчас помогал нынешнему главе банка, его сыну Канаме. Сейчас это, конечно, был уже не тот свирепый хищник, что прежде, и многие поговаривали, что ему давно пора сложить свои полномочия и уйти на покой, но говорили это злые языки врагов и конкурентов Йонебаяши, которых Дракон когда-то свалил и безжалостно стёр ради процветания «Йохберг». Лицо у него было веселое и одновременно лукавое; с копной седых волос и ярко-голубыми, точно у дитя, глазами, он производил впечатление безобидного и добродушного старичка. В светло-сером костюме с шелковым отливом, он шел под руку с женой и тростью прихрамывающей походкой, но осанка его была преисполнена благородства в той же мере, как и его происхождение. Завидев их, Суга адресовал им улыбку и подмигнул Церидниху. С его женой, Аримой, они были в браке уже чуть ли не полвека. Со своею несообразнодлинною по ногам, сухою и прямою талией, и выпуклыми серыми глазами, Арима в свои восемьдесят два была всё еще бодрой закаленной старухой, любительницей поворчать, ещё и, вдовесок, отличалась оголтелым патриотизмом. Церидних помнил, как в детстве, когда гостил у крестной матери в имении Йонебаяши, старушка Арима каждый раз заставляла его выходить в центр гостиной и во весь голос распевать гимн Какина, следя за тем, чтобы он затягивал куплеты с чувством и должным выражением, словом, от всей души. За столом она без умолку трещала о величии Какина и о том, что старая аристократия — основа его могущества. Старуха не упускала случая сделать ему занудное замечание, назойливо поправлять воротничок рубашки и брюзжать при этом, что для королевского отпрыска «манеры у него хромают», чтобы потом провести тягомотную воспитательную лекцию, но втайне души в нем не чаяла. «Когда Церидних станет королём…»— говаривала она. С чего она была в этом так уверена Церидних понять не мог, но лишь за это готов был простить ей сварливость.         Пожилая пара неторопливыми, стариковскими шагами дошла до стола, за которым сидели их старший сын Фудзи со своей дочерью Сэной ( исключение заскорузлых патриархальных устоев клана, работающее главным юристом в «Йохберг групп»), средним сыном Минато, его женой Рейной, и младшим  Дзатаки, возглавляющим филиал «Йохберг» в Кука-Нью, невероятно рослым, кряжистым, необъятным, с раскатистым голосом, который слышно в любом углу зала, душа компании и любитель потравить байки, заставляющие краснеть молоденьких слушательниц. Официант поднес им бокалы холодного вина.  За соседним столом разместили клан Утагава, члены которого занимали высокие посты в Министерстве юстиции: в Верховном суде, Федеральном управлении тюремного надзора, Офисе генерального прокурора, в налоговой службе и ОБН. Главой клана была Исидора Утагава — жёсткая, хладнокровная, рассудительная женщина выдающейся элегантности с непоколебимыми принципами и немигающим взглядом, которым могла заткнуть переполненный судебный зал. Исидора (несмотря на элегантность, такая худая, что кости выпирали у неё под платьем, как оленьи рога) поздоровалась с Сугиямой сухим кивком. В свои пятьдесят восемь глава клана Утагава возглавляла штаб генерального прокурора Какина. Утагава вели скромный, неприметный образ жизни, редко посещали светские мероприятия и в целом держались обособленно от высшего света, не появлялись в таблоидах, ставили свой долг и верность перед страной выше политических выгод. Серьезные люди, избегающие расточительности и демонстрации роскоши, с серьезным отношением ко всему: к службе, жизни, семье. Племянница Исидоры, Орин, дочь её покойной сестры, была женой прошлого главы клана Йонебаяши, но с самим кланом у Утагава отношения были прохладные, как, впрочем, и с кланом Шимура и Киндай. Связано это было с тем, какое влияние на политику и давление на членов правительства оказывали надменные богачи вроде них, «элита из элит», что им крайне не нравилось. К Утагава, в свою очередь, те испытывали ответную неприязнь, в частности из-за их ярой борьбы в упразднении «вопиющей привилегии» для некоторых семей высших каст, права Шейсенсо. — После того как я уйду пойди поздоровайся с Исидорой.  — Вы же знаете — легче очаровать рыбу на прилавке, чем эту женщину.  — Тем не менее ты к ней подойдешь и сделаешь комплимент её прическе и платью, и будешь с ней любезен, даже если она не скажет тебе ни слова. — Только не говорите, что вы ищете поддержки у Утагава.  —  У тебя меньше времени чем ты думаешь, чтобы укрепить свои позиции во дворе и привлечь на свою сторону надёжных сторонников и личную армию. Утагава в этом плане подходящие союзники. Друзей у тебя нет и не будет, в этой жизни у тебя есть только ты сам. Тем не менее, тебе нужны люди, которые будут подчиняться лишь тебе и исполнят любой твой приказ. — Преданность настоящая экзотика в наших прериях.  — задумчиво протянул Церидних. — Слишком много союзников тоже плохо. Сначала они становятся перед тобой на колени, а потом наступают тебе ногой на голову.  — Большая часть работы в поисках союзника заключается в том, чтобы искать у людей их скрытые желания и использовать в свою пользу, тогда их нога никогда не окажется у тебя на голове.   — Ты тоже самое и Бенни говоришь?  — Разумеется. — не взглянув на него, отозвалась мать; её рука вспорхнула к идеально уложенным волосам, поправила пряди, вплетенные в тиару.  — А кого бы тебе хотелось больше видеть на троне, меня или его?  — Того, кто окажется сильнее.  — И что, не будешь горевать по мне, если я помру? — Я буду горевать только по тому, что у меня родился слабый сын.         Церидних помолчал. Его взгляд оставался пустым. Умма отвела свой, но лицо сохраняло надменный вид. — Кстати, Йонебаяши недавно взяли новых воспитанников из Шинкогёку. Как они тебе?  — Я слышала, что одна из них умная, другая красивая, а третий калека.  — Слышала?  — Ты считаешь, что перед тем, как покинуть клан, я бы не оставила там верных себе людей?  — Ну-у-у…да? — Церидних смеется понимающе. — Как я мог об этом не подумать. С тех пор, как вы стали королевой, ещё никто из последующих воспитанников не смог приблизиться к вашему… успеху.         Умма посмотрела в опустевший бокал.  — Так что насчёт Рейко? Подумай. Союз с кланом Шимура принесёт…  — Ответ обдуман, взвешен и гласит он: «Нет». — Церидних, сделай, как я прошу.  — Я должен делать то что вам надо, потому что боитесь, что вас сдвинут на задворки? Ведь король берёт себе всё новых и новых жён и всё время вам изменяет… — Церидних ухмыльнулся. — Горькая доля любой королевы Какина… даже вас. Когда последний раз отец посещал ваши покои? Полгода назад? Год?         Церридних умел где надо капнуть мёду, а где-то пролить немного желчи. За эту каплю он вполне мог бы получить пощечину. К несчастью для него, мать тоже умела.  — С чего ты взял, что мне есть до этого дело? У тебя есть только один шанс получить королевскую власть, а у меня их целых три.        Продолжительное молчание. Его щеки почти касается ладонь — Церидних отстраняется за мгновение  до того, как та легла ему на лицо. Мать криво усмехнулась и опустила руку.  — Ты никогда не был послушным. Ты такой наглый, своенравный и озлобленный... Упрямец. Только и знаешь, что своевольничать. Делаешь то, что вздумается, и не думаешь о последствиях. Никогда не забуду, сколько мук ты доставил мне, пока я тебя рожала. Целых два дня ты не желал выходить из утробы. Я корчилась от схваток, думая, что потеряю рассудок от боли прежде чем ты родишься. Помню, как ты отказывался брать грудь, когда я пыталась тебя кормить. Отворачивался от неё и кричал, как резаный сутки напролет. Мне хотелось тебя задушить. Из-за тебя я чувствовала себя дурой. Несмышленой, как дитя. Словно ты уже тогда желал идти во всём наперекор. Не то что Бенджамин. Ты меня настолько измучал, что я больше не смогла иметь детей, сколько бы мы с твоим отцом не пытались зачать. Насуби всегда жалел об этом. Ты угробил моё здоровье.  Зря надеялась, что ты будешь, как твой брат, как твой брат. Если бы ты был хоть немного похож на него то, может быть, я полюбила бы тебя. Но я не смогла.  — Да, конечно не смогла.         Знал ли он все это? Конечно, знал. И вполне допускал, что мать его ненавидит, потому что бессильна любить.        Глядя на него, она слегка усмехнулась.  — Ты отвратителен.  — Весь в вас.  — Почему хоть раз нельзя сделать так, как я говорю? — Ага. — Церидних молча глядел на мать, которая смотрела на него, как на скверно натасканную собачонку. — Меня тут посетила одна мыслишка. Я вот что подумал: есть женщины, неспособные быть хорошими матерями, а есть дети, которые не могут быть хорошими сыновьями. Думаю, это как раз наш случай.        Шею пронзает боль — мать вдруг ущипнула его, несильно, но достаточно ощутимо, чтобы остался след, и он почувствовал в её желании причинить ему боль досаду и глухую злобу — те исходили от неё, точно зловоние. Когда она вновь начинает говорить, тембр её голоса едва уловимо меняется.  — Церидних, я знаю всё и обо всех. Обо всех. Понимаешь?         Он все ещё чувствует её ногти с бесцветным маникюром, впившиеся в кожу на шее. Ему захотелось вцепиться ей в лицо.  — Понимаю. — Превосходно. Вот и не забывай этого. Я могу быть твоим врагом, но не советую. Тебе не понравится, уж поверь мне. — и вдруг: — Все говорят, что ты похож на отца, но я знаю, ты весь в меня, поэтому мне всегда было трудно найти на тебя управу. Но когда-нибудь твоя душа надломится. Так, как необходимо. — мать выпрямилась, и вот она — снова королева Умма, величественная и властная, да не совсем — ей была нужна полная власть, и над своими детьми в том числа, но увы, второй сынок был брыкливым, плохо дрессированным, чтобы подчиняться её воле, женщине, которой как воздух нужно преклонение. В детстве Бенджамин боялся даже рот открыть, когда мать его наказывала, и не важно, сделал он что-то плохое или нет. Он же никогда не молчал: спорил, язвил, плевался и перечил, когда ему что-то не нравилось, или когда считал, что с ним обходятся несправедливо — поначалу. В детстве ни одна попытка устроить сцену назло не заканчивалась успехом. Мать, хоть и обожала внимание, сцен не любила: попробуешь обвинить — тебя же и отчитают, так что он это быстро прекратил. Толку ничуть, а значит надо было придумать другой способ, как добиться своего. Интересно, что она имела ввиду под «надломленной душой»? То, что он станет покладистым, как Бенни? Покладистистым — именно таким и надо быть, чтобы получить её… любовь? Он же в курсе, что они существуют только для того, чтобы удовлетворять её потребности? Не может же брат быть таким идиотом, чтобы этого не понимать.  — Туше, мамулечка.         Мать нахмурилась. Слово «мамулечка» она терпеть не могла.

***

       Умма развернулась и ушла, не удостоив его последним словом, лишь безмолвно обдав шлейфом духов. Видимо, он ей надоел, и, как было упомянуто ранее, устраивать сцены, в частности публичные — это не про неё. Церидних остался сидеть на кушетке, казалось, чувствуя, как из воздуха исчезает напряжение, и он становится менее плотным. В присутствие матери он вечно ощущал себя, как в барокамере с повышенным давлением, и как это часто бывает в подобных условиях, у него разболелась голова — сейчас только нарастающая пульсация в висках, а вскоре боль будет распирать весь череп изнутри, будто кто-то колотит его изнутри горячим молотом. Церидних зажмурился, прижал к векам подушечки пальцев, пока не появились красные вспышки. Сколько ещё ему тут торчать? Церидних метнул взгляд на циферблат на запястье. Ещё пару часов. Ладно, потерпит.         Подняв взгляд, он видит, как Умма подошла к Шиоте. Крестная мать стояла со своей свитой в восточной части зала неподалёку от сцены, где камерный оркестр, приглашенный из Бункамура исполнял Четвертую симфонию Шостаковича. Шиота имела величественную осанку, свойственную и её покойному младшему брату Инумацу и ту же скрытую свирепость, которой был известен их отец Ринтаро. Блестящие волосы, отливающие серебром, уложены в прическу суихатсу — в них блестела перламутровая кандзаси в виде козодоя из раковины трикданы с жемчугом, в ушах мерцали серьги-кабюшоны из сапфира с белым золотом. Фигура облачена в кимоно-гофуку насыщенного синего цвета из шелковых нитей, талию опоясывал оби цвета летнего солнца, коснувшегося горизонта. Волнистые линии имитирующие струящуюся воду, которая течет среди растений, и утки, плещущиеся в заводи, были вышиты с огромным мастерством. По подолу кимоно тончайшей вышивкой изображены цветущие ирисы, стебли лотоса, мост, черная придворная шляпка и веер. Это не случайный набор предметов, а отсылка к одному из эпизодов выдающегося произведения «Исэ моногатари», чей сюжет основан на описании любовных приключений кугэ. Выбор кимоно был  весьма смелым и провокационным, учитывая то, какую репутацию Шиота имела в обществе.         Крестная подружилась с его матерью почти тридцать лет назад, в то время, когда её знали не как первую королеву, Её Величество Умму, а как послушницу из храма Шинкогёку, которой суждено было стать мико, но Ринтаро Йонебаяши распорядился иначе, заприметив девочку и сделал её воспитанницей клана. В детстве Шиота и его мать были неразлучны, пока Умма не вышла замуж за принца. Проявляя склонность к языкам и любовь к литературе, Шиота пошла учиться в Университет Йорокама, где изучала историю Востока, после чего работала в Королевском архиве. Во время придворной службы его крестная мать занималась написанием литературных работ. Её взыскательные, наполненные подробностями очерки истории Древнего Какина от эпохи Хэйан до нынешне эпохи Ридзу, изложенные в нескольких книгах, талант в слоге и красочное повествование снискали внимание выдающихся писателей-историков. В прошлом она была вхожа в творческие круги, которыми руководили признанные классики восточной литературы, и в неформальную богему. Старшая дочь Ринтаро искусно разбиралась как и в исторических сферах, так и в политике. Одна из книг, название которой Церидних не возьмется произнести, была высоко оценена критиками, что позволило ей занять своё место в литературной элите королевства.         Шиота получила личное приглашение на свадьбу от королевы Уммы (мать стояла слишком высоко, чтобы новая избранница короля смогла ей воспрепятствовать, наслушавшись грязных сплетен). Она подошла к ней и в открытую поклонилась ей с уважением, достойным члена королевской семьи, зная, что многие из знати на них смотрят. Все видели собственными глазами, какое благорасположение Её Величество выказывала Шиоте, и тем самым давала понять, что чхать хотела на  общественное мнение, и вообще всякое мнения, кроме того, что высказывал её муж король:  — Давно тебя не видела. Я рада, что ты наконец-то выбралась из своего заточения в Уракамэ, — Церидних подслушивал, не боясь быть пойманным с поличным — слух у него был отличный, с самого детства. — Давненько ты не была окружена такой толпой, да?  — Это уж точно, — Шиота, улыбнувшись, сложила веер одним движением кисти. В другой руке Шиота держала бокал пино-нуар «Романе-Конти» лохматых лет, пылившийся в винном погребе отца. Фантастическое вино. Несколько лет назад ящик вина с легендарного шато преподнес ему канцлер Гольбаха. Любимое вино его крестной матери. Церидних наблюдал, как та поднесла тонкие стенки бокала к губам, ставшими от глубокого, чернильно-гранатового цвета вина плотоядно-чувственными, и с наслаждением пригубила напиток. Стенки горла едва заметно дёрнулись под глотком, и он представил, как вино, согретое плотью, течет вниз, отдавая красными ягодами, какао, специями. Рядом с Шиотой стояла жена Тояма Шимуры, Суё: небольшого роста, руки мягкие, пухлые, бесформенная талия перетекает в бедра. На круглом лице с веснушками сияли вечной радостью яркие, зеленые, точь-в-точь у Рейко, глаза, а чёрные волосы, расплавленной лавой лились чуть не до колен. Та обратилась к Йонебаяши:  — А где ваш отец, Шиота-сан? — Ему захотелось посмотреть на глицинии в саду.  — Любоваться цветущей глицинией уже поздновато. — заметила Шимура. — Согласна. Но если ему захотелось взглянуть на деревья, почему нет? Что мы можем сказать про стариков? У них своя голова. Они по-другому смотрят на вещи, не так ли? — Её веер слегка дрогнул. Суё направила на неё изучающий взгляд, даже отчасти доброжелательный, но не совсем.  — Могу ли я сделать комплимент вашему кимоно? Оно безупречно. — и без тени смущения окинула взглядом свои тучные ягодицы. — На мою фигуру оно никогда так как на вашу не сядет. Я буду похожа на бегемота.  — Ну что вы, Суё-сан, — засмеялась Шиота, покачав головой. Сапфиры в её ушах, покачиваясь, отбрасывали сумеречный, порочный блеск. — По-моему, вы к себе чересчур строги. — Ну ладно, я старая и толстозадая, но что поделаешь? Просто я люблю поесть — такова воля Будды и моя карма, не так ли? Не быть же мне с тремя детьми вечно молоденькой и стройной! — проворчала Шимура, обмахнувшись веером. — А вы прекрасны и молоды, как никогда. — Хотела бы я, чтобы так оно и было.  — Это правда. Когда мы встречались в последний раз? Два-три года назад? Вы совсем не изменились за то время, что я вас знаю. Должно быть, прошло пятнадцать лет с тех пор, как мы впервые встретились. Вы помните? Это было на празднике, который устроил ваш отец. Вам исполнилось двадцать, вы только что вышли замуж за покойного Асадо и были восхитительны.  — И напугана.  — Нет, что вы, не напуганы!  — Напугана-напугана, вы уж поверьте. И это случилось двадцать два года назад, Суё, не пятнадцать.   — Всё равно вы без возраста и с годами ни капельки не изменились, уж поверьте. Кажется, вы еще красивее, чем были раньше… Если это из-за материнства, то оно вам идёт. Вы превосходно выглядите для своего возраста. По вам и не скажешь, что вам сорок пять! Ками, и как вам это удается? И почему я не могу иметь вашу фигуру и красивые волосы и ходить так изящно? — Суё, покачав головой, объявила: — Ответ простой: потому что я слишком много ем!   Суё обмахнулась веером, серебристый шелк которого поймал отблеск закатного солнца. Церидних ясно видел, о чём думает Шимура: «Не хотела бы я быть вами, Шиота, со всей вашей красотой, блеском, просвещенностью. Нет! Я бы дня не вынесла. Но смелости вам не занимать — придти в общество в таком вызывающем кимоно! Но несмотря на то, что вы и кимоно просто великолепно, окружающие при взгляде на него думают лишь о том, как вы себя обесчестили».       Суё пыталась предать своим словам шутливый оттенок, в её голосе невидимой змеей скользила себе между строк зависть. Красавицы пробуждают в менее привлекательных женщинах недоброе чувство — это не ненависть, но нечто большее, чем просто неприязнь или зависть. Конечно, это чувство неразумно и ничем не оправдано, но возникает всегда, прячась в тени, отбрасываемой завистью. — Ну и что из того? Вы пользуетесь всеобщей любовью, не правда ли? И вполне удовлетворены. Тояма-сан вас обожает только за то, что вы существуете и дышите с ним одним воздухом. — улыбнулась Шиота. Её глаза были ласковы, но Церидниху показалось, что в ласковости ее был особенный, умышленно спокойный тон.  — Я бы хотела быть изящной, и много есть, и быть любимой, — вздохнула Суё. – Но вы? Вы недовольны собой?  — Увы, побочный эффект ума.  — Ещё и умная, вы посмотрите!  — Полно, Суё, хватит обо мне, давайте поговорим лучше о вас, а то я перестала понимать, льстите вы мне или желаете найти хоть какой-нибудь изъян. — с замечательной вежливостью сказала Шиота. В её глазах таилась насмешка. Церидних ухмыльнулся: это была тонкая шпилька в адрес Суё, лицедейки и сплетницы не хуже Бене; поговаривали, что на мнении жены Тоямы Шимура плодились все слухи в Тансене. Она обожала трепать языком. Наверняка кимоно его крестной матери станет очередным поводом для сплетен. В отличие от Бене, Суё Шимура не злобной и не распускала слухи для того, чтобы кому-то нагадить, а скорее для собственного удовольствия — ей очень нравилось совать нос в чужие дела.         Масуда, телохранитель Шиоты, стоящий в нескольких метрах, косился на Суё — в его взгляде читалось недовольство. Его заботам были вверены безопасность любимой госпожи и её здоровье, а эта глупая завистливая женщина проявляла неучтивость и провоцировала его подопечную, чтобы смутить. Ещё и озвучила вслух её возраст! Шиота краем глаза заметила сердитую гримасу на массивном лице с квадратной челюстью и чуть приподняла брови с легчайшей улыбкой, едва заметно давая намёк, что всё в порядке. Уважение и глубочайшая верность всколыхнулись в грозном, широкоплечем охраннике с новой силой. Госпожа как никто умела держать лицо даже в самой неловкой и щекотливой ситуации. — Когда мы ждали у храма, я видела вашу дочь. Рейко выросла настоящей красавицей. Слышала, весной она блестяще сдала вступительные экзамены и поступила в Йорокама?        Университет Йорокама считался старейшим и самым престижным университетом в Азии, и одним из лучших в мире, уступая по силе образовательной программы разве что Миволл и Университету Йоркшина. Каждый школьник в Азии с амбициями учился как проклятый, чтобы сдать государственные экзамены и попасть туда. В прошлом году в Йорокама пошёл Цубеппа, то ли на биоинженерный факультет, то ли органохимии, и на одного яйцеголового среди них стало больше. — Да, на факультет… Боже, дай выговорить… аэромашиностроение. На инженера-конструктора, можете себе представить? Будет проектировать ракетные двигатели, космические аппараты, спутники... Даже взяла другую фамилию при поступлении, как вам такое? Говорит, что не хочет, чтобы кто-то из одногруппников и преподавателей знал, что она из семьи Шимура. — Суё вздохнула. — Признаться, не знаю, как к этому относиться. Тояма говорит, что это, мол, правильно — предвзятое отношение и поблажки не закаляют характер.  — И я соглашусь с ним, — отозвалась Умма.        «Да уж конечно» — вторит ей про себя Церидних.  — По телефону теперь только и разговоры, что про орбитальные резонансы, реактивную тягу и прочую математическую белиберду, которую она утра до вечера у себя на ноутбуке. Ума не приложу, как она в этих своих уравнениях хоть что-то понимает. Последние несколько недель Рейко работает над проектом для какой-то научно-космической конференции и сутками напролёт не вылазит из лаборатории. — из Суё вырвался смешок, будто считала учебу Рейко неким экстравагантным, но не вполне полезным хобби.  — Вы должны ей гордиться. — с улыбкой сказала Шиота.  — Разумеется, мы все очень ей гордимся, но…  — Если мне память не изменяет, господин Тояма тоже в свое время учился в Йорокама? — сказала Умма, помешивая вино в бокале. — И ты, Шиота, да ведь? Ты училась на отделении классических языков и литературы, не ошибаюсь? И диссертацию защищала там же.  — Верно.  — Любопытно, а где учились вы, Суё-сан?         Улыбка на лице Суё застыла.  — Увы, мне не довелось получить высшее образование. — после незначительной паузы отозвалась женщина.  — О… выходит, Рейко пошла в своего отца. Прекрасно, когда ками благословляют блистать не только красотой, но и умом, не так ли? — бросив взгляд на Шиоту, проговорила Умма.  — Возможно, — с натянутой улыбкой отозвалась Суё, которая красотой не блистала, а познания её были ограничены. — А как ваш младший сына, госпожа Умма?  — О, очень хорошо. Ему уже девятнадцать лет, можете себе представить? Кажется, что ещё вчера ходил пешком под стол.  — Да, да, дети страшно быстро растут. Я и оглянуться не успела, как моим мальчишкам исполнилось четырнадцать. Церидних ведь недавно вернулся из военного училища. Чем он занимается?  — Бизнесом, инвестфондами, вкладывается в искусство, благотворительность, ходит на встречи, общественные мероприятия… У него сейчас полно забот, но потребуется  время и много работы, чтобы он научился быть достойным принцем. Как-никак он один из наследников и представляет королевский двор.  — Не сомневаюсь, вы научите его всему что знаете, но вам, госпожа Умма, достался настоящий самородок. — заметила Суё с завистью. — Церидних очень способный юноша, не так ли? Закончил училище с высшим отличием, превосходно держится в седле, разбирается в искусстве, говорит на нескольких иностранных языках, играет на трёх инструментах… — Да, одного ему показалось мало. — Умма жмёт плечами, — У него много увлечений, и я, конечно, поддерживала каждое из них.        Матери нравилось говорить о его талантах, причём говорить таким тоном, словно она как-то приложила к ним свою руку. В девять лет, не учась и не упражняясь, он блестяще сыграл Первый фортепианный концерт Чайковского после того, как лишь раз услышал его по радио. Через месяц, чуть попрактиковавшись, он взял первый приз на музыкальном конкурсе юных дарований. Потом он взял в руки скрипку, а за ней — виолончель, и без труда овладел ими. Только раз услышав мелодию, он без труда мог сыграть её от начала и до конца. Все сочли его гением. Мать пересказывала этот случай с неприкрытым удовольствием. Если Бенджамин был её Послушным сынком, то он — Трофейный сынок, которого, как почётную награду, можно было всем показывать ради того, чтобы собрать внимание и зависть.  — Страшно представить, как тяжело вам будет выбирать ему партию, — меж тем продолжила Суё, цокнув языком, и покачала головой — Невеста, вне всякого сомнения, должна быть исключительной во всех отношениях, не правда ли?  — Я не только хочу, чтобы девушка была внимательна к моему сыну, достойна его и заботилась о его благополучии. Вы знаете, она… — Умма засмеялась с деланной застенчивостью. — Ну, я заговорила, как все свекрови. Я надеюсь, всё сойдется так, что и брак будет удачным, и им будет хорошо друг с другом. Если мой сын счастлив, тогда, конечно, я счастлива. Его радость — моя радость… Этого вполне достаточно, — заключила Умма.  Церидних опрокинул остатки шампанского одним глотком — зубы клацнули об хрусталь. Иногда он представлял, как подмешивает ей яд в бокал вина. Смерть от яда — это для неё.  — А ваш мальчик, госпожа Шиота? — обратилась Суё к ней с каким-то предвкушением, пряча руки в рукава кимоно, — Ему три года, если не ошибаюсь, но как я слышала, он ещё не разговаривает.       Шиота, сохраняя улыбку на лице, застыла. — Увы, но пока нет.  — Ох, ничего страшного. Не переживайте, Шиота-сан, некоторые дети немножко отстают в развитии, но со временем всё само по себе выправляется. Мой Кига тоже не говорил до двух лет, а потом затарахтел так, что его было не остановить. — потом, сложив руки на большом животе, с трудом сдерживая рвущуееся наружу любопытство, спросила: — У него, надеюсь, нет проблем со здоровьем?  — Никаких. Всё прекрасно.  — О, вот как? Отрадно слышать! А то в нынешнее время врачи таких детей клеймят аутистами, но по-моему всё это чепуха. — Суё беспечно рассмеялась. Масуда покраснел от злости. Сумире, служанка Шиоты, задохнулась от гнева, вызванного тем, как эта бесцеремонная толстуха говорила о сыне их госпожи. — Хотя вы же не можете и точно знать, не наследственность ли это?  — Наследственность, госпожа Суё?  — Ну, например, со стороны отца, и это передалось вашему мальчику… Вряд ли это ваши гены, Шиота-сан, ведь вы, как и ваш отец и мать с братом, очень умны. Будет очень обидно, если ваш сын будет не таким как все, но это не ваша вина.        Шиота засмеялась, её настроение ничуть не омрачилось.  — Знаете, порой вся эта шелуха вокруг каждого слова очень утомляет… Вы никогда не задумывались о том, что мы стали заложниками правил приличия?        Суё взирала на неё в растерянности.  — Как бы сказать… Пожалуй…  — Вот и я тоже. Столько усилий прикладывать, лишь бы не озвучивать свои настоящие мысли вслух... О да, я вас очень хорошо понимаю, поэтому избавлю вас от них. Если вам хочется сказать, что паршивая овца всё стадо портит, говорите, не стесняйтесь. — глядя в полыхающее лицо Суё, Шиота обмахнула лицо веером, распространяя на окружающих запах изысканных духов. «Хорошо» — подумала она, чувствуя глубокое удовлетворение.  — Извините, Шиота-сан, если оскорбила вас. Уверяю, я не имела ввиду ничего дурного. Я ещё раз приношу вам свои извинения…  — Я нисколько не оскорблена, госпожа Суё. Мареношину всего три года, ещё рано говорить о плохих вещах. Вы правы — все дети развиваются в своем темпе, и мне пока не стоит слишком сильно тревожиться, верно?  — Конечно, конечно, всё так и есть… Я желаю вашему мальчику крепкого здоровья.  — Прошу прощения, что вмешиваюсь в вашу беседу. Суё-чан, можно тебя? — в кружок дам втиснулся Тояма Шимура.  — Не зови меня Суё-чан!  — воскликнула Суё. — Я слишком старая для таких обращений, тем более в присутствии королевы Уммы!        Тояма с чувством похлопал супругу по широкой спине. Они были женаты больше тридцати лет, но до сих пор испытывали друг к другу страстные чувства.  — Вы же простите нас, королева? — За что? — та приподняла брови, будто не понимая. Тояма от души расхохотался. — Как поживает ваш отец, Ринтаро-сан, госпожа Шиота? — вежливо спросил он, повернувшись к Йонебаяши.  — У него все очень хорошо, благодарю вас. Здоров как бык. Зараза, которая свалит его, ещё не появилась на свет. Ото-сан ещё всех нас переживет.  — О, славно, славно! Надеюсь, что буду так же здоров и полон сил в его возрасте! Пожалуйста, передайте ему мои пожелания долгой счастливой жизни. Спасибо и извините, что я был так навязчив. — он поклонился с величайшей учтивостью.         Тояма и Суё ушли. Проводив Шимура взглядом, Умма повернулась к Шиоте.  — Чудное создание, правда? Мне всегда нравились люди вроде Суё. Они как садовые розы — пока не подойдешь ближе, не почуешь запах дерьма. — Сумире, стоящая в двух шагах от Шиоты, округлила глаза и покраснела. Обычно мать не проявляла склонности к грубой и вульгарной речи — обычно, но не в присутствии своей самой близкой подруги. — Когда тебя с ног до головы забрасывают камнями, встречи с ними не слишком приятны, да? — Я способна их вытерпеть, пока ваша дружба со мной, моя королева. — Шиота, играя веером, склонила голову. — Обыкновенный глаз видит только внешнюю сторону вещей и на этом основывает свое суждение, но зрячий пронизывает насквозь и умеет прочесть сердце. — Это что, лесть, завернутая в мудрость? — смеется Умма. На лице Шиоты мелькает улыбка. — Прошу прощения, госпожа, — сказал Масуда, низко кланяясь. — Я с трудом мог вынести то, как непочтительно с вами говорила та женщина, и позволил, чтобы вы заметили мои эмоции. Несдержанность с моей стороны недопустима.        Шиота кивнула, принимая извинения. — Масуда, я знаю, что скорее волы начнут гадить золотым песком, чем ты позволишь оскорблять меня или кого-то из моей семьи. Но сейчас ты ничего и не должен был делать — это было бы невежливо, все вокруг смотрят. И Суё вовсе не вела себя со мной непочтительно. Для той, кто любит перемывать чужие косточки, она была исключительно любезна, ты не находишь?  — Следовало бы напомнить ей, о ком она позволяет себе судачить. — сурово высказал Масуда.  — Пусть судачит. Отчего нет? — отозвалась Шиота с удивившей мужчину веселостью. — Раз она тратит время на то, чтобы разносить слухи, наверное, ей скучно живется, пусть хоть чем-то себя развлекает. Если бы мне захотелось, я сняла бы с неё шкуру меньше, чем за минуту, но зачем портить всем настроение?   — Что вы говорите, Шиота-сама, — зацокала Сумире, служанка Шиоты, которой та доверяла больше всех: круглолицая, не очень хорошенькая, но живая и исполнительная.  — Действительно, что я говорю? Там и снимать-то нечего.        Шиота с королевой сели за стол, находящийся в уединенной части зала возле окна, выходящем во внутренний садик Хойгоджо-но-мия. Их личные служанки суетливо бегали вокруг них, приносили вино, уносили подносы, хлопотали о закусках.         Церидних, отвернувшись, залпом допил вино. Когда-то Шиота была замужем за Синдзо Асадо, прошлого кампаку короля и главой Дайдзёкан. Синдзо был одним из близких друзей её отца Ринтаро, но через семь лет после свадьбы тот умер, не дав ей возможности скрасить горе материнством, оставив жену бездетной несмотря на все попытки зачать ребёнка. В двадцать девять лет остаться вдовой — хуже не придумаешь, но замуж та после смерти Асадо так и не вышла. Несмотря на то, что в Какине к вдовам относились с отвержением, а люди старых обычаев и традиций были вовсе убеждены, что в брак им путь заказан, так как им полагается носить траур по покойному мужу до конца жизни и служить его родне, многие желали породниться с кланом Йонебаяши, но факт, что за столько лет брака у неё не было детей вызывали вопросы. А вдруг она бездетна? Зачем мужчине в расцвете сил цветок, который не приносит плоды? До замужества Шиота была сердцеедкой, да и сейчас мужчины её обожали — каждый встречный из них неизменно расплывался в улыбке, как только получал от неё поклон или пару слов, а стоило ей обратиться к ним с пустяковым вопросом, как они начинали таять на глазах. Её речь имела скользящую, остроумную  игривость, которую степенные матроны принимали за флирт, а значит — за бесстыдство и распущенность. Но когда Шиота забеременела и родила сына, шепотки в её сторону приобрели совершенно новый размах.       Ханжески настроенные придворные осуждали её и вовсю мусолили её личную жизнь. Имя отца никому не было известно, и через умы людей проходили разные догадки. Иметь внебрачного ребенка — позор, мать — женщина безнравственная, раз где-то «нагуляла», а мужчина — конченный человек, раз не потрудился взять её в жены. Женщине нельзя было уронить себя каким-либо бесчестьем, иначе её ждет публичная стирка грязного белья и роль жертвы главного продукта этого общества — сплетен. И не важно, что творится за его кулисами: имеет значение только то, что происходит на глазах у всего двора. Какин — яркий пример общества, в чьих глазах женщина могла быть либо святой, либо потаскухой. Гадкий ярлык получает каждая, кто отказывается играть по правилам общества, и второй навешивается за любой неугодный публике проступок, да еще и с радостью.       Из Церидниха поневоле вырвался смешок. Страшно представить, сколько внебрачных выродков у всех этих аристократов — но очень, очень вряд ли кто из этих детей знает, чьими приходятся отпрысками, уж те об этом наверняка позаботились. Моральной ответственности столько же, сколько у животных. Предметы порядка нравственного или духовного имели на членов высших каст лишь самое незначительное влияние, но все они с детства учились скрывать свои грехи. Церидних диву давался, как вся эта элита, за редким исключением, и вправду была существами феноменальными: с одной стороны, совершенными, а со всех других кажется, собрали в себе все семь смертных грехов плюс несколько дополнительных. Дьявол их изобретение.        Шиота проходила через социальный остракизм с высоко поднятой головой. У неё был волевой характер. Во время беременности Шиота держала себя с достоинством, оставаясь гордой и безразличной к косым взглядам. Как-то раз, чуть больше года назад он приехал погостить у крестной матери в Уракамэ, и спросил, почему, собственно говоря, она это допустила, но встретил холодный взгляд и ответ с не менее низкой температурой:  — Я очень хотела ребенка, Цери. На этом всё. И никому ничего не обязана объяснять, и тебе в том числе.         Церидних пребывал в недоумении, но это никак не отразилось на его лице. Для него самого, детей не имевшего, они представлялись в жизни лишь надоедливой помехой, и для него было загадкой, как люди желают и добровольно соглашаются на то, чтобы размножаться и выпрастывать их из себя.  — Прикажешь мне довольствоваться догадками и верить грязным сплетням, хм? — Как тебе угодно. — только и ответила Шиота, пригубив вина.        По её виду было ясно, что историю с отцом Мареношина, покрытую мутью, та унесет с собой в могилу, и Церидних больше не поднимал эту тему. Если начистоту, то ему было плевать, с кем резвилась его крёстная мать, но всё-таки каким же отбросом был этот человек, чтобы мало того что залететь от него, ещё и не захотеть выйти замуж. Глядя на неё, Рейко с её неудобными амбициями, Китагаву, которая чувствует себя полноценной только тогда, когда получает мужское внимание, он думал — скверно быть женщиной. Хуже некуда.  — Господин Ринтаро, добрый вечер. — сказа Умма, увидев из-за спины, как тот приближается к ним. — Мы как раз ждали вашего появления.  — Ваше Величество, — поклонившись, Ринтаро преклонил колени на подушку рядом с Шиотой, машинально расправляя рукава хаори. — Значит, я появился вовремя, Шио-чан?  — Пап, — попросила Шиота в ответ на детское прозвище, бросив на отца выразительный взгляд.  — Слышала, ваша племянница Кайен на сносях. Всего через три месяца после свадьбы, так скоро. — сказала Умма.  — Да, очень скоро. Мы все очень рады.  — Надеюсь, она подарит вам внучатого племянника. Я буду молиться о его рождении. У Кайен хорошие гены. Уверена, она будет такой же плодовитой, как и её мать.   — Благодарю вас, — отозвался Ринтаро. — Но у меня уже есть два внука, и девочка меня бы порадовала. Это было бы очень хорошо. Двадцать один — прекрасный возраст для того, чтобы родить первого ребенка, тем более с её здоровьем.  — Будда благословил вас, господин Ринтаро. — сказала Умма с улыбкой, прячущейся в уголках губ. Ринтаро поблагодарил бывшую воспитанницу клана кивком, взглянув ей в лицо. Поверхность блестящих карих глаз с тёмно-вишневым отблеском, навевающими мысли о камнях яшмы источала благодушие, но что пряталось внутри них всегда было загадкой на протяжении всех тридцати лет с момента, как будущая королева ступила на порог их родового поместья. — Ринтаро-сан, недавно мы с вашей дочерью обсуждали, кто станет покровителем Мареношина на Сити-го-сан в ноябре. Ему ведь недавно исполнилось три года — ваш внук стал маленьким мужчиной. — Умма предложила стать его окаа-тенши. — вступила в диалог Шиота. — Что ты на это скажешь?  — Очень великодушно. Королева окажет нам великую честь. Мы вам будем очень признательны. — отозвался Ринтаро, ненадолго задумавшись. — В любом случае, принимать решение тебе, Шиота.  — Мареношин ваш любимый внук, и поэтому я сочла неуместным не спросить вашего мнения. — Умма не преминула подчеркнуть «любимый» и сделала глоток вина, по-прежнему не сводя с него глаз с нежною улыбкой покровительства. — Я буду очень рада, если он станет частью моей семьи. Всё-таки он сын моей самой близкой подруги, и я чувствую ответственность за него. Ваш внук будет под моей защитой, и в будущем, что бы не случилось, он всегда сможет рассчитывать на мою поддержку и помощь. Мы проведем церемонию в Аой-дзи, и выделим средства, чтобы построить храм в его честь. Осталось лишь определиться с буддистским именем. Как вы на это смотрите?  — Щедрый дар с вашей стороны. Благодарю вас, Ваше Величество. — Ринтаро поклонился, выражая признательность, а про себя хмыкнул. Этот разговор навел его на воспоминания о том, как девять лет  назад, через несколько лет после смерти прошлого кампаку, покойного мужа его дочери, король в неожиданном приступе дружеских чувств предложил ему выдать Шиоту за него замуж. «Тогда наши дома навеки объединятся, правда?». Это был и тактический расчёт, направленный на то, чтобы держать высшие касты в узде, как это было с королевой Дуазуль и кланом Нейджире. Старшая дочь была благородной дамой, отличавшаяся не только умом, но и красотой, и Ринтаро предполагал, что это предложение — лишь вопрос времени. Но некоторые советники короля из Дайдзёкан, недолюбливающие клан Йонебаяши, встали на дыбы и использовали всё свое влияние на монарха, чтобы воспрепятствовать браку — особенно после того, сколько привилегий они получили после того, как Ринтаро удочерил Умму и выдал её замуж за короля.        Ринтаро же прекрасно понимал, что было бы разумней избежать женитьбы. Это дало бы королю власть над ними — доступ к их состоянию, активам «Йохберг Групп» и «Аомори», а также значительную долю акций, которые бы позволяли ему учавствовать в управлении их компаний, а после его смерти, когда Шиоте перейдет его наследство, то влияние короля окрепнет ещё больше. Нет, об этом не может быть и речи. Умма не имела никакого отношения к клану и была его частью лишь формально, потому через неё добраться до всего этого было невозможно, а значит она не представляла для них угрозы — потому-то много лет назад Ринтаро и дал свое согласие на брак. Но Шиота? Если отстраниться от холодного просчёта, то он брезговал одной только мыслью, что король будет домогаться до его любимой дочери и делить с ней постель. Этот человек, который имеет всё что движется? Насуби умён, хитёр и прозорлив, но как бы Ринтаро не уважал его силу, он бы никогда не выдал её за него.        Но если бы кто-то из детей короля заключил брак с одним из членов клана, тогда бы они сохранили в своих руках всю власть… До этого додумался и Андо, но выбрал неверную тактику, недооценив злопамятность Уммы. Ичиро был ещё слишком молод, но если его принудят, он не пойдет против родительской воли и женится на том, на кого отец укажет пальцем. Ему придется это сделать при первом же слове родителей. Это закон. Впрочем, это была не только его беда. Поколениями дети из высших каст продолжают мириться с отсутствием права выбора в вопросе о том, кто станет ему спутником жизни, отцом или матерью его детей.        Ринтаро бросил взгляд на Ичиро. Тот стоял в другом конце зала в дверях, где на него всё ещё наседал старший сын Обаты Киндая, Исе. Через минуту бочком мимо проскользнула Джун, но Ичиро вдруг протянул ей руку, так, как, наверное, человек, застрявший в горящем автомобиле, из последних сил цепляется за руку спасателя. Ринтаро повернулся к дочери и Умме.  — Где, кстати, Мареношин?  — Играется в саду с Юкио. Шумное сборище. —  сказала Шиота, выразительно намекая взглядом. — Он немного… разнервничался в толпе, а там потише и людей поменьше. Пусть посмотрят на пламенных ангелов. Шини их любит. — центропиги или пламенные ангелы — редкая порода рыб, привезённых с лагун и атолл кораллового острова Саругаки вблизи Уракамэ на юго-востоке Какина прямиком в пруд королевского дворца. У этих тропических рыб были ярко-голубые овальные тела, а также оранжевый хвост и грудной плавник. — С ними ещё кто-то есть?  — Ото-сан, не волнуйся так, он под присмотром. — со смехом сказала Шиота, но Ринтаро видел, что той всё равно неспокойно от того, что его нет рядом. Сын принес его дочери душевный покой, которого она заслуживала, и которого она, как частенько ворчал Инумацу, любила больше их всех вместе взятых.  — Ну, что от вас хотела сплетница Суё?  — Ничего необычного, подошла, чтобы посмотреть если ли чем поживиться. — усмехнулась Шиота, взмахивая веером. — В этот раз торжество устроили грандиозное. Давно я не помню такого размаха. И как тебе невеста?  — Потребуется много работы, чтобы сделать из неё королеву, но перспективы неплохие. — ответила Умма, прикоснувшись кончиком веера к подбородку, словно речь шла о сыром проекте, который необходимо довести до рабочего вида. Умма не в первый раз занималась «воспитанием» королев. Два королевских брака из шести она устроила лично — с Джан Лей и Катрон.  — Шиота, вот ты где, — к ним подошла жена Дзатаки, поприветствовала их поклоном. — Добрый вечер, Ваше Величество, Ринтаро-сан. Вы прелестно выглядите. — повернувшись к ней. — Вы позволите украсть её на минуточку? — Конечно, — Умма благосклонно кивнула. — Только не слишком надолго.  — Прошу прощения, я скоро вернусь, — Шиота поклонилась им и ушла с женщиной, оставив его наедине с бывшей воспитанницей клана.        Ринтаро поднес чашку с сакэ к губам и сделал крошечный глоток, когда ему на глаза попался Хайга.  — Как продвигаются переговоры между сорья и кинья?  — Проще выдать им всем по автомату, чем договориться об условиях, но в конечном итоге будет мир. — ответила Умма, поднялась с подушки и повернулась к нему. — Пройдитесь со мной немного, господин Ринтаро, пожалуйста. Мне нужно опереться на чью-нибудь сильную руку.        Ринтаро удивился, но никак этого не показал. — С удовольствием, Ваше Величество         Умма взяла его руку. Они вышли из дворца, и она направила его по узкой тропинке, высаженной катальпой, которая только вступила в период цветения: лунно-белые цветки с желтыми язычками, обсыпанными крапинками, бледнели в вечернем сумраке, и вскоре Ринтаро понял, что та уводит их вглубь сада, подальше от посторонних глаз и ушей. Шаг королевы был гибким, размеренным, полным грации, отточенной дворцовым церемониалом.        Пока они гуляли в молчании, Ринтаро размышлял о внешней политике. Последний год конфликт между Сорьюсокэ и Одори принял крупномасштабный размах и боевые действия дошли аж до границы с Циндэ, грозясь втянуть в него ещё одно государство, которое и без того за десятки лет немало пострадало от затянувшегося конфликта, как и те страны, что находились под боком. В январе, после того, как ракеты кинья пробили ПВО Сорьюсокэ и уничтожили штаб, где находились несколько высших чинов руководства страной, в том числе одного из главных командующих армией, правительство Одори стало источать зубодробительную уверенность, что не пройдет и месяца, как они, наконец, одержат верх. Но после бомбежки сорью вышли из состояния грогги и нанесли не менее сокрушительный удар по всей территории страны, где стоят их военные базы и находится командный состав. Вся эта мясорубка продолжалась десятилетия и до последнего казалось, что не имеет конца — или же пока кинья и сорью не сотрут друг друга с лица земли. Ринтаро не застал начало самой затяжной и кровопролитной междоусобной войны в Азии, зато застал его отец Кияма. В то время кинья обладали большим вооружением, чем сорью, и не так сильно пострадали после развала Империи Очима, поэтому их глава, заявив, что земли их народа «украли», а страны «несправедливо поделили», объявил тем войну. Все думали, что продлится она недолго, но не тут-то было — в итоге почти пятьдесят лет конфликт то затихал, то разгорался с новой силой, сорью давали отпор и сдерживали натиск, и обе страны находились в состоянии перманентной войны, и в последние годы находились в состоянии полного изничтожения самих себя, продолжая обмениваться ракетно-бомбовыми ударами без надежды на какое-то разрешение конфликта. Глава кинья из национального лидера превратился в политика-агрессора, который подписал свой народ на конфликт с сомнительными перспективами, а сорью — мучениками, подвергнувшимися геноциду. Многие годы та и другая стороны отказывались от дипломатии. Любопытно, почему до них только сейчас дошло, что переговоры — это, судя по всему, не только лучший, но вообще их единственный способ выйти из кризиса?       Когда они удалились достаточно далеко от дворца, Умма, наконец, нарушила тишину, как будто зная, о чем он думает:  — Почва под ногами «Большой Пятерки» задрожала, когда Какин решил стать посредником в переговорах, не так ли?   — Полагаю, они думают, что это какая-то хитрость с нашей стороны.  — Ну да, там же не дураки сидят. Если бы эти руководители Мирового правительства, сидящие в штабе, знали, что последние двадцать лет мы спонсировали войну между сорью и кинья, земля под их ногами не просто задрожала, но и разверзлась… Впрочем, полагаю, они и сами не без греха. Наша разведка видела у кинья сагельсткое оружие, а ещё танки, ракеты и беспилотники. И не только сагельтские. Кажется, что в Сорьюсокэ, что в Одори многие игрались в войнушку, подливая масла в огонь, но, разумеется, никто из них и через сто лет не признается,— с усмешкой сказала Умма. — «Большой Пятерке» не по нраву, что Какин выступает как посредник между Сорьюсокэ и Одори. Альянс не вмешивались в конфликт, а наоборот, с удовольствием его поддерживали в ожидании, что когда те и другие истощат  друг друга и тогда у них не останется другого выбора, кроме как искать помощь, от которой отказывались долгое время, и предлагать условия. Обе страны имеют стратегическую ценность для Альянса — в Одори полно нефти, а Сорьюсокэ буквально стоит на залежах урана и иридия. Это вмешательство в интересы. Промышленный и ядерный потенциал, сами понимаете.  — Сначала и мы так делали, но вдруг с чего-то решили поступить по-своему.  — отозвался Ринтаро спокойно. — Не знал, что вы интересуетесь международной политикой, Умма-сан. — В нынешнее время надо интересоваться всем, чтобы строить планы на будущее. — констатировала Умма, кратко улыбнувшись. — Думаю, вы догадываетесь, зачем нам брать на себя роль миротворцев. Это связано с вашим недавним вложением в один проект.  — Иридий используется в строительстве Чёрного кита, — сказал Ринтаро спустя несколько секунд.  — По мнению инженеров, сплав с иридием способен выдержать длительное путешествие на неизвестный континент с непредсказуемыми погодными условиями и не угробить двести тысяч пассажиров, если корабль попадает, скажем, в цунами или столкнется с морскими тварями, которыми нас стращают наши информаторы из Токкоу.  — С учётом ценности иридия, кинья вряд ли позволят Какину добывать его у них на рудниках только потому что мы посредники. — заметил Ринтаро. Умма повела его вдоль тоби-иси, ведущей к родзи. — Вы же все понимаете, Ринтаро-сан. Конфликт, продолжающийся десятилетиями между Сорьюсокэ и Одори, оставил их в полной нищете. За годы беспрерывной войны обе страны превратились в страны третьего мира. Чтобы сохранить свою независимость и подняться с колен после войны, сорью будут вынуждены продать часть иридия, который сами использовать не могут, потому что у них нет толком ни армии, ни заводов по производству оружия. — Но… — Ринтаро посмотрел на первую королеву. — Неужели у нашей страны есть столько денег, чтобы закупить его в достаточном объеме?  — Этот вопрос уже неактуален. Вы же помните, что произошло год назад в Нурарихён?         Промолчав, Ринтаро бросил взгляд на королеву, гадая, к чему та завела этот разговор.  — Со времени падения Империи Очима шахты Нурарихён были во владении сразу несколько стран: Гравас, Мальва, Нансэй, Йонаха, Циндэ, и Какин, само собой. Право на использование шахт и доля прибыли от их продажи стали репарацией за причинение материального ущерба странам, которые Империя либо оккупировала за время своего господства, либо чьи территории из-за неё пострадали в результате войны. — продолжила меж тем королева; — На протяжении восьмидесяти лет все добытые алмазы шли на покрытие компенсации перед этими странами, и всё это время Очима исправно соблюдала соглашение. Даже войска для охраны каньона Гилай наполовину состояли из иностранных военных, таково было условие. Но год назад всё пошло наперекосяк из-за того нападения. — Умма вздохнула. — Вы в курсе, что алмазные рудники были практически истощены? Их срок эксплуатации подходил к концу. Еще восемь или десять лет и от них ничего не осталось бы, и Федерации Очима пришлось бы искать другие средства для выплаты репараций.  — Я думал, это только слухи.  — Слухи на то и слухи, что каждый сам решает, как и под каким углом выпускать их на волю. Не знаю, что слышали вы, но я говорю вам правду.  Случай, который произошёл в Нурарихён, спланированный и тщательно организованный акт, который взбудоражил общественность и отвлёк внимание от выборов. Он позволил обеспечить достаточное количество голосов нашему человеку и занять ему место генерального секретаря, сменив предыдущего главу республики, Мацуи Катаяму.  — Вы говорите про Рутгерта Гернардта?  — Именно. Пока шли выборы и шло расследование теракта, служба безопасности нарыли на Катаяму и его ближайшее окружение тонну грязи: халатность, хищение государственных средств, злоупотребление полномочиями, участие  в коррупции… Неудивительно, что республика так бедна. Он подал в отставку ещё до объявления результатов выборов. Гернардт с нашей поддержкой предложил правительству объявить Какин монополистом на шахты в ближайшие десять лет в обмен на финансовую помощь.          «То есть, иначе говоря, Нурарихён де-факто стал мандатом Какина».  — По-вашему, это не выходит за всякие пределы жестокости? — после тщательной паузы высказал Ринтаро. —  Мир жесток. Формула власти такова, что нет ничего важнее результата, и добиваться его нужно любой ценой. Несколько сотен людей не так уж много по сравнению с войнами, за время которых проливалась кровь сотен тысяч. Смотрите на это так, что мы обеспечили преимущества для своей собственной страны.  — Речь идёт не о войне, а о бессмысленном истреблении. — сухо заметил он. — Они взяли в заложники работников шахты и подорвали на бомбе, а потом расстреляли весь мирняк. Под «любой ценой» вы имели ввиду, что мы убиваем женщин и детей?  — «Мы» никого не убивали, Ринтаро-сан. — терпимо возразила Умма. — Здесь не походишь с проповедью о принципах… А те террористы сидят за решеткой в Гароне. Не пройдет и года, как каждый из них будет молить о смерти. Какое вам дело до этих людей, господин Ринтаро? Они все мертвы. Бросьте. Кто о них сейчас вспоминает? Это трагедия, но трагедии происходят везде и каждый день, но люди забывают о них, потому что никто не хочет долго думать об ужасах и зле. Завтра случится новая трагедия — боевики захватят какую-нибудь деревню в Элияху и перебьют её жителей, или где-то в Гравасе случится теракт, и о них вскоре тоже забудут. Важно, что нас ждет в будущем.        Ринтаро не желал этого комментировать.  — И другие страны на это согласились? На то, чтобы Какин стал монополистом.  — Его Величество сделал им щедрое предложение. По соглашению, которое, разумеется, имеет строгую секретность, они дают нам право на монополию над шахтой взамен территорий на новом континенте после их освоения. Как тот, кто инициировал путешествие на  континент, Какин присвоит их себе и создаст колониальную империю, разделит земли и раздаст их странам, участвующим в соглашении на определенных условиях. Такова договоренность. Нас ждёт новая империя Какин. Исчерпывающая сделка с долгосрочными перспективами. Видите ли, Ринтаро-сан, наш мир, который мы знаем, лишь крохотная сцена на безбрежной арене, а за её пределами находятся новые земли, многообещающие ресурсы, огромные богатства и полезные ископаемые, о которых нам толком не было известно из-за того, что Ассоциация Хантеров при содействии «Большой Пятерки» запретила пересекать границы мира из-за угроз, с которыми, по их мнению, человечество не способно справиться. И целых три сотни лет мы живем, ни разу не сделав попытку опровергнуть это мнение, но человечество не стоит на одном месте. Триста лет назад мы, возможно, были не готовы, но сейчас все изменилось. Настало время смотреть за границы досягаемого.  — Кому как не вам об этом знать.        Кругом на ветвях деревьев в изобилии висели фурины: металлические и стеклянные, керамические и из бамбука. — А как же конвенция о пересечении границ? Тёмный континент — табу номер один. Вряд ли «Большая Пятёрка» спокойно отреагирует на то, что вы собираетесь его нарушить.  — Вне всякого сомнения — если узнают.       Ринтаро сразу сосредоточился. Он быстро уловил значение сообщенной реплики. — Вы собираетесь скрывать от них подготовку к экспедиции… до каких пор? Вы же понимаете, что рано или поздно то, что вы собираетесь нарушить табу и пересечь границу мира всплывёт наружу? И узнает об этом Ассоциация хантеров, которая предпримет все возможные меры, чтобы остановить Какин, потому как именно они инициировали конвенцию. Их люди охраняют точки отправления к границам врат, которые разделяют наш мир и то, что находится за его пределами, в том числе и в Отовасан Дзудэра.         Мыс Отовасан Дзудэра находился на полуострове Хигадзан, южнее Индзая, который являлся самой восточной точкой континента, и не принадлежит ни одному государству мира, формально находясь под контролем Ассоциации хантеров. До ратификации конвенции именно из порта возле мыса отправлялись экспедиции на Тёмный континент. Как полагал Ринтаро, Чёрного кита отплывёт оттуда, но каким образом они собираются организовывать подготовку к отплытию так, чтобы Ассоциации не было об этом известно? Он задал этот вопрос Умме.  — «Большая пятерка» будет поставлена перед фактом за несколько месяцев до отправления, где-то два-три. У них будет  достаточно время придти в себя и решить вопрос, присоединятся они или нет, но недостаточно для того, чтобы спланировать сдерживающую операцию и помешать нашим планам. А что насчёт хантеров… Это, господин Ринтаро, вопрос улаженный, благодаря одному человеку, который манипулирует Ассоциацией из-за кулис и обеспечит полную секретность организации путешествия.  — И что это за человек?  — Мне известно далеко не всё, но он зовёт себя Бейонд. Он убедил короля в том, что Какин должен стать инициатором наступления новой эры и той страной, которая проложит путь на Тёмный континент для всего человечества.        «Бейонд. Получается, Фудзи донёс мне всё правильно».  — А что в этом человеке такого особенного, раз он имеет влияние на Ассоциацию и попал на аудиенцию к королю?  — О, поверьте, я бы многое отдала, чтобы знать, что в нём особенного, но, несомненно, моему мужу и кампаку-сану об этом известно, иначе бы они его не послушали. Полагаю, о связи этого человека с Ассоциацией должны знать как можно меньше людей ради защиты плана Чёрного кита. Думаю, он управляет кем-то из их верхушки, иначе бы мы не получили доступ к Отовасан Дзудейра, верно?  — Он хантер? — Бог его знает. Но господин Бейонд утверждает, что побывал на Тёмном континенте, и по возвращению Ассоциация по приказу «Большой Пятерки» арестовала его и посадила на двадцать пять лет в Беракдар.         Молчание. Ринтаро покосился на нечетко выделявшийся в сумрачном полумраке профиль Уммы. Упоминание тюрьмы для особо опасных преступников, находящейся на острове Сантадер посреди океана под названием Беракдар в любом обществе вызывало равнозначную реакцию. Прохладный ветер обдувал их лица, разгоняя застоявшуюся за день духоту и зной, от которой ещё несколько часов назад плавился весь Тансен.  — Беракдар… Что ж, вряд ли он испытывает к Ассоциации теплые чувства. Учитывая ваши сведения, использовать Какин для путешествия на континент для него идеальный выбор: ресурсы, менталитет нашего народа и неважные отношения нашего правительства с лидерами стран «Пятерки» и то, что мы не признаем привилегий хантеров и их статус международных служащих верхнего эшелона на территории государства. С таким расчётливым человеком нельзя не считаться.  — Политический курс предстоящего плавания — мировое единство под властью королевства Какин. Ко всему прочему, плавание определит, кто из наследников займет престол.         Умма заметила вопросительный взгляд, направленный на неё Ринтаро.  — Вы не ослышались. Насуби дал свое согласие. Предстоящее путешествие определит, кто станет будущим королём. Через девять лет будут отданы все необходимые распоряжения.  — Девять лет, — эхом повторил Ринтаро.— Скажите, Ваше Величество, как вы выживаете во дворце?  — Как выживать во дворце? Дайте-ка подумать… Развивать чутье на людей с дурными намерениями и не терять бдительность. Даже очень умные и прозорливые нечаянно делают всякие глупости, если забывают об осторожности. Кому как не вам об этом знать? — послышался смех, но Ринтаро почуял за ним намёк, которого он ждал, как только они вышли из дворца в сад. Пока они проходили под пышно цветущими ветвями пурпурного церциса, Ринтаро заметил в волосах Уммы нефритовую заколку в виде морского конька с глазками-жемчужинками.  — Моей невестке было бы приятно, что вы её носите, будь она ещё жива, — сказал Ринтаро, не отрывая взгляд от украшения, которое та подарила королеве, когда на свет родился её первый сын, Бенджамин.  — Ах да, Орин… Как раз сегодня, собираясь, я вспоминала свадьбу вашего сына, и подумала, что её заколка замечательно подойдет под моё кимоно. Прелестная была девочка. Печально, что она ушла из жизни такой юной. При первой встрече она произвела на меня неизгладимое впечатление. Очень любила детей. Помню, как ей удалось найти общий язык с Бенджамином, когда он был маленьким, а это удавалось немногим, порой даже мне. Ему было тогда три года, и он вёл себя как кошка — то ластился, то вдруг отстранялся и смотрел на меня так, будто понятия не имеет, кто я такая… — Умма отломала веточку груши. — Орин любила вашего сына. А как Инумацу её любил! Души в ней не чаял, прямо надышаться на неё не мог. После её смерти второй раз он не женился, хотя тоже был молод, предпочёл остаться вдовцом. Все эти годы он носил по ней траур, верно? Да, они с Орин были счастливой парой… Многие женщины выходят замуж за мужчин, которые их не любят, но это было не про них.  — Вы правы, не про них. — согласился Ринтаро, с нежностью вспоминая покойную невестку. Милейшая девчушка, крошечная, всего пять футов ростом, обворожительная, энергичная, такая живая, сумевшая покорить их с Итори с первой встречи и не оставившая вопросов, почему сын влюбился в неё без памяти. Они оба относились к ней, как собственной дочери. Свадьбу сыграли через месяц после помолвки, а срок, отведенный их счастью, был немногим больше — почти четыре года. Непозволительно мало. Орин происходила из клана Утагава, бывшего древнего самурайского рода, и была дальней родственницей Итори со стороны своей тётки, Исидоры. Невестка с детства болела тяжелым пороком сердца, но никогда не жаловалась и была сильна духом, заботилась о муже, уважала и понимала значение его обязанностей в качестве будущего главы клана. Первенец Инумацу и Орин, бедное слабое существо, родился недоношенным, на два месяца раньше срока, и скоротечно умер на третий день после рождения от лихорадки или заражения крови, а может, от чар злых ками. Тяжелейшие роды чуть не погубили саму мать — врачи чудом вытащили бедняжку с того света, после чего строго-настрого запретили ей рожать, если та не хочет умереть. Первое время сын и невестка были раздавлены неутешительным и разрывающе болезненным приговором. Но как только Орин оправилась и пришла в себя от горя, стало ясно, что она не смирилась и даже не думала оставить надежду. Вскоре оба обвивали пороги перинатальных центров, платили бешеные деньги за консультации и обследования у именитых врачей. Однако от всех как от одного специалистов, даже тех, кто не рисковал браться за самые серьезные случаи, они получали одинаковое заключение — никаких детей. Слишком опасно, сердце не выдержит ещё одних родов. Спустя время Инумацу уже был готов бросить попытки, но невестка была до того одержима подарить мужу ребёнка, что несмотря на все предостережения, втайне бросила пить лекарства, чтобы зачать.       Сын был в ужасе. Он настаивал прервать беременность — жену тот любил безумно и боялся за её слабое здоровье — но Орин, услышав это, так разозлилась, что не помнила себя от гнева, и в конце ссоры заявила, что готова рискнуть собственной жизнью, но сохранит ребёнка. И точка. С сжимающей тревогой сердцем Инумацу долго колебался, уговаривал прислушаться к врачам, просил их с Итори переубедить её, но в конце-концов тяжело уступил, понимая, что сколько бы он не умолял жену одуматься, Орин поступит как считает нужным, хочет он того или нет. На этот раз ребенок выжил, Орин — нет, упав замертво прямо накануне родов: младенца из матери вырезали уже мёртвой на полу. Тот, кого она выносила, свел её в могилу.         Вспоминая покойных невестку и сына, Итори, мужа Шиоты и судьбу своей дочери, случившиеся с ними несчастья, Ринтаро помрачнел. Он и не заметил, как в какой-то момент они все стали носить трагическое клеймо вдовы и вдовцов: сначала сын, потом дочь, а спустя какие-то годы и ему пришлось положить в могилу прах жены. «Очевидно, мы должны были сделать много плохого в прошлой жизни, чтобы нести такую тяжкую ношу в этой».         Сын ни разу не говорил вслух, что жалеет, что поддался уговорам жены, согласившись на беременность, стоившую ей жизни. Не ради сына — это было понятно с первых дней, а ради Орин, чтобы не оскорблять память о ней. Но как бы тот искусно не скрывал свои настоящие чувства, его глаза погасли и уже никогда не светились. Возможно, Гирей замечал это. В детстве он требовал внимания и ласки не так, как другие дети — он яростно накидывался на того кто давал их, пока не выпотрошит полностью, без остатка, пока не умучает, требуя от него заверений в любви. Ему постоянно чего-то не хватало, контролировать его было невыносимо тяжело из-за неуравновешенного нрава, который мало походил на детскую капризность, а с годами становился только хуже. Казалось, что чем больше они делают для него, тем большего он требует. Он был жадным, ненасытным, умел только брать, а если не получал желаемого — жди неприятностей. У него случались вспышки агрессии: мальчик закатывал истерики, ложился на пол и вопил, устраивал скандалы с рыданиями, которые превращались в нестерпимый вой, становился озлобленным, пугающе злопамятным и обидчивым. В детстве Гирей был привязан к Итори, но не терпел, когда она уделяла внимание другим детям. Внук требовал от неё исключительной любви и преданности. Он не отходил от неё ни шаг, изводя своим характером её больное сердце. Бабушка должна была быть его безраздельно — привязываться к другим детям недопустимо. Возможно, Гирей их ненавидел — он видел в них угрозу для себя. В восемь лет он дал ей пощечину, когда увидел, как Итори играется с маленьким Ичиро, после чего целыми днями он говорил ей, как её ненавидит и что желает ей смерти. Однажды он плюнул на пол на просьбу Шиоты поделиться конфетами с Цериднихом, и столкнул с лестницы семилетнюю дочку Дзатаки, когда та взяла у него без спросу игрушечный самолёт, из-за чего та сломала руку. Итори жалела его и винила Инумацу в том, что сын растёт без любящего отца, вечно корила и упрекала, что ребенок чувствует это, оттого привлекает к себе внимание, потому что чувствует себя брошенным и несчастным. Если бы Инумацу уделял ему больше времени, тогда бы мальчик исправился и изменился.       Вспоминая о своей невестке, Ринтаро угрюмо молчал, и её образ вдруг приобрел черты другой юной особы, к которой он испытывал похожие чувства — Морены. Они с Орин во многом были похожи — подобно невестке, она была обаятельна, смекалиста и обходительна, в них обоих ключом била жизнь. Без сомнения, она была бы розой высшего общества — дивным цветком, испускающим благоуханный, пленительный аромат, но с шипами, которые та искусно прячет.         Когда они удалились от остальных в самую глубину родзи, Умма  произнесла:  — Нам с вами стоит поступить, как наше государство. Я хочу сделать вам предложение, Ринтаро-сан. Выслушайте меня. Возвращайтесь из своего отшельничества в Уракамэ в Тансен. Хватит вам скорбеть. Сына вы не вернете, зато можете послужить стране и изменить её, как хотел в своё время Инумацу. Станьте вновь частью Дайдзёкан. У вас авторитет, главы семей высших каст вас уважают, с вашим мнением принято считаться. Ваше слово имеет вес. Вас уважает сам кампаку. Я доверяю вам, и потому рассказала вам всё, что вы сейчас услышали.         Ринтаро не подал никакой реакции  на слова Уммы, но последняя фраза заставила его насторожиться. Он был человеком проницательным и за тридцать лет достаточно изучил первую королеву, чтобы понимать, что её словам нельзя верить. Раз Умма рассказала ему о том, зачем Какину мирное соглашение с Сорьюсокэ и алмазные рудники, это все ещё тайна за семью печатями. А это означает, что он слишком много знает. Очень чреватая для него ситуация. Очень важно было не подать виду, что ему обо всем было давно известно.  — Давайте поговорим о вас. Вернее, о вашем клане и его будущем. Это важный вопрос. Простите меня за прямоту и откровенность, Ринтаро-сан, но большая часть членов вашей семьи — уроды. Олицетворение лицемерия и алчности, которые натравливают свое окружение против друг друга ради того чтобы получить власть. Я не имею намерения настраивать вас против вашего клана, но… — Правда? По-моему, именно это вы и делаете. — сухо прервал её Ринтаро.  — Насколько мне известно, у «Аомори» сейчас трудное положение. Компания погрязла в долгах. «Йохберг Групп» ещё при вас, но надолго ли?  — В руках Канаме он в надежных руках. Он один из самых толковых банкиров в стране и стоит во главе банка последние десять лет. Канаме ведет дела лучше чем любой финансист, которого я знаю. Наш отец передал руководство «Йохберг» ему, и я не собираюсь идти против него. Это глупо и бессмысленно.        Канаме был младшим четырех детей их отца, Киямы. Он и Андо родились от его второй жены, Исане, которая была его на добрых лет тридцать моложе, после того как их с Кирарой мать умерла, и отец женился снова. Канаме очень мало интересовали семейные дрязги, но очень волновала собственная карьера. Он родился, когда ему уже исполнилось двадцать пять, и в силу разницы в возрасте в юные годы у них не сложилось близких отношений. Однако, надо сказать, что с Андо, что с Кирарой, Канаме тоже не был так уж близок: в отличие от тех, с самого детства тот вёл себя, словно маленький взрослый — очень церемонно, очень строго, не был словоохотлив и держался отчужденно, не участвуя в играх и проделках зловредных и зубастых брата и сестры. Ринтаро не мог припомнить ни единого намека привязанности к членам семьи со стороны младшего брата, но именно на Канаме их отец, хрестоматийный деспотичный нарцисс, возлагал самые большие надежды. Надо думать, молчаливость и серьезность на грани с мрачностью младшего сына тот воспринимал за зрелость и рассудительность, что, впрочем, не мешало ему не отказывать себе в удовольствии при каждом подходящем  случае подвергать его беспощадной критике, как и всех остальных своих отпрысков. Превосходное стратегическое чутье, стальные нервы и властный характер помогли Канаме быстро подняться по служебной лестнице и получить от отца перед смертью заветное руководство «Йохберг Групп». Для Канаме их банковская империя — единственное любимое дитя, которое он будет холить и лелеять до самой смерти.        Ринтаро не слишком удивился тому, что Умма знала о долгах «Аомори». Там, где у него один шпион, у Уммы —  пятьдесят, но не стал говорить, что долг появился задолго до того, как компанией стал руководить Андо, и, в сущности, именно благодаря ему та все еще держалась на плаву. Когда Андо ушел из «Йохберг Групп» десять лет назад в «Аомори» и стал исполнительным директором, а два года назад, когда Инумацу слёг с болезнью, занял пост гендиректора. За это время он собрал в совет правления «Аомори» своих сторонников из старшей ветви семьи, нарастил себе влияние и попытается всеми силами не допустить Гирея до управления. — Младшей ветви не по вкусу, что Гирей навязывает в семейном деле свои порядки. Слышала, пользуясь своим положением, он уже вышвырнул несколько членов совета правления «Аомори», и все они из клана Йонебаяши. — Да, тот быстро взял дела в своих руки. — И что вы об этом думаете? — в лоб спрашивает его Умма. — Видите ли, я отошел от семейного бизнеса десять лет назад. Сейчас  я являюсь всего лишь акционером и вхожу в совет директоров только номинально, поэтому мне трудно сказать, к лучшему эти перестановки или нет.  — В жизни не поверю, что вам плевать на то, что происходит в компании, которую с нуля создал ваш отец и грамотно управлял ей много лет, возведя на самую высоту.  — Теперь «Аомори» не моя забота. Ей давно управляет мой брат, поэтому с Гиреем и его решениями иметь дело ему. Я могу выразить своё мнение, Ваше Величество, но к чему сотрясать воздух, если это не приносит пользы?  — Похоже, Гирей не боится наживать себе врагов и ополчить против себя половину своей семьи, хотя, если подумать, без поддержки с вашей стороны он совершенно один. А если он захочет сместить вашего брата и занять пост главы «Аомори»?  — Вряд ли. Не в ближайшее время. —сдержанно отвечает он. — Совет за него не проголосует. Ему всего двадцать два. Он слишком молод, чтобы быть генеральным директором. Послушайте, в совете ведь не дураки сидят, они вполне благоразумные люди, которые понимают, что «Аомори» нужен опытный руководитель, а у Гирея нет опыта в управлении бизнесом.        «Хотя в том случае, если он найдет как надавить членов совета, которые поддерживают Андо, то у него всё может  получиться. У него на руках много козырей — он глава клана, сын бывшего генерального директора, в правлении есть люди, которые относятся к нему лояльно — и он может их разыграть».  — Но вы не можете не признать, что Гирей не его отец. У него нет той силы, что была у Инумацу. Он стал главой только потому что тот был его отцом, а вы — его дед. Из-за своих амбиций он погубит ваш клан. Поверьте, я такие вещи хорошо вижу. А развязывать войну с родственниками, едва получив титул, не слишком мудрое решение для главы, вам не кажется? Всё, что он делает, исходит из желания утвердить свою власть и подчинить себе весь клан. Первый шаг — возглавить клан, второй — завладеть «Аомори», а что дальше одни боги знают. Он жадный ребёнок, который не успокоится, пока не получит всё что хочет.         Ринтаро молчал. Гирей никогда соответствовал ожиданиям Инумацу. В детстве он вечно пытался угодить Инумацу, лез из кожи вон, чтобы заслужить его похвалу и чем-то поразить, но его усилий всегда было недостаточно. Инумацу вечно ожидал от сына чего-то такого выдающегося, совершенного, но он не мог достичь этого идеала, поэтому тот безжалостно сбрасывал его со счетов. Чем это аукнется им теперь?  — Измени вы вовремя закон о линии наследования, то у клана Йонебаяши было бы будущее в виде вашей дочери. Кто ещё может быть достойней? Ичиро хороший молодой человек, он кажется серьезным и здравомыслящим, но, увы, он будет плясать под дудку своего отца. Яцуя? Судя по тому, что видела — ночной кошмар для любого родителя, жестокий, глупый и высокомерный, и это не похоже на издержки пубертатного периода, а Годжо ещё слишком мал, чтобы понимать, что из него выйдет в будущем. Что Арисава, что Хинамори слабые и заурядные женщины, которые не пикнут под гнётом своих мужей, как и большая часть остальных женщин вашего клана... Разве что Джун и Сэна единственные, кто чего-то стоят. У вашей племянницы боевой нрав, это видно. Джун могла бы урвать от жизни намного больше, чем предлагает ей клан, у неё есть и мозги, и норов, но без чьей-то поддержки ваш брат сделает из неё никчёмную рабыню мужа. Сейчас из всего вашего клана вы с Шиотой и покойный господин Инумацу —  единственные люди, обладающие мудростью и дальновидностью.        Ринтаро не клюнул на приманку, но слегка взмахнул веером, что могло означать досаду на ее экспансивность, или согласие с комплиментом – в зависимости от настроения.  — Ваше Величество…  — Станьте советником короля, соберите совет клана и узаконьте рождение вашего внука. Сделайте так, чтобы Мареношин носил фамилию матери, а не Адзу, как какой-то безродный ублюдок. Пусть он станет наследником. Вы можете это сделать, если пожелаете. Я говорю и за себя, и за Шиоту. Вы знаете свою дочь, Ринтаро. Если вы отказываетесь от того, чтобы управлять кланом, сделайте Шиоту главой, а Мареношина наследником — единственным наследником. Шиота умна и расчетлива, чтобы наследовать пост, в её руках будущее вашего клана будет надежным, а её сын встанет в управлении после неё. Мареношин – хороший мальчик, под её и вашей опекой он подрастёт и станет достойным главой. Я знаю, вы любите его, а Гирей желает ему смерти, потому что он для него угроза. Если вы станете направлять его, мы все только выиграем. — Она согласна? — удивился Ринтаро.  — Нет. Мы никогда не обсуждали этого. Она не знает о нашем разговоре. Это моя идея. Но она согласится. Я отвечаю за нее. Заранее. Шиота готова на всё, чтобы защитить интересы своего сына.  — Это невозможно, госпожа.  — Вы можете склонить на свою сторону совет клана! Всех их! Вы всегда могли. Благодаря вашему содействию я стала королевой.  — Это не так, Ваше Величество. Ваше положение заслужили только вы сами. — Ой, да ну бросьте! — раздраженно отмахнулась Умма. Они вошли в Сад Медитаций, находящийся на южной территории Хойгоджо-но-мия. В оформлении сада доминировали принципы югэн: густая хвоя индзайских сосен, узкие, извилистые дорожки из сланца, сэкитэй с композициями из камней, окруженных белым гравием, подобно островкам в океане, миниатюрные святилища для Семи ками, откуда шел дымок от курильниц с благовониями — всё это создавало ощущение дали, таинственности, неопределенности.  Они остановились возле пруда, в котором среди кувшинок и лотосов плавали резвые гурами, отбрасывая на них блики своей бирюзовой чешуей.  Тот напоминал Умме журавля, стоящего у воды, — голова царственно вскинута, птица безучастна ко всему вокруг: деревьям, небесным птицам, воздуху. — Извините меня за плохие манеры, но вы заняли странную позицию… Да, я извиняюсь. — Умма вздохнула — не было веской причины обнаруживать эмоции. — Вы же сами понимаете, что Гирей не подходит для того чтобы быть главой, а ваша дочь — да.  — Законы клана запрещают это, даже если бы я и хотел, чего на самом деле нет. Преемственность исключает…  — Преемственное правление заставляет забыть о бывших некогда переворотах и вызвавших их причинах. Всякая перемена прокладывает путь другим переменам. — перебила его Умма. — Соберите совет клана и поставьте вопрос об избрании нового главы. Инумацу, если не ошибаюсь, не оставил завещания.         Ринтаро посмотрел на неё в упор.  — Чтобы сместить текущего главу с позиции, нужны веские аргументы того, что он не способен управлять кланом, серьезнейшие основания — тяжкое преступление против семьи, государственная измена… Вы предлагаете очернить моего внука?         Умма подняла голову. В её глазах появился какой-то мрак, который порой замечаешь во взгляде людей, которые предвкушают скорую расправу со своим врагом.  — Очернить? Нет, это и не понадобится… Гирей ваш внук, но вы боитесь его, не отрицайте. Поэтому позволили сделать его главой и отослали Шиоту с её сыном в Уракамэ — чтобы защитить их от него, не так ли? Они — нож в вашем сердце, а Шиота живёт лишь для того, чтобы защитить своего сына. После стольких лет ей удалось обрести счастье, которое вы готовы поставить под удар. — Умма взмахнула веером. — Вы были сломлены смертью Инумацу, вам осточертела ваша прогнившая семья, где все готовы перегрызть друг другу глотки, но вместо того, чтобы бороться, вы предпочли сложить свои обязанности и спрятались в Уракамэ. Я не могу винить вас в… — Умма собиралась сказать «слабости», но передумала. — желании отстраниться. Я понимаю, понимаю вас… хотя и на вашем месте поступила бы иначе. Мне пяти лет под одной крышей с членами вашего клана хватило, чтобы не желать видеть их ни единой секунды в своей жизни… Только прошу, не принимайте на свой счёт. Вы же знаете, с каким уважением я отношусь к вам, господин Ринтаро, и как люблю Шиоту. Её сын мне как родной. Что бы не говорили, я никогда не отвернусь от неё. — сказала Умма, не сводя с него взгляда.  — Я не доверяю вашему внуку. Он хитрый, как змея, и задушит всех по очереди, чтобы получить полный контроль над кланом, и в конце-концов обязательно доберется до вас, потому что вы с Шиотой и Мареношином для него угроза. Разве Инумацу оставил завещания, где называл его своим наследником? Разве он когда-нибудь говорил, что хочет передать ему свое место? Нет. Он никогда его не признавал. Гирей грамотно воспользовался тем, что наследник не был назначен официально до кончины вашего сына, и взял все в свои руки. И вы знаете, он не успокоится, пока не уберет со своего пути всех, у кого есть право оспорить его права быть главой клана.  — А что же ваш сын? — вдруг спросил Ринтаро. — Церидних. Разве они не близкие друзья? Они, кажется, дружат ещё с тех пор, как учились в пансионе?  — Дружба? Ничего подобного! Гирей всегда втайне завидовал Церидниху. Всегда. Он его до смерти ненавидит.  Когда начнется борьба за престол, Гирей предаст его при первой возможности, став союзником другого принца, просто чтобы ему насолить.        «Подумать только, беззащитная женщина борется за интересы своих детей! Вот так номер, госпожа Умма. Вы просто удивительны. То, как вы всеми силами цепляетесь за ускользающее из ваших рук место… Возможно, вы правы и наш клан достоин порицания, мы погрязли во лжи, алчности и честолюбии, но вы, о, вы, Ваше Величество, достойная его воспитанница!».  — У вас есть свои люди в якудза. Соберите с помощью них доказательства, которые заставят всех усомниться, может ли Гирей быть главой и выдвиньте их на совете клана. Вы смогли бы их убедить. Избавьтесь от него, пока не поздно.       «Объединиться с якудза? С этим поганым Сейширо? Это, наверное, какая-то шутка. Этот человек принес нам клятву верности, но наверняка держал за спиной скрещенные пальцы. Он хуже бельма в глазу тех пор, как тот стал оябуном Хейл-Ли три года назад, но по какой-то причине Инумацу испытывал к нему тёплые чувства… Нет. Позволить ему влезть во внутренние дела клана — худшее, что можно вообразить».  — Не знаю, сошли вы с ума или ещё что, — проговорил Ринтаро, не сводя глаз с Уммы. — Вы понимаете, что предлагаете мне? Я ни за что этого не сделаю. Сколько раз я это должен говорить?  — Ваша дочь и внук будут в опасности, если вы не поддержите их самым решительным образом…  — Я поддерживаю их! – проворчал Ринтаро. — Всеми силами. Никто не пойдет против них...  — До тех пор, пока вы живы. — подчеркнула Умма. — Поэтому вы предлагаете мне совершить переворот в своем клане, скомпрометировав Гирея? Я что же, по-вашему, старый олух, который на старости лет не способен понять кого-то вроде вас? Вам нужны союзники, чтобы помочь одному из ваших сыновей завоевать престол. Вы муштровали Бенджамина, чтобы он был предан и верен вам, а когда поняли, что со вторым сыном номер не пройдет, сделали его крестной матерью вашу близкую подругу, мою дочь, единственного человека, к кому Церидних прислушивается, чтобы он не попробовал от вас избавиться, когда наденет на свою голову корону!       Умма молча слушала, вскинув свою голову. — Меня всегда поражала ваша способность читать людей, как раскрытую книгу… Раз вы не хотите сделать это ради Шиоты и Мареношина… То как насчёт Инумацу? Что насчёт вашего сына? Он ведь умер не своей смертью. Вы знаете это, да? И кто в этом виноват?        Ринтаро схватил Умму за плечо  и притянул к себе, приблизил своё лицо, чтобы женщина ничего кроме него не видела.  — Ты слишком много себе позволяешь. — он медленно выцеживал слова, как скорпион яд в тело своей жертвы. — Советую остановиться прямо сейчас.        Умма разглядывала морщины, избороздившие лицо Ринтаро, его кожа натянулась, местами шелушилась от возраста. Но в руках, в развороте плеч ещё чувствовалась былая сила.  — Прятать голову в песок подобно страусу не в вашем стиле, Ринтаро-сан. — грудным шёпотом проговорила женщина. — Скажите же, от чего умер Инумацу, и я возьму все свои слова обратно. Я встану перед вами на колени и принесу вам свои извинения, и больше никогда не открою рот в сторону вашего клана. Только назовите причину его смерти.  — Вы думаете, что это?… — Ринтаро покачал головой. — Шиота не может смириться со смертью своего брата, и решила, что его убили. Послушайте, она запудрила вам мозги, убедив вас, что это сделал Гирей.  — А почему нет? Почему он не мог его убить?  — Потому что мой сын был болен два года! — рявкнул Ринтаро.  — Да? И чем же?        Чем? Ему вспомнились глаза врачей — десятков, если не сотни, но в них всех читалось одно и то же — непонимание и растерянность. Многочисленные направления на анализы и обследования, результаты анализов и обследований – совершенно бесполезных, диагностические операции, как кардиоверсия, после которой Инумацу чуть не умер, когда врачи прижгли совершенно здоровый участок сердца, после которой все стало только хуже. Врачи разводили руками, сыпали непонятными медицинскими терминами, предполагая то одно, то другое, то один диагноз, то другой, одно лечение, второе, пятое, десятое, чтобы в конечном итоге всё опровергнуть и так, по замкнутой петле — месяцы. Понятно было только одно: всё плохо. Столько страшных, сложных диагнозов, и когда сын уже не вставал с постели и было понятно, к чему все идёт, они с Шиотой ждали, что его смерть, подобно болезни, которую никто не мог разгадать, тоже будет какой-то особенной, ни на что не похожей, такой, которая ещё ни разу никогда не встречались. Но умер он проще некуда — от остановки сердца. «Внезапная сердечная смерть» — единственный подтвержденный, не вызывающий сомнений диагноз, который им достался за много месяцев. В посмертном эпикризе.         Умма видела, как холодная печаль в глазах превратила идущие вниз морщины на его лице в ивовые венки разочарования. — Клянусь Буддой, я никому бы не пожелала страдать так, как страдал он… Видеть, как сильный, порядочный, достойный мужчина, ваш сын, чахнет и умирает… И вы ничего не можете с этим поделать. Надеюсь, что он заново родится где-нибудь здесь, как говорит буккё. Я молюсь о том, чтобы его дух пришел в вашу семью. Дело не в том, что вы не можете поверить. Вы отказываетесь в это верить. В то что сын может убить отца. Почему бы вам не заняться поиском правды? Я же вижу, вам не дает это покоя. Вас гложет то что вы не знаете правды. Найдите доказательства, что вашего сына убил Гирей — или не найдите. Никому в голову не приходило, что его болезнь чьих-то рук дело. Как можно кого-то убивать целых два года? Сколько же нужно терпения и как сильно нужно желать чьей-то смерти… Вы будете знать, приложил ли он руку к тому, что Инумацу умер или же довольствуйтесь тем, что его прокляли ками. Но спросите себя, почему он этого сделал? Если вы найдете хотя бы одну причину, а вы её найдете, я уверена, то сделайте это хотя бы ради вашего сына. Не исключено, что поиск даст интересные результаты.        «Первое правило – терпение и второе – тоже терпение». — Вы хорошо играете на чувствах, Ваше Величество. — наконец, сказал он. — Вы его даже своим внуком не называете. Всё Гирей да Гирей… С ним что-то не так, верно? И это «что-то» вас пугает, иначе бы вы не бездействовали. В нём сидит какое-то зло, которое всегда вас пугало. — подобно чёрной вдове, Умма продолжала плести паутину. — Вы знаете, что он убил Инумацу, просто не хотите в это верить. Пора вытащить эту рыбью кость у себя из глотки, которая засунута именно для того, чтобы беспокоить вас. Кто знает, может, следующий черед будет за вашими братьями, Андо или Канаме. Или за их детьми. Ведь они тоже угроза. Вы любите своих племянников? Разве не будет лучше, если Шиота станет главой клана? Всем от этого будет только лучше: и ей, и клану, и вам. — «И вам, госпожа».  — Нет.         Ринтаро видел, до чего Умме было трудно сохранить лицо.  — Если вы не желаете помочь… Что ж, так и быть. Ваше право. Я найду того, кто это сделает.  — Не советую вам идти против меня, Ваше Величество.  — Это угроза?  — Это намёк на то, чтобы вы не лезли в дела моей семьи. Вы больше не её часть. — И никогда ей не была. — улыбнувшись, сказала Умма, обнажив ровный ряд зубов.  — Я могу сделать так, чтобы вас перестали называть и «Ваше Величество». — Да, я знаю, что это не пустые угрозы. Вы можете это сделать. И способны на это, потому что вы самый мудрый человек в вашем клане, и раскусили меня раньше всех.        Умма повернулась и окинула взглядом грандиозное, впечатляющее сооружение  Хойгоджо-но-мия.  — Посмотрите, господин Ринтаро, как высоко мне удалось подняться, куда я смогла попасть… Могла ли моя мать, которую взял силой королевский солдат и обрюхатил во время Карнавала, подумать о том, что её внебрачный выродок будет править Какином? Скажи ей кто-то, она бы решила, что у того человека неладно с головой.         Ринтаро впервые услышал от Уммы что-то про её родню. Всегда считалось, что первая королева — сирота, которую выбрали среди других сирот, а её родители умерли во младенчестве, потому о них ничего не известно. Однако, судя по всему, это было не так, и они знали меньше чем думали. Кто знает, быть может, кем стала королева, имело свои корни от насилия: нежеланный ребёнок, для которого не было места в мире, будет обречен искать его для себя после рождения и вгрызаться в него всеми доступными способами.  Ему вспомнились слова Итори: «Мы все игрушки в руках судьбы». Это точно.  — Ваша мать ещё жива?  — Умерла, когда мне было пять.  — А отец?  — О, понятие не имею, — Умма посмеялась. — Вдруг он еще жив и до сих пор служит во дворце. Или нет. Как знать?         Ринтаро насторожил её смех. Может  ли быть так, что она нашла и избавилась от него? Просто чтобы обстоятельства её зачатия не всплыли наружу и не стали поводом для шепотков за спиной. Может. Не так уж трудно было представить. От этого ему стало ещё смешнее, как та потрошит его скорбь по Инумацу и науськивает против Гирея.  — Чему вы улыбаетесь, Ринтаро-сан?  — Подумал о том, что вы очень сильная женщина, Ваше Величество. Вы никогда не нуждались в защите.  — Даже когда ваши младшие брат и сестра пытались поджечь меня в постели?        Умма подошла к нему, взяла за руку и запустила её в свои волосы, собранные в низкий пучок. Его пальцы коснулись безволосого, обожженного участка кожи на затылке размером с детскую ладонь: рельефной, с рытвинами и глубокими трещинами, переходящими во вздутые бугры обгоревшей плоти. — До сих пор здесь не пророс ни один волосок. Каждый раз моим служанкам приходится изрядно потрудиться, чтобы скрыть его. Попробуйте представить себе, каково проснуться от того, что ваши волосы горят… Я была так перепугана, что даже не помню, как добежала до озера. — Умма убрала его руку с затылка, заставив коснуться пальцами левого плеча. — В четырнадцать, когда Андо столкнул меня с лестницы, я упала и сломала руку в трёх местах. Кости неправильно срослись, и с тех пор я не могу поднять этой рукой ничего тяжелее книги. А здесь, — она положила его ладонь на кимоно над грудью, — как-то ночью Кирара зашла ко мне в комнату с кухонным ножом и попыталась вырезать ваш мон у меня на груди. Она успела оставить на коже только круг прежде, чем её остановил ваш отец… А ваша сестра когда-нибудь вам рассказывала, что пыталась засунуть в меня сколопендру? Сомневаюсь. Мне было тринадцать. Кирара предложила поиграть в лесу, а потом повалила меня на землю, развела ноги и держала, пока мне не удалось вырваться и убежать. Иногда я просыпаюсь по ночам от того омерзительного ощущения прохладного, извивающегося тельца на бедрах, покрытого липкой слизью… Буддисты говорят о дзигоку. Что они знают? Жить в клане высшей касты, не будучи его частью — вот что такое настоящий ад. — Умма выдавила смешок, после чего опустила его руку, но взгляд впивался в лицо, как иголка под ноготь. Её голос понизился до шепота; королева была так близко, что он ощущал запах вина. — Кирара была самой злобной из вас всех. Всё время вами командовала, а уж с Андо они были не разлей вода. Даже Кияма-сан говорил, что его дочь —дьявольское отродье. Видя, что другим хорошо, эта мелкая ведьма выходила из себя от ярости. Ей нравилось причинять другим боль. У Арисавы, должно быть, было очень трудное детство с такой-то матерью... Я бы на её месте тоже тронулась умом. Впрочем, о мёртвых говорят либо хорошо либо никак. Но благодаря вам я поняла кое-что важное. Если кто-то хочет сделать тебе какую-нибудь гадость, пусть делает, ему же и будет хуже. Ты потом сможешь им управлять. Если будешь думать головой. — Умма склонила голову. — Интересно, каково приходится нынешним воспитанникам в клане? Слышала, одного из них полгода назад сделали служкой в доме Канаме и Хинамори. Если это правда, то мало что изменилось с того времени, когда меня привели на порог вашего поместья.        «Боги, как же она ненавидит нас…» — подумал Ринтаро, но внешне остался полностью непроницаем.  — Я не хочу с вами ссориться, господин Ринтаро. — Хотите притвориться, что ничего не было?  — А вы?  — Так мне нравится больше.  — Конечно. В вашей семье всем так нравится больше. Но поймите меня правильно. Я хочу, чтобы мы с вами были на одной стороне. В конце-концов, наши интересы кое в чем совпадают. Вы хотите того, что будет лучше для вашей дочери и внука, а я хочу защитить своих детей и помочь им наследовать престол. Кому-то из них он должен достаться. Если вы примите мое предложение, я окажу вам всестороннюю поддержку… И подумайте о том, чтобы снова вернуться в совет. Вас там не хватает.        Ринтаро неподвижно стоял, пока королева шла мимо него, но через несколько секунд услышал, как шаги затихли. Он не стал поворачиваться к ней лицом, но точно знал — Умма знает, что он ощущает её взгляд у себя на затылке, подобный приставленному к глотке лезвию кинжала: неумолимый, беспощадный.  — Ринтаро-сан, вы знаете, что я сделала с судьбой, чтобы стать королевой?         Её тихий голос прозвучал у самого уха. От её дыхания у него зашевелились волосы — в буквальном смысле.  — Я снесла ей голову. И я сделаю это ещё раз, если кто-то попробует встать у меня на пути.        После этих слов она ушла.  — Ты, как всегда, незаметен, Фудзи.         Выйдя из-за дерева, тот шуточно поклонился. Кивнув в ответ, Ринтаро заметил, как углубились морщины вокруг его глаз, когда тот поднял породистое, в редких оспинках лицо. Длинный, слегка изогнутый нос, тонкие губы, вытянутая, округлая челюсть. Фудзи, его двоюродный брат, был старшим сыном Сугиямы. Фудзи служил под руководством Санадо Риндо  и не было человека, которому Ринтаро бы доверял больше, чем своему кузену. Он был честен, исполнителен, незыблем, как солнце, и подобен самому лучшему мечу, и являлся редким примером человека, чья голова действует по предназначению, а не маячит за чужими спинами. С тех пор, как Ринтаро покинул Дайдзёкан, тот снабжал его всеми сведениями, которые обсуждались его в кулуарах.  — Значит, я ещё не растерял свои навыки зецу. Когда вы почувствовали мое появление?  — Минут пять назад. Я рад, что ты здесь, старый друг, — сказал он.  — И я рад вас видеть в добром здравии, господин Ринтаро. Ваше эн как всегда великолепно. При приближении ощущается как легкое покалывание на коже. — Фудзи повернул голову в сторону удаляющейся среди акаций фигуры королевы. — Вы уверены, что всё нормально?  — О да. Слыхал, что она мне предлагает?  — Да, слышал.  — И что ты скажешь на это?  — Я скажу, что с учетом нынешней обстановки и положения дел вернуться в Дайдзёкан мудрый шаг, над которым вам следует подумать более тщательно. — заметил Фудзи, то ли как друг, то ли как прорицатель.  — Может, ты и прав, но я не горю желанием снова лезть в змеиное гнездо.  — Но это позволит вам разведать обстановку и узнать, что на уме  у этой женщины. — прибавил тот после паузы, поглядев на Ринтаро. — Вы и сами как-то говорили, что отдали бы многое, чтобы разгадать её замыслы. Как видите, сам Бог велит вам.         Ринтаро улыбнулся, как улыбаются люди, которые думают, что знают дело больше, чем те, с кем разговаривают.  —  Я догадываюсь, что в голове у этой женщины, Фудзи. Умма на все пойдет, лишь бы Бенджамин или Церидних стали королем. А по поводу Шиоты… — Ринтаро сел на скамейку и понизил голос. — Возможно, она печется о ней, но дело далеко не только в беспокойстве за её судьбу. Умма — вероломная кошка, которая думает, что единственная супруга короля, и ведет себя соответственно. Она не ценит ничего, кроме собственных интересов. Если моя дочь или Мареношин станет главой клана, то это даст Бенджамину и Церидниху мощную поддержку во время борьбы за престол. Гирей ей такую поддержку не даст ни за что, а какие у него цели никто не знает. Даже я не знаю. У неё нет рычагов давления на наш клан, и её это выводит из себя, поэтому пытается затащить меня в Совет и манипулирует моей дочерью.  — Я помню её ещё девчонкой. — сказал Фудзи. — Внешне она казалась такой мягкой…  — Внешность обманчива. Там внутри — сталь, какая идет на боевые мечи. У неё мозг игрока в го.       Ещё подростком она была пугающе расчетлива для своего возраста. Она пускает в ход всё свое обаяние, быстро сведшее в свое время с ума короля. Умма сразу покорила его — ей было тогда шестнадцать, когда клан впервые представил свою воспитанницу ко двору. Несмотря на то, что Насуби имеет множество женщин, Умма всегда стояла у него на первом месте, он позволяет ей больше, чем кому бы то ни было, даже вмешиваться в государственные дела.         Ринтаро помнил, как в тот вечер встречи с принцем Насуби Умма, еще девочка, явилась в бледно-зеленом кимоно с узорами в виде стеблей бамбука, темно-зеленом оби и держала в руках оранжевый зонтик от солнца. Писаной красавицей она никогда не была, но покорила своим острым умом всех кугэ и придворных особ. И как принц, совершенно потерявший от неё голову, просил её у Ринтаро. Тогдашний король Дайсаку посмеялся, хотя сам весь вечер не спускал глаз с Шиоты, глядя на неё с томлением — уже в восемнадцать её называли одной из самых красивых  женщин в стране, но он никогда не относился к дочери как к ценному сокровищу, который можно выгодно продать. Он продал им Умму, которая и сама того хотела, и всего через год после свадьбы она родила ему Бенджамина. Насуби был одним из двадцати трёх детей покойного короля, но та точно знала, что он станет следующим правителем, и сделала всё, чтобы он сел на трон.          Да, даже в шестнадцать Умма знала, чего хочет и как этого добиться. Она всегда была уверена в себе, не впадала в уныние, вставала и шла бороться дальше. Став королевой, она умудрялась оказывать влияние на политику, ловко манипулируя и кугэ, и назначенцами в Дайдзёкан, и чиновниками в правительстве, а остальные жены и наложницы раболепствовали перед ней. Обладая огнем и силой, Умма, в отличие от остальных королев, была полноценно правящей особой, и король ни разу за все годы не препятствовал её стремлению к власти. Королева блестяще плела свою паутину, обещая продвижение по карьерной лестнице, должности и договорные браки с членами высших каст, обещающие титул, власть и престиж, но никогда не предлагала взятки. Умные ходы, и соглашались на них такие же умные люди, которые прекрасно понимали, что власть, а не деньги, прочный фундамент, с которого строится путь на вершину, к настоящей власти. Первой королеве были известны все извороты, все уголки человеческой природы, и та умеет наносить своим недругам удары в такие мгновения, когда они совсем этого не ожидают. Ринтаро знал, что, пока в её власти половина Совета, он должен выверять каждый свой шаг.        Умма, такая живая, коварная, безжалостная и мать первого принца Бенджамина, главного наследника, сильного лидера, на которого все делают ставки, как на наиболее вероятного будущего короля… На Церидниха из-за молодого возраста пока что обращали меньше внимание как на наследника, но отзывались о нём как о поразительно обаятельном юноше, который мог очаровать кого угодно — черта, которую он унаследовал от матери, и которой её первый сын был начисто лишен. Шиота, остроумная, дерзкая, упёртая, и столь же беспощадная; обе лучшие подруги с самого детства, похожие, как два стручка фасолины. Умма терпеть не могла клан Йонебаяши и все тридцать лет всячески оттесняла их от двора и от самого короля, тогда как Шиота ненавидела и свой клан, и всю королевскую семью впридачу кроме Уммы и своего крестника.  — Что случится, если королём станет кто-то другой?  — Фудзи, не будь дураком.  У прошлого короля было двадцати три брата и сестер от десяти жен. Ты кого-то из них сейчас видишь во дворе?        Фудзи приподнял бровь.  — Как только король заходит на престол, их отсылают. Всех до единой. — сказал Ринтаро. — Вернее сказать, принц становится королём, как только он избавился от своих соперников, братьев и сестер. Его мать остается при дворе и защищена навсегда, а остальных отправляют в ссылку на остров Накисавамэ в монастырь Хоко-дзи. «Оплакивать горе», как некоторые это называют. Монастырь, как и весь остров, изолирован от внешнего мира, оттуда не поступает никаких вестей. Кто знает, что там с ними делают.  — Вы думаете, их… От них там избавляются? — осторожно спросил Фудзи — он внимательно слушал Ринтаро, как будто заносил все мысли в тетрадочку памяти, чтобы потом к ним вернуться. — Могут и избавляться. Или их ждёт куда более худшая судьба. — Ринтаро по какой-то причине, вероятно, из-за темы беседы, вспомнилось, как ходили слухи, что жен солдат-дезертиров после казни, молодых девушек и женщин, отправляли в деревни к неприкасаемым в самую даль страны, где их принуждали к рабскому труду, избивали и насиловали дабы те искупали грехи своих мужей. И что происходит на том острове одним ками известно. — Наверняка не знаю, но точно я знаю одно — больше всего на свете Умма боится потерять власть. А если её сын станет королём, ты представляешь, что её ждет? Королева-мать. Единственная из выживших жён. Никто её и пальцем не тронет. Быть матерью короля все равно что быть богиней. Тем более, у Бенджамина недавно родился ребёнок, который в случае смерти всех детей короля может претендовать на престол. За оставшиеся девять лет и Церидних может жениться и обзавестись потомством. Умма приложит все мыслимые и немыслимые усилия, чтобы кто-то из них троих, неважно кто, стал королём, и если это произойдет… Будда, спаси и сохрани всех нас.        И Бенджамина, и Церидниха Умма растила с одной целью — превратить их в хищников, которые разорвут других принцев, готовя их к будущей роли с самого детства. «Пусть умерщвляет, лишь бы властвовал» — недвусмысленным намёком звучала каждая её фраза, когда речь заходила о наследовании трона. Они были её пешками. Ей было все равно, кто из них его займет, старший или младший сын — главное, чтобы кто-то из них.         Фудзи смотрел на Ринтаро, ожидая, когда тот вновь начнет говорить.  — Следующие девять лет, пока Чёрный кит не отправится в плавание и не начнется бойня, наследники будут собирать личные армии, наращивать политическое влияние, плести связи, в том числе втайне и иностранными дипломатами чиновниками.  — Бойня? Вы хотите сказать…  — Ты всё понял.         Ринтаро поднялся на ноги. Фудзи последовал за господином, держась с ним на равной дистанции.  — Ринтаро-сама… — начал Фудзи, не повышая голоса и несколько неуверенно. — Скажите, Умма может нам как-то навредить? У вас есть шпионы во дворце. Есть ли шанс получить что-то, изобличающее её, что можно будет при случае использовать, как козырь?  — Если и найдется, то Умма слишком хорошо понимает фразу: «Лучший ход соперника — твой лучший ход».  — Но королева — опасный враг. — заметил товарищ.  — Знаю. И что ты мне посоветуешь?  — Во-первых, вернитесь в Тансен. Вы слишком далеко от столицы, сколько бы своих людей здесь у вас не было, вам будет проще контролировать ситуацию отсюда, а не из Уракамэ. Во-вторых — Дайдзёкан. Два года назад вы поступили мудро, покинув совет перед тем, как против вас осуществили заговор, но теперь самое время вновь стать его частью.    —А в-третьих?  — И в-третьих, и в-сорок-третьих, и в-стосорок-третьих? Я не так умен, как вы, господин Ринтаро, но я считаю, вы поступаете опрометчиво и недальновидно, сидя в отшельничестве на краю страны. Королева Умма, ваш внук и этот Сейширо, этот змей, который с ним заодно, всех нас погубят. — с отвращением выплюнул Фудзи. — А покушение на Гирея? Наверняка это дело рук Андо. Вы с Инумацу с позором выкинули его из совета правления «Йохберг» после того скандала, сделав его козлом отпущения. Думаете, получив пост главы «Аомори» он смирился? Нет. Ваш брат такой же злопамятный, как ваша сестра Кирара. Если бы он избавился от Гирея, то по правилам наследования стал бы главой клана. Он вернется в совет «Йохберг», а место в «Аомори» оставит для Ичиро и фактически будет распоряжаться всем семейным бизнесом. Мы останемся в полном одиночестве. Вы же понимаете, чем это чревато?          Фудзи ждал дальнейшего, Ринтаро вместо ответа пожал плечами.  — Что вы будете делать?  — Что потребуется.  — У вас есть план?  — У меня всегда есть план – или планы. — помолчав, Ринтаро говорит. — Ты действительно думаешь, что Андо воспользовался услугами Золдиков?  — Я… — Фудзи замешкался с ответом. — Не знаю, Ринтаро-сан.  — Фудзи, что ты знаешь о Золдиках?  — То, что известно всем — это клан, которые многие поколения занимается заказными убийствами. Все члены семьи — отец, мать, дети, бабушки и дедушки, все с пеленок учатся убийствам. Никто не знает, как они обучаются, какие у них приёмы, и мало кто видел их вживую. Даже одна фотография кого-то из Золдиков стоит сотни миллионов. Они убивают редко и умеют хранить тайну. Нет никакой возможности им отомстить, хотя весь мир знает, кто они и где живут.  — А если бы ты хотел нанять одного из них, как бы ты вышел на него?  — Я бы шепнул словечко кому-нибудь в трех местах, где работают посредники.  Если ты будешь признан приемлемым заказчиком, в течение недели на тебя выйдут через их дворецких. Это все так засекречено и умно устроено, что при всем желании нельзя их выдать или поймать. Потом они запросят деньги. Сумма зависит от того, какого человека нужно убить. Они не торгуются, ты платишь то, что они запросят, сразу. От миллиарда и выше. Они обещают только, что один из членов их семьи убьет нужного вам человека в течение пяти дней. — Ты сказал «убьет». То есть, это гарантировано?  — Гарантировано. Провал исключен. Никто из тех, на кого Золдики вышли на охоту, не умер своей смертью. — внезапно Фудзи умолк и посмотрел на своего хозяина. — Тогда что же произошло с Гиреем? Он же остался цел и невредим после того покушения…  — Да, остался. Если бы Гирей умер, все подозрения бы пали на Шиоту, и тогда ей бы пришел конец. Смерть брата лишила её здравого смысла. Я узнал, что на Гирея готовится покушение и обратился к Зено Золдику напрямую. Обычно Золдики не отменяют контракт с заказчиком если тот передумал, это не в их принципах, смерть гарантирована в любом случае... только если заказчик во время выполнения задания случайно не умрёт. Но мне удалось договориться.  — А как Шиота узнала, как выйти на Золдиков?  — Ну ты сам подумай.  — Умма? — выдержав паузу, Фудзи ошарашено уставился на него. — Значит это вы и имели ввиду… — Умма печется только о себе и о своих детях, но не по самым сентиментальным  причинам. Избавься она от Гирея, то претендентами на главу клана стали бы я, Андо, Канаме и вот что было бы. Если не принимать в расчёт меня, потому как я отрёкся от притязаний, то основными кандидатами становятся мои младшие братья. Большинство голосов совета клана выберут Канаме. И первое что он сделает — это попытается избавиться от Хейл-Ли. Он ненавидит якудза и считает, что для клана они являются угрозой, и я с ним согласен. Но скорее всего Сейширо зажал бы его в тиски. Даже если этого не произойдет, то Канаме всё равно не станет поддерживать Умму. Если же главой станет Андо, то это станет серьезной угрозой для неё. Он получит столько власти, что попытается ослабить её влияние за счёт давления на банкиров, бизнесменов и политиков при помощи «Йохберг групп». У королевской семьи долг перед нашим банком на десятки миллиардов. А если ему каким-то чудом удастся организовать брак Ичиро с Камиллой... Так что самый  безопасный вариант для Уммы это Мареношин. — подытожил Ринтаро.  — Пока вы живы, Шиота и ваш внук в безопасности.  — Верно, — он повернулся к Фудзи. —Сколько бы тебе пришлось заплатить Золдикам за мою голову? — осведомился он.  — Все деньги в Азии не соблазнили бы меня нанять их на такое дело.  — А что должен был бы заплатить кто-то другой?  — Пять миллиардов, может быть, или больше — я не знаю.  — А сколько нужно было бы заплатить, чтобы убить всех принцев кроме одного, и короля с королевами?         Фудзи в замешательстве не произносил ни слова, воззрившись на своего господина. Потом медленно обернулся и огляделся по сторонам. Даже за один такой разговор их могли бы в тот же день казнить или отправить к чамарам. — Полагаю… Я… Нет, я не знаю… Всю королевскую семью? Всех жен, детей и самого короля?  — Да. — Вряд ли… Я даже не знаю. Не думаю, что даже Золдики за это возьмутся. Всему есть предел. — Фудзи потёр ладонью лоб, все никак не приходя в себя, и громко прошептал.— Думаете, Умма на это способна?  — Вопрос не в том, на что способна Умма. Она способна на всё что угодно. Тебе и не снилось.  — Вы уверены? Не думаю, что у неё хватит сил…  —  Ты что, думаешь, что Умма сама это сделает? Не обижайся, но где твои мозги? — Ринтаро провел пальцем по губам. — Она найдет человека, который согласится на это чудовищное зло. Да… Умма найдет. Если она за что-то берется, то доводит это до конца, поэтому не ограничится одним или двумя принцами. Эта женщина избавилась бы от всех наследников и бастардов своего мужа от взрослых до грудных младенцев, умертвив их, подвернись ей такая возможность, и сделала бы это чужими руками. Сила и окровавленные руки… И человек, выбранный ей, будет столь искусен, чтобы преодолеть любые меры безопасности включая не только личные армии каждой королевы, но и принцев, в том числе и королевскую гвардию, которые будут следить за каждым их шагом. Нужно убить каждого из них, чтобы обеспечить наследнику трон.         Фудзи поджал губы, задумывавшись на минуту.  — Всё равно я уверен, что Умма, какой бы беспощадной не была, не пойдет на то чтобы убивать детей, а даже если и так, и ей удастся посадить на трон одного из своих сыновей, когда её поймают и разоблачат, это может поставить под сомнение право наследника на власть.         Ринтаро ничего на это не ответил. — А что с Чёрным китом? У вас редкий дар чувствовать, куда подует ветер. Кто по-вашему займёт трон?         Ринтаро зацепили слова Уммы о необходимых распоряжениях. Что это за распоряжения? Условия борьбы за трон? Условия для наследников? Как они повлияют на них всех? За девять лет можно спланировать все что угодно. Никто не знает, что может случиться за девять дней, — что уж говорить о девяти годах! Все их семейство можно уничтожить за девять дней!  — Слишком рано строить предположения. Время покажет.  — А что вы вообще думаете о наследниках?  — Бенджамин — сын своего отца. Настойчивый, решительный, сметливый и верит в силу. Долг, традиции, верность стране для него превыше всего. У него неважные отношения с политической верхушкой, но королевское войско предано ему. Это внушительное преимущество. За девять лет он вполне может стать главнокомандующим. Во время службы он показал себя как талантливый командир, окружил себя верными людьми, которые поклоняются ему, как богу, и пойдут на всё ради него. Он одинаково опасен и как враг, и как союзник.  — Похвальные качества. А что против него?  — Он диктатор, непоколебимо верящий в себя, свои идеи и в величие Какина. Очень упрямый и вспыльчивый человек, которому неведомы угрызения совести. Готов на всё чтобы добиться своего. Импульсивен и жесток с теми, кто нарушает приказы. До меня доходили слухи, что он отдал распоряжение казнить одного из своих солдат за то что тот ушел раньше с караула. Как тебе самому думается, он станет королём?         Фудзи задержался с ответом.  — Не могу сказать... У него большие шансы, учитывая его влияние на армию и поддержку Санада Риндо за спиной, но одной армии недостаточно, нужны союзники среди семей высших каст, а он не ладит с кугэ. Если он не станет королём, то не из-за недостатка мужества и ума. Бенджамину не хватает гибкости. Если он не сможет увлечь за собой глав знатных семей, что ещё колеблются и не выбрали, кого поддерживать, то ему придется в борьбе за престол трудно. Хоть и лидер, но изменить страну не сможет. Не тот он человек. А что Церидних?  — Признаться, он вне моего понимания. Очень неоднозначный молодой человек. — Ваша дочь его крестная мать. Мне думается, она должна что-то понимать о нём.        «Я и Шиоту зачастую понять не в состоянии». Но если родная дочь была всего лишь закрытым человеком и мало кого впускала в душу, то про второго отпрыска Уммы сказать такого было нельзя. За все годы Ринтаро встречался с Цериднихом десятки раз — во дворце, в их родовом гнезде, в поместье первой королевы, на торжественных церемониях, свадьбах и похоронах — так и не сложил о нем вполне конкретного мнения. Харизматичный, уверенный в себе остроумный юноша, излучающий приторное дружелюбие, но всё это не более чем маска, чтобы пускать пыль в глаза. Кто знает, что за ней скрывается — глубоко чувствительный человек, испытывающий огромное давление из-за титула, формальностей, прессы, жизни на публике, где каждый шаг может быть осужден людьми, и возложенных ожиданий, в особенности своей матери, так и чудовище, которое, если подпустить его к трону, ввергнет страну в хаос.  — Церидних ещё юн и пока что неопытен, но хочет получить трон, тут безо всяких сомнений, только какое будущее личность вроде него принесет стране будучи королём? Одни ками знают, а нам пока рано строить выводы. Стоит понаблюдать за ним. Время покажет… Или он сам себя покажет. — А остальные?  — Да, остальные… Камилла и Цубеппа получают поддержку своей матери Дуазуль. Джанг-Лей действует тихим сапом, и воспользуется связями своей матери с «Большой Пятёркой», чтобы организовать себе охрану на корабле, скорее всего, Ассоциации хантеров. Все остальные наследники либо будут марионетками для исполнения чьих-то целей, либо слишком малы для того чтобы всерьез учавствовать в борьбе за престол. — «Скорее всего, их всех перебьют, пока не останутся принцы высшего ранга: Бенджамин, Камилла, Джанг Лей, Церидних и Цубеппа. Все пятеро испытывают друг к другу презрение и стараниями их матерей непоколебимо уверены, что именно они должны взойти на трон» — хмыкнул Ринтаро.  — Кугэ, члены правительства и Дайдзёкан будут прикладывать все усилия чтобы на троне оказался тот кто им нравится. С Нейджире всё ясно, а от какого наследника мы выиграем больше всего?  — Мы — самый богатый клан в стране, наша семья древняя, но Умма ни за что на свете не заключит союз с нами в нынешней ситуации, как и для нас нет никаких оснований поддерживать Бенджамина или Церидниха. Камилла? Всякий раз, когда я за ней наблюдаю, у меня создается впечатление, что ей не хочется делить с кем-то власть, и союзники у неё уже имеются. Джанг Лей из-за корней своей матери должен взять в жены кого-то из древней и уважаемой семьи Какина, чтобы укрепить свои позиции. На этом можно сыграть, но я, если честно, пока не вижу в нём никаких задатков правителя. Посмотрим. Будет видно.       Ринтаро сидел на краешке скамейки, сгорбленный, сцепив пальцы рук между собой. Сидел уже целую минуту, не сводя глаз с гусеницы павлиноглазки — великолепной бабочки, гусеницы которых плетут коричневый, крепкий и шерстистый шёлк. Их разводили в одноименной провинции недалеко от  Хинтада, и ему было любопытно, что она делает здесь, в королевском саду. — Фудзи, у тебя бывает такое чувство, что должно произойти что-то ужасное? При этом сделать не можешь ничего – остается только ждать. — О чем вы, Ринтаро-сама?  — Я часто думаю об этом. О том, что ждёт нас в будущем. Тебя когда-нибудь посещала мысль, что нас там не ждет ничего хорошего?          Столетия Какин считал себя верхом совершенства, с законами и порядками, в сущности которых — стремление к тому, что является полностью предсказуемым. Находясь у власти, они неизменно губят всё что может разрушить давний устоявшийся уклад, ведь предсказуемость — лучшая гарантия процветания для тех, кто получает от неё выгоду. Вся власть находится в руках у знати, подчинивших себе экономику, банковскую систему и прессу, и у политических управленцев, приближенных к королевскому двору, большинство из которых, за редким исключением — ничем не примечательная падаль, не сумевшая вынести из опыта долгой и разнообразной своей жизни ничего достойного сохранения. Они, кугэ, всей душой ненавидят друг друга, но вместе могут править страной, сохранять мир, обеспечивать её процветание. — Меня пугают ваши слова, Ринтаро-сан.  — Вот как? — усмехнулся Ринтаро, приподняв один уголок губ, глянув на своего друга и соратника с прищуром.  — Видите ли, когда вы говорите о будущем, то ваши предположения, как правило, сбываются. А сейчас вы предрекаете очень мрачное будущее, что не может не тревожить. И всё же, Ринтаро-сан, почему после смерти Инумацу вы не вынесли на совет клана вопрос о том, кто будет следующим главой?        «Потому что я старый дурак, вот почему, и с возрастом стал слишком чувствительным». Его разум был настолько затуманен горем, что он едва замечал, что происходит вокруг, и как быстро события стремительно набирают обороты. Никто и опомниться не успел, как Гирей стал главой, хотя Инумацу никогда не говорил вслух о том, что видит его на своем месте, но отсутствие завещания и традиция преемственного наследия сыграло ему на руку.         То, что Инумацу не оставил завещания, волновало Ринтаро больше всего. Это было совершенно не похоже на сына, который всё просчитывал и никогда ничего не оставлял на волю судьбы. Никаких бумаг, которые бы говорили о его посмертной воле или указания на случай смерти — последние полгода жизни сын знал, что неизбежно умирает, и не оставил никаких распоряжений? Это невозможно. У него были подозрения, что Гирей мог уничтожить завещание, но как он это провернул? Как?        Внутри него разливалась боль, он попытался растереть грудь, чтобы хоть немножко ослабить резь.        «Это только слабость, – пробормотал он про себя, — всего лишь слабость, вот и все».  — Фудзи, могу я тебя спросить откровенно?  — Разумеется, но я думал, вы знаете, что я всегда говорю с вами как на духу, Ринтаро-сан.  — Почему мой сын заболел?         Услышав вопрос, Фудзи опешил.  — Э-э-э, — сказал он наконец. — На то была воля ками.   — По-твоему,  это дело рук ками?  — Ринтаро-сан… Вероятно, я скажу не то, что вам хотелось бы услышать… — Я доверяю тебе не за то что слышу то что мне хочется, а за то, что ты помогаешь мне видеть то, что я не в состоянии. Мне нужны люди, которые не боятся честности — подпевал у меня полно.   — Видите ли, так бывает. Иногда то плохое, что с нами случается, для нас непостижимо. Если Инумацу-сана не смогли вылечить, и он и умер, то так должно было случиться.  — Так решили небеса?  — Да, господин. Вы можете утешиться, что он сейчас со своей матерью и любимой.  — Только это нам и остается — утешаться?  — Полагаю, что так. — Фудзи спохватился, потом искренне произнес: — Извините меня, пожалуйста, господин, но я чувствую, что, если вы отпустите горе, ками помогут вам.  — Я так и делаю, но больше верю в себя.  — Ваш внук, Гирей… Если вы вернетесь в Тансен и поговорите с ним, возможно, вам удастся предотвратить раскол семьи. Если он соберет всю власть в своих руках, то вместо того чтобы сдерживать внешних врагов, нам придется воевать друг с другом. Вся надежда на вас.  — В предстоящих трудностях мне вряд ли удастся использовать надежду, как и помощь ками. И все-таки я ещё не услышал твои настоящие мысли.  — Но… — Фудзи замолчал.  — Продолжай, Фудзи. Говори прямо!        Тот промолчал, его лицо побледнело.  — Я боюсь, что Гирей объединился с Сейширо.  — Замечательно. Я рад, что ты это сказал.  — Так вы... — Фудзи выдохнул. — Ясно… А что насчёт Мареношина? Почему вы не хотите узаконить его рождение?  — Потому что я не хочу увидеть свою дочь или внука мёртвыми, а я бы хотел, чтобы они пожили ещё.  — резко произнес Ринтаро. — Пока Мареношин не носит фамилию клана, то ни он, ни Шиота не представляют никакой опасности для тех, кто борется за власть. Сделать его законным членом клана всё равно что нарисовать на их спинах мишени, и я ни за что не втяну их в эти игры, что бы там Умма мне не вливала в уши.  — Поэтому вы отказались от любых притязаний на место главы после смерти Инумацу? Вы поступили так, чтобы защитить их?        Когда Гирей стал главой, Ринтаро подписал бумагу, которая гласила о пожизненном отказе от предъявления своего права возглавить клан. По их законам это ставит его в положение члена младшей ветви, которые не могли претендовать на место главы клана, а значит автоматически сводило к нулю шансы на то, что и Шиота когда-нибудь станет главой, даже если не останется ни одного наследника мужского пола из старшей линии семьи. В этих условиях, как только внук станет членом клана по закону и получит фамилию Йонебаяши, он потеряет право и возможность возглавить клан, и Ринтаро будет бессилен что-либо сделать, а пока Мареношин не был полноправным членом Йонебаяши, те за ним сохранялись. Но Гирей этого не знает. Не может знать, иначе, если он действительно приложил руку к смерти Инумацу, то уже попытался добраться до Мареношина. И Шиоте с Уммой приходила в голову эта мысль, но до чего глупое решение — заказать Золдиков! Наверняка Гирея волнует, почему его кузен всё еще Адзу: тот носит одну из фамилий, которые в Какине дают внебрачным детям, чьи отцы отказались от прав на ребёнка или неизвестны или настолько известны, что  существование ребёнка от этого человека должно скрываться во избежание скандала или беды похуже.         Сместить главу клана кугэ могло только добровольное отречение или смерть действующего главы или, в исключительном случае, сместить его мог король, если большинство членов совета клана проголосуют за отстранение. Но у Мареношина сейчас нет шансов получить большинство голосов — и этого не произойдет, если не подготовиться, если не будет тщательного плана. Насуби же не станет вмешиваться в дела семьи, если это не посулит ему выгоду. Ринтаро хмыкнул. Обращаться к нему и заключать сделку все равно что заключать союз с Дьяволом. Это крайняя мера. Ринтаро пошёл бы на это только в том случае, если у него не останется иного выбора. Но о чем бы не думала Шиота, что бы не говорила Умма, он не хотел, чтобы внук возглавлял клан, даже становился его частью. Ради его же блага, ради безопасности. После смерти Ринтаро оставит внуку все свое состояние, наследство, которого хватит ему, его детям, и детям его детей на десяток обеспеченных жизней. Так зачем ему этот клан? С иной стороны — их наследие, то, что создавал и строил его дед Томо, потом его отец Кияма, его сын, и он сам. Чтобы пост гендиректора  «Йохберг групп» достался после отставки Канаме Яцуя? Спаси и сохрани Будда. Кто ещё?  Ни Фудзи, ни Дзатаки, ни Сэна, которым Ринтаро доверил бы «Йохберг», не могут заявить права на пост по тем же причинам, по которым не могут возглавить клан. Изменить законы клана, чтобы младшая ветвь имела те же притязания, что и главная? Легче свергнуть правительство, чем это получится сделать. А «Аомори»? Получится ли у Андо спасти компанию от краха? Ринтаро мог надеяться на Ичиро, он сдержан, терпелив и умен, но ещё слишком молод, в силу возраста ему не хватает ни опыта, ни хитрости.         Фудзи почувствовал себя неловко под его пронзительным взглядом.  — Извините, Ринтаро-сан, что-нибудь не так?  — Что? А, нет, ерунда…        Луна едва проглядывала сквозь облака и туман, ночь была спокойная, глухая. Будущий день обещает быть пасмурным. Ринтаро был погружен в раздумья. Слишком много домыслов, догадок и подозрений. Он позволил себе дать слабину. Неведение и страх — опасные враги, их следует искоренять безо всякой жалости. И все равно ты не можешь быть уверен, что вырвал крамоль с корнем. Нужно тщательно всё учесть и просчитать, стоит ли так рисковать. В первую очередь следовало поговорить с Шиотой. Он уже давно не беседовал с дочерью по душам. Потом встретиться с Сугиямой и Мацудайра, выяснить, насколько глубоко Умма запустила свои руки в клан, а ещё дать задание Фудзи выяснить, кто этот Бейонд на самом деле и что он из себя представляет, и связаться со своим человеком из Ассоциации. Нурарихён, Сорьюсокэ и Одори… В чьей голове появились ростки того хаоса, который сейчас происходит в этих странах, давший столь сокрушительные плоды? Игра, которую они затеяли, не детская забава. Слабый — пища для сильного, сильный — добыча для очень сильного. Десять тысяч вопросов роились в голове, но, следуя своим правилам, он временно отключился, чтобы сосредоточиться. Ринтаро давно установил, что отдых в тишине и покое способен дать ключ к самой сложной головоломке, а так как официальная часть пройдена и все формальности были соблюдены, торжество можно было уже и покинуть.         Ринтаро сказал Фудзи подозвать Масуда, и пришел в сопровождении личной охраны дочери через несколько минут. — Господин Ринтаро. — Масуда с почтением поклонился.  — Скажи Шиоте, что мы уходим через час. Не при всех. Подожди, пока останется одна.  — Через час? Так и сказать?         Тот только буркнул что-то властноутвердительное. Масуда почтительно поклонился и ушёл.  — Вы ведь рано или поздно вернётесь в Тансен, господин Ринтаро?  — Конечно.  — Когда?  — Когда этого захочется мне. Ты же не буддист, да, Фудзи?  — Что? Нет, господин. А что?  — Думаю, мне потребуется время, чтобы всё обдумать. Месяц или чуть больше. Возможно, сорок дней. Разве не сорок дней провел на горе этот бонза, этот пророк, этот Моисей, прежде чем получил от своего Бога заповеди, выбитые на камне?  — Да, господин.  — Ты веришь, что это было?  — Не знаю, если честно. — Пустая трата времени — обсуждать дела Бога. Не так ли?  — Если вы стремитесь к точности, — да, господин. — Голос его был тверд, но в глубине души он недоумевал: к чему все это?  — Точное знание… Так! У меня будет для тебя просьба, старина. — Что бы вы ни приказали – я сделаю.  — Спроси у Исидоры… Только перед тем, как спрашивать, отведи её в сторонку. Спроси, кто надел наручники на тех наемников из Серенгети, и кто посадил их в Гарону. А ещё их имена. И спроси когда можно с ней встретиться.  — Ринтаро-сан, при всем уважении, но  госпожа ничего не скажет  — Я знаю. Я же не идиот. Это засекреченная информация. Посмотри на её реакцию, и потом скажешь мне, что увидел.        Ринтаро вздохнул и поднялся на ноги.  — Пойдем, Фудзи. Не хочу я пока возвращаться.        Проходясь по саду, через какое-то время они подошли к оранжерее, и услышали доносящийся изнутри смех. Ринтаро, пригнувшись, зашёл в теплицу через стеклянные двери. Королевская оранжерея — прекрасный сад, состоящий из нескольких секторов с воссозданными внутри различными климатическими условиями. Среди потолочных балок порхают и щебечут во все горло птицы. Искусственный рельеф необычайно разнообразен — гроты, скалы, фонтаны, извилистые тропы, имитирующие естественные пруды со множеством редких и экзотических растений с подписанными табличками, которые знакомят любого посетителя с видом, сортом и происхождением: кадупулы, раффлезии, газании, аквилегия гравасийская, которую в народе называли «цветком фей», роскошные альстромерия, «лилия инков», бамендийская «рука Дьявола» —ярко-алый цветок, напоминающий человеческую руку с алыми лепестками-пальцами. Влажный воздух был наполнен благоуханием ароматами ярких и самых разнообразных цветов и деревьев. Роса поблескивала на лепестках и глянцевых листьях.        Новый взрыв смеха. За густыми зарослями джакаранды, отведя в сторону висячую лозу, Ринтаро первым заметил рыжую головку, похожую на взъерошенный георгин — Джун и Кайен, хихикая, уплетали землянику, срывая её прямо с кустов. При виде племянниц, из-под висячих густых бровей блестящие, глаза старика оживились. Обе сидели к ним спинами на корточках, наклонившись над кадкой. Ринтаро набрал воздуха в лёгкие, присвистнул и прикрикнул грозным тоном:  — Что это вы тут делаете, а, негодницы? Кто разрешал разорять оранжерею?!         Племянницы от неожиданности прямо-таки подпрыгнули на месте — Кайен, взвизгнув, чуть не свалилась в кадку, но была вовремя подхвачена сестрой за локоть.  — Боженька родимый! — воскликнула Джун, хватаясь за сердце, подняла веснушчатое личико и воззрилась на него взглядом, полным возмущения. — Одзи-сан! Меня чуть инфаркт не хватил!        Девушки встали на колени и поклонились, но лица их еще дышали смехом. Ринтаро и Фудзи с важным видом ответили им таким же поклоном. Потом, выполнив эту скучную обязанность, девочки бросились к ним, не стесняясь своих чувств. По пухлому, изуродованному раной лицу Фудзи пробежала чуть заметная улыбка, когда Джун поцеловала его в щеку со шрамом.         Ринтаро подошел к Кайен. При виде дяди девушка испытывала то чувство, какое испытывают придворные на королевском выходе — чувство страха и почтения, которое тот возбуждал во всех приближенных. Он привлек стеснительную племянницу к себе, прижав к груди, крепко, по-родительски, и Кайен прильнула к нему, отвечая на объятия. Отстранившись, Ринтаро потрепал её по затылку с грубоватой нежностью, но, оглядев её с головы до ног, озабоченно нахмурился. Кайен всегда была здоровой, хорошенькой, крепкой, то, что называют «кровь с молоком»: с приятной полнотой, округлым, румяным личиком, пухлыми щечками и лучащимися голубыми глазами. За последние несколько месяцев племянница исхудала, щеки опали, на заострившимся лице выделялись только глаза и скулы, прибавлявшие ей возраста, а кимоно на отощавшей фигуре сидело далеко не так соблазнительно, как раньше. Ринтаро неодобрительно поджал губы, но никак не прокомментировал эти не лучшие изменения, размышляя, как деликатно выяснить их причины, не обидев её.  — Ну, Ка-чан, когда я увижу своего внучатого племянника или племянницу?  — Врач сказал, малыш родится в конце марта, сразу после ханами. — Кайен, улыбнувшись, робким и ласковым движением положила ладонь на пока ещё плоский живот, где носила под сердцем первенца.  — Ребёнок сакуры. Пусть боги благословят тебя и твоего ребёнка, — он поцеловал её в лоб. Просияв, Кайен поклонилась. — Какой срок?  — Сегодня ровно восемь недель. В сентябре узнаем кто у нас родится, мальчик или девочка, — ответила за младшую сестру Джун, приобнимая её позади руками за плечи. — Все хотят чтобы у неё родился сын, но я хочу племянницу. Пусть первой будет девочка, Ка-чан, а потом рожай кого хочешь!  — Ты единственная кто хочет девочку. — прошептала Кайен, краснея.         Ринтаро не ожидал, что Джун заговорит о девочке. Уж кому как не ей и не Кайен знать, до чего проще и счастливее жить в мире, если ты мужчина.  — Кайен, милая, я что-то не пойму, где твои щечки? — Фудзи, нахмурившись, окинул внучатую племянницу неодобрительным взглядом. — Говорят, беременные едят за двоих, но по тебе этого не видно.  — Дядя Фудзи, скажите, что ей нельзя быть худой. Сразу всю свою красоту растеряла! Такое впечатление, что они её там морили голодом. — Кайен, заикаясь, сразу же запротестовала. Джун хмыкнула — она терпеть не могла семейство Киндай, и была вне себя, когда отец выдал сестру замуж за одного из их отпрысков. — Ничего, скоро мы их вернем, аппетит у неё что надо. Когда подавали ужин, Ка-чан в один присест навернула целую тарелку намэбоно и умяла три порции стейков из тунца.  — Когда Итори носила Шиоту, то могла съесть четыре порции тонкацу-рамэна, после чего попросить мисо-суп, тарелку лапши, мороженое, но всё равно оставалась голодной. Я ни разу не видел, чтобы она наелась досыта. До самых родов мы не знали, как её прокормить и гадали, куда девается вся еда в её животе. И с Инумацу повторилось то же самое. А до и после беременности ела как птичка.  — Это у женщин нашего клана, видимо, семейное. — хохочет Джун. — Но Ка-чан и до этого ела как прорва, а, сестричка?  — Я тебе это припомню, онэ-сан. — проворчала племянница с напускной обидой.  — Ой-ей-ей, Ка-чан рассерди-и-илась… — У женщины должен быть хороший аппетит, иначе как ей вырастить здоровых детей? Если мать будет слабой и хилой, то и дети такими же.  — Слушай дядю Фудзи, Кайен. Ты же не хочешь, чтобы твой ребёнок был задохликом?  — Хватит тебе дразнить сестру, Джун, — пожурил племянницу Ринтаро, вставая на защиту младшей, и поднимает бровь, мол, ну-ка, не шали. Джун закатывает глаза с видом вредного ребёнка, и переглянулась с Фудзи. Оба знали, что несмотря на не обидные, в общем-то, насмешки, Джун младшую сестру обожала, всю жизнь оберегая её от тяжелого нрава отца и заботясь куда больше их вялой, пассивной матери. Ринтаро отвел глаза от племянницы, посмотрел на Фудзи, тот слегка повел головой и кивнул, — Девочки, не хотите прогуляться со стариками?         Покинув оранжерею, они направились в сторону сосновой рощи возле рва. Позади Джун оживленно обсуждала с Фудзи какой-то антикварный магазинчик, в который случайно зашла на днях. Тот слушал её с искренним интересом, улыбаясь — он очень благосклонно относился к ней. Ринтаро взял младшую племянницу под руку. Пока они шли по Кайраку-эн, болтая о всяких пустяках, Кайен моргала веками, под которыми прятался квёлый взгляд, и с трудом подавляла желание зевнуть. На её лице была тень усталости от того, что силы её организма теперь тратились не на одного человека, а на двух, и большая часть из них уходила на растущую жизнь. У него потеплело на душе. Женщина во время беременности представляла собой особо трогательное и беззащитное существо. От них даже исходил  другой запах: нежнее, слаще, из-за плода, что рос и созревал в её теле. Его всегда удивляло, что во многих религиях женщина — создание греховное. Даже всемилосердный буддизм учит, что женщина — это зло, враг, искусительница, исчадие ада. Как может создание, способное на чудо — производить на свет новую жизнь, считаться греховным?  Мужчин с их непомерно раздутым эго так уязвляло, что они не наделены этим священных даром, и они решили превратить женщину, способную на чудо, в грешницу, низвести её до жалкого подобия мужчины.  — Ты, видно, совсем утомилась. — он погладил племянницу по голове.          Кайен с силой потёрла глаза,  встряхнула головой и виновато посмотрела на него. Ещё с детства,  когда к ней обращались, племянница всегда выглядела так, словно была наготове попросить прощение — за что угодно. Как-то раз она ввела его в ступор, когда извинилась за то что слишком громко дышит.  — Простите, дядя. Я всё время хочу спать, ничего не могу с собой поделать. Могу уснуть на ровном месте и где угодно. Садако-сан ругается на меня за то, что я слишком много сплю. Сказала, что когда была беременна близнецами, до самого срока с утра до вечера была на ногах и не проводила в постели больше пяти часов в день.  — Девочка моя, тебе положено отдыхать столько сколько заблагорассудится и не обращать внимание на вредных свекровей. Вынашивать ребёнка целый труд. Ты можешь хоть целыми днями валяться в постели и спать, и никто тебя за это не должен упрекать. — сказал Ринтаро. — С тобой хорошо обращаются в клане?  — Не беспокойтесь, одзи-сан. Обо мне заботятся. Я ни в чём не нуждаюсь. Мне не на что жаловаться. — она положила ладонь поверх его руки.  — Знаешь, дорогая, твой вид не внушает доверия к твоим словам.          Кайен ничего не ответила. Из-под густых бровей блестящие, строгие глаза оглядели племянницу.  — Ты ничего не хочешь мне сказать?  — О чём вы, одзи-сан? — почти испуганно пролепетала она. — Например, почему ты плохо выглядишь. Признаться, я едва тебя узнал, хотя с нашей последней встречи прошло всего полгода. — и спросил деликатно. — Могу ли я поинтересоваться, что с тобой случилось?          Кайен, закусив губу, со стесненным сердцем молчала, смотря себе под ноги.  — Ничего не случилось. Всё хорошо, Ринтаро-сан. — прожурчала она успокоительную ложь.  — У меня сложилось иное впечатление, Ка-чан. Тебя никто не обижает?        Племянница мотает головой. — А Исе?  — Он… — Кайен замешкалась с ответом. Длительная пауза могла значить только то, что ей было нечего сказать, но из приличий нельзя было и промолчать. — Нет, нет, что вы! Данна-сама не обращается со мной плохо! Вы не знаете, как я благодарна ему за то что он захотел взять меня замуж. Видят ками, я не лучшая партия, которую он мог бы получить, но я прикладываю все усилия, чтобы быть ему хорошей женой. — Кайен отчаянно пыталась сохранить достоинство. Она взглянула на Ринтаро и снова опустила глаза. — Мне многого не надо, одзи-сан. Это Джун целеустремленная, а я всегда хотела семью, быть с мужем и детьми, обрести с ними покой и радость. — И ты получила что хотела? — Разумеется.        Ринтаро, как человек проницательный, догадался, что это ложь, и Кайен будущий муж не понравился с первого взгляда. Исе так не похож на своего отца, господина Обата. Тот замечательный человек. Но Исе? Распущенный, неотесанный, ничтожная версия своего отца, болван, которого на пушечный выстрел нельзя подпускать до управления «Сигэнобу», но по каким-то причинам Обата снова и снова прощал ему его выходки, надеясь, что тот их «перерастает». Этот инфантильный и безнадежный кретин? Навряд ли. Как достойные отцы могут иметь таких ужасных сыновей? А его жена, Садако? Взбалмошная старая карга, которая будет висеть камнем на шее Кайен, мегера, вырастившая четырех детей — аморальных, изворотливых, алчных и лживых, все до одного. Ему было искренне жаль племянницу, которая совсем не верила в личное счастье, абсолютно забитую, и согласилась на брак только потому что всю жизнь была покорной, сверхуслужливой и безгласной. У неё не было и шанса хотя бы лелеять надежду, что если не отец, то хотя бы будущий супруг подарит ей свободу и любовь.  — Ты могла отказаться от брака. — заметил Ринтаро, забросив крючок.  — Не говорите так, пожалуйста, одзи-сан. — Кайен поджала губы. — Вы же знаете, что нет. Да, я стала его женой, чтобы угодить и сделать приятное моему отцу. В конце-концов, если во благо семьи от меня требовалось последовать договоренности, как я могла пойти против его воли? У меня не было выбора, и я повиновалась, иначе опозорила бы всю семью. Я не могу принести им никакой пользы, кроме послушания. Исе теперь мой муж, его дом стал моим домом. Я должна слушаться его и посвятить свою жизнь заботе о нём, это мой долг. — заученным  тоном сказала Кайен, будто накануне репетировала речь перед зеркалом до тех пор, пока та не стала отлетать от зубов.       Повиновение. Племянница заботилась о чести клана исполнением родительской воли. Так она понимала свой долг. Кайен никогда не давала повода подумать о себе как о той, кто способен запятнать имя семьи недостойным поведением,  непослушанием и упрямством. Ей бы и в голову не пришло, что у неё есть право не жертвовать своим счастьем,  препираться с отцом и настаивать отменить решение — это скорее ждешь от Джун. Да, Кайен совсем не похожа на свою сестру… Джун бы свирепо сопротивлялась до последнего со всей яростью. — И как Исе отреагировал на новость, что у вас будет ребёнок?         Кайен отвела взгляд. Улыбка её потускнела и стала какой-то вымученной. — Не знаю. Ему сообщила мать. Меня рядом в тот момент с ними не было. — пробормотала та со свойственной ей нелюбовью к конкретности. — Но он рад? —  Ринтаро видит, как племянница ускользает, уходит в себя, как моллюск в свою раковину.  — Наверное. — Кайен подняла глаза к небу. — Не знаю, дядя… Я не знаю. Мне кажется, ему всё равно. Но это ничего страшного. Мужчинам ведь вовсе не обязательно этому радоваться, не так ли? Главное, что я способна родить для него детей и продолжать род. Садако-сан мне так и сказала. Сейчас столько женщин испытывают трудности с тем, что у них годами не получается забеременеть. Слава богам, что мне удалось зачать. Я молюсь, чтобы выносить и родить здорового ребёнка. Может быть, данна-сама порадуется, если врачи скажут, что у него будет наследник... Но кто бы у нас с Исе ни родился, я уже люблю его всем сердцем. Видят небеса, я счастлива, что скоро стану мамой. Но всё-таки…. — Кайен закусила губу. — Простите меня за откровенность, но я боюсь, что наш ребёнок будет лишь вещью, на которую будут строить планы, искать выгодное применение и использовать, чтобы получить власть… Я… Я всё прекрасно понимаю, знаю, как всё в нашей жизни устроено, уж мне ли не знать… Наша жизнь нам не принадлежит, никто не живёт как он хочет, но мне всё равно страшно приносить ребёнка в этот мир, одзи-сан, если бы вы только знали. Я боюсь, что обреку его на судьбу, в которой у него не будет права выбора, боюсь что буду бессильна и не смогу его защитить. Джун говорит о девочке, но я совсем не хочу дочь. Да и сына…  Что Джун, что Ичиро, им обоим живется несладко. — Голос Кайен становился всё тише. На её глаза навернулись слёзы. Ринтаро огорошила горечь, струившаяся с лица племянницы. — Может, лучше бы этот ребёнок вовсе не появлялся на свет… — Кайен осеклась и пришла в себя. — Ох, боги, что же я несу?! — Её рука взметнулась к животу, накрывая его, будто боясь, что дитё в утробе может её услышать. Хлюпнув носом, она быстро вытерла бежавшие по щекам слёзы. — Одзи-сан, пожалуйста, простите, если я вас рассердила. Не знаю, что на меня нашло. Несу что попало, не думая, не слушайте меня. Что обо мне говорить!        Кайен умолкла и казалась смущенной. — А это что такое? — Ринтаро отвёл спадающую на лоб чёлку в сторону, обнажив рассеченную бровь и пристально посмотрел в глаза племяннице. — Твой муж постарался?  — Нет… н-нет, о боже, да что вы! Данна-сама не бьет меня! — Кайен, вспыхнув, взяла его за руку и убрала от лица. Из неё вышел нервный смешок, — Прошу, Ринтаро-сан, поверьте, он не поднимает на меня руку, ни разу, даже голос на меня не повышает... Это…я сама.  — Что значит «сама»?        Кайен шумно вздохнула. — Честное слово, это такая глупость… Когда я вышла за Исе, то совсем не знала его. Со дня свадьбы мы почти не видимся с ним: у Садако-сан каждый день находится для меня уйма дел, с утра до вечера, времени на отдых толком нет, а когда он приходит с работы, и мы наедине, то не особо и разговариваем… — Кайен, не договорив, замялась, смутившись. Ей уже двадцать один, но она была совсем ещё девчонкой, только познавшей жизнь в браке и супружеский долг. — Пару недель назад он приехал домой на новой машине, и в тот момент я вышла во двор. Это было за несколько дней до того, как я узнала, что беременна. Он выглядел очень возбужденным, и когда увидел меня, то подскочил вдруг и потащил за руку прямо к ней. Это была какая-то гоночная машина, которую он заказывал из-за границы ещё в прошлом году, лимитированной сборки или вроде того, и в тот день он забрал её из автосалона. Он начал рассказывать, что это лучшая машина в мире, как он ждал её, и что стоит она бешеных денег, говорил про комплектацию, лошадиные силы и всё такое… Ну, я же ничего в этом не смыслю, одзи-сан, поэтому и слова не понимала ничего из того, что он мне говорит, и просто слушала из вежливости. Но тут Исе спросил, есть ли у меня своя машина. Отец не разрешал нам с Джун садиться за руль, и я ответила ему, нет, никогда и не было. Он очень удивился, и сказал, что если я захочу, то он сам научит меня водить и купит мне машину. Вы бы знали, как я была рада! Мне было так приятно его внимание. Я боялась, что из-за того, что наш брак устроили родители, мы будем друг друга сторониться и жить в доме, как чужие люди, только притворяясь семьей, и подумала… Я надеялась, что наконец-то у нас появится шанс сблизиться, узнать друг друга получше, и, может быть, у нас бы получилось полюбить друг друга. Ведь… ведь бывает же так, что люди женятся не по любви, но потом в браке спустя время чувства появляются? — Кайен залилась краской. — Исе предложил мне покататься на своей новой машине, я согласилась. Но когда я садилась внутрь, то забыла пригнуться и… и ударилась головой об дверь…       Повисла пауза.  — И что? — спрашивает Ринтаро, догадываясь, что это ещё не всё.   — Я… — Кайен вздыхала, никак не могла закончить, спотыкаясь об слова. — После этого… После того как я ударилась мне стало плохо. Меня вдруг резко замутило, закружилась голова, я не понимала, что со мной творится и испугалась, как бы не потерять сознание… — и, после долгого молчания, Кайен кое-как выдавила. —  Меня стошнило в салон.        Сначала Ринтаро уставился на неё, а потом, не удержавшись, разразился хохотом. Кайен, вся красная от макушки до пят, ошарашено смотрела, как он хохочет, и сама начала смеяться.  — Ох, одзи-сан… — заикаясь от смеха, Кайен спрятала полыхающее лицо в ладонях, но когда отняла их, Ринтаро увидел, что из её глаз хлынули слёзы. Плечи её слегка дрожали. — Как же мне было стыдно перед ним, я готова была сквозь землю провалиться! Ему пришлось везти машину в химчистку, чтобы отмыть её. С тех пор он и словом не обмолвился ни про машину, ни про вождение, и вообще со мной почти не разговаривает… Оно и понятно, я же всё испортила. Я всегда всё делаю не так. Это мое проклятие. Я неуклюжая недотёпа, рассеянная, вечно у меня всё из рук валится, говорю невпопад, не запоминаю ничего с первого раза, со мной говоришь, а я все время переспрашиваю: «Что-что?» и постоянно всех этим раздражаю, а чуть что — сразу глаза на мокром месте. Мать с отцом никогда не были мной довольны. Однажды ото-сан сказал, что я хорошая девочка, но глупая, поэтому никогда не смогу поступать в этой жизни по-своему и мне надо делать то, что мне говорят. Но я даже с замужеством справиться не могу... После свадьбы я изо всех сил старалась понравиться семье Исе, мне так хотелось хоть как-то угодить им, но ничего не выходит. Из меня никудышная жена. Муж меня избегает, Садако-сан упрекает и ругается, что я бестолковая и вряд ли из меня выйдет хозяйка, а его братья и сестра меня презирают. — Кайен потрясла головой из стороны в сторону, пытаясь овладеть собой. — Ну вот, опять я реву! Ради Бога, простите меня, пожалуйста, одзи-сан, моё поведение совершенно не приемлемо. Я не хотела жаловаться и вести себя, как плакса... Прошу, извините, мне так неловко перед вами, вы не должны были слышать все эти позорные вещи.  — Тихо-тихо, ну всё… Послушай меня, Ка-чан… Ну-ка, посмотри на меня, милая. — Ринтаро повернул племянницу к себе за плечи, поднял её голову за подбородок, достал из содэгути платок и вытер слёзы с её лица. — Не извиняйся передо мной. Ты ни в чем не виновата, и тебе не за что себя корить. Для этого нет ни одной причины, уж поверь мне, Ка-чан, так что ты прекрати это самобичевание. И чтоб я больше не слышал, как ты себя унижаешь, называешь глупой или недотёпой. Этот бред ты, пожалуйста, забудь. Ты поняла меня? Ты самая замечательная девочка, но тебе, к сожалению, редко об этом говорят. Ты веришь, что я говорю правду? — Кайен, опускает глаза, кивает. — Как тебе твой свёкр?  — О, Обата-сан чудесный… Он всё время меня смешит. Он единственный, кто зовет меня «Ка-чан». — Приходи к нему если тебя будет что-то тревожить и надо с кем-то поговорить. Обещай мне, что не пропустишь мимо ушей то, что я тебе сейчас сказал, и обратишься к нему за советом или помощью, если тебе они потребуются. Я знаю, что ко мне ты не пойдешь, и Джун с Ичиро тоже не признаешься, потому что не хочешь, чтобы они за тебя волновались. Ты поняла меня?         Кайен качнула головой. Её взгляд поднялся за его плечо, и тут племянница замерла, как каменная статуя.  — Томэ-сама... — произнесла Кайен слабым голосом, побледнев, словно ребенок, который знает, что его неизбежно ждёт наказание.        Ринтаро обернулся. В нескольких метрах от них стояла Садако Киндай. Садако поклонилась с формальной вежливостью, и поклон был возвращен. Женщина выжидающе посмотрела на Кайен: в чёрных глазах бликами мерцало сварливое недовольство, а губы сжимались в тонкую полоску, готовую в любую секунду разомкнуться для придирки. — Прошу прощения, дядя… п-простите меня, мне пора идти.  — Погоди, Ка-чан, — его рука исчезла в рукаве кимоно; через несколько мгновений он вытащил её вместе с омамори — андзан. — Для подарка твоему ребёнку ещё есть время, а это лично от меня. Я попросил монахов в храме Рёан-дзи помолиться за тебя.         Приняв омамори, племянница пробормотала благодарность, взяв его ладонь в свои руки и коснувшись им своего лба, после низко поклонилась.  — И вот ещё что — пока срок небольшой, я хочу, чтобы ты приехала к нам в Уракамэ. Тебе будет там хорошо — свежий воздух, море, тепло, в твоем положении нет ничего лучше, и никто тебе трепать нервы не будет. Шиота с большим удовольствием примет тебя и как следует позаботится. Возьмешь с собой Джун, если захочешь.  — Одзи-сан, я не… — Можешь, можешь. Отдохнешь пару неделек как следует и вернешься, ничего не случится, — сказал он веселым и слегка раздраженным тоном. Племянница что-то бормочет невнятно. — Смена обстановки пойдет только на пользу, как и общество женщины, бывшей замужем, которая даст молодой неопытной девочке пару дельных советов о браке. «Скажем, как поставить на место жуткую свекровь». — Кайен не ответила, однако взглянула на него уже не так нерешительно. — Я скажу Шиоте, что ты приедешь.  — Н-но… — Всё, ты согласна. Не спорь со мной, уж пожалуйста. И не волнуйся за Садако, я поговорю потом со стариком Обатой, чтобы отпустил тебя к нам. Ему она точно рот не откроет.        Ринтаро проследил за тем, как Кайен, опустив голову, поспешила к свекрови. Она уже почти дошла до неё, как вдруг споткнулась и упала. — Кайен! — крикнула Джун, кинулась к ней, и в мгновение ока подскочила к распростёртому телу, быстрее, чем он и Фудзи. Она подняла сестру, которая была сильно напугана, но не ушиблась.  — Со мной всё в порядке, — проговорила она, немного задыхаясь, ткнулась лбом в плечо старшей сестры. Джун прижала руку к её животу, взглянула с вопросом, с тревогой. — Не беспокойтесь, со мной совершенно всё в порядке... Это было так глупо с моей стороны.          Убедившись, что Кайен не пострадала, и падение не повредило ни ей, ни ребёнку, Джун отпустила сестру. К ней подошел Ринтаро.  — После того, как мы с тобой поговорим, Джун, тебе следует вернуться и спасти своего брата от мужа твоей сестры. Исе прилип к нему, как устрица. — Уверена, Ичи-чан сумеет с ним справиться.       Она шаловливо улыбнулась, произнося слово «Ичи-чан». Видно, ей самой было странно подумать, что строгий, красивый юноша, в которого превратился брат, был тот самый Ичиро, худой мальчик, лучший друг детства. — Как вам Ка-чан, дядя? — Ринтаро услышал в полном яда голосе Джун лютую злобу, снедавшую её. — Плохо выглядит, да? Худая как швабра. Это всё Садако. Старая сука гнобит и изводит её. На помолвке она назвала её толстухой, и заявила, что как только они поженятся, то будет следить за тем, что ест невестка, потому что жена его сына не должна быть коровой. Тварь. Сама на себя в зеркало давно смотрела?  — Джун, — осадил племянницу Ринтаро, но Джун и бровью не повела.  — Ей дают есть два раз в день, даже после того как та узнала, что она беременна. Рис, овощи и вода. Как вам рацион для той, кто носит ребёнка их наследника? Хотя я сомневаюсь, что Обата-сан такой дурак, что решит сделать Исе своим преемником, иначе они все лет через пять станут голодранцами. Я попросила Ичиро отвлечь Садако, чтобы дать Кайен поесть. Вы бы это видели — набросилась на еду, будто её привезли из голодного края, чуть тарелку не вылизала. — губы у Джун скривились. — Когда Кайен звонит, я каждый раз слышу, что у неё заплаканный голос. — Почему ты хочешь, чтобы она родила девочку?  — Они все ждут рождения сына, наследника клана. О девочке не может быть и речи. — Джун замолчала, но он заметил ироническое и презрительное выражение, появившееся на её лице. — Все любят мальчиков лишь за то, что они существуют, а девочкам приходится всю жизнь выпрашивать любовь и делать всё, чтобы её заслужить. Даже если будешь послушной, терпимой и удобной, и то не факт что повезёт. Они никому не нужны, пока не придет время выдавать их замуж и заводить детей. Если у Кайен будет девочка, ей не дадут любить её. Не позволят. Потому что не сын, а значит не наследник. Кроме мальчика они никого не хотят видеть. А после того, как она родит ещё одного ребёнка и им будет мальчик, все забудут о ней и будут заняты только им. Я полюблю любого, кого дадут ей боги, но я дала себе слово, что если у неё родится девочка, то я буду той кто будет любить её за то, что она появилась на свет. Хоть кому-то из нас должна достаться безусловная любовь.  — Твоя мать беспокоится о тебе, Джун. Ты сомневаешься в её любви?  — Любовь? — племянница посмотрела на него; он был готов поклясться, что в нём сквозило снисхождение, и тут Джун усмехается: — Да что она может знать о любви? Когда мать родила меня, ей едва исполнилось пятнадцать. Она ведь и сама была ещё ребёнком. Разве нет? Мама всю жизнь делала то, что ей велят — сначала ей помыкали родители, потом наш отец. Её приговор был вынесен ещё в детстве. Она вышла замуж и рожала детей, потому что ей сказали, что это её обязанность... Вряд ли мама хоть раз задумывалась над тем, чего хотелось бы ей для себя, у неё и шанса, в общем-то не было. Может, она пыталась нас полюбить…. Кто знает. Но я думаю, что нет. Любит она меня или нет, мне плевать. Этим Кайен всегда была озабочена, не я.        Ринтаро промолчал, однако мысленно ответил: что ж, с этим трудно было не согласиться. Кирара, мать Арисавы, относилась к дочери ревниво и властно, как капризная девочка к своей любимой кукле: наряжала её в дорогие пышные платья, каждый вечер сажала подле себя и расчесывала ей волосы гребнем, заигрывала с ней, не отпускала от себя, следила за каждым её шагом и требовала беспрекословного подчинения. Пока Арисава слушалась, то была любимой дочуркой, однако стоило ей допустить ошибку и сделать то, что Кираре не нравилось, дочка переставала быть любимой — та сразу же отстранялась, становилась холодной и чёрствой, глядя на дочь так, будто она была посторонним ребенком, который пристал к ней на улице. Ринтаро не раз замечал, как в детстве, будучи маленькой девочкой, Арисава сидела на полу, прижавшись щекой к закрытой двери родительской спальни, бормоча вслух догадки, чем же могла не угодить матери. С подобным воспитанием из Арисавы не могло вырасти ничего кроме хорошенькой глупышки. Её отец, Накамура, входил в совет директоров «Йохберг Групп» и до брака с Кирарой принадлежал к клану Риндо. Он был типичным услужливым подлипалой, которому хотелось жить богато, иметь высокую должность и быть как можно ближе к главной ветви семьи, и судьба дочери его волновала… пожалуй, ни насколько.        Кирара не была той матерью, к которой дети ходят по утрам в кровать под бочок поластиться, или бегут в слезах за утешением, расцарапав коленку до крови — она заботилась о дочери, руководила ей, но не любила, по-крайней мере так, как матери положено любить своего ребенка. Вряд ли та вообще знала, какой у дочери любимый цвет или кем бы она хотела стать, когда вырастет, но, по правде говоря, у Кирары всегда было больше проблем с детьми, чем казалось. Ринтаро был уверен, что на самом деле сестра их ненавидела. Стоило хотя бы вспомнить, как её глаза вспыхивали от хищной ревности, когда мать или отец обращали внимание на кого-то из братьев — стоя у баллюстрады, смотрела сверху, как сердитый божок, а потом нещадно лупила их, как только те отворачивались. Хотя ей хотелось иметь дочь. Он помнил, что в детстве Кирара мечтала выйти замуж и стать матерью, нянчить малыша, вылизывать его, как кошка новорожденного котенка, чтобы он принадлежал только ей одной. Отчасти, возможно, поэтому Кирара согласилась выдать дочь замуж за своего брата — ей была невыносима мысль, что кто-то чужой будет владеть той и делать с ней всё, что захочет. Её абсолютно не волновало, что девочка вступает в брак в столь нежном возрасте. Даже после замужества Кирара управляла жизнью дочери: говорила, что ей делать, как себя вести, как быть женой и матерью.       Арисава была славной, рассеянной, поверхностной, из тех вечно вздыхающих девиц с пеленой в глазах про которых говорят, что они «витают в облаках», но не от того что у них богатый внутренний мир, а от его полного отсутствия. Застенчиво жеманясь, она ходила на цыпочках, разговаривала шепотом, вздрагивая и сжимаясь, когда кто-то окликал её, после чего пугливо улыбалась. Фарфорово-бледное лицо, золотые волосы, голубые глаза, маленький вздернутый носик — похожа на красивую куклу, с которой никто не играется и хранят на полке за стеклом. Арисава одевалась точно также, как наряжала её в детстве мать, и, казалось, в самом деле воспринимала себя куклой — на семейных ужинах, званых приемах или вечеринках Ринтаро не раз замечал, как та подолгу неподвижно застывала со стеклянными глазами и бессмысленной улыбкой на лице. Андо и нужна была именно такая жена: миловидная и пустоголовая, которая беспрекословно исполняет все что велит муж, не путается под ногами и помалкивает.  — Все знают, что Исе таскается по девкам с самого дня их свадьбы и не проходит мимо ни одной юбки, спит с официантками, гардеробщицами и подружками друзей. Этот кретин всю семью позорит своими выходками. Его мамаша считает, что после брака он должен остепениться, а если этого не произойдет, то виноват будет кто?  Кайен. Плохая жена, значит, раз не сумела перевоспитать, недостаточно, видите ли, его обхаживает. — Джун в сердцах выругалась. Ринтаро следовало бы остановить запальчивую речь, но он не стал этого делать, позволив выговориться:  — Как мог отец выдать её замуж за Исе?! Ему всегда было плевать на её чувства! Он думал только о том, какую долю получит в «Сигэнобу» после того как они поженятся. Ни он, ни мать даже не спрашивают, как у неё дела, их даже не волнует, что у неё будет ребёнок. Теперь до конца жизни Кайен из-за него будет несчастна с этим никчёмным ублюдком, потому что не сможет с ним развестись. Чья это вина, Ринтаро-сан? А? — голубые глаза Джун стали совершенно ледяными. — Я знаю, что мы с ней просто неудачные попытки перед тем как родился Ичиро. Я знала это с тех пор, как мать забеременела Кайен. Когда ей сказали, что у них будет ещё одна дочь, видели бы вы, как её всю перекосило. Потом рыдала и сокрушалась весь вечер. Девочка! Какой ужас! Отец несколько недель ходил с угрюмой рожей и не разговаривал с нами, будто у него лично случилась трагедия. Он даже не захотел взять Кайен на руки, когда её привезли из родильного дома. А когда мама носила Ичиро… Ба, да он с матерью всю беременность носился, пылинки сдувал, сам возил по больницам и вызывал врача по самому пустяковому поводу. Где-то кольнуло? Голова кружится? Живот тянет? Нет аппетита? А вдруг что-то с ребенком? На маму ему было всё равно, вы же понимаете... Она просто инкубатор, который вынашивал для него сына, его заботил только ребенок. Когда у неё начались схватки, он бросил все свои дела, чтобы присутствовать на родах. — Джун резко остановилась, уперла руки в талию, и посмотрела вниз, согбенная, сгорбленная, очевидно, пытаясь взять себя в руки. — Знали бы вы, как я ненавидела Ичиро... Он лежал в колыбели, такой крошечный и беспомощный, все носились вокруг него, а я видеть его не могла. Каждый день молила богов, чтобы они забрали брата, хотела, чтобы его хватила какая-нибудь страшная болезнь и он умер. Назло отцу. Чтобы они его наказали, и у них с матерью больше не было детей. — сказанное заставляет Джун горько усмехнуться. — Не говорите ничего, одзи-сан. Это отвратительно, я понимаю. Я желала смерти младенцу, и меня наверняка ждет за это карма. И вышло так, что Ичиро единственный, на кого мы с Ка-чан можем положиться. До того, как я это поняла, я с ним мерзко обращалась. Обижалась на то, что ему достается всё внимание, вот и отыгрывалась, делая гадости, и Кайен подстрекала, хотя ей совсем не хотелось над ним издеваться... Но Ичиро никогда не обижался и не ябедничал, а когда на нас нападал отец, то каждый раз несмотря ни на что заступался за нас, защищал и брал вину на себя. Он нас с Кайен всегда боготворил. Всегда. Будто ещё в детстве всё понимал, про нас, про родителей, и хотел как-то облегчить нам жизнь, сделать её хоть чуть-чуть сноснее… Без него наша жизнь была бы кошмаром, одзи-сан, но даже Ичиро не может пойти против его решений.  — Джун… — Отец думает, что мне нужно выйти замуж, и тогда у меня мозги встанут на место. Когда мама берет с собой на очередной приём или к кому-то в гости, кажется, что она только затем везет меня, чтобы найти мне жениха и поскорее избавиться. Я им уже глаза мозолю. А от женихов этих, так называемых, меня уже просто тошнит — такое ощущение, что они все с меня мерку снимают. По меркам общества я уже старая дева и обременяю свою семью, когда мне давно пора заводить свою... Но я предпочту наложить на себя руки, чем согласиться выйти за того, под кого отец захочет меня подложить.   — Надеюсь, ты сейчас возьмешь свои слова обратно.  — Зачем? — Джун с усмешкой скривила губы так, что вышел злой оскал. — Думаете, не смогу?  — Ты считаешь, что я пытаюсь взять тебя на слабо? — сурово сказал он, взяв племянницу за локоть, развернул к себе. — Забудь весь этот вздор о смерти немедленно, поняла? Ты всегда можешь отказаться от брака, если тебе не понравится муж.  — Иногда я забываю, дядя, что вы мужчина и думаете, как все мужчины. — в ехидности племянницы Ринтаро уловил долю отчаяния и негодования. В отличие от младших сестры и брата, Джун очень плохо воспринимает попытки распоряжаться её жизнью. Она мечтала вырваться из семьи, но не знала как. «Замужество — клетка в поисках птички» — как-то раз пошутила Итори. До Ринтаро не сразу дошел смысл сказанного женой. Наверное, его племянница права. Он был мужчиной. Что он знал о том, каково быть женщиной в их мире?  — Что ж, возможно. — Поверьте, он знает что и как сказать, чтобы ты не видел другого выхода, кроме как исполнить его волю. — он услышал, как Джун набрала воздуха в лёгкие. — У твоего отца сложный и упрямый характер, но он не изверг. — и спросил Ринтаро — нарочно, как показалось Джун, чтобы озадачить или испытать её. — Или ты считаешь иначе?        Джун помрачнела.   — Последний год мы с ним постоянно ссоримся. Он уже не скрывает, что я действую ему на нервы. Хуже всего, что из-за меня они с Ичиро тоже ругаются. Я прошу его не вмешиваться, но он меня не слушает. Он считает, если отец увидит, что он на моей стороне, тот не будет на меня давить. Ага, как же… — Джун повела челюстью. Когда она вновь заговорила, её голос зазвучал глухо. — Накануне он сказал, что дает мне год, чтобы я выбрала кого-нибудь по доброй воле, иначе последствия будет нести Ичиро. Отец знает, что если попытается выдать меня замуж насильно, то я сделаю всё, чтобы испортить свадьбу, и решил использовать его как кнут, чтобы я не рыпалась. Мама говорит, что мне следует проявить больше терпимости и тогда мы лучше поймем друг друга. Чушь какая-то… Хотя от неё это было ожидаемо. Она всегда судит обо всём поверхностно. Ей всегда кажется, что мы сами выдумываем себе проблемы, а когда я пытаюсь до неё достучаться, она тут же отстраняется и не хочет ни во что вникать. «Сделай, как скажет отец, он лучше знает, не перечь ему», «Не серди отца, не нарывайся, не будь такой своенравной». «Ты ничего не знаешь о жизни, слушайся отца, не спорь с ним». — передразнила Джун тоненьким противным фальцетом. Ринтаро должен был сделать замечание, но ничего ей не сказал. Племяннице нужно было выплеснуть наружу то, что сидело в заточении, годами задавленное терпением и послушанием. — Иногда я ей завидую. Она глубоко несчастна, но даже не подозревает об этом — то ли от своей глупости, то ли от того, что все время как в дурмане из-за лекарств. — Джун осеклась. — Ей удобно жить так. Или уже привыкла за столько лет, что живем мы не в семье, а в клетке с кровными узами… Но, возможно, оно и к лучшему. Иногда я думаю, лучше не позволять себе узнать о том, что ты несчастен. Иначе и с ума сойти можно. Но выходить замуж? Ни за что.         «Что же с тобой делать»? Ринтаро внимательно посмотрел на неё. Он знал, что Джун столь же несгибаема, как он, не отступит ни на йоту, даже если ей прикажут. Несомненно, замужество против воли её убьет — не в прямом смысле слова, но искра, горящая в ней пока что, потухнет, и её уже будет не зажечь. В имеющихся условиях надо найти мужчину, который не будет ей руководить. Да, это было бы лучшим решением, он стал бы для неё освобождением от отца и всего клана. Но где такого найти?  — Желаете вернуться? — голос Джун ворвался в его мысли. Племянница кивнула на дворец.  — Уже утомилась от старика? — улыбнулся Ринтаро.  — Я бы провела с вами весь оставшийся вечер, одзи-сан.  — Взаимно, моя дорогая. Нет, давай ещё немного пройдемся. Свадьба без нас никуда не денется.  — Ваше отсутствие могли заметить. Вы не хотите пообщаться с гостями? Многие из них ваши друзья.  — С друзьями я уже пообщался, а с кучкой людей, набивающих брюхо шампанским и фуа-гра, чьи лица я видел каждый божий день на протяжении сорока с лишним лет — нет уж, уволь. — Вы и так уже стали отшельником, дядя. Хотя я понимаю, почему вы избегаете общества. Приходится сталкиваться с людьми, которые знают про вас слишком много.         Ринтаро усмехается.  — Ты первая, кто говорит мне, что я избегаю общества. Обычно все твердят, что я душа компании и настоящий весельчак.         Джун смеется от души. Кайен была похожа на Арисаву, а в Джун Ринтаро видел дух Кирары — дерзкий, своенравный, но без её жестокости, без её безумия.  — Как обстановка дома?  — С появлением новых воспитанников стало живее. Одна из них недавно подняла всех на уши, подравшись с Яцуя. — Что, задала ему хорошую взбучку? — Ринтаро прищуривается со смешком.  — Ударила его локтем в глаз, когда он топил её в пруду. Чёрт знает, что они не поделили между собой, этот злобный засранец наверняка заслужил свой фингал. Хинамори-сан такую шумиху устроила! Накинулась на неё прямо за столом, чуть в клочья не порвала девочку. Не понимаю, как она может быть настолько слепа к Яцуя. Вот уж кто давно заслуживает хорошей порки… Через пару дней после того случая у него в комнате нашли щитомордника. Нам с Ичиро показалось, что это не простое совпадение, если вы понимаете о чем я. — Да ну? Змею в комнату подбросила? К Яцуя? А что Хинамори?  — Никто не сумел доказать, что это она, но Хинамори-сан с тех пор следит за каждым её шагом.  — Как её зовут?  — Рика. Милая и приятная девочка. Воспитанная, смышленная, много знает для своих лет и язык у неё острый, хотя с виду и не скажешь. — Джун раскрыла веер и принялась им обмахиваться. — Хинамори считает, что Гирей-сан к ней расположен. Я слышала, он время от времени приглашает Рику поиграть с ним в шахматы. Не знала, что наш глава увлекается шахматами, а вы?  — Боюсь, что нет.  — Он также распорядился пригласить для неё мастера кэндзюцу, чтобы тот занимался с ней в нашем додзе. Индивидуально. И организовал тренировки дзюдо в Кодокан.  — Вот как? — Девочка выразила желание пойти в армию, чтобы в будущем попасть попасть в гвардию. Полагаю, после академии Васега её отправят в военное училище.  — Ясно. Необычный выбор.  — И не говорите, я и сама была удивлена. Большинство прежних  воспитанниц стремились во дворец в услужение королевам. В их положении это наилучший выбор — став придворной особой при королеве, обрести положение в обществе, полезные связи, а некоторые нашли себе очень удачную партию среди членов высшей касты. Но вопрос, возьмут ли её в гвардию с учетом того, что она родилась не в Какине.  — Что ты имеешь ввиду?  — Девочка попала в храм Шинкогёку благодаря своему дяде. Она из Федерации Очима, из Нурарихён. — пояснила Джун. Её веер замер. — Вы помните, год назад там случился ужасный теракт? На алмазных шахтах.  — Хм… — произнес Ринтаро, глядя перед собой. — Значит, эта малышка одна из тех нескольких выживших?  — Да, её мать и братья тогда погибли. Недавно, кажется, преступников нашли и посадили в Гарону.        Тюрьма Гарона, находящаяся в Федерации Очима, имела столько же печально известную репутацию, как и Беракдар — тюрьме на острове  Хиндариман на месте бывшей военно-морской базы Вергероса в Каронийском океане. Гарона и Беркардар были особыми тюрьмами, предназначенными для содержания самых отмороженных, самых опасных и неисправимых преступников — жестоких маньяков, серийных убийц и террористов — которые больше никогда в своей жизни не должны даже мечтать вдохнуть вожделенный воздух свободы. Попасть туда — получить билет в один конец: по решению суда в Гарону сажали либо пожизненно осужденных, либо смертников.  — А какое отношение её дядя имеет к Шинкогёку?  — Не знаю, Ринтаро-сан. Про него я ничего не знаю, поэтому не могу вам ответить. Возможно, Гирей-сан в курсе, да. Рика упоминала, что её дядя знаком с монахом, который служит в Шинкогёку. Должно быть, оставил девочку ему на попечение. По-моему, довольно неразумное решение, вы не согласны? Бросать ребёнка в другой стране с незнакомыми людьми. — Монах — настоятель храма? Каннуши Йошинори?  — Ох, нет. Его по-другому зовут… Говорила же… Сейчас, секунду, я вспомню… Ах, точно, Сейширо.         Джун повернулась к дяде и встретила потемневший взгляд, смотрящий на неё в упор, и очертания сжатой челюсти.  — Сейширо? Это имя ты услышала, Джун?  — Что? — спросила она, недоумевая. — Что-то не так?  — Ничего… — протянул Ринтаро, пытаясь найти правдоподобное истолкование невольно вырвавшимся у него словам и не дать эмоциям прорваться, чтобы не пугать племянницу. — Не бери в голову.  — Вот она, кстати.        Джун указала на детей, стоящих под смоковницей возле энгавы, мальчика с костылём и девочку в зеленом кимоно.        Кто бы что ни говорил, пристальные взгляды чувствуют даже дети, внимание к себе со спины — Ринтаро так долго смотрел на девочку, что та в конце-концов повернула голову. За лохматым кипарисовиком их с племянницей не было видно, поэтому воспитанница, посмотрев по сторонам, повернулась обратно к мальчишке.  

***

      Свадьба была шумной и многолюдной — от гигантского, трещавшего по швам празднества голова у него раскалывалась. Церидних сидел на кушетке в галерее между залами, где потише, и где его мутило от отвратительной мигренеобразной головной боли, отдающей в висок, когда к нему, придерживая пышное платье, подошла виновница торжества.        Севанти встала над ним, метая молнии, как бог-громовержец, явно чем-то недовольная. Церидних флегматично посмотрел на неё. Ему совершенно не хотелось заводить с ней диалог, но все же он заставил себя спросить:   — Чем-то могу помочь?  — Да, будь так любезен. Организатор сказал, что ты попросил перенести свое выступление на час позже. Могу я поинтересоваться, почему это не было согласовано прежде всего со мной?         До чего у неё противный голос… Или он звучит так, потому что у него голова трещала? Сейчас все звуки действовали ему на нервы.  — Неважно себя чувствую. — ответил Церидних, — Это проблема?  — Почему ты подошел к нему, а не ко мне?!  — Не знаю. Решил, что логичнее подойти к тому, кто руководит мероприятием.  — «Мероприятием?» — мачеха сморщила нос. Видно, её задело, что столь важное событие, как собственная свадьба, да не просто свадьба, а королевская, окрестили «мероприятием», и продолжила зудеть. — Свадьба, мой дорогой, расписана по минутам! Я не хочу узнавать об изменениях случайно от посторонних людей! Через час был запланирован наш первый танец, а теперь его придется переносить и предупреждать весь персонал о том, что сначала будет твое выступление, и после него…       «Господи, да угомонись ты». За несколько недель до свадьбы отец попросил его исполнить на торжестве какое-нибудь произведение на свой вкус, и он согласился. Почему бы и нет, подумалось ему? Церидних был не против получить немного внимания, правда, с условием, что организатор свадьбы и мачеха одобрят его выбор. Зря подумалось. Они отвергли практически все предложенные им ноты — двадцать восемь замечательных сонат и симфоний от Мендельсона до Шуберта, пока, покорчив рожи и вынув из него все кишки, не согласились на «Вальпургиеву ночь» Гуно с такими лицами, будто оказывали ему величайшую милость в его жизни.         Слушая новоиспеченную мачеху в полуха, Церидних надеялся, что она исчезнет, в буквальном смысле слова, от неё останется лишь липкое пятно на полу, и он сможет посидеть в благословенной тишине.  — Как странно. Свадьба твоя, но имеют почему-то меня.  — Что ты сказал?! — Я говорю, что ни к чему устраивать бурю в стакане и переживать из-за ерунды. Всё отлично, гости довольны, и, если говорить честно, то всем наплевать, что и когда у вас там должно быть расписанию. Это волнует только тебя и твоего организатора.        Церидних поднялся с кушетки и повернулся, чтобы уйти, но Севанти, яростно хлопая ресницами, неожиданно вцепилась ему в руку и прошипела: — Ты должен слушаться меня. Я твоя королева!  — Милочка, таких как ты тут ещё пять штук. Советую об этом не забывать.  — Как ты?…         Церидних сделал шаг ближе, оказываясь вплотную к мачехе — несколько за гранью дозволенного правилами дворцового этикета, отмеряющего расстояние между персонами во время беседы. Чтобы наклониться к её уху, ему пришлось согнуться почти на треть.  — Тебе удалось приложить много усилий, чтобы присосаться к моему отцу и называться «Ваше Величество», но будь готова, что этим игра не закончилась. Вскоре после свадьбы тебя будет трахать не один член нашей семьи, но если будешь послушно раздвигать ноги, то получишь жизнь о которой мечтала. Надеюсь, понятно, что я имел ввиду вовсе не короля. — закончил Церидних тоном, любезнее которого и вообразить себе было невозможно. — Забыл сказать — поздравляю со свадьбой.        Он стряхнул с себя ее руку и ушел вглубь галереи, направляясь к лестнице, ведущей на балкон. Там он встретил Фуйгецу и Кочо — хихикая, они прошмыгнули мимо с букетом невесты, который умудрились каким-то образом умыкнуть со стола. Церидних усмехнулся. Миловидные Кочо и Фуйгецу были ничего, но щекастая Тайсонг, которая в легком замешательстве ковыляла за сводными сестрами, была похожа на поросенка и вряд ли станет королевой красоты — уж очень любит пирожные. В прошлом году, приехав во дворец на Сёгацу, он столкнулся с ней в Зале Фениксов: та неуклюже кружилась, изображая балерину, и налетела на него. Тайсонг впала в ступор, уставившись на него, как на забредшего жирафа, пропищала «извините» и убежала.         Церидних недолго наслаждался уединением — вскоре на балконе его нашел Гирей. — Луна сегодня просто загляденье, скажи? — не оборачиваясь, сказал Церидних. — Единственное, за что я люблю это место, так это за вид. Лучше не придумаешь.  — Ты сюда насладиться видом пришел? — шурша длинными одеяниями, тот подошел к нему, сложил свой веер и спрятал его в рукав.  — Ты так спрашиваешь, будто я замышляю какую-то гадость. — ворчит Церидних.  — Не знаю, что ты там замышляешь. Другие гости не сбегают с приёма, чтобы полюбоваться на луну.  — А ты сам-то что тут забыл?  — Надо кое с кем встретиться.         Церидних поворачивается и смотрит на Гирея. Тот отвечает ему взглядом и приподнимает брови с намёком.  — Чего? С ним, что ли? — Не здесь, — Гирей, оборвав его, повел головой в сторону и, не дожидаясь ответа, развернулся. — Пошли.         Оттолкнувшись от балюстрады, Церидних, досадливо цыкнув, последовал за Йонебаяши.       Всюду на постах стояли солдаты из отборных частей личной армии королевской семьи. Дойдя до нижнего яруса, Церидних махнул ему рукой, и они свернули в галерею, закрытую для посещений, где не было охраны,  с окнами-амбразурами, каменным полом и деревянными перекрытиями. Все ярусы Хойдзё были зашпигованы камерами видеонаблюдения, датчиками движения и сигнализацией, которая в мгновение ока могла привести в боевую готовностью всю национальную гвардию. Но некоторые места во дворце имели «глухие» зоны без прослушки — камеры записывали изображение без звука, к примеру там, где проходили аудиенции высшего руководства.  — Черт побери, он как обычно — вперед заказывает музыку, а все мы под неё пляшем. — Церидних отхлебнул из прихваченного бокала с джином. — И почему именно сейчас? Нашел время для дружеских посиделок, когда собралась вся знать и рать.  — Возможно, как раз по этой причине, встреча у него может быть тут не только с нами. — Не только с нами? Я думал, эти ребята находятся в подчинении у твоего клана, а не предлагают свои услуги всем направо и налево.         Гирей пропустил мимо ушей комментарий.  — Ты же весной стал Крестным отцом. Разве Сейширо не должен был после этого принести тебе клятву верности?         Церидних не дождался ответа и на это. По всей видимости, его это волнует, но признаваться тот не будет. — Сам знаешь, сейчас такие времена, никому нельзя верить. Лучше, чтобы на руках были гарантии, а то мало ли что. Ты же не считаешь, что каждое его слово — чистое золото?  — Я похож на дурака? — фыркнул Гирей. Церидних прыскает смешком.  — Не знаю, есть ли у дураков отличительные знаки. У тебя аспирина нет? Голова сейчас лопнет.  — Я тебе что, аптека? — Гирей косит на него взгляд, морщит нос, — Чем ты надушился? От тебя смердит, как от шлюхи из Шиона.  — Ауч. Это вообще-то авторский парфюм. — обиженным голосом  отвечает Церидних, но при этом улыбается. — Что это с тобой сегодня, а? Ведешь себя как пубертатная язва. — Тебя изображаю. В кои-то веки ощутишь на своей шкуре, какого это — находиться в твоем обществе. — Гирей хмыкнул.  — Пока никто кроме тебя столько не жаловался, что мое общество ему неприятно. — Церидних толкнул дверь плечом, и они вошли в следующую галерею. — Разве что только Бенджамин. — Ты так ненавидишь своего брата, что создается впечатление, будто у тебя к нему личные счёты.  — Не то чтобы личные счёты… Я же не ты. Просто зудит не очень приятное чувство, которому я пока не нашел название. Как когда думаешь о ком-то и ловишь себя на мысли, что хочешь его увидеть, только тут всё наоборот. Можно сказать, меня раздражает сам факт его существования.  — Что ж, скоро тебе предоставится возможность избавиться от источника раздражения.  — Думаешь, речь пойдет о планах Чёрного кита?  — Кто знает. — Гирей снимает очки, протирает стекла платком. — Но если мы что-то и узнаем о планах Сейширо-доно, то это ничего не значит — у него всегда имеются планы внутри планов. Он может говорить все что угодно, но это никогда не будет тем, что у него на самом деле на уме.         Эхо от их голосов разносилось по широкому пространству. На небе поднялась яркая луна, и, заглядывая в окна, освещала тусклую галерею. — Может, ты и не дурак, но по-моему Сейширо глубоко запустил в тебя свои нечистые ручонки, и скоро настанет день, будет вертеть тобой как угодно. С тех пор как три года назад он стал главой Хейл-Ли после старины Киёсио, он от тебя прямо не отлипает… Или ты от него? Ну да, он же решает все твои проблемы. — поддел его Церидних.  — Как и твоя мать. — не остается в долгу Гирей.  — По-крайней мере, я не просил у неё совета, как прикончить своего отца.  — За исключением советов по поводу других своих родственников. — заметил Гирей.  — Не ровен час, как и у тебя до них дойдет дело. — у Церидниха рот не закрывался — впрочем, он вообще редко когда бывал закрытым. — Ты в последнее время какой-то нервный. Еще пьешь свои таблеточки или они тебе уже не помогают? Может, достать тебе что-нибудь посильнее? — он смотрел в темноту. — Знаешь, а ты здорово подсобрался. Ещё пару лет назад я был уверен, что ты закончишь также, как младший сынок Нейджире, в исправительной колонии. Или в гробу. Но там оказался твой отец, а ты — кто б мог подумать — стал главой клана! Сказал бы мне об этом кто тогда, я бы ему не поверил. Впрочем,  был уверен, что старик Ринтаро тебя раскусит и прижмет, но он убежал от тебя аж в Уракамэ к другому внуку. Хотелось бы знать, почему. Не сомневаюсь, и тебе хочется. Опасается, наверное, что ты его захочешь отправить в потусторонний мир. Или у него есть против тебя какой-то план, а? — Гирей, сохраняя безмятежную улыбку на лице, внутри окаменел. — Когда собираешься отжать у Андо «Аомори»?  Или сначала возьмешься за Канаме, приберешь к рукам главное детище вашего клана? Только будь осторожнее с Сугой, он хоть и старый, но кусается.         Он остановился и повернулся к нему.  — Церидних, на забывай, что мы с тобой сидим в одной лодке. Если я потону, то захвачу тебя с собой.  — Это ты о чем? — тот хмурится, будто не понимая.  — О том, что ты болтаешь вслух много лишнего и, кажется, не переживаешь о том, что знаешь слишком много.         Церидних цокает языком, усмехаясь.  — Извини если я тебя чем-то обидел. Но позволь кое-что спросить — ты и меня отравишь, если я тебе перейду дорогу?  — Закрой рот. — рыкнул Гирей. На его лицо упали тени, и оно стало казаться пятнистым и страшным. Он уставился на луну, пытаясь справиться с приливом бешенства, поднимающегося изнутри, как из тигля. Оно разгоралось, бурлило и плевалось искрами. Ему хотелось кого-нибудь убить. Нет, не кого-нибудь, а вполне определенного, но и думать нечего, хотя сама мысль возбуждала. Злоба билась где-то за грудиной, как второе сердце. Осознавая, что в этом состоянии он в любую секунду заведется с чего угодно, он напомнил себе о самоконтроле — жизненно важном навыке. Нельзя выходить из себя, только не здесь и не сейчас. — Считаешь себя лучше всех?  — Ммм, нет. Мне есть к чему стремиться. — тянет Церидних.  — Надо же, у твоего самолюбования прогресс.         Гирей увидел, что после этих слов губы Церидниха растянулись в улыбке, после которой, как правило, стекал зловонный яд.  — Но я лучше тебя. И всегда был. — тот допивает содержимое стакана залпом, ставит его на деревянную подставку с самурайским шлемом, и беспечно тянет. — Ну, Гирей, брось. Неужели ты всё никак не можешь забыть свои детские обидки? Что ты как маленький, в самом деле. Если бы ты по-прежнему называл меня другом, то, волнуясь за тебя, я бы сказал, что жить прошлым и старыми обидами вредно для душевного здоровья. Никогда не посещала в голову мысль сходить к специалисту?         Гирей уставился на него, уверенный, что ему послышалось, даже шаг замедлил, потом разразился хохотом.  — Ты предлагаешь мне сходить к мозгоправу?  — Я сделаю вид, что не слышу иронии. Тебе не мешает с кем-нибудь поделиться, раз мне не хочешь. Слышал ведь выражение «Кто старое помянет, тому глаз вон». Его не просто так придумали. Ты подумай. Вдруг тебе это поможет? Я имею ввиду, поплакаться и пожаловаться, что родился «паршивой овцой» в семье и всю жизнь был изгоем. Хотя я бы тоже обиделся, если бы родной отец считал меня ничтожеством.  — Как-нибудь переживу.  — И всё-таки ты подумай, опальный принц, — тот отворачивается и непринужденно присвистывает, зная, как его выводит из себя прозвище, которое в пансионе сверстники выводили на все лады, как только он где-то появлялся. Руководил этим оркестром Церидних, являющийся и его композитором, и дирижером. — А ведь когда-то мы с тобой были лучшими друзьями, помнишь? — обронил он с того ни с сего.  — Нет.  — Разве? Веришь или нет, ты был моим первым другом. И я твоим, верно? Вряд ли я ошибаюсь. Но потом ты решил, что ненавидеть меня гораздо приятнее, чем дружить. Мы ведь с тобой похожи. Признай. Я сразу это понял. Рыбак рыбака видит издалека — вроде как сектант, который сразу чует единоверца.  — То, что ты двуличный лицемер, я сразу увидел.  — Говорю же — похожи.— в его улыбке теперь были не только нотки собственного превосходства, но и снисходительности. — Какой же ты вредный. Неужели у нас нет ни шанса поладить?  — Не говори так, будто тебе это интересно.        К его несказанному удивлению, Церидних не ответил — тот человек, который не успокоится, пока за ним не будет последнего слова. Гирей глянул на него боковым зрением. Губы вытянулись, зеленые глаза прищурены, глядит перед собой...нет, просто взял паузу, чтобы подумать о чем-то.   — Не волнуйся — мой рот заперт плотнее, чем створки старой устрицы.         Гирей хмыкнул. Вряд ли их отношения когда-то можно было называть дружескими, но жизнь с самого детства и до сих пор сталкивала друг с другом. Впервые они встретились, когда ему было десять — Церидних был младше его почти на три года. До того как судьба свела их в пансионе в Канагава, они виделись в Тансене: тётка часто приглашала своего крестника в гости. Бабушка думала, что компания сверстника пойдет ему на пользу, и надеялась, что они с Цериднихом задружатся и будут проводить время вместе, но ни тот, ни другой к дружбе не рвались — каждый раз, сидя в разных концах комнаты, они лишь молча поглядывали друг на друга, как два зверя, повстречавшихся в сумерках; он — настороженно, а Церидних — насмешливо, почти с вызовом. Тот смотрел в его сторону, нахально задрав подбородок, и открыто отвечая взглядом на взгляд. Кто не отводит глаз, тот выигрывает, и долгое время это был их единственный контакт. Принц сидел на татами, ярко освещенный солнцем с независимым видом, и не делал первый шаг вовсе не от мучившей застенчивости — какая там застенчивость! — а от того, что друзья ему были не нужны.        В пансионе сверстники его сторонились. Это было очевидно, хоть и демострировалось не в открытую, потому как он носил фамилию Йонебаяши, но те общались с ним вяло и походя. Но, как и Церидних, он не был тем ребенком, который в детстве был заинтересован в приятелях — он в них не нуждался, и саму необходимость дружбы не понимал, хотя все заверяли его, что без друзей он отчего-то должен чувствовать себя одиноким. Одиноким он себя не чувствовал — большую часть времени он был раскален злостью и неутихающей обидой на то, что его услали в поганый пансион, а бабушка, обещавшая ему, что он останется дома, с ней, не сдержала обещание и позволила отцу отправить его в место, кишевшее гнусной оравой детей, которых он возненавидел с первого дня. Несколько месяцев все его мысли были полностью поглощены недопустимым предательством: он исходился желчью и тоской, проклинал её, обзывал про себя, мечтал наказать и воображал различные способы, как это осуществить, чтобы та поняла, как перед ним виновата и раскаялась. Больше всего он желал, чтобы бабушка чувствовала свою вину за то что заставила его так страдать.           Церидних же вызывал и у сверстников иные, противоречивые чувства — его и обожали, и боялись, но последнее не помешало ему очень быстро стать всеобщим любимчиком. Те, кому он благосклонно позволял с ним водиться, ошеломленные его самодостаточностью, считали её за крутость и были фанатично преданы ему. В окружение сверстников он чувствовал себя, как рыба в воде, и умело управлял своими «друзьями». С малых лет тот знал, что нужно делать, что говорить, чтобы произвести впечатление, как вести себя, как понравиться и получить то, что хочется — он вёл наблюдения, потом дожидался нужного момента и играл свою роль. Церидних развлекался тем, что настраивал детей против друг друга, мог стравить лучших друзей себе на потеху, упиваясь тем, как они объявляют друг друга заклятыми врагами, и по щелчку пальцев сделать из ребёнка отброса, то, кого все будут обижать, унижать, подкалывать. Не было никаких причин. Ему просто это нравилось. Для него сеять раздор было также естественно, как змее заглядывать в птичьи гнезда, чтобы полакомиться яйцами.         Их мнимая дружба, в глубине которой всё это время таилось нестихающее соперничество, длилась несколько лет — до одного случая, когда ему было пятнадцать, после которого его исключили из пансиона. Теперь Гирей вынужден иметь дело с человеком, которому не доверял ни на йоту — в любой момент он по своей прихоти мог разрушить все его планы.       «Есть ли у Церидниха слабости, которые можно использовать, чтобы сдерживать его? Один чёрт знает. У любого человека они есть. О, я много бы отдал, чтобы знать. Чего бы я только ни отдал за то, чтобы взять его за горло». Какое-то время назад он даже организовал за ним слежку, но любая, даже самая многообещающая мелочь в итоге приводила к мягко-непроницаемому барьеру.        Сойдя с дороги, они прошли по узкой тропинке, ведущей в тясицу, столь аккуратно выложенной камнями во мху, что, казалось, камни росли из него. Церидних поймал в воздухе светлячка; потом, зажав его двумя пальцами, оторвал задок, который раздавил и растер вокруг пальца, – получилось светящееся кольцо. Бросив умирающую букашку в траву, стал любоваться на свою руку. В глубине сада стояла неприметная постройка с деревянной крышей, скрытой за айлантами. Строение стояло на сваях из дерева, возвышаясь на фут или около того над ковром из чистого белого песка. Домик предназначался для проведения чайной церемонии и был построен только для этой цели за большие деньги из дерева редких пород. Впрочем, иногда эти уединенные постройки, возведенные на укромных полянках, использовались для свиданий и тайных переговоров.         Пригнув голову, они зашли в мидзуя. Кионе — санро-кай, один из главных приближенный к оябуну Хейл-Ли, его «рук», стоял на коленях перед закрытыми сёдзи.  — Счастливец сторож дремлет на крыльце, но нет покоя голове в венце. — продекламировал Церидних.  — Ха-ха, — «посмеялся» Кионе. Смех получился невероятно четким. Похоже на то, как если собака, глядя вам в глаза, отчетливо скажет «гав». — Вы не торопились.  — Есть повод бежать сломя голову? Только не говори, что он при смерти, и мы пришли услышать последние наставления у смертного одра.  — Не дождетесь. У вас есть при себе оружие?         Церидних отдал ему нож за пазухой в скрытой кобуре, вшитой в брюки. Гирей вытащил из рукава хаори изогнутый керамбитовый клинок.  — Всё? Или ещё что-то есть?   — У меня всё. А у тебя? — Церидних посмотрел на Гирея. Тот отрицательно качнул головой. — Мы перед вами беззащитны, как новорожденные младенцы.   — Пистолеты?  — Что вы, мы же не террористы.        Внутри тясицу состояло из одной небольшой комнаты с грубо сработанными ширмами, тесаными балками и ирори посередине —  квадратной ямой в полу, выложенная камнем и оснащенной крюком с подвешенным на нём глиняным чайником.  — Добрый вечер. — поднявшись, Сейширо церемонно поклонился и показал на подушки вокруг ирори. Возле дзабутона, где сидел оябун, лежала шахматная доска с незаконченной партией. — Рад вас видеть. Пожалуйста, присаживайтесь, надеюсь, вам будет удобно. Прошу прощения за скромные условия.  — Сейширо-доно. — Гирей ответил на поклон, и сказал дежурную любезность: — Всё в порядке, не стоит об этом беспокоиться.  — Вряд ли у вас был богатый выбор мест нашего маленького тайного собрания. — Церидних проигнорировал поклон и уселся на подушку. — У кого-то есть аспирин? Голова трещит по швам. Выпил одну, и никакого толку.          Гирей увидел, как рука оябуна исчезла в рукаве хаори, и вытащил блистер.  — Летом перед сезоном дождей меня мучают мигрени. Прими.          Церидних поднял брови, но протянул руку, взял таблетки с болеутоляющим и посмотрел на них.  — «Адвил»? Им же детишкам температуру сбивают. Да уж, Сейширо-доно, вы полны сюрпризов. — он надавил пальцем на ячейку и бросил упавшую в ладонь таблетку в рот. — Надеюсь, это действительно был «Адвил», и я не умру тут в корчах, пуская пену изо рта.         «Как глупо» — подумал про себя Кионе, сидя на коленях возле алькова, и наблюдая за тем, как у принца дернулся кадык. Чтобы босс пошёл на столь опрометчивый шаг?  — Я не хочу и никогда не хотел причинить тебе вред, Церидних. Твоя жизнь одна из немногих, имеющих особую ценность.  — Так я и знал — ты не станешь избавляться от меня чисто из корыстных побуждений. — проворчал Церидних.  — С чего ты взял, что дело в корысти?  — Такой уж ты человек.  — А ты знаешь, что я за человек? — невозмутимо, почти шутливым тоном спрашивает Сейширо. — Позволь спросить, зачем тогда ты принял таблетку, если у тебя были сомнения, что я могу тебя отравить? Если дело в недоверии, ты бы отказался. Или?… — Нет, не поэтому. — Церидних чешет бровь, улыбаясь. — Не скажи я про голову, ты не предложил бы «Адвил», верно? Как-то с трудом верится, что ты мог предугадать, что сегодня у меня будет болеть голова, и сомневаюсь, что ты таскал блистер с собой на случай момента, когда я пожалуюсь на боль. Ты, может, и советуешь яд, но сам не пользуешься. Не твой стиль.        Гирей проигнорировал шпильку в свой адрес.   — Что ж, тут ты прав. Яды не мой стиль. — соглашается Сейширо, кивает санро-кай, — Кионе, будешь добр, подай нам сакэ.        Гирей проследил за тем, как Кионе бесшумно поднимается со своего места и идет в другой конец тясицу. Они уселись на подушки напротив оябуна. Гирей следил за тем, как санро-кай разливает по чашкам сакэ. Сейширо стал главой Хейл-Ли три года назад, когда семья была практически полностью уничтожена Кси-Ю и Ча-Р. Предыдущий оябун, Хираока, потерял много людей из-за войны кланов якудза и почти был готов сдаться Лонгбао и Ли, но в последний момент, в шаге от краха, глава Айдзукотэцу предложил свою помощь — объединить силы против кланов. С его помощью Хейл-Ли смогли одержать верх. Оябун не смог вынести такого позора и перед тем, как совершить самоубийство, объявил Сейширо своим камбу-ацукай и передал всю власть над кланом ему. — Давно мы не собирались вместе. Полгода, по меньшей мере, уж точно. — Сейширо взял в руки чашку нагретого сакэ. — Как свадьба?  — По сравнению с предыдущими, я бы сказал, что более шумная. Вероятно, из-за гайдзинов, гостей со стороны невесты. Кажется, у этих белых обезьян в порядке вещей говорить с собеседником, повышая голос. Урусаи. Слишком шумные.  — Глупо ждать от иностранца, что он будет вести себя, как какинец. — вклинился Церидних. — Ради Бога. Всё, что средний гайдзин знает о нашей стране и культуре, он почерпнул либо из книг, либо из путеводителей, который написал другой гайдзин. Им кажется, что мы чересчур зажатые и излишне церемонные, поэтому некоторые из них думают, что если с нами вести себя как со своими, то мы будем более раскрепощенными.  — Но мы же собрались здесь не для того чтобы обсуждать свадьбу? — произнес Гирей, стремясь перейти к делу, и достал из-за пояса хакама сложенный веер — внутри тясицу было душно из-за влажного воздуха.  — Согласен. Перейдем к делу. —              Сейширо жестом передал слово санро-кай.  — Хейл-Ли собираются занять нишу в деле, которое пока что всерьез не держит ни один крупный клан якудза в Тансене. Речь идёт о торговле оружием. Сейширо-доно заключил контракт с опытным человеком, который знает товар, тонкости и уловки, умеет обходить закон, владеет связями на чёрном рынке в Азии и Союзе Митен, а также с людьми на их таможнях и среди береговой охраны. В бизнесе ведет себя разумно, не зарывается, на поводу ни у кого не идет, но умеет налаживать отношения с кем угодно. Бывший военный. За него ручается картель Шинво. Какова ваша доля пока неизвестно. Они тоже в деле.  — И много прибыли обещает намечающееся предприятие?   — Мы не собираемся выводить Хейл-Ли на максимальный потенциальный доход, оседлав военную машину. Решение завладеть рынком оружия принято не только из-за прибыли, но из-за того что это политически выигрышная стратегия. — Вы сказали «таможня и береговая охрана». Можно поинтересоваться, что это значит? — Гирей к сакэ не притронулся. — Сделки будут осуществляться не в Какине?  — Нет. В этом и суть. Торговля оружием в Какине не выгодна по нескольким причинам. Здесь мы не найдем крупных покупателей. Нелегальное оружие тут покупают в основном уличные банды, наркоторговцы и штучные покупатели с теневых сайтов для личных целей. Торговля в Какине обещает незначительный заработок и незначительное расширение сферы влияния. Основную долю прибыли в этом деле получают с нестабильных стран, находящихся в постоянном военном конфликте, скажем, в Сорьюсокэ и Одори — они были настоящей кормушкой для торговцев чёрного рынка, пока их власти не решили заключить мирное соглашение. Но есть и другие места, в Вергеросе и Союзе Митен — Баменди, Хас, Магальянес, Элияху, Мальва, Восточный Горуто, иными словами страны, где господствует военная диктатура и постоянно вспыхивают мелкие войны. Незаконной торговле способствуют не только организованная преступность, но и правительства соседних стран, пытающиеся вмешиваться в дела своих соседей, которых мы тоже будем снабжать  небольшими партиями оружие, поддерживая «муравьиную торговлю». Эти страны — основной рынок сбыта.  — Что вы думаете?  — Как я могу сказать, если не знаю подробностей сделки? — хмыкнул Гирей. — Откуда вы собираетесь брать оружие?  — Собственно, это и есть тема обсуждения. Со времен гражданской войны в Какине на западе и юге стоят военные склады с конфискованным у повстанцев оружием, изъятое из оборота. Они находятся в Гонтанго и Сенге. Пять миллионов патронов, сто тысяч винтовок, столько же пулеметов, по пятьдесят —  карабинов, автоматов,  дробовиков, артиллерийского оружия, оптики, бронежилетов — и это только в Сенге. Словом, шлюзы с товаром у нас есть. Проблема заключается в том, что формально оружие на складах принадлежит военным. Приобрести его возможно, но только компаниям, которые вовлечены в оборонную индустрию.       Гирей быстро уловил суть, к которой вёл санро-кай.  — Если с протекцией у вас все налажено, значит, вам нужны деньги и способ, как получить это оружие со складов.  — Именно. — Сейширо повертел чашку с сакэ, не проронив ни капли. У конгломерата «Аомори» имелся ряд компаний, которые занимались производством оптики, лазерных устройств и радиоэлектроники. Гигантом в военной индустрии уже много лет была набитая деньгами и транжиристая «Рейтон Групп» клана Шимура. Их основными клиентами были военные и международный рынок — часть оружия, техники и боеприпасов концерн экспортировал другим странам. — Вы хотите, чтобы они приобрели оружие со склада, я прав?  — Да. Все расходы мы возместим после получения прибыли. Тут всё должно быть законно. Видимость закона должна быть соблюдена, особенно когда он потом нарушается. Но чтобы приобрести его нужно разрешение от руководителя инстанции, подчиненной Дайдзёкан. От главы национальной обороны. — добавил Кионе и посмотрел на Церидниха. — Ваш старший брат, кажется, его зять.  — Церидних, ты позаботишься о том, чтобы он не стал проблемой. Тебе нужно узнать, что Санада Риндо настроен делать с оружием на складах, и намекнуть на то, что следует  обеспечить им союзников Какина. — сказал Сейширо.  — Кого?  — Гравас.  — Гравас? — переспросил Церидних. — Святые угодники. — он шумно вздохнул. — Я так понимаю, это часть какой-то сложной схемы передачи оружия из рук в руки?   — Верно. Об остальном позаботятся наши люди в Гравасе, а детали мы обсудим отдельно с Гиреем. Оружие будем вывозить из  Сенга через посредников. Сенг — крупнейший порт на юге Какина, из которого Куросе проложит маршрут к Вергеросу и Союзу Митен. — А если он не даст разрешение?  — Тогда мы продумаем другой план. — спокойно ответил оябун. — Но я уверен, что все получится. Разумеется, есть определенные риски, но в дальнейшем, когда Хейл-Ли будет иметь постоянных покупателей и укрепит связи как с местными преступными группировками, так и с политической верхушкой, то получит доступ к оружию в Вергеросе и Митен, и необходимость в получении товара в Какине отпадёт. Куросе будет приобретать его в странах, в которых мы торгуем, и продавать везде, где будет спрос.        «Если торговлю оружия не возьмут в свои руки Хейл-Ли, найдутся другие. Например, Кси-Ю. Пока их босс ей не интересуется, у Сейширо есть шанс подмять под себя этот бизнес. С полученной прибылью они подберут под себя полицию, политиков, их клан станет сильнее и в конце концов заберет у них всё, что чуть не случилось несколько лет назад.  Это как в международной политике: сосед развивает экономику — значит, скоро станет угрозой. Если бы у них были покровители среди кугэ, то Кси-Ю давно бы господствовали в Тансене, но Лонгбао ненавидит кугэ и не поступится этой ненавистью даже ради личной выгоды. Сейчас Хейл-Ли ещё недостаточно сильны, чтобы в случае нового конфликта сдержать Кси-Ю и Ча-Р, а оружие сулит прибыль и возможность взять их за горло… Все это означает только одно — Сейширо нуждается в том, чтобы дело выгорело».  — В принципе, все что я услышал мне понятно, но мне нужно всё обдумать. Кроме того, понадобится время, чтобы провести реструктуризацию компании.  — Сколько тебе потребуется времени? — осведомился Сейширо.  — Думаю, восьми месяцев хватит. — Восемь месяцев более чем приемлимый срок. За это время все приготовления будут завершены. — оябун посмотрел на Гирея, задержал на нём взгляд, что-то обдумывая, перевел взгляд на Церидниха. Тот сидел молча, водя пальцем по губам. — Церидних?  — Что сказать… Видимо, придется мне в четверг тащиться в гости к Бенджамину… Хм-м-м… Ну вы мне и задачку дали. Легче будет лошадь на скаку оседлать. — Нужно убедить его, что интересы «Аомори» — это интересы страны, а значит и его. У Граваса слабая оборонная промышленность. Обеспечив усиление обороны дружественное государство, Какин поспособствует её безопасности, а значит сделка будет своего рода дипломатией. Кто знает, какую выгоду Гравас в будущем принесет Какину? Тем более, там находится Токкоу, который сейчас им очень нужен. — сказал Сейширо, а потом очень вкрадчиво произнес. — Но если сомневаешься, ты всегда можешь внушить эту идею тому, к кому Риндо лоялен. Главное, чтобы оружие попало в Гравас, дальнейшим займемся мы.         Церидних прекратил водить пальцем,  вдруг чему-то улыбнулся — очевидно, в его голове созрела какая-то идея. Последовал кивок.  — Очень хорошо. На этом мы, пока, пожалуй, закончим. Благодарю за то что выслушали, и надеюсь на то, что после раздумий предложение будет принято.          Гирей расправил складки хаори, собираясь подняться, как услышал мягкий, но упреждающий голос Сейширо:  — Постой, Гирей. Я хочу с тобой поговорить, если ты не против.         Церидних искоса глянул на него и выразительно вздёрнул брови.  — Не буду вам мешать, — прожурчал он.        Руки Гирея без движения лежали на коленях. Церидних, сидящий возле него, поднялся с подушки, подошел к Сейширо, наклонился и что-то сказал ему на ухо. Подобно глади воды после упавшей на нее листвы, его выражение лица едва уловимо изменилось. Во взгляде появилась некая озадаченность. «Что он ему сказал?» — Гирей не спускал с него глаз, ожидая, когда тот что-то скажет, и следил за его губами. Но — этот змей! — ответил ему с вопросительной интонацией на другом языке.         Когда Церидних ушел, в тясицу воцарилась тишина.  — Ну, и о чем пойдет разговор?        Сейширо посмотрел на него, после чего подозвал Кионе рукой. Тот встал с колен, подошел к нему, отдал бумажный конверт и вернулся обратно на свое место у алькова. Оябун вытряхнул содержимое конверта — пять-шесть распечатанных фотографий с шорохом рассыпались по татами. Гирей опустил взгляд, смотрел на них несколько секунд. — О твоих посещениях в Ёкояма. Не волнуйся, снимки сделали мои люди. Но они стали привлекать ненужное внимание. Бенджи избавился от Митари — на этот раз, и он прав в том, что ты слишком увлёкся. К тому же, Шион — не территория Хейл-Ли. Он принадлежит Кси-Ю, как и данное заведение, которое держит тот, кто платит Кси-Ю за защиту от полиции. Если кто-то из их людей узнает о том, что ты проводишь там время, у нас будут проблемы. Кси-Ю не должны иметь на тебя ничего компрометирующего, ты понимаешь?  — Разумеется, но это ваша работа, не так ли? — Йонебаяши холодно улыбнулся. — Подчищать грязь, пока её не успел увидеть ненужный взгляд, и затыкать рты, которые могут сказать лишнее.        Сейширо прощупал его взглядом, при этом выражение его лица оставалось все также невозмутимым. В полумраке такая въедливость пробирала до костей. Обычно люди, когда ловили на себе этот взгляд, тут же замыкались или отводили глаза. Но Гирей смотрел прямо. «Нехорошо» — подумал про себя Кионе, взглянув на босса.  — Гирей, если ты не будешь осторожен, рано или поздно ты попадешься. Мы будем помогать тебе, но взамен не создавай ненужных проблем — ни нам, ни себе, потому что такие проблемы  нельзя решать, просто закапывая людей под землю. Трупы это следы, а следы всегда куда-нибудь приводят. Хейл-Ли преданы тебе, но не настолько. Если твои похождения попадут в прессу, боюсь, мы будем бессильны, а право Шейсенсо на подобное не распространяется. Сам знаешь. Ты же не настолько глуп, чтобы позволить своим желаниям дать врагам повод от тебя избавится? Шиота с большим удовольствием спляшет на твоих костях, и использует поднявшуюся шумиху, чтобы обвинить тебя в смерти Инумацу даже без доказательств. Они твоей тётке и не понадобятся. Ты же понимаешь, на что способна пресса? Ей достаточно будет только заикнуться, и тебе конец.   — Осуждаешь меня?        Сейширо поджимает губы в улыбке, словно предвидел этот вопрос:  — Мальчик мой, мы с тобой давно знакомы, и тебе хорошо известно, что я не из тех, кто осуждает. Мне нет дела до того, как и с кем ты проводишь своё время в Ёкояма. Все что от тебя нужно — быть осторожным и придерживаться обговоренных наших с тобой условий союза. Тогда твои тайны с нами в безопасности. — «Никогда ещё не слышал настолько изящно завуалированной угрозы». Он сумел подавить ослепившую его злобу и собрал все свое самообладание. — Я понимаю людей и их потребности, Гирей.  — Даже мои?  — Твои очень хорошо. И тебя тоже.  — Ты уверен в этом?  — Да. Совершенно уверен. Всегда важно не жалеть времени, изучая людей. Важных людей… Врагов и друзей. Чтобы понять их. Я долго наблюдал за вами обоими, Цериднихом и тобой. Вы оба очень нужны мне. — и вдруг спросил. — Как поживает Рика?  — Вы не знаете? Разве вы не пишете ей регулярно, как и она вам?         Гирей был в курсе писем — как-то раз девочка вскользь упоминала, что поддерживает связь со своим «учителем». Найти их в её комнате не составило труда, в одном из ящиков стола, сложенные между книгами. Он прочитал каждое, но не находил в их содержании ничего, что намекнуло бы ему о планах Сейширо или намёки на то, как он уложит её в прокрустово ложе. — Да, но я задал вопрос тебе. Всё-таки она воспитанница твоего клана, ты видишь Рику каждый день. Что ты о ней скажешь?  — Очень проницательная. Очень способная. Её ум порой испытывает большие озарения, которые совершенно не ждешь от ребенка её возраста. Рика бесспорно предана вам… и мне. — Гирей взглянул на Сейширо. Тот с непроницаемым видом хранил молчание. — То, как она расточает о вас дифирамбы, её беззаветное поклонение и желание на вас равняться, признаться, меня поражает. Вы для неё словно сам Будда. Только и слышу «Сейширо-доно мне сказал» и «Сейширо-доно меня» учил.         На окончании фразы оябун скользнул по Йонебаяши неопределенным взглядом.  — Как ей живется в твоем доме? — следует вопрос.  — Вы были правы: Рика с большим рвением ухватилась за возможность стать гвардейцем. Все её помыслы сосредоточены лишь на этом. С утра до вечера в учебе и тренировках. Она сильная и выносливая. Я подумываю отправить её вместо Академии сразу в военное училище. Только…  — Что ещё?  — Боюсь, вам это не очень понравится. — Гирей обмахнулся веером. — Она знает, что Ренджи наёмник. Охотник за головами.  — Предположу, что эти знания появились у неё в голове по твоей милости.  — Вы, как обычно, проницательны.  — Не притворяйся дураком. Ничего проницательного в моих словах нет. От кого бы ещё Рика узнала, как не от тебя? Не пойму только, какой резон тебе был ей об этом говорить.   — Я подумал, что из этого можно извлечь пользу. Акт освобождения от удушающей тоски по родственнику, который оказался монстром. Рика ведь знает, что Ренджи-сан ваш ученик? С вашей умелой руки он стал известнейшим охотником за головами. Но, как я понимаю, вряд ли он знает, кто вы на самом деле. Если бы у Ренджи-сана промелькнула хоть одна мысль о том, что вы из якудза, то его племянница не переступила бы порог Шинкогёку. Что вы ему говорите?  — Ничего такого, что ему не следует знать.         Теперь ясно, почему последнее письмо было чрезвычайно кратким, а между строк веяло прохладцей. Должно быть, Рика думает, что он её обманул, скрыв, что Ренджи наёмник. Доверие — хрупкая вещь, с ней следует обращаться бережно. Следует поправить ситуацию, не вызывав подозрений на то, что ему известно о том, что Гирей сказал ей. Мог ли он предположить, что тот сделает это? Видимо, надо было это учесть. Не испортит ли он всё? Сейширо уже начал жалеть, что не оставил её в Шинкогёку. Её письма уже вызывали у него смутное беспокойство, которого бы не было, будь Рика у него на виду, и он знал, чем она занимается, о каждом её шаге. Этот ребёнок очень важная часть большой игры и слишком ценен, чтобы оставлять его надолго без присмотра, особенно с таким человеком, как Гирей. — Я хотел, чтобы она узнала об этом, в нужное время и как нужно. Нельзя давать половину порции яда, и надеяться на летальный исход. Я сделал всё что необходимо, чтобы Ренджи не вмешивался и не побеспокоил её, если бы ему внезапно взбрело в голову появиться в Какине. Но и ей надо верно донести мысль, что единственное правильное для неё решение — отречься от него. Ей он не нужен. Он бы её погубил. Я хорошо его знаю. Как только он допускает мысль, что хочет попробовать стать обычным человеком, он сразу губит всё к чему прикасается. Повторилась бы такая же история, как с Микой.  — Микой? Кто это?  — Не важно. Рика отзывается о тебе с восхищением. Ты успел завоевать её доверие. — проговорил Сейширо. — В одном из писем она упоминала, что ты играешь с ней в шахматы. Это правда?   — Да.  — И много раз ты проиграл? — спросил тот так, словно иной расклад его удивит.  — Сбился со счёта.  — А что там за история с твоим кузеном? Яцуя.         Гирей усмехнулся.  — На днях она подбросила ему в комнату щитомордника. Не своими руками. Думаю, ей помог мальчишка из клана Шимура, гостивший у нас месяц.  — Сакурай?  — Один из сыновей Тоямы, близнецов. — он кивнул.  — Глупая выходка. — бросил оябун; чёрные глаза неодобрительно сверкнули. — Полагаю, ей хотелось выпустить пар и проучить. К тому же, накануне произошел не очень приятный инцидент с одной из служанок, к которой Рика довольно крепко привязалась.  — Это Морена? — спросил Сейширо, заинтересовавшись. — Я что-то слышал о ней… Это не та служанка, которую твой дед забрал из Шиона?        Гирей пребывал в смятении и взял паузу, обдумывая, что он может сказать ему, и какие последствия повлекут за собой его слова. — Она рейкер. — говорит он.        Сейширо переглянулся с Кионе. Лицо того вытянулось от неподдельного изумления. Молчание длилось достаточно долго.  — Хм… Ясно. — тембр голоса оябуна Хейл-Ли изменился. Взгляд, направленный на ферзя, стал расфокусированным. — Это точно?  — На её лице шрам сиёку.  — Сиёку крайне трудно отличить от простого шрама. То, что рубцы оставлены лезвием хайкиё могут определить всего несколько людей во всём королевстве. — с нажимом сказал Кионе, вперив в него тяжелый взгляд. — Откуда вы можете знать, что это сиёку?  — Её нашли воспитатели приюта в Шиона. С их слов, однажды утром они услышали чей-то плач, и обнаружили на мусорной свалке младенца, у которого на лице были свежие раны — две полоски, оставленные бритвой или ножом. Ребёнка выбросили на помойку, видимо, надеясь, что он умрёт сам от голода.  — Вы сказали, «услышали». Полагаю, это значит, что они были где-то поблизости? — спросил Кионе.  — Видимо, так.  — То есть, свалка находилась рядом с приютом?  — Похоже на то.  — Простите, Сейширо-доно, но это не может быть совпадением. — Кионе обернулся к оябуну. — Если бы ребёнка действительно хотели убить, то его бросили бы в безлюдном месте, утопили в реке, оставили в лесу, но никак не в двух шагах от детского приюта. Тот, кто его там оставил, хотел, чтобы он выжил. Он не мог не понимать, что младенец, плача, создаст шум, который привлечет к нему помощь.        Сейширо по-прежнему молчал, созерцая доску, то ли погруженный в обдумывание следующего хода, то ли взвешивая слова санро-кай.  — Ты считаешь, это означает, что он имеет ценность?  — Именно так.  — Может, мать не желала брать на себя грех убийства своего ребёнка, и решила, что ему безопаснее будет жить как чамар. — предположил Гирей. — Вы сами сказали, что шисей-джи визуально почти не отличается от обычного шрама — его происхождение могут распознать лишь те, кто оставляет его на новорожденных специальным клинком. Чамаров после рождения тоже клеймят, и доро-мон наносят на видное место. Воспитатели решили, что девочка — чамарка.  — Послушайте, это вполне…  — Они решили. — прервал его голос Сейширо, негромкий и задумчивый. — Меня больше интересует решение, которые принял его дед Ринтаро. Оно доказывает, что Гирей прав. Посудите сами — кому нужна девочка из Шиона, чамар по происхождению, в которой нет ничего, что могло бы заинтересовать члена высшей касты и такого человека, как твой дед? — И что мы будем с этим делать? — Ты имеешь ввиду со служанкой? Ничего.  — Эта служанка — королевский бастард. — сказал Кионе, хмурясь. — И, вполне возможно, какой-то план Ринтаро-сама.  — Именно поэтому мы не будем её трогать. Неразумно избавляться от плана врага, о котором ничего не знаешь. Ты забываешь про планы внутри планов, — оябун упомянул свой излюбленный совет, намеренно назвав Ринтаро «врагом», чтобы подчеркнуть положение Гирея, и что они все заинтересованы в том, чтобы планы Ринтаро, какими бы они ни были, не осуществились. — Поэтому отложим этот вопрос на какое-то время, пока не выясним больше…Гирей, я попрошу тебя не вмешиваться и не пытаться выяснить, с какой целью служанка находится в твоем доме, и не трогать её даже в том случае, если у тебя возникнут основания для подозрений, что она шпионит для твоего деда, что вполне может быть. Нельзя, чтобы Ринтаро о чем-то догадался. Пусть все идёт своим чередом, как шло до этого разговора. — Сейширо внимательно посмотрел на него. — Как по-твоему, она сама знает о своем происхождении?  — Сложно сказать… Дойти до этого своим умом бы та не смогла — нет никаких обоснований полагать, что она является кем-то иным кроме чамара, и её поведение ровно такое, какое ждешь от любого чамара: по-рабски покорная и знает свое место. Мой дед мог сказать ей, а потом промыть мозги и приручить собирать для него информацию. Но он мог бы сделать из неё шпиона и без этого. Так было бы надёжнее и эффективнее. Держа её в неведении о том, чья кровь течет у неё в венах, ей легче управлять. Я почти уверен, что мой дед оставил её в поместье для того чтобы следить.          Сейширо кивнул.  — Хорошо. Не дай Ринтаро понять, что тебе о ней известно. Ты можешь сам управлять тем, что она передает Ринтаро. Не мне тебя учить, как просеивать и искажать информацию. Мне надо спрашивать, говоришь ли ты Рике то, что могло бы скомпрометировать тебя?   — Это шутка? — Рика, как ты сам успел заметить, девочка смышленая, и выводы о кое-каких вещах у неё получается делать куда более близкими к истине, чем ты думаешь. О тебе в том числе. Кто знает, с кем этими выводами она может делиться. Понимаешь, о чем я говорю?        Гирей призадумался. Он догадывался, что Сейширо будет интересоваться им у девочки — ненавязчивые, но тщательно подобранные вопросы, которые при любом ответе дадут ему знать все что нужно. Он не сомневался, что в поместье, в его ближайшем окружении и даже, возможно, в «Аомори» и «Йохберг» есть те, кто доносит ему о том, что происходит внутри клана. «Аомори» целиком подчинялся Андо; Канаме с Сугиямой заправляли банком, и у обоих были преданные им люди. Гирей даже не представлял, из каких щелей могут подсматривать прихвостни его деда. Не стоит забывать о тётке, которая — не стоит и сомневаться — оставила в поместье кого-то, кто был её глазами и ушами. Ему круглые сутки приходилось сохранять бдительность, чтобы не дать врагам преимущества, которым они могут использовать против него, нарушить его планы, поставить в уязвимое положение и уничтожить. Только с Ёкояма нехорошо вышло. Всё из-за напряжения, накопившегося в последнее время. Что важнее, как ему избавиться от этих фотографий? Разумеется, Сейширо продемонстрировал их вовсе не для того, чтобы его предостеречь, а чтобы напомнить о его власти над ним.       А Морена… Ситуация довольно щекотливая — их клану прислуживает ублюдок короля и его любовницы. Серьезной угрозы она собой не представляла, но в любом случае стоит от неё отделаться, хотя ему хотелось бы знать, что она разнюхивает для Ринтаро. Выгнать её? Сидан, смотрящая за слугами, утверждает, что служанка безупречно выполняет свою работу, но повод вовсе не обязателен — достаточно его слова, чтобы выставить её за порог. Нет. Если Морена действительно служит Ринтаро, то он о ней позаботится. Лучше пристроить её куда-нибудь, чтобы она приносила пользу ему.  — У меня есть идея, как убрать её подальше без лишних хлопот и не вызывать никаких подозрений. Кое-кто сделает всё за меня. — Не совершай никаких необдуманных действий. Если будет необходимо, мы с ней разберемся. Нужно узнать о ней больше.  — Предоставьте это мне.  — Нет, Гирей. Я поручу это своим людям в Шионе. Так будет лучше. Кионе этим займется.  — Домо. — санро-кай отвесил полупоклон, чувствуя, что глаза Гирея впиваются в него.  — Рика просто находка, верно? Но несмотря на всё, ваш выбор, должен признаться, меня всё равно удивляет. Она в корне отличается от всех предыдущих ваших предыдущих учеников. Вряд ли этот ваш Ирене или Ренджи такие же… чувствительные. Полагаю, вам не пришлось тратить много времени, чтобы укротить её и заставить верить в каждое ваше слово. Склонность ставить себя на место других, умение сострадать и проникаться чужой болью — краеугольный камень, на котором строится её доверие, не так ли? У неё стойкий характер и сильная воля, но она поддается влиянию гораздо легче, чем я мог себе представить. Рика нуждается в объекте для поклонения, чтобы служить ему. У неё должен быть хозяин. Данна. Господин. Сначала это был её старший брат, потом вы… — … а теперь ты, — закончил за него Сейширо, глядя мимо его фигуры куда-то в сад. — Как хорошо, что ты всё про неё понимаешь. — Моя воспитанница действительно вызывает интерес.  — «Моя воспитанница». Я смотрю, ты уже привык к ней, как к новой игрушке.  — Не слишком этично сравнивать ребенка с игрушкой.  — Конечно. Тебе ли не знать. — пригубив от сакэ, отозвался Сейширо. — Не нам с тобой обсуждать мораль и этику. Но помни, что Рика принадлежит мне, вся, со своей головой, телом и всеми его потрохами. Прошу тебя не забывать об этом. — Сейширо не сводил с него глаз. — Разумеется. Не забуду ни на минуту. — Гирей усмехнулся. — Вы хотите сделать из неё следующего главу Хейл-Ли?  — Если бы я хотел сделать из неё свою преемницу, то не отправил бы её в твой клан. Хотя первое время я подумывал об этом… Хм… Оябун? Безусловно, ей бы подошла эта роль. Быть моей наследницей… Глава Хейл-Ли. Это было бы прекрасно. Впрочем, нет. Рика будет заниматься политикой. Нинкё дантай. Но для этого нужно пристроить её во дворец и с такими покровителями как вы это получится быстрее всего.        Нинкё дантай. Кионе позволил себе легкую усмешку. С кёцуго иероглифы переводятся как «особый назначенец», но если проявить въедливость и найти их корни, то иероглифы «нинкай» и «данто» с камбун, который до сих пор использовался разве что в синтоистских святилищах, вместе будут звучат как «тигр-людоед». Боссу нравилась игра слов, придававшая всему что он говорит скрытый смысл, двойное дно. Бешеный пёс и Тигр-людоед.  — Политикой, значит. Понимаю. И как именно вы хотите этого добиться?  — Какой смысл рассуждать о том, сколько скипидара и льняного масла смешивает художник? Важна только картина. — рассеянно отвечает Сейширо; посыл этого пустого ответа был ясен. — Как обстоят дела с «Аомори»?          «Аомори». Последние недели компания занимала все его мысли — все равно что заноза в пальце, которую не получается вытащить. На прошлой неделе он впервые участвовал в собрании в качестве члена совета — как и ожидалось, встреча вышла прохладной: эти подхалимы из клана и частные инвесторы смотрели на него снисходительно, как на папенькиного сынка. После смерти отца он стал главным акционером, но несмотря на то, что его голос имел вес в принятии ключевых решений, в нынешней ситуации власти у него не было — у Андо было достаточно влияния на членов совета, чтобы свести этот вес к нулю.  — Пришлось потратить несколько месяцев прежде чем собрать полную картину сложившейся ситуации и оценить её. Последние два года Андо не терял времени даром — нынешний совет директоров полностью подчиняется ему. Склонить их на свою сторону будет непросто… Единственное решение — дискредитировать его.       Хорошо сознавать, что Шиота и Мареношин — слабое звено Ринтаро, может быть, единственное… После того как этот старый лис помрёт, старшая ветвь клана будет беспомощна, как выброшенный на берег рассохшийся бочонок. Но он пока не рисковал трогать Ринтаро. Ичиро должен быть  слабым местом Андо, но как им можно воспользоваться? По крайней мере, он ещё не нашел способ, но, если он есть, найдет. А вот какое слабое место у Канаме? Похоже, никакого. Его ничто не трогает, ничто не радует и ничто не огорчает, он равнодушен как к жене, так и к собственным детям. Единственное, ради чего он живёт — это «Йохберг».  — Уверен, ты сможешь найти выход из затруднений. — сказал Сейширо. — Если хочешь знать моё мнение… — Нет. Я хочу узнать другое. Ты обещал, что избавишься от моей тётки и её выродка. Прошло уже три месяца. Ты что-то не торопишься.         Сейширо мягко улыбнулся.  — Понимаю твое недовольство. Но прошу тебя набраться терпения, если ты не хочешь, чтобы тебя заподозрили. Младшая ветвь клана по-прежнему не на твоей стороне. Ты и сам знаешь, Сугияма верен Ринтаро, и всё его семейство тоже, а значит и Шиоте с её ребенком. Они никогда их не предадут. У тебя по-прежнему мало союзников и влияния на клан. Когда главная ветвь будет за тебя, и тогда можно будет начать предпринимать шаги. Работай на этим. К тому же, вряд ли твои родственники забыли то представление, которое устроила Шиота после того, как почил твой отец. Если мы убьем её сейчас, то даже при отсутствие доказательств твоей причастности к её смерти, невиновностью от тебя пахнуть не будет. Предубеждения как сорняк, от них крайне тяжело избавиться. А если мы убьем её сына, следующего наследника после тебя, то считай что ты уже проиграл. Я достаточно убедителен?        Сейширо внимательно посмотрел на Гирея: он неспокоен, как собака, на которую долго смотрят.  — И что же ты предлагаешь делать?  —  Если долго сидеть около реки, труп врага рано или поздно проплывет мимо тебя. Не отвлекайся на то, с чем справятся другие. И без того нелегка доля венценосца. — Сейширо похлопал его по плечу. — А вообще я бы посоветовал тебе найти себе жену и заиметь наследника. Тогда Мареношин перестанет быть для тебя угрозой.  — Меня не интересует брак. Я хочу увидеть их имена на надгробном камне, и я, чёрт тебя подери, устал ждать, когда это произойдет. — процедил Гирей по слогам, не прерывая зрительный контакт, и дёрнул плечом, сбрасывая руку Сейширо. — Иначе можешь искать себе другой источник финансирования для своей оружейной кампании. Уверен, что Церидних будет твоим спонсором?          Сейширо смотрел какое-то время в эти невероятно голубые глаза, заполненные слепой злобой.  — Если ты хочешь погубить самого себя, что ж, я мешать не стану. Твоё желание будет исполнено — Шиота и Мареношин умрут. Только, боюсь, если Золдикам вдруг снова захочется тебя убить, то Ринтаро не станет им мешать, а я не стану рисковать своими людьми, чтобы спасти твою шкуру.        Гирей испытал страстное желание выхватить кинжал и выпустить кровь из него прямо здесь, покончить с ним раз и навсегда. Он чувствовал, как напрягся Кионе, но сейчас его это не заботило. Гирей понял, что тот знает, о чем он думает. Но разум возобладал — нельзя его убивать. Он знает слишком много секретов и может достать каждого даже с того света.          Сейширо повернулся к бутылочке сакэ и беззвучно наполнил чашки. Он не пролил ни капли и подумал, что звук, который издает жидкость, льющаяся в чашку, напоминает тихий звон колокольчика. Сложив руки, он взял чашку сакэ и протянул ему. — Вежливость — один из способов жить мирно, также как и выдержка. Не будем ссориться. Выпей. Сакэ успокоит твой дух. — добродушно произнес Сейширо. — Кампай.  — Только не надо читать мне проповеди, монах Такуан.          Гирей даже не взглянул на чашку, продолжая буравить его взглядом. Не принять чашку сакэ считалось грубым оскорблением. Кионе скривил губы. Вздохнув, Сейширо опустил чашку и поставил на татами. Тот сощурился.   — Ты что-то замышляешь против меня. Фраза прозвучала совсем тихо, с каким-то змеиным шипением. — Не говори ерунды, мой мальчик. Ступай. Свадьба ещё продолжается. Твое отсутствие не должны заметить. — он повторил. — Ступай.         Оябун кивнул ему. Гирей не сделал движения навстречу. У Кионе напрягалась челюсть, Сейширо ощутил вибрации его нэн — тот приготовился к вспышке.  — Не забывай, что не у одного меня судьба зажата в чужом кулаке.          Сейширо только улыбнулся, как будто не понял. Он все так же не сводил взора с Гирея и почувствовал, что тот повинуется. Поднявшись с татами, он машинально расправил складки хаори, развернулся и, пригнув голову, вышел из тясицу. Сейширо смотрел, как Гирей уходит прочь — злой, опасный, но управляемый его волей. Телохранители, сидящие на коленях на энгаве, присоединились к своему господину. Сейширо проводил взглядом удаляющийся золотой мон козодоя, мелькающий среди листвы айлантов.  — Ками, — покачал головой, и выплеснул сакэ в ирори. — С каждым годом я всё чаще ловлю себя на мысли, что он похож на свою бабку Кирару. Жаль, что от этого мне нет никакой пользы. Если бы он был похож на отца или деда, сладить с ним было бы проще.  — Он нервничает. — заметил Кионе.  — Пусть нервничает. Если перестанет нервничать, то перестанет в нас нуждаться. Он теряет терпение, потому что все больше чувствует себя уязвимым — невозмутимо произнес Сейширо, — Нараки и Куросе ещё не в Тансене?  — Ещё нет, но скоро будут. Дирижабль приземлится в одиннадцать. Бенджи подъедет через двадцать минут, за ними Судара и Нобару.  — Хорошо. Раз здесь с делами покончено, я готов встретиться с господами Лонгбао и Ли. — отставив лаковый поднос с сакэ, Сейширо пододвинул шахматную доску. — Не составишь мне компанию, Кионе? Скоротаем время за партией.   — Почту за честь, — санро-кай пересел на соседний дзабутон.         Сейширо подхватил королевскую пешку кончиками пальцев и перенес её на четвертый квадрат. На этот ход — самое распространенное шахматное начало белых — Кионе ответил ферзевым конем. Оябун пошёл пешкой на четвертое поле ладьи слева, он — на пятое поле ладьи. Сейширо поднимает на него глаза.  — Защита Бенона?  — Чтобы не было скучно.         С губ оябуна слетел смешок. Защита Бенона является одной из самых острых защит в шахматах и ведёт к чрезвычайно сложной тактической игре. — Босс, вы так и не сказали, зачем собираетесь встретиться с Кси-Ю и Ча-Р.  — Сегодня игроки второго фронта соберутся, чтобы обсудить, как пошатнется Баланс. Мы ведь собираемся расширить свой бизнес и заняться торговлей оружием. Разумеется, наши проекты не могут не повлиять на другие кланы якудза и их влияние в Какине, а значит пошатнут Баланс. Нам необходимо обсудить и подсчитать с главами издержки. Благодаря Железному закону семьи якудза сохраняют мир. Конечно, каждый из нас друг другу враг, но благодаря иллюзии партнерства мы становимся сильнее. Хорошо, когда рядом есть сильные враги. Благодаря им семьи сплачиваются.  — Не все. — негромко заметил Кионе. — Да, ты прав. Не все.        «Игроком второго фронта» называли детей королей от наложниц или любовниц, которым было отказано в статусе принцев. Им сохраняли жизнь при условии, что они никогда не станут вмешиваться в политику Какина. Якудза Какина издревле поддерживает власть королевской семьи и кугэ Какина из тени, поэтому главами её крупных кланов становятся внебрачные дети короля и, обходя на запрет, влияют на политику и борьбу за престол, но из тени.  — Все будут там?  — Все санро-кай и вакагасира.  — И Гето? — уточнил Кионе. Речь шла об одном из ближайших людей к Ча-Р, которого все на дух не переносили. — Сидеть с этим сифилитиком в одной комнате смерти подобно.  — Ничего, друг мой, «любовная чума» скоро прикончит его, и мы навсегда распрощаемся с его грязными шутками. — И этой вонью. Когда он вернулся обратно из Сенга?  — Кто знает? Мне больше интересно, почему Лонгбао отправил его на юг. Кси-Ю там делать нечего.  — Лучше бы он там и оставался.  — Если бы ты страдал подобной болезнью, то не шутил бы так.         Кионе качает головой и смеется.  — Жаль, что он болен сифилисом. Пока болезнь не добралась до его мозга, он был на редкость исполнительным и толковым гокудо.  — Лучше, чем Пудель? — полюбопытствовал Кионе, назвав тайное погоняло Хинриги, правой руки босса Кси-Ю. Рука оябуна застыла в воздухе — тот вскинул на него взгляд. Кионе втянул воздух в лёгкие. — Прошу простить меня, Сейширо-доно…  — К конкурентам нужно относится уважительно, Кионе. Вы же не дети малые на школьной площадке, чтобы давать друг другу прозвища. — он сделал ход ладьей. — Сейчас я сделаю вид, что ничего не слышал, но в следующий раз я прикажу отрезать тебе язык.  — Хай, господин, прошу прощения… Сейширо-доно, я бы хотел поговорить с вами о Цериднихе. — осторожно начал Кионе.         Не отрывая взгляд от доски, тот дал понять, что слушает.  — У Церидниха есть любопытные привычки. На него работает один из наших людей, Марк — надёжный парень, не проболтается даже под страхом смерти. Он говорит, что тот время от времени приглашает к себе женщин.  — И что же он нашел любопытного в том, что девятнадцатилетний юноша проводит время с женщинами? — спросил Сейширо. — Ну, знаете, — кашлянув, Кионе повертел лезвие ножа между пальцами. — «Приглашает» — несколько безобидное слово. В общем, иногда по просьбе Церидниха Марк находит девиц в барах и ночных клубах, и под предлогом встречи с принцем приводит к нему. Иногда он цепляет их сам.   — Только женщин?  — Иногда парней, но реже. В основном это молодые девицы.  — И что конкретно он с ними делает?  — По словам Марка, он приводит их к нему домой, и какое-то время они просто разговаривают, выпивают, иногда ужинают. Он их расспрашивает, задает вопросы, мол, откуда ты, чем занимаешься, где учишься, интересуется их жизнью, увлечениями, туда-сюда, как на свидании. В итоге девкам, которые ему не понравились, он выпускает кишки, а с теми, кто пришелся по вкусу, вытворяет всякие штучки-дрючки… — Кионе поднес клинок к пламени свечи. — Я спрашивал у Марка, что Церидних там с ними делает, но ему доводилось только сталкиваться с последствиями его забав и ломать голову над тем, получится ли у него отмыть кровь от исфаханского ковра. По его словам, секс тут не замешан, но я в этом сомневаюсь. Если он завязывает отношения с женщинами, то они все носят манипулятивно-сексуальный характер. — Кионе фыркнул. — Кто-то с трудом может кончить без удавки, затянутой на шее, а у кого-то встает только после того, как он вскрывает кому-то глотку.   — И как часто?  — Что?  — Это происходит.  — Раз или два в месяц. Где-то так. Всего их было восемь.  — Узнаешь, кто это?  — Считайте, уже сделано. Вы собираетесь что-то предпринимать?  — Посмотрим. — Сейширо обдумал услышанное и покачал головой. — Сначала я с ним поговорю. Конечно, всё это никуда не годится… Но я могу понять его потребность иногда проделывать подобное... Когда придет время, у Церидниха должно быть достаточно сторонников, чтобы обеспечить ему поддержку в завоевании трона, и будет очень некстати, если о его проделках кто-то узнает.         Кионе промолчал. О чем босс думает? Наверное, сопоставляет в мыслях харизматичную личность Церидниха с барочными кошмарами его действий, и есть ли способы использовать эти противоречия в своих интересах. Оябун был из тех людей, кто считает, что у некоторых людей нет своего пути, потому что они не знают, куда этот путь должен вести.  — Сейширо-доно, при всем уважении, вы уверены, что нам нужен Церидних? Он…э-э-э… Он психопат. Сиката га най, нэ? Он непредсказуемый, импульсивный и не сдерживается. Вы уверены, что им получится управлять?  Вспомните Ирене. — Церидних — не Ирене, он не безумен. К нему найдется подход. Церидних — исключительная личность, чьи способности при всех условиях выдающиеся, и он станет выдающимся правителем. Его поведение, образ мышления и привычки — зная их, можно понять, какой к нему нужен подход, и тогда он будет полностью управляемым. Конечно, ему нужен фактор, который будет его сдерживать. Женщина, но не его мать, это однозначно. С Уммой в нём проявляются самые дурные черты, а её попытки руководить им всё равно что тычки палкой в бешеного тигра. В конечном итоге либо Умма избавится от него, чтобы сосредоточиться на Бенджамине, либо Церидних её прирежет… Как и любой оябун, я хочу, чтобы мой подопечный принц стал королем.  — Лонгбао поддерживает Джанг-Лея.  — Да. Лонгбао тот еще хитрец, но против него у меня есть козырь. — Какой?  — Джанг Лей. Его настоящий отец не Насуби. Он бастард. Джан Лей долгое время была его любовницей. Джанг Лей племянник Насуби, но не его родной сын. Но этот факт в любом случае не помешает ему учавствовать в борьбе за престол. В нём течет кровь Хойгоджо — это самое главное.  — Господин, позвольте спросить, откуда вам об этом известно. —  — Не важно. Главное что этот факт нам обеспечит успех в нашем деле.          Кионе кивнул, скрывая досаду, впрочем, не в первые — оябун никогда не раскрывал свои источники даже им, санро-кай, тем, кто стоял ближе всех к нему.  — Сейширо-доно, вы знаете, как на самом деле умер Инумацу-сан?         Тот молча поднял взгляд от доски и посмотрел на него.  — Клянусь головой, что никто не узнает.  — Твоя голова и так моя.         Сейширо посмотрел поверх его головы, после чего, не говоря ни слова, поднялся с места и подошел к икебане, стоящей в алькове. В вазе стояли засушенные травы и полевые растения — стебли с колокольчатыми цветками пурпурной расцветки, синие, собранные в пышные гроздья со шпорцами, желтые, с махровыми лепестками, собранными в кистевидное соцветие. Сейширо вытащил из узкой, удлиненной вазы пурпурный цветок, погладил венчик большим пальцем.    — Красивый, правда? Знаешь, как называется?  — Увы, я не силен в ботанике, Сейширо-доно.  — Digitalis purpurea. — вернув цветок в вазу, Сейширо постоял около вазы, после чего вернулся к дзабутону, сыграл слоном на пятое поле коня. — Инумацу убила наперстянка или, если точнее, его лекарственная форма,  дигоксин. Препарат, широко применяющийся в медицине. Лекарство для людей с больным сердцем — и яд для тех, у кого оно здоровое. Интоксикация дигоксином может привести практически к любому типу аритмии, из-за узкого диапазона концентрации, при которой оказывается положительное действие. Отравление в хронической форме губит весь организм. Любопытно, что его мать принимала это лекарство, пока не скончалась. У неё был порок сердца, и этот препарат спасал ей жизнь.  — Неужто за два года никому не пришло в голову, что его травят? — Кионе развил второго коня, и Сейширо сделал рокировку.  — Нет. Дигоксин — прекрасный яд на здоровый организм. Обнаружить его трудно, действует он медленно, и постепенно сводит в могилу, разумеется, если всё делать правильно. Чтобы не вызвать подозрений, Гирей мало по малу травил его много месяцев филигранными дозами. Уже через год весь организм был необратимо отравлен — наперстянка настолько потрепала его сердце, что оно превратилось в поношенную тряпку, почки отказали и не выводили токсин, поэтому летальный исход стал вопросом времени, даже если бы Гирей прекратил травить его. Многие бы на его месте умерли бы куда быстрее, но Инумацу был крепким и протянул почти два года, что, впрочем, не имело никакого смысла учитывая то, чем он стал в последние месяцы жизни — живым, медленно разлагающимся трупом. Его последняя воля в завещании гласила, что он желает усыновить своего племянника, сына Шиоты, и объявил его своим наследником. — Сейширо достал из кармана внутри дзимбэй сложенный лист бумаги. — Но, увы, завещание было уничтожено. Вернее сказать, Гирей уверен, что оно уничтожено.  — А в руках вы держите?… — Кионе взглянул на него, высоко подняв брови. — То есть?… Оно всё ещё живо? — Сейширо глотнул сакэ, отвергнутое Гиреем. — Кто-то ещё об этом знает?  — Да. Ты. И Бенджи, который выкрал завещание и отправил душеприказчика Инумацу на вечный покой. Господин Ямада Дзёдзан, партнер юридической фирмы «Дзёдан&Синдо», чьими услугами клан Йонебаяши пользуется почти полвека, скоропостижно скончался от множественных травм в результате несчастного случая через день после смерти Инумацу на перекрестке в Хигасияма. Увы, врачам не удалось спасти ему жизнь.  — Это точно завещание Инумацу?  — Хочешь проверить на газовом хроматогрофе? — Сейширо сложил листок, спрятал его в глубинах хаори. — Это превентивная мера. Если Гирей отравил родного отца, на что еще он способен? Я храню его на тот случай, если с ним возникнут проблемы и от него надо будет избавиться.  — А они возникнут?  — Гирей — лгун. Надо было быть глупцом, чтобы не сохранить  завещание. Ему доверять нельзя. Он может говорить одно, а вынашивать другие планы и поступать по-своему, как ему хочется, но пока все получают выгоду от союза, я не буду его трогать. Перо — длинная рука из могилы, которая может свернуть ему шею.        Говорят, деньги — это власть. Другие утверждаю, что власть это  информация. Но и то, и другое всего лишь обменные валюты. Деньги можно обменять — заплатить за доступ к информации или за неразглашение. На информации можно заработать, тем и другим можно запугивать, получить нужное влияние, нужного человека или вещь. Но настоящая сила — то, умеешь ли ты наилучшим образом извлечь выгоду из этого конвертера.  — А что вы думаете насчёт его тётки?   — Шиота — мудрая женщина, — только ответил Сейширо. — Она четко разделяет понятия «семья» и «клан», что делает её очень опасной для Гирея. Он не глупый, но ему не хватает прозорливости, и в этом его беда. Его проблема в том, что он не боится наживать себе врагов… Он убил отца? Ну и что. Яды, заговоры, предательство, убийства всегда служили оружием в захвате власти. Инумацу давно его отверг, но без последней воли никто не может оспаривать негласное право преемственности — титул главы переходит от отца к сыну… Инумацу стремился делать врагов своими союзниками, прекрасно зная, что правитель становится великим, когда почти все его враги становятся друзьями. Да, он был мудрым, но слишком наивным… Он был идеалистом, хотел, чтобы все жили в мире — члены его собственного клана, кугэ, королевская семья — и тогда те, кто управляют государством ценили бы его интересы и проблемы народа выше личных амбиций. А вот Ринтаро мыслит куда более рационально. Для него все люди — и друзья, и враги, поэтому его опасаются главы кугэ и даже король.  — А Шиота?  — Ум у нее острый, как зубы акулы, и она фанатично безжалостна, как и Ринтаро, ко всему, кроме своей семьи. Шиота сделает всё что угодно ради того, чтобы защитить интересы своего сына.  — Хотите сказать, она пыталась убить Гирея не из мести за брата?  — Отчасти. Шиота не стала бы так рисковать только из желания мести. — Сейширо выдвинул вперед ладейную пешку. — Ты знал, что самка хищника зачастую быстрее и сильнее, чем самец, всегда лучше самца? В природе, в отличие от самцов, самки менее заметны, лучше маскируются — они не должны сильно выделятся, чтобы обеспечить больше шансов на защиту и выживание своего потомства. Они же и более жестокие убийцы, если кто-то пробудит их материнский инстинкт и тронет того, кого она выкормила, вырастила и пела колыбельные. А самцы — тщеславные, демонстративные, безрассудные, эгоистичны, в них нет этого смертоносного инстинкта. Женщина, особенно мать, всегда будет злейшим и опасным врагом.         Сейширо взял бутылочку с глазурной росписью летящих косяком журавлей: птицы летели высоко вдаль над скалистым утёсом, об который бились, возмущаясь пеной, волны:   — Кионе, ты никогда не задумывался о том, почему семьи знатные родов, члены королевской семьи, правительство и даже полиция связывается с преступными кланами? С нами, Кси-Ю, Ча-Р и прочими? С отребьем, швалью из низших слоев общества, выживающих за счёт наживы на людских пороках — наркотиков, оружия, азартных игр и проституции? Якудза — это организованная форма насилия, а всякое насилие, оно является средством  достижение цели посредством разрушения, и они все хорошо знают, что там, где насилие перестаёт получать поддержку со стороны власти и не сдерживается ею, происходит смена мест в отношении цели и средств. Средства разрушения начинают определять цель, и целью всегда оказывается разрушение власти. А насилие, разрушив власть, получает полный контроль. — Кионе передвинул пешку на третье поле ладьи, угрожая белому слону, и Сейширо отвел его на четвертое поле ладьи. — Чёрный кит это арена, где в результате этой борьбы определится победитель. Пока наша цель — терпеливо ждать дня, когда откроются ворота на арену.  — А что насчёт Ренджи? Ваше имя под запретом, но рано или поздно он может узнать о вас. И обо всем остальном, если вы понимаете о чем я.  — Может и узнает. А может и нет. Поглядим.  — Оставляете на волю случая? А если узнает и захочет вмешаться до того как вы осуществите свои планы? Он может явиться в Шинкогёку и узнать, где Рика.  — Он сгниёт раньше, чем успеет посмотреть ей в глаза.  — реплика, очевидно, что-то значила, но Кионе не успел уточнить, что конкретно. Сейчас ему нужно было решить, открытый вариант играть или закрытый. Он бросил взгляд на босса, снова устремил его на доску и сбил белую пешку своим конем — выбрал открытый вариант. Сейширо пошел пешкой на четвертое поле ферзя.  — Сейширо-доно, прошло столько лет с тех пор, как вы подобрали этого парня в храме, но я по-прежнему не понимаю, почему Ренджи так и не стал частью Хейл-Ли.  — Я с самого начала понял, что с ним нужно обращаться как с диким соколом. Самые лучшие из них вспыльчивы, как он — та же самоуверенность и непреходящая, внезапно прорывающаяся злобность. Сокол, который не любит колпачка на голове, не принимает его — просто сидит на твоей кисти, надменный, опасный, самодовольный, безжалостный. Прекрасный товарищ с отвратительным характером, если на него что-то найдет, но если научиться натаскивать его на нужную дичь, то он будет охотиться для тебя... Сокол, который кидается на приманку, которую бросают вверх. Он сидит на кулаке, но даже не подозревает об этом, целиком поглощенный в свои игры со смертью. Так зачем мне желать надевать на него колпачок, если он и без него делает все что мне нужно?        «Ренджи… Я как-то спросил тебя, переживаешь ли ты, если придется кого-то убить на Экзамене. Ты сказал, что тебе всё равно. Даже если придется убить всех — мужчин, женщин — тебя это не волнует. Что ты никогда не боялся убить, и не боялся умереть сам. Что впервые убил человека в четырнадцать, и ничего не почувствовал. Сказал, что только устал, вот и всё. Будто душа мертвеца, покидая тело, забрала у тебя силы. Я думаю, это было у тебя в крови всегда, а ремесло просто поджидало своего исполнителя. Ты никогда не убивал из одного лишь желания, хотя был рожден для этого. Ты совершенный охотник, существо, которое благодаря своей природе и воспитанию дошло почти до полного растворения личности в своей функции. Один человек решает судьбу другого... Ты никогда не умел слушать, не сдерживал свой язык и нрав, и считал, что все можно разрешить с помощью меча. Думаю, ты хочешь поквитаться со своей судьбой… Впрочем, доведение мести до её крайнего выражения не допускает никаких доводов относительно понятия судьбы».  — Рика же похожа на птицу, которая не будет бессмысленно бросаться на добычу. В ней есть преданность, которой у сокола никогда не было и не будет. — И всё? Сейширо-доно, я знаю ваши предпочтения. С Ренджи всё ясно, но если вы так опекаете эту девчонку и хотите протащить её во дворец со своими планами, как Троянского коня, должно быть что-то ещё. Что-то… эдакое.         Ферзь поставил королю шах. Рика ещё не осознает этого, но боги наделили его редким даром — видеть, из чего сделать сбрую, которую потом, при необходимости, можно надеть на кого угодно. В скором времени она научится понимать, что на уме у человека, если собирается управлять им в своих целях — или в интересах тех, кому будет служить, научится, как держать их в узде. Её умение чувствовать желания людей, спрятанные в сердцах, напоминают музыкантов-виртуозов с абсолютным слухом. В этом даре, он думал, был изъян — сострадание. Раньше он считал, что сострадание — вредная и даже опасная вещь. Оно размывает грань между охотником и жертвой, между победителем и проигравшим, поддерживает то, что должно погибнуть, встаёт на защиту в пользу слабых и осуждённых жизнью, поддерживая в жизни неудачников. Сострадание благотворно для стадных животных, но губительно для хищника, делая его значительно менее жизнеспособным. Хищник не должен развивать сочувствие к своей жертве, иначе он попросту сам станет жертвой и умрет.       Но, возможно, он ошибался, и умение проживать чужие чувства может оказаться обоюдоострым клинком, и именно оно сделает её лучше всех остальных. Имея то чего он лишен Церидних, Гирей, Ирене, Ренджи и все те, кто были до них, созданиями, полностью лишенными рефлексий, совести и человечности, пасуют перед тем, кто чувствует слишком много. Не в этом ли была его ошибка? В том что он считал её изъяном? При обученном исполнении такой человек будет понимать людей на более тонком уровне, находить, что жаждут их сердца, к чему вожделеют и взывают в своей глубине, что прячут и чего стыдятся, их слабости и уязвимости, желания, страхи и боль, извлекать из душ то, что недоступно даже ему; извращенная форма умения воспринимать несчастья другого человека способна действовать самым угнетающим образом, увеличит убыль в силе, наносимой жизнью болью и страданиями.       Ренджи, Гирей, Церидних и его амбициозная мать, королевская семья, кланы кугэ, «Большая Пятерка», Ассоциация Хантеров… Сделав ход пешкой, Сейширо повернулся в сторону дворца. Иногда он для собственного удовольствия представлял, как все они, словно рабы, лежали бы в грязи у её ног, изнемогая, чтобы они могли взять всё, что пожелают.  — И на кого же вы планируете напустить её первым?  — Я не буду говорить Рике, на кого охотиться.  — Сейширо превратил пешку во второго ферзя и поставил королю мат. — Всё само пойдет как надо. До поры я буду направлять её, но поступать она по собственному произволу, а не по моей прихоти. — Сейширо знал, что властен над ней лишь до поры — всегда это знал, задолго до того, как станет ясно, что потерял над ней всякий контроль. Когда-то он взял её едва оперившимся птенцом, но не для того чтобы посадить в клетку — он готовил её, лелеял, он предоставил ей возможность убить первую добычу, и выпустил на волю. — Но, послушайте… Когда девчонка доберется до правды, что будет тогда? Вообще. Что будет?        Оябун пожал плечами.  — Не знаю, друг мой. Я не умею заглядывать в будущее.         «Умеете, и именно поэтому вы молчите». И так всегда: рассчитывает всё на пять шагов вперёд, но они все видят только один его шаг.

***

— Нет уж, благодарю, Канемаки-сенсей. Мне не требуется сопровождение, я вполне могу справиться сам.  — Такахаси, я и не спрашивала твоего разрешения.        Такахаси сверлил наставницу тяжелым взглядом, скрестив руки на груди.  — Знаете ли, Канемаки-сенсей, в храме всем было всё равно что я на костылях. Меня загружали работой по полной программе, как всех других детей. Я мыл полы, посуду, чистил картошку, лущил фасоль, плёл циновки,  дёргал сорняки в саду — Такахаси перечислял на пальцах свои обязанности, словно это были какие-то невообразимо трудные, почти геройские достижения — … и никто мне поблажек не давал. А теперь вы хотите сказать, что я не справлюсь с тем, чтобы самому дойти до туалета?! Да вы что!  — Я нисколько не умаляю твоей самостоятельности, но вас не должны видеть, разгуливающими по дворцу без присмотра.  — отозвалась наставница, словно скала, которую не сдвинет с места ни цунами, ни торнадо, ни какие-либо ещё глобальные катаклизмы, не то что одиннадцатилетние сопляки.         Ковыряя вилкой тёплый салат с печеной тыквой и горгонзолой, Рика подняла брови и послала Такахаси взгляд «дохлый номер», который тот считал, но отступать не собирался.  — Почему Канае шастает не пойми где, а мне нужно сопровождение?! — Канае с принцами Кочо-сан и Фугецу-сан под присмотром слуг. — Канемаки-сенсей наклонилась к нему, держа по-прежнему невозмутимое лицо, но взгляд её не сулил ничего хорошего. — Если ты считаешь, что я позволю продолжиться этим бесполезным пререканиям, то ты глубоко заблуждаешься, мальчик. Либо ты идёшь со мной, либо остаешься сидеть за столом и терпишь до конца свадьбы. У тебя есть ровно одна минута на раздумья.         Рика не совсем понимала, с чего вдруг его гордость будет задета тем, что с ним пойдет Канемаки-сенсей, но, видимо, у Такахаси была своя логика, пусть и бесполезная. Он в принципе довольно болезненно относился к любой посторонней помощи, не принимал её и старался избегать, если была такая возможность. Он действительно был очень самостоятельным, но, к сожалению, не всегда в рамках разумного.        В конце-концов Такахаси сдался, потому что после трех стаканов сливого сока ему приспичило так, что и десяти минут терпеть было невмоготу, не то что до окончания торжества. Насупившись, он сполз со стула и покорно последовал за Канемаки-сенсей.         Оставшись за столом одна, Рика отложила вилку на край тарелки. Кочо и Фугецу приняли Канае за свою и теперь те, как три лучшие подружки, болтали в дальнем углу зала под неусыпным бдением слуг и нянек. Можно было бы попытаться ещё разок найти общий язык с Халкенбургом, но она предчувствовала, что этот интеллектуальный гигант просто задавит её посредственный мозг и размажет по полу своим библиотечным багажом знаний… Нет, вряд ли ей удастся выдержать его натиск. Наверняка с ним было бы невероятно интересно поговорить, но Рика подозревала, что любые беседы с Халкенбургом — что с детьми, что со взрослыми — неизбежно превращаются в профессорский консилиум, который мало кто мог вытерпеть. Слишком он уж серьезно себя воспринимает. Такахаси бы сказал, что он зануда.          С живым любопытством наблюдая  за гостями, Рика увидела среди гостей Шиоту. К ней приближался Церидних.  Они остановились на некотором расстоянии друг от друга, и каждый из них, не поклонившись, даже не кивнув, отреагировал на присутствие другого улыбкой. Шиота поцеловала Церидниха в щеку, и вот они уже оживленно беседуют. Он что-то говорил ей, а Шиота слушала, обмахиваясь позолоченным  веером с крохотными летящими козодоями. Рика услышала, как в их диалоге проскользнуло «окаа-сама», сказанное Цериднихом, что намекало на характер их отношений. Невольно она засмотрелась на госпожу, но не потому, что она была очень красива, не по тому изяществу и грации, которые видны были во всей ее фигуре, но потому, что в выражении миловидного лица, когда она обращалась к нему, было что-то особенно ласковое. Предложив по-джентельменски крестной матери локоть, Церидних увёл её в толпу. Рика поймала себя на том, что ей бы хотелось узнать, о чем говорили эти двое, но могла лишь проводить их взглядом.         Художники звука исполняли одну из многочисленных произведений своего репертуара. Гости имели цветущий вид людей, привыкших к роскоши и безграничным возможностям, которые были дарованы им принадлежностью к высшему слою общества и потомственным благосостоянием. Так и сочатся гордостью и богатством, все до единого… Рассматривая их украдкой, Рика впитывала глазами их повадки, манеру речи, интонации и подачу, то, как они ходят, как они держат взгляд и вымеряют улыбки, следуя старинному этикету, насколько поднята голова, насколько безупречен их поклон — от склоненной шеи и кончиков пальцев, прижатых к бедрам, пока краем глаза она заметила Гирей-сана. В сумаховом одеянии, он шел мимо гостей с полупустым бокалом вина, оглядываясь по сторонам с вежливым, но скучающим видом. Полы косодэ в узорах павловнии шуршали по полу, пока он двигался. Дамы с восхищением, и в то же время хищно провожали его взглядами, похожие на голодных стервятников. Новоиспеченный глава клана Йонебаяши завидный жених: молод, красив, образован, заоблачно богат, из древнейшего рода, чью родословную можно было проследить до эпохи Хэйан. Этот мужчина — фигура вожделенная, но почти недосягаемая. У него очень взыскательные вкусы, наверняка это относится и к женщинам. В сопровождении с Гиреем шли двое мужчин, которых Рика раньше не видела: один в годах, сухощавый, с квадратным лицом и узкими голубыми глазами, очевидно, родственник. Это был Мацудайра Йонебаяши, член совета директоров «Аомори». Второй, Харой Кейдо, недавно получил пост председателя фонда, и руководил отделом по вложениям средств компании после увольнения Готфрида Ратнера. Склонив головы друг к другу, они то и дело перебрасывались репликами. По большей части говорили спутники; молодой глава либо кивал на их слова, либо передергивал точеными плечами.       Они остановились возле шелкового свитка с каллиграфией кисти Каванабэ Кёсая, расписанный тушью на фоне из порошкового золота. К ним подошла женщина средних лет в сопровождении, судя по внешнему сходству, своей дочери. Обе поклонились главе клана, получили ответный поклон. Завязалась беседа. Гирей спросил её о муже, женщина улыбнулась и оживленно заговорила. Он спросил её об общих знакомых: женщина ещё более оживилась и стала рассказывать, передавая молодому господину городские сплетни. Судя по всему, обе принадлежали к высшей касте Какина, но не к кугэ, потому как в их жестах и голосе проскальзывало боязливое почтение, являющееся результатом незначительного, однако неравенства:  — Видела вашу прабабушку, Гирей-сан. Госпожа Арима по-прежнему бесконечно нас радует! Такая милая старушечка. Ей ведь уже восемьдесят! В таком возрасте старички обычно сидят дома, пьют чай и играют в сёги, но Арима-сан не из таких. Я слышала, недавно у нее обнаружили рак. Очень, очень жаль. Рак — это такая ужасная пакость! Никого не щадит, ни молодых, ни старых. — сокрушенно сказала женщина, будто речь шла о садовом вредителе. — Но Арима-сан выглядит бодро, да, Каннай?  Они с Сугиямой, конечно, из поколения кугэ со старой закалкой, о чем всем то и дело напоминают. — дамочка расщедрилась на смешок. Рика заметила, как женщина то и дело обменивается с дочерью взглядами. — Они ведь в браке сколько, шестьдесят лет? В наши дни в это прямо-таки неслыханно, да? Я больше не знаю ни одной женатой пары, кто так бы держался друг за друга. Кроме, разумеется, Ринтаро-сама и Итори-сама. Ради одной вашей бабушки мы все собирались в вашем родовом гнезде. Жаль, что вы сейчас никого не принимаете.  — Увы. — ответил глава, улыбнувшись с подчеркнутой любезностью. — Ах, разумеется, вы все ещё носите траур по своему отцу. Примите, пожалуйста, мои соболезнования. — с елейным сочувствием отозвалась та, прижав холеную руку к груди. — Тем не менее, не прощу себе если не скажу, как мне хотелось бы вновь погулять в вашем саду, правда? — женщина обратилась к дочери. Каннай скромно кивнула, поддерживая мать, из-под полуопущенных ресниц на него выпорхнул невинный взгляд. — Он прекрасен в это время года. Поместье вашего рода, господин Гирей, настоящая жемчужина Тансена.        В обществе за этими словами непременно последовало бы радушное приглашение в гости — обычно. Но глава молчал, словно в течение последней минуты не было сказано ни слова. Его холодно мерцавшие глаза смотрели как бы сквозь собеседницу. Повисло неловкое молчание. Женщина продолжала улыбаться, по-видимому, дожидаясь приглашения, пока Гирей не поднял брови, мол, что-то ещё?       Наконец до неё дошло, что его не будет, и улыбка стала натянутой, во взгляде промелькнула досада. Она набрала воздуха, чтобы сказать что-то ещё, но в последний момент передумала и вернулась к обсуждению гостей, речь её вновь стала бойкая и оживленная. Женщина безуспешно добивалась  заинтересованности Йонебаяши, пытаясь вовлечь его в беседу, но наталкивалась лишь на вежливое безразличие к пустой болтовне — тот едва ли обращал на то, что она ему там говорит. Его спутники переглянулись; даже ей показалось, что дама ведет себя назойливо и, казалось, не понимает намёков, что её общество начинает всех тяготить. Когда она в шутку ударила его по руке веером, его губы брезгливо дернулись. Глаза её сузились, а рот сжался в узкую полоску. Она заметила его отвращение, пробормотала извинение и ушла, забрав с собой дочь.       Гирей вздыхает и поворачивается к мужчинам. Пока они о чем-то говорят, Рика, прислушиваясь к их словам, ловит его взгляд. Их глаза встречаются. Глава слегка наклоняет голову — на лоб падает серебристый локон, а потом выражение его лица меняется, приобретая преувеличенно вдумчивый вид, словно он глубоко вникает в предмет беседы и ловит каждое слово собеседника: сложив руки на груди, он кивал и поднимал брови до того жеманно, что это выглядит комично. Осознание, что это маленькое представление специально для неё, вызывает у неё улыбку. — И на кого ты там смотришь, м? — прозвучал чей-то голос прямо в ухо. Рика аж подпрыгнула на стуле. — Боже, боже, да у тебя беда с нервами. Я ж тихонько.  — Чего… — лепечет, но незаконченная фраза застревает посреди глотки — виной этому лицо «Персея», находящееся в двух дюймах от её собственного. От одного взгляда на него у неё перехватило дыхание и сердце дало сбой. — В-ваше Высочество… — «Ваше Высочество»? То есть, теперь уже не грубый и безжалостный дядька с куском камня вместо сердца?         От его подначки Рика покраснела. Страх и дурные предчувствия так и пробирали до песчинок. Церидних видит, как девочка бегает глазами по залу, словно ей захотелось немедленно пересесть за другой стол, и старалась ни в коем случае не встречаться с ним взглядом. Он, однако, поймал его, оставив на её плече легенький щипок, от которого та дёрнулась, как от удара током.  — Пока не ущипнул, не поверил, что ты реальная.         Без приглашения принц усаживается за стол. Кончики полных губ слегка изогнулись вверх. Выбитая из колеи его появлением, как громом среди ясного неба, Рика заторможенно  потерла плечо в месте щипка. Её замешательство его веселило. «Персей» провел ладонью по густым, небрежно уложенным белокурым кудрям, откидывая их назад. Лицо у него было гармоничное — чётко вытесанная челюсть, прямой нос, как у эллинического героя Древней Греции, в рисунке рта этакая легкая распущенность, глаза нефритового цвета. В девятнадцать лет Церидних Хойгоджо не выглядел как взрослый мужчина — роспись отрочества ещё проглядывалось в чертах его лица, обещая в ближайшие годы, с наступлением зрелости, превратиться в мужественность. В его лице и фигуре, от волос и свежевыбритого подбородка до с иголочки чёрного смокинга, всё было просто и вместе с тем элегантно. Члены клана Йонебаяши все до одного обладали выдающимися внешними данными, но Рика в жизни не видела кого-то до такой степени привлекательного, как четвертый принц Какина — он был вопиюще, просто неприлично хорош собой; ей приходилось всё время следить за собой и отводить взгляд, чтобы не пялиться на него. А еще у него были самые длинные пальцы, которые Рика видела в своей жизни.         «Он не Персей. Он — Ганимед».         Принц уселся за стол на место Канае с пустой чистой тарелкой, которую недавно поменял официант заместо грязной. Перед Рикой стояла порция с недоеденным угрём кабаяки, подкопченным и обжаренным с соевым соусом и сладким сакэ со стручковой фасолью и перцем. Палочки лежали на краю тарелки. — Будешь доедать? — Церидних кивнул  головой в сторону её тарелки.  — Я уже наелась, — отозвалась Рика без задней мысли. — А что?  — Поделишься?        По-прежнему не понимая, она в замешательстве опустила взгляд на остатки рыбы с овощами, посмотрела на него — до неё начало доходить, о чем он просит, или, по-крайней мере, вроде как просил, но это было настолько дико, что разум отказывался верить. Он что, хочет поесть из её тарелки?  — Вы… хотите съесть угря? — спросила Рика, уверенная, что принц посмотрит на неё как на дебилку.  — Именно поэтому я и спросил, будешь ли ты доедать. Дашь тарелку?          Нет, это точно должна быть какая-то шутка. Он заигрывал с ней точно также как на фестивале. Но Церидних сидел, подняв брови, будто бы и правда ждал, что она это сделает. Тут принц громко вздохнул:  — Слушай, я очень голоден. Может, отвиснешь уже?          Ей ничего не оставалось, кроме как выполнить его просьбу. Церидних проворно захватил палочки.  — Ей-богу, в детстве убил бы за копченого угря. — сказал он, откусывая от рыбы и принялся с аппетитом наворачивать угря с овощами, жуя мерно и монотонно, словно шелковичный червь лист тутовника. Принц говорил с особенным, утонченным поджатием губ, голосом на низких частотах, но не басом, с глубоким, урчащим тембром, в котором звучала беспечная властность — у неё и в первый раз от него мурашки пошли по коже.       Церидних подцепил на вилку очередной кусок угря, повозил его в соусе, отправил в рот, взял её стакан, запил сливовым соком и утер рот.  — Ну-с, — он слизал с пальца капельку соуса, откинулся на стуле. — Как зовут?         Рика даже не заметила, что давно сидит, разинув рот. Взяв себя в руки, она ответила, как требовали приличия. — Моё имя Рика. Рика Исаги, Ваше Высочество. — у неё словно ком застрял в горле, пока она произносила «Ваше Высочество».  — «Цветущий ладан», значит… Святость и благоухание праведной жизни. Почему мать тебя так назвала? —Церидних сделал чуть заметное движение головой, призывая к ответу. — Ладан добывают из дерева, которое называется священная босвеллия, господин. Оно растёт у нашего дома и цветет всего раз в году, весной… Мама придумала мне имя за несколько дней до того, как я родилась, когда увидела во дворе распустившиеся цветы босвеллии.  — А знаешь, кто я? — в его голосе слышен подвох, но её взгляд не меняется. Очевидно, девчонка уже успела выяснить его имя. — Вы — Его Высочество, четвертый наследный принц Какина. — Слушай, ты всегда так говоришь?  — Как — так?  — Так…мм… заученно. Как под диктовку. У меня за спиной случайно не стоит суфлёр?         Рика совсем смутилась. Канемаки-сенсей на протяжении нескольких недель вдалбливала им нормы этикета и тщательно инструктировала их, как следует обращаться к монаршим особам, но она никак не ожидала той фамильярности, с которой столкнулась.        «Уважение и почтение, уважение и почтение…».  — Но вы же принц Церидних… То есть, я хочу сказать, вы же королевская особа. Я стараюсь проявить к вам вежливость и почтение.   — По-моему, ты чересчур стараешься. — хмыкнул Церидних. — Сколько тебе? Шесть, семь?  — Мне девять, Ваше Высочество.  — Серьезно? Я думал меньше. Выглядишь мелюзгой.         Рика натянуто улыбнулась.  — Увы.  — Увы, — его тон резонировал её, только с насмешкой.  — Позвольте спросить, Ваше Высочество, что значит ваше имя?  — Моё? «Морской дракон».  — У него есть история?  — Никакой. Вообще-то морской дракон это рыба, причём на вид довольно уродливая. Моего брата называли Бенджамин. Это значит «благословенный».  — Ему повезло больше, чем вам, — брякнула Рика. «Какой ужас…» — мысленно взвыла она. Такая неучтивость недопустима перед членом королевской семьи. — Ваше Высочество, прошу, примите мои извинения. Это было невежливо. Я не хотела вас оскорбить. Я очень сожалею.        Но, к её изумлению, Церидних расхохотался.  — Ну да, тут не поспоришь! С именем ему повезло. Правда, сомневаюсь, что Бенджамину вообще есть до этого хоть какое-то дело. Приму на веру информацию о том, что тебе жаль, что ты озвучиваешь мысли быстрее, чем успеваешь их обдумать, но вовсе не потому что ты жалеешь о сказанном.        Церидних окинул воспитанницу клана Йонебаяши беззастенчивым взглядом. Девчонка не блистала внешностью — в детях ценилось миловидное личико, приятная округлость, здоровый румянец на щечках, а эта была недоразумением: худощавая дурнушка со впалыми щеками, вся какая-то несуразная, угловатая, гадкий утёнок и только. Сразу видно, что малышку вытащили откуда-то из нищего захолустья, где все вкалывают как проклятые и никто не ест досыта. Однако невзрачное лицо преображали  выразительные глаза, привлекательнее самой красоты, что своим цветом, что формой: серебристое, призрачно-сияющее гало вокруг точки зрачка зачаровывал любого кто заглянет в них, будто из них истекал лунный свет. Волосы, собранные в прическу с кандзаси, отливали густой иссиней чернотой, составляя антитезу к снежно-белой коже; этот темно-светлый контраст придавал её внешности эдакий сказочно-загробный шарм чахнущей Белоснежки, запертой в заколдованном замке.   — Мне нравятся твои глаза. Отдашь мне?         Рика смешалась.  — Зачем они вам?  — Поставлю на полку, чтобы любоваться, когда будет плохое настроение.         Девчонка уставилась на него в шоке. С каждой минутой ей всё больше казалось, что принц с большим приветом. Для таких, как он, у Ишиды было обтекаемое выражение: «Неординарный экземпляр».   — Что у тебя с лицом? — по направлению его взгляда, Рика поняла, что тот увидел свежий синяк у неё на лбу ближе к виску. — Ничего. — буркнула Рика, приглаживая волосы, закрывая кровоподтёк. — А у вас что? — Что у меня? Оно у меня красивое. — Церидних  нахально задирает голову и откидывается на стуле. «Ну и павлин» — фыркнула про себя Рика. — Так откуда у тебя синяк? Тебя твои благодетели бьют, что ли?   — Ничего подобного! — выпалила она: — Никто меня не бьет! Он остался с тренировки.  — Ммм… Ясненько. — ответ, судя по тону, показался ему безумно скучным. — У тебя такой вид, будто ты думаешь о чем-то гадком обо мне прямо сейчас.  — Это не так, Ваше Высочество.  — Тогда почему когда ты смотришь на меня, то кривишься, будто видишь перед собой слизняка?        Рика метнула в него сердитый взгляд. Её раздражали его самоуверенные манеры.  — Я тебе не нравлюсь? А Гирей говорил мне, что ты мечтала со мной познакомиться. Я здесь, перед тобой, но, судя по всему, ты этому не очень рада. Я тебя разочаровал, не так ли?        Принц говорил все с той же невозмутимостью. Вообще он походил на акулу, которая бесшумно движется в темной глубине, сосредоточенную на жертве. После того, как эта мысль возникла у нее в уме, к ней вдруг пришло понимание, что люди, которые додумывают за других, вызывают у неё не слишком приятные чувства.  — Прежде всего, Ваше Высочество, я должна извиниться за свое поведение на фестивале. Я была непозволительно груба. Простите мои манеры.  — Вернее, их отсутствие. — усмехнулся Церидних. — Замнём тему. Что будешь пить?        Он махнул рукой — и в мгновение ока, появившись прямо-таки из ниоткуда, возле стола воплотился официант и протянул поднос, заставленный бокалами с игристым. Церидних повернулся к ней. Рика бы ни капли не удивилась, предложи он ей один из них, но молодой принц продолжал глядеть на неё выжидательно, кажется, вовсе и не помышляя об этом. Она не думала, что все взрослые хотят её напоить, но стало понятно, что предлагать алкоголь — причуда лишь Гирей-сана.   — Как насчёт рамунэ? — предлагает Церидних.  — А… да… — Какой? Виноградный? Апельсиновый? Крем-сода?  — Ну… — «Ну-у-у?» — дразнит он её, противно улыбаясь.  — Крем-сода, наверное. — отвечает Рика, и тут же торопливо договаривает. — Но, послушайте…        Игнорируя её блеяние, принц поворачивается к официанту.  — Слышал? Рамунэ с крем-содой. — Боюсь, что мы не подаем его, Ваше Высочество. Её Величество Севанти отдала распоряжение подавать блюда и напитки строго согласно заранее утвержденного меню. Мы не имеем права отклоняться от… — Да, да, очень интересно. А теперь принеси бутылочку.  — Но Её Величество Севенти… — Если Её Величество Севенти будет недовольна, я возьму всю ответственность на себя и поцелую её в зад, чтобы не злилась. А теперь просто принеси газировку, ладно?         Официант ушел. Выпав в осадок, Рика сидела, вылупившись на принца. — Что? — усмехнулся принц. — Что ещё ты хотела сказать?  — То есть?  — Ты сказала «прежде всего»…  — Вы… — она быстро подобрала слова. — Не такой, как я себе представляла.  — А каким ты меня себе представляла?         Каким? Вопрос загнал её в угол. Теперь, после встречи с ним, Рика с трудом могла вспомнить, каким навоображала его себе в уме, но точно не тем, кто сидел сейчас перед ней — дерзким, самодовольным, наглым и бесцеремонным типом. Возможно, кем-то вроде Сейширо-сана, только помоложе.   — Я-я… — его взгляд прижимал к стенке;— Ваше Высочество, простите меня, я не буду высказывать свое мнение…  — Почему это?  — В первую очередь потому что это не вежливо.  — А во-вторую?  — Потому что… — Рика изо всех сил пыталась выкрутиться. — Мы с вами близко не знакомы и было бы опрометчиво составлять о вас мнение на основании первого впечатления. — лаконично сказала она лучшее из всего что смогла придумать.   — Танцуешь на углях. — сказал Церидних с ленивой усмешкой. К столу подошел официант, поставил перед ней бутылку рамунэ с крем-содой, наполнил пузатый стакан розовато-желтой газировкой. Напиток шипел и пускал пузырьки. Рика обхватила прохладные стенки — Церидних поднял свой бокал и чокнулся с ней.  — Твоё здоровье, Рики. — он произнес её имя, скривив губы, словно оно не совсем приличное, и глотнул вина.  — Меня зовут Рика.  — Тебе не нравится «Рики»?  — Извините, Ваше Высочество, но «Рики» звучит как собачья кличка.  — А ты что-то имеешь против собак? — Ничего, но мне не очень нравится, когда коверкают моё имя.        Церидних отставил бокал, вытащил одну сигарету из пачки, заграничных, из папиросной бумаги, такой, в которую заворачивали самокрутки, щелкнул зажигалкой. Закурил уверенным движением, потом небрежно швырнул пачку на стол. — Чего? — спросил он, отгоняя дым от лица, когда увидел, что она глядит на измятую пачку сигарет. — Только не говори мне, что тоже хочешь. — Нет, спасибо, — сказала Рика после неловкой паузы. Она была почти уверена, что он пошутил, хоть и не на сто процентов, конечно. — Курить — здоровью вредить.        Церидних положил локти на стол и затянулся. Их взгляды встретились. Рика не отвела глаз, изучая его лицо, и он выдохнул в неё дым. Она закашлялась, быстро отвернулась. Он рассматривал ее, как неведомого зверька, словно хотел понять, чем она питается и откуда родом. От молодого принца исходили какие-то особые токи, которые, вне всякого сомнения, воздействовали на окружающих пленительно, но чутье подсказывало ей, что его нужно остерегаться. Так в дикой природе у многих ядовитых хищников яркий, замечательный окрас, но в отличие от людей, животные на инстинктивном уровне понимают, что это — предупреждение и следует держаться подальше.  — Всё ещё дуешься на меня?  — Я не дуюсь. — буркнула Рика.  Его глаза сузились, улыбка застыла, а голос сделался ехидным. — Лгунья, — шелковым голосом отозвался принц.        Церидних перегнулся через стол, чуть ли не ложась на тарелку дорогущим пиджаком от смокинга, прямо к её лицу. Рика подпрыгнула на стуле. На неё повеяло ароматом гвоздики, пачули и бергамота, и теплом близости человеческого тела.  — Нет нужды целовать мне зад — вокруг меня и без того достаточно людей, готовых ткнуться передо мной лбом в пыль. Никогда не понимал отвращение нашего народа к невежливости. Табу на оскорбления, даже если человек, сидящий перед тобой, вызывает у тебя отвращение. Находиться в плену у чертовых ритуалов, вежливо переминаться с ноги на ногу, держаться почтительно и биться головой в ноги — ради чего, а?        Рике пришлось приложить усилия, чтобы остаться сидеть на месте. Ради чего? Что ж тут непонятного? Да, жизнь здесь очень трудна. Мир так отличался от того, в котором Рика жила раньше. Очень отличался, но где-то был очень мудро устроен. Все очень официально, чрезвычайно вежливо, но время, которое она прожила в Какине, дало понять, что вежливость и ритуалы делают жизнь удобной, надежной, достойной и спокойной. Это безопасность, то, что делает жизнь проще: умение избегать неприятных ситуаций и создавать комфортную атмосферу. Вежливостью можно держать дистанцию, с помощью  тактичности — скрыть свои настоящие чувства, за обходительностью — спрятаться.  — Нас учат, что свои чувства лучше скрывать и никому их не показывать. Никто не должен их видеть, потому что это неприлично, а публичное… проявление эмоций может привести к большим проблемам.  — Это правда. Общество тебя уничтожит.  Но если никто этого не видит, то и не узнает, не так ли?   — Ваше Высочество… — Ты волнуешься, что я кому-то расскажу, как ты подкармливала чамара?  — Я не подкармливала его, а дала ему денег на еду! — возразила Рика, хмурясь. — Почему вы говорите о нём, будто он собака?  — Ты не ответила на вопрос.        Лучше сказать честно — на полуправде она вечно обжигалась, поэтому лучше не врать. По нерешительному взгляду Церидних понял, что не ошибся.  — Не переживай, никто не узнает. Этот мелкий инцидент останется между нами. Ответь-ка на вопрос — тебе нравится выпендриваться с высокой моралью?  — А вам унижать других, потому что у вас её нет? — не удержалась Рика, чувствуя, что краснеет от собственной дерзости.         До этой секунды девчонка всячески избегала прямого столкновения, но характер-таки вылез наружу и взял своё.  А на первый взгляд — тихоня тихоней: личико скромное, благочестивое, но в глазах так и выписано — «негодница». — Сама невинность, хоть удавись. — прокомментировал он с насмешливой улыбкой. — По-моему, ты все принимаешь чересчур близко к сердцу.         Это правда. Рика и сама знала, что слишком остро на всё реагирует, из-за чего быстро заводится и может наделать сгоряча то, что впоследствие ей только навредит.  Но нет никакого оправдания той жестокости, которая происходила на её глазах на фестивале.  — И всё-таки ваши друзья на фестивале поступили дурно.  — Нисколько не отрицаю. Сжечь без жалости на костре! — Вам следовало остановить их, когда они стреляли в этого мальчика. Он всего лишь ребёнок. А если бы он пострадал? Если бы вы его покалечили?  — Но ведь не пострадал? Рикай настолько хреново стреляет, что не попал бы даже по мишени в детском тире. Глазомер у него безобразный. Его навыки обращения с огнестрелом обратно пропорциональны умению трепать языком.          Возможно, ей показалось, но принц даже и не пытался оправдывать своего товарища — он просто констатировал факт.   — Вы когда-нибудь видели Шион, Ваше Высочество?  — Шион, это трущобы, где живут бедняки из низших каст? Никогда не видел.  — А я видела. Это ужасное место, повсюду грязь, вонь и нищета, а люди перебиваются с хлеба на воду, даже дети. У них и без таких, как этот парень, в жизни полно страданий. Их все презирают и обращаются с ними, как с мусором. Разве люди заслуживают жить в таком месте? Если б вы хоть раз там побывали, уверена, в вас нашлось бы куда больше сочувствия! — считала должным сообщить ему Рика, но только отчеканив последнее слово поняла, что перегнула палку, упомянув его друга. Этого делать не стоило.         Церидних не горел желанием скатываться в трясину этических проблем. С фестиваля прошёл чуть ли не месяц, а ей все не давал покоя этот чамар. «Успокойся уже, а? – подумал Церидних. — Какое это имеет значение?». Девчонка отчаянная, но он не ожидал, что она будет таким рьяным борцом за справедливость и защитником угнетенных. — Не горю желанием побывать на экскурсии по гетто. Ещё подцеплю какую-нибудь заразу.         Рика не знала, что и сказать. Его высокомерная ирония по столь малоподходящему поводу, как унизительное положение людей, резанула Рику по ушам.  — Почему вы такой жестокий?!        Церидних слегка улыбнулся.  — Все люди жестокие уроды, кроха. Все чамары, живущие в Шионе, волнуют меня столько же, сколько судьба угря, попавшего на эту тарелку. И тем и другим не повезло — они стали жертвами несправедливого мира, который распорядился ими таким образом, что они несут жалкое существование. Чем им поможет мое сострадание? А твое? Ты приласкала оборванца, как бродячего песика, после чего вернулась в дом своих богатых покровителей, надела пижамку из фланели и легла в мягкую постель, уверенная, что завтра будешь досыта кушать на завтрак, обед и ужин, потому что слуги поставят тебе тарелку с едой на стол, в отличие от чамара, которому, вероятно, придется побираться и попрошайничать. — Рика сидела, не в силах и слова выдавить. — И не спеши… — проведя пальцем по краю тарелки, он захватил остатки соуса, облизнул его, и оставил её в сторону. — …обливать меня грязью. Спроси любого в этом зале, что они думают по поводу классового неравенства, которое тебя так возмущает, и они ответят тебе, что им жаль этих бедняков, живущих в помойных лачугах, но подумают иначе. Вернее, они подумают, тебе не скажут, что им на них наплевать. Для них трущобы, что Шион, что Хинтада, что Сенг — мусорная свалка промышленных отходов и источник дешевой рабочей силы, на которых они обогащаются, жируют и пухнут от денег. Я предпочитаю не притворяться, что я не эгоист и мне не всё равно. — И этим гордитесь, как я погляжу. — сердито прокомментировала Рика. «Кроха» назвала её только Морена. В её устах «кроха» звучало ласковым прозвищем, лишь ей оно позволительно. У принца — так, будто она мелкая дурочка, несмышленыш.        Церидних затянулся, длинно выдохнул и, прищурясь, наблюдал, как дым, извиваясь, уплывает в потолок и  принялся скрести ногтем фарфоровую тарелку, издавая треск, от которого у неё мурашки побежали по коже. Потом скрестил руки на груди с сигаретой в зубах и глядел на неё. После того, как они столкнулись на фестивале, и она ушла, он остался посмотреть, что будет делать тот грязненький голодный чамарик с купюрой в пятьсот дзени, которую оставила ему эта сердобольная дурочка. Мальчишка обошел шесть киосков с едой прежде, чем какой-то старик над ним сжалился и продал дешевые сахарные галеты. Он вспомнил, как маленькие костлявые ручки оборванца судорожно рвали упаковку, как тот заталкивал их в рот сразу по несколько штук и жевал всухомятку, как отчаянно хрустели на зубах твердые хлебцы…         Милосердие, да? Ну что ж…        Смяв окурок в стакане, Церидних взял колоду карт, которую Канемаки-сенсей забыла на столе.  — Это же ханафуда? — Рика кивнула. — Вот что, давай так. Сыграй со мной, и если я выиграю, то найду того заморыша и дам ему столько денег, сколько он никогда в своей жизни не видел. Миллион дзени. Как тебе?         Церидних увидел, как воспитанница Йонебаяши вытаращилась на него, будто он на её глазах превратился в страуса.  — Что?… Я… Вы серьезно?! — Абсолютно.  — Миллион дзени? Вы отдадите столько денег незнакомцам?! — Пустяки. Сумма-то небольшая, на кармане не скажется. — «Небольшая?!». — Несправедливое преимущество богачей. — И что… — глядя на него недоверчиво, Рика сглотнула — происходящее никак желало укладываться в голове. Нет, быть не может, он над ней точно потешается. — Что вы хотите взамен?  — Так, дай-ка подумать… — Церидних, умолкнув, постучал указательным пальцем по подбородку. Его взгляд затуманили размышления. — Ты выполнишь любую мою просьбу.  — Какую?  — Придумаю, когда выиграю. Ничего, с чем бы не справилась. Только есть одна загвоздка — я не знаю правил.  — В смысле? Как мы будем играть, если вы не знаете правил? — Ты мне их объяснишь. Все будет зависеть от того, насколько хорошо ты это сделаешь. Ну как, согласна?         Рика не ответила, поглядев на него крайне недоверчиво.  — Сейчас ты наверняка думаешь, что я тебя разыгрываю, соглашаясь на заведомо невыгодные для меня условия. — предположил Церидних, вскинув бровь. — Вообще-то, да. Я не уверена, что вы меня не обманываете, говоря что не знаете правила. И к тому же я не понимаю ваших мотивов. Может, вы хотите разыграть меня. — Так вот какого ты обо мне плохого мнения! Считаешь, что я либо лгун, либо люблю разыгрывать маленьких девочек?        «Полный абсурд! Он готов подписаться на игру с риском проиграть кучу денег, не зная правил! Да ещё и с такими нелепыми условиями! У него точно не все в порядке с головой!».  — Докажите, что не знаете правил, или я выберу другую игру по своему усмотрению.  — И как же я могу доказать? — И правда — как? Он легко может её обмануть, притворившись, что не знает ни масти, ни комбинации, и Рика нутром чуяла, что не сможет уличить его во лжи. Ей не нашлось что сказать. — Придется тебе поверить мне на слово.  — Зачем вы это делаете? — спросила Рика — и услышала самый неожиданный ответ: — Потому что мне скучно — свадебный шалман достал, люди бесят, напиваться нельзя. Меня настолько тошнит от скуки, что я готов поставить миллион дзени в игре, о правилах которой понятие не имею. Я хочу хоть как-то себя развлечь, а тут будет хоть какая-никакая неожиданность. — Что? — «Что?» — передразнил Церидних. — Только предупреждаю — я схватываю все на лету.  — Не зарекайтесь, Ваше Высочество. Я хорошо играю в карты.         Враньё — в карты играла она из рук вон плохо, до того, что Такахаси вечно её дразнил. Но если принц вообще не умел играть в ханафуда, то с первого раза он точно её не выиграет, как бы плохо она не играла. Разве это возможно?  — Какой резон мне тебе лгать? — заговаривающе, будто змее, проговорил ей. — Итак, ты согласна?        Церидних белозубо улыбнулся, глядя на свою руку, которую протягивал ей, словно это была его любимая дрессированная собачка, исполняющая новый номер. Рика посмотрела на его ладонь, ухоженную, с гладкой кожей и аккуратно постриженными, чистыми ногтями без мозолей и заусенцев — признак красивой жизни, которая причиталась ему по праву рождения.        Рика протянула над столом руку —  рукопожатие вышло крепким. Потом Церидних сел на стуле верхом, положив руки и подбородок на спинку.  — Ну-с, я весь во внимании. — он взял одну карту сверху колоды, покрутил ее и положил обратно. — Кстати, ты знала, что ханафуда — это игра, которую предпочитают якудза? Здешние люди считают зазорным играть в неё, мол, игра для отребья общества. Давно изживший себя тупой предрассудок, но у многих ханафуда до сих пор ассоциируется с организованной преступностью.  — Почему?  — Бандиты якудза играли в неё на переговорах. Игра помогала проверить бойца, прежде чем доверить ему дело — всё плохое и хорошее за карточным столом становится явным. — закончил он с усмешкой, вернув карту обратно.  Рика, взяв колоду, принялась раскладывать карты и объяснять правила:   — В колоде сорок восемь карт, которые разделены на двенадцать мастей. Масть соответствует месяцу года и имеет определенное растение, которое на ней изображено. Каждое из них цветет в определенном месяце начиная с января: сосна, слива, сакура, глициния, ирис, пион, клевер, мискантус, хризантема, клен, ива и павловния. В каждой масти по четыре карты разного достоинства. —пояснила, выложив на стол двенадцать карт. — На первых двух, как видите, изображены растения, деревья или цветы. На третьей к растению добавляется бумажная лента — танзаку. Всего их десять. — Рика постучала пальцем по карте. — На трех из десяти есть надписи. Они называются «поэтические». — Они выше достоинством?  — Верно. Все остальные пустые — три синие и четыре красные. На четвертой карте масти — животное, птица, вещь или явление природы. Некоторые из  них называют «яркие» — с журавлем, луной, фениксом и сакурой. «Растения» дают игроку одно очко, «ленты» — пять, «животные» — десять, «яркие» — двадцать.         Церидних рассмотрел выложенные по мастям карты на столе; глаза его моргнули только раз – словно щелкнул затвор фотокамеры.  — Также есть «особые» карты. «Особые» это «чаша сакэ» — Рика нашла нужную карту и положила перед ним на стол. — «Человек под дождем».  — Почему они особые?  — «Чаша сакэ» в комбинации с «яркими» картами дает игроку по пять очков. Они называются «сакэ под Луной» и «сакэ под сакурой». «Человек под дождем» в свою очередь разрушает эти комбинации.  — Как интересно… — Что именно, Ваше Высочество?  — Разве не очевидно? Эта аллегория. Трудно любоваться чем бы то ни было, когда хлещет дождь, не так ли?         Его фраза в первый раз позволила ей ощутить и понять его ум — восприимчивый и наблюдательный. Рика промолчала, испытывая досаду, что не заметила этого раньше.  — Каждые карты составляют комбинации. Простые комбинация из карт с цветами или деревьями называются «касу» и дают одно очко. Пять карт с животными, «танэ» или пять лент — тоже по одному очку. Также есть сложные и специальные комбинации… Я не слишком быстро?  — Ничуть. Продолжай. Позволь предположить — специальные комбинации включают в себя одну из «особых» карт?  — Необязательно, потому как это значительно усложнило бы и затянуло игру. Представляете, сколько времени  уйдут на то чтобы собрать специальную комбинацию? Их ведь всего две.  — Логично. Что ж, постараюсь сдерживаться и не буду забегать вперед.         Выкладывая комбинации, Рика поглядывала на Церидниха. Склонив голову на бок, в неподвижной позе, тот смотрел на карты. У него был несколько отчужденный вид, словно он, погруженный в собственные размышления, вовсе её не слушал, но в то же время не было сомнений, что ни одно её слово от него не ускользало.  — Сложных комбинаций несколько. — Рика выложила перед ним три карты. —Бабочка-олень-кабан — «ино-шика-чо» — приносит пять очков. Комбинация из трёх синих лент с надписями, «аотан» и трех красных, «акатан», приносит столько же очков. Специальных комбинаций шесть. Они включают в себя «яркие» карты. Напомню, что «яркими» называются карты с… — Животным, явлением природы, вещью или птицей. — закончил Церидних, подпер голову кистью и приложил указательный палец к носу. — С запоминанием у меня пока что нет трудностей.  — Да… Кхм…  — Я сбил тебя с мысли? Прошу прощения. — Нет, нисколько. «Тсукими» или «Сакэ под Луной». — Рика положила две карты на стол. — «Яркая» карта с изображением луны и «чаша сакэ».  Комбинация дает пять очков. «Ханами». «Сакэ под сакурой». «Шико» — любые четыре «яркие» карты. Семь очков сверху стоимости каждой карты. «Аме-шико» — три «яркие» карты и «человек под дождем». Восемь очков. «Гоку» — все «яркие» карты и «человек под дождем». Десять очков.  — Думаю, суть я уловил — надо собрать комбинации быстрее противника и набрать как можно больше очков. Sapienti sat. С нюансами разберемся по ходу дела. — Церидних встал, перевернул стул, сел, скрестил пальцы и с хрустом размял. — Я готов.   — Как скажете, Ваше Высочество. — Рика сгребла карты со стола, тщательно перетасовала и положила колоду в центр. — Вытягиваем по одному. У кого карта «старше» месяцем, тот дилер.         Церидних взял карту. Ему попалась с глицинией. Рика взяла ту, что лежала под ней, перевернула. Хризантема.  — Замечательно. — принц чему-то улыбнулся. — Я надеялся, что ты будешь дилером.  — Почему?         Он покачал головой, неважно, мол. Рика по очереди сдала колоду по четыре карты: себе, ему и на стол, пока каждый не получил свою «руку» — восемь карт.   — Обычно первым ходит дилер, но я думаю будет лучше если первым будет ходить тот кто выиграл раздачу.  — Мне следует поблагодарить тебя за преимущество?  — Как вам угодно.         Рика и Церидних встретились глазами. Пришлось приложить некоторые усилия, чтобы выдержать взгляд принца. Она ощущала внутри себя волнение, но страх улёгся — не до конца, но достаточно, чтобы позволить ей полностью сосредоточиться на игре.  — Как видите, на столе лежит восемь карт. Вы должны найти у себя в руке карту, масть которой совпадает с мастью одной из карт стола, и покрыть последнюю своей картой. Если на столе нет совпадений, то кладите любую свою карту в открытую — она станет картой стола и может быть взята любым игроком. Если на столе лежит две карты одинаковой масти, вы вправе выбрать, какую из них он будете брать. В случае, если на столе с раздачи три карты одной масти, то кладите четвертую и забирайте себе всю масть целиком. Когда вы соберете комбинацию, то нужно сказать «кой-кой» если вы хотите продолжить раздачу и набрать больше очков или объявить победу в раздаче, сказав «агари».        И тогда — Рика готова была поклясться, что прошло от силы секунды три, ей не удалось успеть даже взглянуть, что за карты у неё на руках  — принц бросил карту с сакурой на стол рядом с тремя картами той же масти, после чего со стремительной быстротой взял карту сверху колоды, с танзаку, нашел  подходящей масти и забрал в свою «руку» шесть карт.  — Сколько я набрал очков? — почти что невинным тоном спрашивает он. —Шесть?  — Да. — выдавила Рика, уже не чувствуя прежней уверенности. Да как он… — Твой ход. Прошу. — Церидних сделал ей приглашающий жест.         Рика посмотрела на свои карты. Игра продолжилась. На протяжении четырех раздач над столом висело молчание. Сдавая карты, Рика, не забывая, что стоит на кону, старалась выудить из памяти все хитрости, которым учил её Такахаси, когда они играли с ним в «кой-кой», и в каких-то раздачах ей удавалось их применить. — Ты поставила меня в жуткое положение… — Церидних улыбнулся, показав ямочки на щеках. Под правым глазом у него была родинка — округлая, шоколадно-коричневая, будто точка в росписи. «И вот почему именно ему досталась такая внешность? Несправедливо!». — Настоящий Троянский конь…. Ты, поди, и не знаешь, что это.         Рика была не настолько глупа, чтобы не понимать, что это провокация, ковыряющая ногтем её самолюбие, но желание утереть ему нос было сильнее.  — «Бойтесь данайцев, даже дары приносящих». — пробормотала Рика, не глядя на принца и беря карту со стола.  — Неплохо. — Это какая-то проверка? Вам Троянскую войну рассказать?  — Ну, не будь ты такой враждебной, мы же просто беседуем. — Я не… — Рика сконфуженно проглотила слова. — Извините.  — Извиняю. К слову, о Троянском коне. Недавно мы обсуждали с Халкенбургом, как данайцы додумались до этого самого коня, и почему троянцы решили пренебречь здравым смыслом  и втащить в свой город подношение от злейших врагов. Верх недальновидности, тебе так не кажется?  — Ну, не совсем. Греки же построили коня якобы как подношение богине Афине во время осады Трои, а потом бросили его и сделали вид, что сдаются и уходят, но перед этим убедили троянцев, что конь — это знак мира и примирения и священный дар, который должен защитить Трою от бед и опасностей, потому что он был возведен в честь Афины. Греки очень трепетно относились к своим богам, и троянцам наверняка было об этом известно. Как может быть конь, построенный для их любимицы Афины быть коварной уловкой? Если бы они заподозрили что-то нечистое и попытались уничтожить коня, то это принесло бы их городу гибель, а если конь будет введён в Трою, то —  выиграют войну. Вернее, их в этом убедил Синон.  — Иначе говоря, рискнули из-за умозрительного довода предателя.  — Да, но это же сработало? Синон заставил троянцев поверить, что конь будет их защитником, а в итоге тот стал их гибелью.  — Рика взяла карту с колоды и обрадовалась — лента. Закрыв ей две карты на столе той же масти, она не стала рисковать и объявила победу в раздаче. — А вы бы как поступили на их месте?  — Оставил бы коня за воротами — пусть охраняет город снаружи, как Колосс Родосский.  — Мой учитель сказал бы, что задним умом все крепки. — говорит девочка и смеется.  — А вообще троянцам и правда не стоило принимать коня. Это глупый поступок.  — Что тут скажешь? Такие же дураки, как сынок их царя.   — И вся война началась тоже по глупой причине — всего лишь из-за сбежавшей красавицы.  — Многие войны в истории начинались из-за того, что какой-нибудь дурак прельстился чужой женщиной, потерял голову и решил, что она непременно должна быть в его объятиях. Боже мой! Сколько их было — не счесть. С другой стороны, прекрасная легенда — сын царя Трои соблазнил и похитил супругу царя Спарты, тот поклялся отомстить и уничтожить город… Кровавая романтика как раз в духе греков. Технически, конечно, Елену соблазнила Афродита и её приспешники, но не суть важно.  — Из-за того, что Парис захотел себе Елену, началась кровавая война и погибли тысячи людей. Это не романтика, а ужас.  —  Да, Парис негодяй. И что? Мужчины — вечные дети. Тщеславные, жадные, жестокие, развратные, очень редко чего-то стоящие, но все рождены с одной всё искупающей особенностью, иначе Париса не вспоминали бы, как героя-любовника. Да и не он виновник всей этой заварухи, а Эрида. Не подкинь обиженная Эрида яблоко раздора богам, за то, что её не пригласили на свадьбу, то не разгорелся бы спор «кто красивей всех на свете?» и Афродита бы не сыграла на плотских желаниях Париса, потому что не могла вынести, что её не назовут прекраснейшей. Мораль басни такова —не надо злить женщин, особенно богинь, иначе польются реки крови.         Рика не поняла, пошутил он или нет, но всё то время, что шла речь о Троянском коне, принц почему-то ухмылялся.  — Почему вы улыбаетесь?  — Да так, ничему. — он лениво поковырялся наманикюренными пальцами в ломтиках угря. — Значит, ты читала «Илиаду» и «Одиссею». Я думал, девятилетки только мангу читают.  — Я и мангу люблю. — Какую? — «Блич», «Детектив Конан», «Троецарствие»… — Мечник-шинигами, любитель головоломок и потомок императора, развязавший войну и стремящийся к справедливости… — не успела Рика изумиться вслух тому, что принц знаком с содержанием манги, как тот меж тем продолжил. — Ясно. Кстати, ты знакома с Халкенбургом?  — Почти.  — Почти?  — Мы чуть-чуть поговорили.  — И-и? — он вскинул брови.  — Он сделал мне… замечание. — Чем же ты его разгневала?  — Тем, что не знакома с Платоном.  — А, — отозвался Церидних, которого это ни капли не удивило. Яйцеголовый Халкенбург был слишком умненький и начитанный, не выпускал из рук книг античных философов, любил вплетать в самый обычный разговор слова вроде «симпосий» и «анафема», и слишком серьезно себя воспринимал. С детства он говорил мало, не проявлял интереса к играм братьев и сестер, а годы школьной травли сделали его еще более зажатым и необщительным — он стал употреблять меньше слов из лексикона Гомера и всё больше зарываться в книги о философии и политике. — Если после беседы с ним ты почувствовала себя неотесанной невежей, то не переживай — так себя чувствуют девяносто пять процентов людей, которые имели неосторожность вступить с ним в контакт.  — А остальные?  — Что — остальные?  — Проценты. Вы сказали «девяносто пять процентов».  — У некоторых людей получилось снискать его одобрение, но почти у всех них есть докторская степень, так что даже не старайся. Его мать переживает, что он слишком много времени проводит в библиотеке и прочитал диалогов больше чем те, в которые вступал сам. Может, если он когда-нибудь наткнется на книгу «Как научиться заводить друзей» ситуация улучшится, но я бы не был в этом уверен.  — Он очень умный.  — О, поверь, он об этом знает. — Также, как вы знаете, что вы красивый? — Рика не удержалась и съязвила. Церидних улыбнулся:  — Это что, подъебка?        От смущения Рика не могла придумать, что сказать, и впервые подумала о том, что одна из привилегий богатых людей — образование. В Касане не каждый мог позволить себе быть грамотным. Многие рано шли работать, с шестнадцати, едва окончив среднюю школу, некоторые ещё раньше, у кого семьи большие и ртов кормить надо много, а заработка на пропитание каждого  не хватало. В шахтеры на рудники брали всех, кому исполнилось четырнадцать. Образование было ни к чему, да и шибко ума не надо  — всему что необходимо научат. Были те, кто не желал работать на шахте и уезжал на заработки на материк, в города, в Денсапар или Берендру, но большинство вынужденно оставались на родине. Таким образом многие семьи формировали целые поколения шахтеров, и их не была исключением — ещё до Ишиды на алмазных рудниках работал и Ренджи, пока не решил пойти на Экзамен на хантера, а до него — их с сестрой родители, её бабушка и дедушка. Но являлось ли образование показателем ума? У Ренджи, хоть тот и не умел ни читать, ни писать, да и вообще в школу не ходил, получилось ведь как-то стать хантером. Навряд ли ими становятся идиоты. Или она ошибается? Они никогда не слышали, как дядя заводит дискуссии на сложные темы или рассуждает о политике, войне, экономике, бирже, инфляции и прочем, что взрослые с серьезным видом обсуждают между собой в новостных передачах по телевизору. Ренджи не имел образования, не зачитывался книгами, не интересовался важными вещами, и всё равно был умным, но ум этот имел свои корни из опыта выживания в тех условиях, в которые он был поставлен с рождения. Он не жаловался, что это судьба такая, у него нет необходимых связей, и денег нет, и родился он не в то время, да и в месте, разумеется, не том, не придумывал жалких оправданий для тех, кто застрял в бедности. Ты рождаешься там, где рождаешься, но в этих рамках есть выбор.  — Халкенбург хочет бороться за гражданские права. Он, как и ты, испытывает слабость к угнетаемым. Хочет изменить законы Какина, установить равноправие и запретить дискриминацию по кастовому признаку. — По-моему, это благородные намерения… Или вы так не думаете?  — Я этого не говорил.  — Но у вас такое лицо.  — Какое? — уточнил Церидних. — Что вы думаете иначе. — пояснила Рика. — Я думаю, что Халкенбургу двенадцать лет, и он перечитался Карла Маркса.  — И всё-таки он прав. Касты — это несправедливо.  — Осторожно со словами. За них тебя по головке не погладят. — Церидних положил карту на стол, и Рика осеклась. Не стоит говорить на подобные темы во дворце, тем более раз она собирается в армию. Такие слова могут счесть за предательство. Вряд ли инакомыслящего солдата рекомендуют в королевскую гвардию. Он должен верить в тех, за кого готов отдать жизнь, в то, что они делают все правильно. Как там говорила Морена? Полная лояльность. Да и разве у неё есть право выражать свое мнение? Она живёт в клане кугэ, и живёт хорошо, сыто и в достатке. С другой стороны, раз королевский отпрыск хочет свергнуть незыблимые порядки… — Вам кажется, что это невозможно?  — С пацифистким подходом? — Церидних прыскает. — Сейчас, ага. По его мнению мира, которого он хочет, можно добиться без насилия. Халкенбург читает много умных книжек, но не улавливает среди всех случаев борьбы за свободу и справедливость одну важную закономерность — ни один «другой» мир не проходил без кровопролития. Как по-твоему, в чем их главная проблема?  — Кого?  — Мессий. — Не знаю… — Им претит пачкать руки, чтобы изменить мир. Как только мессия, несущий Слово, берет в руки меч, он превращается в завоевателя, и в истории его запоминают, как завоевателя и захватчика. Настоящий мессия — это тиран и убийца, иногда — узурпатор. Знаешь, как в Баменди избавились от рабства? Заложили бомбу в президентский дворец, которая прикончила всё высшее руководство меджлиса, а потом новое отменило старые законы. А в Восточном Горуто цветет и пахнет рабство, и будет, пока народ не свергнет того, кто ими правит. Какой язык поймет военная диктатура? Полемики? — принц забирает со стола комбинацию с танзаку. — Сколько бы люди не разглагольствовали про дипломатию, они никогда не умели и не научатся решать проблемы гуманно. Это не в нашей природе, иначе бы все войны давным-давно прекратились, армии бы стали никому не нужны, а все оружие отправили бы на металлолом. Как-то отец намекнул ему, что в истории побеждали лишь вооруженные мессии, а все безоружные гибли, а он взял и обиделся. Это доказывает, что Халкенбург все еще ребенок и не понимает, о чем говорит. Как ты. — Рика пропустила подколку мимо ушей, но вдруг обнаружила, что выглядит в собственных глазах наивнее и глупее, чем думала. — Я бы посоветовал ему вместо его любимого Платона почитать Исход и мессианское освобождение. Особенно главы про десять казней египетских, о смерти первенцев. Геулла во времена Моисея погубила сотни тысяч египтян, но мир с тех пор не особо изменился.       Все это время Рика слушала его с напряженным вниманием. Но прошло несколько мгновений, и вновь загрохотали разговоры и перезвон бокалов. Заморгав, она пришла в себя, и её взгляд вновь сфокусировался на картах.  — По-вашему, мир можно изменить только путем применения насилия?  — Никаким иным путем он и не достигается. Насилие, жестокость и война приносит мир. Парадокс. Но вся наша история это доказывает. Тридцать лет назад споры об отмене каст после смерти предыдущего короля привели к гражданской войне. Леваки пытались устроить революцию и совершить государственный переворот, решив свергнуть монархию и прикончить нас вместе со всеми кланами кугэ. До них во время развала Империи Очима пробовали другие, а если вспомнить, сколько раз один узурпатор свергал другого, один сёгунат менял другой, потому что кому-то не нравилось, как кто-то правит, то со счёта можно сбиться… История человечества — это бесконечный, бездарный и нудный отчет о насилии и кровопролитии, о том, как сильные угнетают слабых, и о том как власть берут силой, а не добрым словом. Кастовая система выгодна для поддержания порядка. Государство, где каждый человек знает, где его место, знает свои права, что ему позволено, а что нет. Расслоение общества это не вековые традиции, основанные на происхождении человека или на профессии, а мощный способ контроля. Кто захочет терять его по доброй воле? Правительство интересует исключительно контроль, поэтому  система стала законом, а так как закон требуется соблюдать, и тут необходим контроль. Без контроля он не исполняется, наступает хаос. Как думаешь, кто держит в руках и управляет контролирующей силой?  — Кугэ? — помолчав, сказала Рика. — Быстро соображаешь. И если подданные не сдвинутся с места, то не сдвинется и король. — промурлыкал Церидних. — Твоя очередь.         Рика глядела на карты. Вот что имел ввиду Гирей-сан, когда сказал, что есть люди, которым выгодно поддерживать иллюзию, что король обладает реальной властью,  потому как король — символ, который влияет на народ гораздо больше, чем обычный человек, потому как в умах людей испокон веков заведено, что трон это право, даруемое божественной рукой. Контролирующая сила за троном держит в руках реальную власть, исполняемую устами короля.   — Ты выглядишь обеспокоенной.  — Я действительно так выгляжу?  — Именно так и выглядишь.       Его слова вызвали в ней целую бурю эмоций, новых и свежих, но Рика приняла решение отложить разговор на долгосрочное обдумывание и сосредоточиться на игре. Ханафуда — карточная игра, игрок должен быть абсолютно непроницаем, чтобы противник не смог догадаться о его намерениях. С самого начала игры с лица принца Какина не сходило легкомысленное выражение, которое являлось результатом отсутствия всяческого напряжения, но играл он ловко, делая ходы быстро и не задумываясь. Сложно было предположить, имеется ли в его действиях просчет или же он полностью полагался на интуицию. Его эмоции слишком уж противоречили действиям.  — Ты хмуришься над картами уже пять минут. — Мне нравится хмуриться молча. — буркнула Рика. — Сложные разговоры мешают сосредоточиться? Хорошо, давай подумаем и выберем тему полегче…. — Церидних наморщил лоб, делая вид, что усиленно думает. — Какой цвет ты любишь больше всего? Какое мороженое? Какое время года?        Столь резкий переход заставил её немного растеряться.   — Фиолетовый, вишнёвое, осень.  — Осень? — насмешливо переспросил Церидних. — Её же никто не любит.  — Мне нравится, как выглядят деревья осенью.  — Почему?  — Листья красивые.  — Исчерпывающий ответ. А фиолетовый, к твоему сведению, цвет шизиков.  — Это цвет самураев. Мурасаки. — возразила Рика, поглядев на него укоризненно. «Сами вы шизик, ещё какой».  — Тьфу ты! — Церидних хлопнул себя по лбу, — Точно! Балда! Как я мог забыть про самураев!  — А вам? — спросила Рика, пропустив мимо ушей ироничную подколку. В эту игру могут играть и двое.  — Белый, шоколадный, зима.  — Вам нравится зима?  — Нравится. Из-за холода. Жару терпеть не могу. — не найдя подходящей масти, Церидних  цыкнул и сбросил карту с кабаном. Не успел он убрать руку, как в мгновение ока та цапнула её, покрыв картой с оленем, затем потянулась к колоде. — А предмет в школе? История?  — Угу. Но я люблю не только историю, ещё литературу и всеобщий. И старый кёцуго. И санскрит. Все языки.  — Математики?  — Математику я не люблю. — девчонка кривит нос, будто речь шла о невкусном блюде.  — Математика все равно что музыка. Главное научиться читать ноты, и можно сыграть любую симфонию.  — К сожалению, Ваше Высочество, у меня и с музыкой полная беда. — «Полный швах» — как сказал бы Нацуки. В мире цифр в ней можно было заваривать крепкий чай. — А вы играете на музыкальных инструментах?  — Играю. — карта с глицинией легла на стол.  — На каких? — Рика сбросила карту с ирисом.  — На виолончели, скрипке и фортепиано. — Ого, — она была поражена. — У вас, наверное, прирожденный музыкальный слух! — Так и есть.        «Ну что за тип! Красуется как павлин!».  — Я не очень люблю музыку, но хотела бы научиться играть на фортепиано. Господин Гирей мне показывал как, и сыграл несколько нот. Мне понравилось, как он звучит.  — Фортепиано-то? На нем кто угодно сыграть научится. — и спросил, совершенно неожиданно. — А Гирей говорил, из-за чего бросил играть?         Рика почуяла в его вопросе какой-то подвох, но не понимала, что под ним скрывалось. Отвечать ей очень не хотелось — она не испытывала ни малейшего желания обсуждать главу клана в том ключе, который выставит его в невыгодном свете. Для неё он был необыкновенным человеком, добрым, великодушным и порядочным, и ей хотелось, чтобы ни одна тень не упала на его светлый образ.  — Нет. — солгала она.  — Нет? — переспросил Церидних, изогнув бровь, будто точно знал, почему она так долго молчала. — Видишь ли, это произошло из-за злополучного музыкального конкурса в пансионе, где мы с ним учились вместе. Ему тогда было лет двенадцать. На конкурсе он исполнил одну из сонат Баха, третья-пьеса, Мюзетт в ре мажоре, простенькую, но он её не потянул — завалил выступление, и судьи во время объявления результатов отдали ему место в самом хвосте — седьмое. Вообще-то, их было восемь, но как-то неприлично отдавать сыну главы знатного клана вроде Йонебаяши, последнее, которое обычно занимают неудачники. Хотя между нами говоря, именно последнее он и заслужил. А потом один из судей, самый строгий дядька, профессор консерватории, сказал ему прямо в лицо, что он бездарность. Жалко его было, он ведь готовился к конкурсу всё лето: сидел за пианино целыми днями, не поднимая головы от клавиш, пыхтел, заучивал ноты, как не в себя… Одну-единственную сонатку. Страшно хотелось ему получить первое место, похвастаться перед папашей, но — увы! После того конкурса он даже перестал со мной разговаривать на какое-то время. Очень уж обиделся, что я взял первое место. — Это были вы. — вырвалось у нее против воли.  — О, ты знаешь. — Церидних ухмыльнулся. На мгновение показались его ровные белые зубы, отчего ухмылка была похожа на оскал. — И что он сказал?         Рика молчала — долго, прежде, чем ответить:  — «Задаешься вопросом, есть ли смысл трудиться в поте лица, если рядом с тобой человек особого сорта, которому превосходно удается все, за что бы он не брался».  — Действительно, есть ли?   — Конечно есть! Нельзя опускать руки только потому, что кому-то удается что-то лучше тебя, у всех же разные способности…  — Да неужели? — Церидних презрительно усмехнулся. — Ну конечно. Невинный ягненочек. Ты никогда не замечала, как твое превосходство давит и довлеет, заставляет кого-то злиться? Не чувствовала зависти, которая сочится из всех щелей как яд, и если бы могла, то давно бы отравила. Или особого отношения только потому что тебе задаром досталось то, чего лишены большинство людей? Всё, что остается им, — это завистливо смотреть в твою сторону и ненавидеть тебя, ненавидеть за то, что ты напоминаешь им о их посредственности и ничтожности. Люди могут простить ум, Рики, даже красоту, но не талант. Или почему ещё Моцарта убил Сальери?        Церидних, положив локоть на стол, смотрел на неё. Его взгляд был мучительно неприятен, как назойливый зуд, раздражающий мозг.  — Открою тебе маленькую тайну, Рики — когда одному человеку достается то, что нельзя купить ни за какие деньги, а другой готов сделать что угодно, лишь бы это получить, эти два человека неизбежно превратятся во врагов. Так уж мир устроен.        Сидя в напряжении, она ничего не ответила, но принц будто бы и не ждал от неё ответа, уверенный в своей правоте. Ей не хотелось говорить с ним о Гирей-сане, слушать его насмешки. Посмотрев в зал, в гущу гостей, Рика заметила:  — У вас красивая невеста.  — Какая ещё невеста?       Церидних так задал ей этот вопрос, что Рика вообще не поняла, ошиблась она или нет.  — Девушка, с которой вы танцевали. У неё тёмные волосы и красное кимоно. Вы с ней ещё были на фестивале. Я её запомнила. Ки… — А-а, Китагава? — скребя пальцами гладкую щеку, протянул Церидних тоном, будто речь шла о каком-то не слишком знакомом ему человеке. — С чего ты взяла, что мы вместе?  — Из-за того, как она на вас смотрит…  — Как именно смотрит?         Рика взглянула на него, потом отвела взгляд, потом посмотрела по сторонам, и, наклонившись к нему, прошептала:  — Как будто вы ей нравитесь.  — О как. Не замечал. Приму к сведению.  — Так она не ваша невеста? — У нас с Китагавой relation libre.  — Что? — Не важно. Ты ладишь с людьми, правда? Умеешь найти подход. У тебя неплохие манеры, но ты, вероятно, из какой-нибудь захолустной дыры откуда-то с юга вроде Сенга, либо вовсе не из Какина. — протянул Церидних, скребя ногтем «рубашку» карты. Кровь бросилась ей в голову, но Рика скомандовала себе не обращать внимание, ведь ничего нового для себя не слышит. Она не отрывала взгляд от своих карт. — Ты молчишь, значит, правда. Знаешь, как я понял?  — Нет, Ваше Высочество. — По тому, как старательно ты выговариваешь слова. Изо всех сил имитируешь акцент. У тебя аж челюсть сводит, когда ты пытаешься придать своему говору замедленный темп и растянуть гласные. А ещё… — «Ещё? Что ещё?» — мысленно простонала Рика, уткнувшись в карты, уже красная, как скатерть на столах. — По тому, как человек ест, сразу видно, что он нищеброд. Второпях, будто еду у него отнимут, и выскребает тарелку дочиста.        Рика густо краснеет и — не хотела — бросила взгляд на отставленную тарелку, из которой ела закуски. Вылизана до блеска — ни пятнышка, ни крошки. Даже нарезанная на дольки карамбола на краю в качестве украшательства, и то съедена. Вечная проблема малоимущих — не наедаешься досыта. — Может, я из бедной семьи, но когда-нибудь я стану богатой. Может, даже побогаче, чем вы. — пытаясь сохранить хоть каплю достоинства, сказала Рика.  — Богаче меня? Серьезно? Я вообще-то принц, если ты вдруг позабыла.  — И что? Можно подумать, все богачи — сплошные принцы. — хмыкнула она, возражая.  — Хм-м-м…И то верно. Аргумент. — лицо его было растянуто в улыбке, обнажающей крупные блестящие зубы, передние — точно мозаичная плитка, такие ровные, что хоть в столешницу врезай. — Из какой  глуши тебя откопали? Из Очима?         Рика кивнула, а про себя удивилась: надо же, как быстро угадал.  — С севера или с юга?  — Из южного региона. Из Нурарихён. — ответила Рика после коротенькой заминки, поджидая реакцию, которая началась за тем, когда в день приезда  сказала, что родилась в Касане. Несколько минут присутствующие за столом никак не могли разобраться, как к ней следует относиться: как к иностранке из недружественного государства или как к жертве терроризма.         Уроженцы из Очимы пользовались в Какине особой нелюбовью. Причины холодного презрения в первую очередь крылись в  историческом «непереваривании» друг друга благодаря  памяти о войне Империи Очима против Какина семьдесят лет назад и военных преступлений в оккупированном Сенге, где базировался лагерь для военнопленных, где солдаты проявляли крайнюю жестокость к населению Какина. До прошлого века нынешняя Федерация нередко вступала в конфликты с Какином из-за спорных приграничных территорий — Лантау, Кучинге, Каннауджа и острова Каваноэ — по причине концентрации там многих полезных ресурсов. После таких исторических справок, о которых Рика не была ни сном ни духом, решила помалкивать о своем происхождении, но откровенно врать, где родилась, пока что не решалась. Однако жители Какина обладают большим апломбом и относятся к жителям других стран не то чтобы надменно, но с полным убеждением в своей уникальности, и чувством собственного превосходства. Неравенство и кастовая система настолько плотно въелись в общество Какина, настолько крепко закрепились на ментальном уровне, что какинцы считали себя выше всех других наций. Часто бедные иностранцы, еле заполучившие визу, уезжали из Какина, насладившись восхитительными красотами страны, но полностью раздавленные его обществом, уверенные, что стали жертвами дискриминации.         Вопреки её ожиданиям, принц не высказал никакого интереса к месту её рождения с точки зрения прошлогодних инцидента или же ему было не слишком интересно это обсуждать. «Инцидент». Рика подивилась, что подумала это слово. Сухое, безличное, казенное, как бухгалтерских отчет, слово, лишенное всяких витальных красок боли и ужаса.  — Нурарихён… Несусветная даль. И как ты оказалась в Какине? Тебя ведь Гирей забрал из Шинкогёку?  — Да. В храм меня привёз дядя.  — И где он? Помер, что ли?  — Нет, — ответила, огорченная его невежливой прямотой, — Он жив.  — То есть, твой дядя тебя подкинул на порог храма и поминай как звали?  — Он не подкинул меня, я же не собака. — Ты его ненавидишь?  — Нет, не то что бы… — Рика взяла из колоды карту с мискантусом, которую тут же взял принц. — Это всё сложно, я… — Чего ж тут сложного? Он испугался, что ему придется воспитывать спиногрыза и сбагрил тебя тем, кто взял ответственность вместо него. Но все в порядке. Так бывает.        Её лицо загорелось, будто в него полыхнул жар из камина. В первый миг, признаться, Рика была совершенно сражена. Ей тут же вспомнился инцидент ужином в день приезда в Тансен. Но слова Хинамори и близко не звучали со столь безобразной прямотой, как только что произнесенные устами принца. — Мне кажется… Прошу прощения, но не вам судить об этом… — «Мне кажется, прошу прощения, не вам судить об этом». — передразнил её вдруг Церидних, слушая, как она безуспешно пытается что-то сказать. —Ничего не понимаю. Нечленораздельный лепет какой-то. Судить мне или нет, а сути дело это не меняет. Я решил сэкономить тебе кучу времени и сказать как оно есть на самом деле. Если я не прав, то где он, в таком случае? — под её вытаращенным взглядом принц наклонился, приподнял скатерть и позвал нарочито громко. — Ау! —выпрямился, покрутил головой по сторонам. — Где он? Куда запропастился? Эй, как твой дядя выглядит? Может, он где-то среди гостей? Видишь его? Нет? — Пожалуйста, перестаньте. — Рика краснеет, чувствуя себя девочкой, у которой ветер задрал подол платья. — Когда он уходил, то сказал, что найдет тех, кто убил маму и моих братьев.  — Понятно. — хмыкнул Церидних. — И что же, нашел?  — Нет.  — Вероятно, у него нашлись какие-то другие дела, которые стали поважнее отмщения, и теперь он занят ими.         Рика это знала, но все равно чувство было такое, что получила удар в живот.  — Дай угадаю, ты его обожаешь, поэтому ненавидишь?          Церидних потер уголок карты в месте излома, сощурился и улыбнулся, как ей показалось, понимающе, хотя в глазах улыбки не было и в помине. Он словно спрашивал просто так, из любопытства, вовсе и не думая её осуждать, изучал её, тщательно пережевывая каждый кусочек. — Я… Не сказала бы… Возможно… — Понимаю, сложно определиться. Что дальше?  — Что?… — Из Нурарихён ты попала в Шинкогёку, а из Шинкогёку — сюда. Есть план на будущее?  — Я пойду в армию. — Ага, ну да, да. — тот смеется, будто услышал, что она собирается стать персонажем из комикса. Рика, хмурясь, не отвечает. Брови принца поднимаются. — Чего, серьезно?  — Именно так. — подтвердила она, вкладывая в тон всю серьезность своих намерений. Из-за уха выбилась прядь волос и упала на глаза. От этого черты лица девочки смягчились, подчеркивая её невинность и ранимость, располагающие к себе насилие. Рика заправила прядь обратно за ухо, пригладила волосы на виске. — Я хочу в личную гвардию короля.  — Пробивная деревенская девочка очень амбициозна. Туда попадают только самые лучшие, знаешь это?         По-прежнему сохраняя самый серьезный вид, она кивнула.  — И зачем тебе в армию?  — Чтобы защищать вас и вашу семью.  — Почему?  — Когда у меня ничего не было, вы подарили мне шанс на лучшую жизнь. Я хочу служить вашей семье, отдав себя этому целиком и полностью. Я должна посвятить все свои помыслы и силы защите королю.         Секунда тишины, и принц взрывается смехом: оглушительным хохотом, от души, безо всякого стеснения, прямо ей в лицо. — Вот это речь! Высокий долг! Честь! Доблесть! Если б тебе не было девять, я бы решил, что ты либо рехнулась, либо шутишь, но для таких шуток у тебя ещё недоразвита префронтальная кора.         Рика корчит рожу. Как же он достал со своими дурацкими высокомерными замечаниями! Он бесил её до невозможности. Нос задрал, и прямо упивается собой — самодовольство истекает из него, как сок из раздавленного персика. Рика по-прежнему имела очень поверхностное представление о его личности, но образ Церидниха, живший в её голове до недавнего времени, развеялся как морок. Расфранченный, напыщенный хлыщ, отличающийся почти смехотворным пристрастием к изысканным оборотам речи, высокомерный, со странностями и к тому же плохо воспитанный.  — Я вовсе не шучу, Ваше Высочество.  — Поэтому ты решила, что тебе непременно надо напроситься в клан Йонебаяши?  — Не совсем… — Рика положила карту с глицинией на стол. «Напроситься». — У меня есть лучший друг, которому я хотела помочь. Его зовут Такахаси. В четыре года он попал в аварию и в больнице подхватил инфекцию, после чего у него отказали ноги…  — Ты про того хромого мальчугана с костылём? Я его видел. Ты ему нравишься, знаешь об этом?         Уши у неё покраснели. Вероятно, принц  был из тех людей, которые подмечают всё вокруг, какие-то наблюдения, и сообщают о них во всеуслышание, не волнуясь о том, что они могут кого-то смутить.  — В храме я узнала, что каждые пять лет клан Йонебаяши берет себе воспитанников среди детей в храме, — продолжила Рика, сделав вид, что ничего не услышала. — Я понимала, что если  Такахаси не найти врача, который согласится сделать ему операцию и поставить на ноги, то скорее всего он до конца жизни останется… — Убогим костыльником?  — Вам что, нравится говорить в лицо мерзкие вещи?! — не заботясь о том, как грубо прозвучало, огрызнулась Рика, испепеляя его взглядом. — Нравится смотреть на то, как люди реагируют, когда им говорят в лицо мерзкие вещи. — сказал Церидних, скаля в улыбке белые зубы. — Я люблю собирать эмоции. Они у меня вместо домашних питомцев. Ну и, что дальше?   — Ничего. — процедила Рика, ерзая на стуле.  — Ну же, продолжай, мне интересно. — Церидних оперся подбородком о кисть руки, другой держа карты. — Знаешь, как мало людей слышат от меня эту фразу?  — Я должна быть польщена тем, что я вызывала у вас интерес?        И тут Рика вспомнила слова Гирей-сана, который тот говорил ей у себя в покоях. «За всю жизнь Церидниху по-настоящему никто не был интересен. Посмотрим, сможешь ли разжечь в нём любопытство». Тогда они вызывали у нее недоумение. Рика ни в коем случае не хотелось принижать свои достоинства и думать о себе, как о заурядности, но она вовсе не считала себя какой-то уникальной, выдающейся, или, по-крайней мере, настолько интересной личностью, чтобы вызывать внимание у принца Какина. Его наверняка окружали разносторонние, образованные, талантливые люди с богатой эрудицией, безупречными манерами, харизмой и другими качествами, намного превосходящими её собственные. Что, интересно, глядя на неё он думает? Неимущая сирота из глухомани. Или даже не так, на ум пришло слово «плебеи». Вот оно. Плебейка и нищебродка. Неужели Гирей-сан прав и предрассудки — это то, что нельзя преодолеть? Даже если получить образование, научиться светским манерам, поставить произношение и заиметь акцент — как ни старайся, всё равно всё будет насмарку? — Чего ты хочешь, а?  — Всё что такая как я может получить. — «Даю голову на отсечение, мать ответила бы также» — подумал про себя Церидних, глядя на девчонку, которая полностью, категорически не была похожа на его мать. — Служба в армии и статус королевского гвардейца почетна, вызывает уважение и гарантирует привилегии, благодаря которым моё будущее будет обеспеченным и независимым. Понимаю, добиться этого очень тяжело, так как ничего важнее, чем жизнь короля — защищать его позволено только самым достойным.  — Думаешь, будешь достойна?  — Я работаю над этим. — отрезала Рика.       Странно… Она собиралась побыстрее закончить игру, чтобы он поскорее ушел, но вдруг оказалось, что ей хочется непременно впечатлить его!  — Твои слова да Богу в уши… То есть, ты решила использовать клан Йонебаяши, чтобы помочь малышу-калеке, а потом решила, что их связи и деньги помогут тебе воплотить в жизнь твои грандиозные планы, построить военную карьеру, пробиться в королевский двор, получить престиж, власть, богатство и всё прочее. — Церидних хохотнул. — Ты даешь, мой маленький Макиавелли. Всё с тобой ясно.  — Что?   — Ты голодная. До богатства и власти, которых у них есть, — он сделал размашистый жест, — а у тебя нет. Ты узнала, какие они на вкус, тебе понравилось, и теперь ты тоже их хочешь, правда? — Я не… — И что, ты готова отдать за нас свою жизнь?  — Если так будет нужно… — Чую, ты недоговариваешь.       Рика отвела взгляд в сторону. — Я хочу, чтобы меня настолько уважали и боялись, чтобы никто не посмел причинить вред моим близким.       Подкупающая честность. Как сентиментально… Он откинулся на стуле и смотрел на неё, водя пальцем по губам.  — Ха… Занятно… «Безопаснее внушать страх, нежели любовь»?  — Макиавелли. — пробормотала Рика себе под нос, изучая карты. — Кажется, где-то за этим недоразвитым черепком есть зачатки разума. — Церидних усмехается. — Правильно. Лучше, чтобы боялись.         Она сжала губы так сильно, что они образовали белый рубец. Ей хотелось с ним согласиться, но промолчала. Может быть, причиной тому было всё то, что она пережила, и жизнь, которая ждала её, полная неизвестности — втайне Рика боялась её. А может быть, то была смерть её семьи. Но какова бы ни была причина, она не могла не желать этого — внушать страх. Рика знала, что он её защитит. — Вы ничего не скажете?  — А какой смысл? — Я хочу знать, что вы думаете.  — Мое мнение также бесполезно, как мнение членов моей семьи, чьи задницы ты собираешься целовать. Каким бы отважным и способным не был гвардеец, его место всегда ниже трона — на полу, в ногах у короля. Гвардейцы служат короне, подчиняясь приказам, лишенные своего мнения и права на возражения. Не так уж много в этом независимости и власти. — беспечно сообщил ей принц.         Нет уж! Рика была уверена, что быть гвардейцем — большая честь, возможность послужить стране, заработать влияние, обрести защиту, немного прославиться. — Для той, кого забрали из глухой деревни, быть в ногах короля всё равно что взобраться на вершину самой высокой горы. Может, для вас гвардейская служба унизительна, потому что вы принц, но для меня нет! — На вершину самой высокой горы… — Церидних посмеивается. — Это смешно? — сухо спросила Рика. — Вовсе нет, меня просто удивила поэтичность метафоры… Кто знает, может, это твое призвание? Служить и угождать. Но важно ещё и не упасть с горы, верно? На вершине удержаться тяжело. К тому же, там довольно одиноко, — произнеся последнюю реплику, принц взглянул на неё. То было сказано то ли как насмешка, то ли ему удалось понять о ней кое-что очень личное.       Взяв карту со стола, Рика повернула её и едва сдержалась от радости — акатан! Теперь у неё была комбинация из танзаку, что давало ей целых пять очков. Нужно ли закончить раздачу, или улучшить комбинацию? Она ведь может получит «акатан», если соберет еще две поэтические ленты, и получит вдвое больше очков… Но риск был велик. На данный момент принц опережал её на десять, собрав пару сильных комбинаций из «тсукими» и «аотан». Ей не хватало ещё трёх очков, чтобы сравнять счёт. Изучив свои карты она поняла, что если ей попадется кабан, то у неё на руках будет приличная комбинация, «ино-шико-чоу», которая даст ей пять очков, а «человек под дождём» и две «яркие» — целых семь. Но вероятность того, что ей попадутся «яркие» ничтожно мала. Зато если принцу в открытой руке достанется «человек под дождём», то его баллы за «тсукими» сгорят, как дрова в костре.        Погруженная в раздумья, Рика грызла ноготь на пальце, вперившись в карты, пока не заболели глаза. Подняв взгляд, она наткнулась на высокого человека в приметном розовом костюме цвета фламинго и галстуке в горошек, который привлекал всеобщее внимание своим необыкновенно лучезарным видом и хорошо поставленным голосом.  Внешность у него была, что называется, «компанейская»: светлые, чуть лохматые волосы, с лица не сползала широченная улыбка, а большие темно-карие глаза изучали всех своих собеседников с веселым дружелюбием. Он вежливо раскланивался перед важными гостями, поворачивался обаятельно поулыбаться одной толпе, другой толпе, пожимал руки — Рика ещё никогда не видела человека, которому было бы настолько комфортно в собственной шкуре. Он был не из Какина, и даже не из Азии, откуда-то с запада, но откуда конкретно сложно было угадать. — Ваше Высочество, а кто это ?  — М? — Церидних поворачивает голову в ту сторону, — Кажется, этот парень из  Ассоциации Хантеров. Говорит, его зовут Паристон.        «Из Ассоциации!». Сердце подпрыгнуло и сделало кульбит, на неё нахлынуло какое-то неясное волнение — она даже со стула привстала, чтобы разглядеть хантера. Если он из Ассоциации, значит, должен быть хантером? Куда запропастился Такахаси? Он просто свихнется, когда узнает, что среди гостей ходит кто-то из Ассоциации!  — Что, узнала его? — спрашивает принц, очевидно, наблюдая за её реакцией.          Рика застыла, как изваяние.  — Нет… Нет. Просто мой лучший друг с ума сходит по хантерам. А что он тут делает?  — То же, что и все, кого ты видишь — развлекаются или же делают вид.  — Так он гость?  — Вроде того. — Я думала, в Какине не очень любят хантеров.  — Кто тебе это сказал?  — Гирей-сан. Ещё он сказал, что все хантеры из Какина находятся под строгим контролем и работают на правительство. Это правда?  — Вроде того. — в какой-то момент Рике почудилось, что он юлит, но потом отмела эту мысль — похоже, принц был из тех, кто не отвечает на вопросы конкретно.  — А почему?  — Это политика, крошка Рики, до которой ты еще не доросла. — губы его разомкнулись, появился кончик языка, смочили слюной нижнюю губу. Он откинулся на спинку стула и посмотрел на неё. Речь все такая же ленивая и насмешливая. — Нравятся тебе люди, у которых ты живешь? — Эээ.... — Рика замолчала, совершенно не зная, как объяснить ему про клан, и взяла с тарелки кусочек овощных украшательств — по вкусу то ли карамбола, то ли слива. — Я благодарна что… — Нет, только без этого занудства. Не хочу слушать расшаркивания о их великодушии. Я уже понял, что Гирея ты превозносишь. Ему, должно быть, это очень нравится. Но я надеялся услышать твое честное мнение о людях, которые тебя купили.  — Меня никто не покупал. Я не собственность.        Церидних щурится, как щурится кот, который наблюдает за тем, как мышь показывается из своей норы.  — Собственность, ещё какая. Тебя выкупили у храма, и с того дня ты принадлежишь Йонебаяши.        Рика поглядела на него, не в силах и слова вымолвить. — Вы что это мне говорите? — То, что они могут распоряжаться тобой как вздумается. Они могут продать нам на службу или кому-нибудь для брака, чтобы, так сказать, укрепить свои позиции. Думаешь, как моя мать стала королевой? — Церидних изгибает губы в улыбке, но Рика и внимание на неё не обращает. — Чтоб получить у Ринтаро согласие на этот брак, король пошёл на все привилегии, которые Йонебаяши выставили перед королевской семьей. Люди для них всего лишь ресурсы и не представляют особой ценности, если они не несут выгоды, то же касается и воспитанников. Вы сиротки, а значит никто не будет возражать. Как удобно, не правда ли? Они вас взяли под опеку, но по факту вы как мёртвые души. Вам даже документы новые оформляют — те же имена, тот же возраст, но место рождения, свидетельство о рождении и другие бумажки, по которым бы родственники, если бы вдруг объявились, вас нашли. Теперь понятно, Рики? Или ты, дурочка, думала, что бесплатно получила счастливую сладкую жизнь?        От ступора Рика даже не находит что сказать — её по затылку словно тупым тяжелым предметом ударили. Её словно парализовало темным, смутным чувством, как один сон наползает на другой: у подножия тории гуляет утренний ветерок, серебристая иномарка, водитель складывает их сумки и чемоданы в багажник, Тоджи нетерпеливо поглядывает на часы, Юна протягивает каннуши пухлый конверт из плотной красной бумаги. А она всё гадала, что же было в том конверте…       На какую-то долю секунды мир показался ей совершенно непохожим на тот, который она знала. Рика оглядывала зал так, словно никакого разговора не было. Мысли мечутся, поглощенные лишь словами принца и о «выкупе» в том конверте. Им с Такахаси и в голову бы не пришло что…  Она испытывала немедленное желание броситься   к главе клана с расспросами о том, что все это значит, и титаническим усилием воли заставляла себя сидеть месте. Сил никаких не было. Нет. Об этом не может быть и речи.  — Погляжу, я тебя малость озадачил. — он взял с тарелки пухлую виноградину, забросил её в рот. Рика, огорошенная новостями, не могла ничего ему ответить. На место шока тихонько просачивались дурные предчувствия и тревога, будто чернеющий воздух перед грозой. — Но не волнуйся. Скорее всего ты попадаешь на службу во дворец. Невзрачных коротышек редко берут замуж, особенно тех, у кого ни гроша за душой, поэтому у тебя есть шанс. Правда, находятся и те, кому по вкусу страшненькие вроде тебя.         Рика покраснела от стыда и обиды. Но отчасти она была рада, что её обидели: это рассеивало её прежнее очарование принцем. Ей не нравился этот человек, он будто упивался тем, что ставил её в неловкое положение и вгонял её в краску своими репликами. Но делать нечего. Он принц. Придется стиснуть зубы и терпеть.  — Благодарю за честность, Ваше Высочество. — произнесла Рика сквозь зубы, тщательно выбирая каждое слово.  — Хм… Это выражение мне нравится больше. С таким лицом из тебя может  получиться гвардеец. У тебя такая вышколенная вежливость и вот это вот «пошёл вон» во взгляде. Ну, как бы оно там ни было, — сказал он, выпрямляясь. — а ты попала в весьма интересную семью. Ещё узнаешь. — прибавил он как бы с намёком. — Ты ведь не расстроилась, что я назвал тебя страшненькой?  — Зеркало не обманешь. — Это точно. Держу пари, среди членов клана тебе приходится туго.  — Потому что они красивы? — бесцветно уточнила Рика.  — Более чем, не правда ли?  — Это так.  — Раз ты спокойно реагируешь, я не ошибусь, если скажу, что кто-то из них уже говорил тебе что-то подобное? — он оттолкнулся от стола и поглядел на неё, задрав подбородок.  — Пожалуй. Вы правы. Но если члены клана подчеркивают мои недостатки, наверное, они полагают, что мне надо это услышать. Возможно, они правы. Не мне судить.  — В чем правы?  — Не говорят того, чего нет на самом деле.  — не поднимая взгляда, ответила воспитанница. — Красота это привилегия, которой у меня нет. Если внешность у меня никакая, зачем убеждать в обратном? Так только хуже. Всё равно что давать человеку обещание, заранее зная, что его не выполнишь. Единственное, что от него получишь в итоге, это горькое разочарование. Я свыкнусь. К тому же, они мои покровители. Они правы в любом случае. Мое мнение не имеет значения. Но вам, к счастью, этого не понять, Ваше Высочество.  — Верно. Ни за что не понять.         Церидних услышал, как девчонка кашлянула, повернулась к залу — взгляд серых бесцельно поблуждал по гостям. — Знаете, я вам завидую. — Да? И чему же? — У вас большая семья. Это здорово. — Церидних моргнул.  — Я бы хотела, чтобы у меня было куча братьев и сестер, как у вас. Нет, честно. Уверена, вам никогда не бывает скучно или одиноко. Всегда есть с кем проводить время. Когда я стану взрослой, у меня тоже будет большая семья. Ну, ладно, может, не такая большая, одиннадцать детей это всё-таки немного многовато, но…  — Что-что? Не понимаю, о чем ты, — хмыкнув, перебил ее Церидних таким тоном, словно она несла околесицу.  — Ну, как же… — девчонка озадаченно смолкла. — Разве вы не рады, что у вас всегда есть возможность с кем-то поговорить или провести вместе время?  — Мне надо радоваться, что у меня есть с кем поболтать? Даже и не знаю, что тебе ответить. Я не знал, что надо радоваться таким вещам.  — Вы не проводите времени с братьями и сестрами?  — Нет.  — Но вам интересно знать, как у них дела? Как они живут?  — Не-а.  — Вы не делитесь с ними ничем?  — Нет. — А если они попадут в беду? Как вы об этом узнаете, если совсем не общаетесь?  — Да как-то без понятия. Мне вообще-то плевать.         Церидних увидел как черты лица девочки застыли в недоумении, а между бровей образовалась складка. Девчонка  инстинктивно стремилась распознать в каждом человеке те черты, которые присущи ей самой, поэтому, очевидно, не испытывать все эти желания, было для нее чем-то немыслимым. О чем она говорит? Нечто бескорыстное, то, с чем слишком много носятся… Должно быть, ничто иное, как о любви. Умом Церидних понимал это чувство, но отдавал себе отчет, что сам на него не способен. Но само это недоумение на её лице его позабавило. Люди всегда предполагают, что ему не хватает то, что ему и в голову не приходило хотеть: теплых отношений с родственниками, близких друзей, любви, детей и прочей муры, которой всем позарез была нужна, а ему — нет. Он не чувствовал в них потребности, как кошка не ощущает потребности залаять как собака. Все это было несовместимо с тем, кем он был, с его биологическим видом. Единственные две вещи, которые он чувствовал — скука и голод. Последнее было по большей части инстинктом, то, что отражало два базовых и антагонистических друг другу инстинкта — к жизни и к смерти, плотское желание и тяга к тому, чтобы разрушать, ломать, калечить, использовать и подчинять. Каждый из инстинктов всё время хотел утянуть его на свою сторону. Скажем, секс —  великолепная вещь, но, как бы хорош он ни был, после него всегда чего-то не достает — сытости, что он ощущал, когда подчинялся неуёмному, убийственному зуду. Иногда скука и голод захлестывали его с одинаковой силой: предаваясь утехам с Китагавой — или ещё с кем-то — он воображал их труп, усаженный на стул у него в подвале, а видя лица женщин в неге, порой испытывал невыносимо возбуждающее желание содрать его, чтобы запечатлеть эротическую лихорадку. Однажды он поддался порыву, и такого наслаждения Церидних никогда прежде не испытывал.  — Я вас не понимаю.  — А я тебя. — отозвался Церидних.  Но вопреки этому Рика почему-то почувствовала себя чудачкой… Она кладет карту с павловнией на стол рядом с той же масти, берет другую из колоды и, не обнаружив совпадений, положила её в открытую. Принц довольно долго изучал взглядом свои карты прежде чем сделать ход.  — Ваше Высочество, — в ответ — нераспознаваемое хмыкание. —  Вы сказали, что вас все раздражает и что вам скучно. Вы это серьезно? — Не знаю. — Вы не понимаете врете вы или нет? — Не совсем.  — Это как?  — Просто озвучиваю то что у меня на уме.  — Но вы же знаете, что из ваших слов правдиво, а что нет?  — А ты как думаешь?         Девочка впала в ступор.  — Думаю, вы сказали мне правду. — после долгого раздумья сказала она.         Церидних кивнул, будто этого и ожидал.  — Не вся правда, что мы говорим вслух является правдой. То же самое и с ложью. — Церидних положил карту с фениксом на стол. — Тебе показалось, что я сказал тебе правду, потому что сразу после моих слов ты приняла решение согласиться. Когда люди думают, что услышали от тебя правду, они становятся более расположенными к тебе, потому что по их мнению правда — признак честного и открытого человека. Ты мне поверила, потому что тебе показалось, что я стал более откровенным. Ты поверила в мою честность. Это называется проекция — всё, что есть внутри нас мы переносим на других людей. Если у нас есть доброта, сострадание и честность, мы считаем, что другие люди тоже обладают этими качествами. Но я сказал то что сказал. Может быть правду, а может и нет. Можно сказать всё что угодно верными словами, верным тоном и под верным углом, и люди поверят в любую чушь.          Взяв карту сверху колоды, он посмотрел на неё и на его лице проступило выражение, которое можно увидеть у людей, которые были уверены, что в итоге всё сложится так, как они задумали. Между лопатками появилась какая-то тяжесть. С тревожным чувством Рика опустила глаза и увидела, что все «яркие» карты — «журавль», «феникс», «луна», «сакура» — лежат на столе, а карта, которую тот держал в руках, была картой «человек под дождем». «Гоку».  — Пришел, увидел, победил.        Принц вздернул голову, глядя на неё с торжеством.  — Вот видишь — не зарекался. Ты сражалась достойно, но, увы, пала смертью храбрых. — продолжил он, вглядываясь ей в лицо, точно она лошадь, которую он собрался покупать. — Слушай, мне вот интересно. Я же реально не знал как играть в ханафуда. Ты могла придумать какие-нибудь правила, чтобы я обязательно продул, а ты выиграла. Почему ты этого не сделала?  — Я хотела… выиграть честно. — выдавила Рика, и принц фыркнул.  — Только идиоты играют честно. — он наклонился и положил руки на стол, уперев в него кончики пальцев. — Итак, раз уж я победил, вот моё желание — я хочу, чтобы ты поклялась мне в верности.  — Не могу, Ваше Высочество.  — Нет? Это ещё почему?  — Потому что я ещё ребёнок. Мне всего девять. Неужели вы сами не понимаете?  — Ухтыбожемой… Ладно. Тогда поклянись на будущее.  — Ваше Высочество. — после паузы устало отозвалась Рика, приподняв голову, чувствуя, что вымотана до предела, — Не волнуйтесь. Обещаю, когда я вырасту и стану гвардейцем, то  обязуюсь хранить верность и защищать вашу семью и вас ценой своей жизни. — сказала Рика, надеясь, что этого будет достаточно, чтобы потешить его самолюбие.  — Несмотря на то, что ты меня на дух не выносишь?        Он буравил её глазами, будто хотел просверлить череп и выведать правду.  — Мой сенсей говорит, что солдат обязан ставить преданность выше симпатий. Он не должен считаться с долгом, потому что армия служит не человеку, а короне и народу. — подчёркнуто отозвалась Рика.  — Ха… Ловко вывернулась. А у тебя какие мысли на этот счёт?  — Никаких, Ваше Высочество, потому что в воинском деле я ничего не понимаю, и слушаюсь своего наставника, который гораздо мудрее и опытнее меня. Если Дзисай-сенсей говорит, что меня не  должна заботить личность того, кому я буду служить, то я буду следовать его советам.  — Даже если тот, кого ты будешь вынуждена защищать, настоящий монстр? Может, я по ночам убиваю топором женщин и сдираю с них шкуру.          Рика уставилась на него.  — Вы не похожи на того, кто убивает женщин.  — А ты представь.        Церидних пододвинул к себе бокал, глотнул вина и посидел еще несколько секунд, наслаждаясь ощущением скользящего по горлу терпкого, густого «Шато Лафит»  за грудью, где тепло закололо.  — Так как будешь решать эту дилемму? Ты, вся такая с высокими моральными принципами, будешь вынуждена защищать жизнь такого человека. Получится ли у тебя быть непредвзятой к нему, потому что твой долг — обеспечить его благополучие и безопасность? Что ты вообще знаешь о тех, кому так страстно хочешь служить?         Это было слишком. Рика смотрела в пустую тарелку, пока в течение нескольких секунд Церидних разглядывал её.  — Не знаю, — наконец, призналась Рика. — Я не знаю.  — Что и требовалось доказать. Ты ребенок, который сам не знает, о чём говорит. Тебе, разумеется, очень хотелось бы возразить и утереть мне тем самым нос, но что-то мне  подсказывает, что возражений у тебя не найдется.         Она не могла ему ничего ответить. К их столу подошел мужчина в костюме, наклонился к голове Церидниха и что-то проговорил ему на ухо. Получив короткий ответ, тот поспешно ушел в зал.   — Ну пока, лягушка в колодце.        Бросив последнюю фразу, будто чаевые на стол, принц Какина в одночасье потерял к ней интерес — он поднялся из-за стола и, мурлыча себе под нос какой-то мотив, ушел. Рика утерла кистью вспотевший лоб и провожала его взглядом до тех пор, как тот не исчез среди гостей в накрахмаленных и отутюженных вечерних туалетах.        «Даже если он всего лишь позабавился со мной, чувствую себя так, словно сделала что-то плохое».       Глубоко вздохнув, Рика сидела какое-то время без движения, положив руки на стол, не знала, что и думать, и ощущала полный упадок сил. Общество принца измотало её хуже любой из тренировок Дзисай-сана. Из-за сотен гостей в зале стояла духота, и её начало мутить. Рика посидела за столом какое-то время, надеясь, что Канемаки-сенсей с Такахаси вот-вот придут, но тех все не было и не было.  Промаявшись ещё минут десять, Рика не выдержала — слезла со стула, и, словно слиться с окружением, проскользила мимо гостей, будто рыба — мимо кораллового рифа, и вышла из Зала Кику.       Рика минула сначала один длинный коридор, затем второй, за ним свернула в очередной, и испугалась, как бы ей не заблудиться в этом лабиринте. Тот путь,  по которому Канемаки-сенсей провела  их с Такахаси в сад Рика помнила довольно смутно — в памяти остались только стены из фусума, расписанные живописными пейзажами, битвами, сценами быта крестьян, самураев и кугэ, и она решила пойти за парой дам, которые энергично обмахивали веером свои горящие щеки, и шумно вздыхали, надеясь, что им тоже стало жарко, и они решили пойти подышать воздухом.          Рика следовала за женщинами, пока они не прошли мимо приоткрытых сёдзи, и ей в глаза не бросился предмет, лежащий на деревянной подставке и накрытый стеклянным куполом. Приостановившись, она бросила взгляд на неторопливо удаляющуюся по галерее пару, а сама подошла к сёдзи, чтобы рассмотреть поближе то, что привлекло ее внимание, бегло оглянулась по сторонам и проскочила внутрь.        Вряд ли у неё было право тут находиться, но обнаруженное в помещении за сёдзи притянуло ее также, как тарелка с едой притягивает к себе голодного ребёнка. Рика задвинула сёдзи. Её глаза жадно вбирали то, что находилось внутри. Просторная комната с низким потолком и приглушенным освещением была переполнена предметами музейной ценности — в основном, оружием: нагинаты, танто, катаны, вакидзаси, боевые вееры, кунаи и кайкэны, кусаригамы и сюрикэны. Все они лежали в витринах и стендах на специальных подставках или висели закрепленными на дощечках для наглядной демонстрации; каждый из них был также замечательно подсвечен изнутри, чтобы любой человек мог рассмотреть каждый предмет со всеми его деталями. На стенах висели кокэмоно, как в додзё, с высокодуховным или жизнеутверждающим посылом в самурайском стиле.         В до странности звенящей тишине Рика услышала, как снаружи кто-то прошел мимо. По спине прошелся холодок, но вскоре шаги затихли, и она выдохнула. Вещью, попавшейся ей на глаза в галерее, был кусунгобу — им совершил сэппуку один из королей Какина четыреста лет назад. Расшатывая языком молочный зуб, Рика рассматривала висящий над ним свиток, показывающий в довольно точно анатомически изображенных сценах, как тот совершает ритуальное сэппуку. Кинув прощальный взгляд на небо, правитель Какина глубоко вогнал острие меча в живот слева, обеими руками сделал полный разрез поперек, вынул клинок, снова глубоко вонзил его над пахом, рванул вверх. Внутренности вывалились из вспоротого живота на колени, и, когда изуродованное агонией лицо качнулось вперед, меч помощника сорвался вниз, описав широкую дугу.        Первое сэппуку было совершено даймё Минамото-но Ёримаса, и Сакурай говорил, тот кинжал до сих пор хранится в клане Шимура в качестве семейной реликвии, хотя музеи, аукционные дома и частные коллекционеры много раз предлагали им продать его за баснословные деньги, но клан наотрез отказывался с ним расставаться. Этому кинжалу было не меньше девятиста лет, и страшно представить, сколько за него предлагали, но для семей вроде Йонебаяши и Шимура столь редкие и уникальные предметы искусства были не финансовым вложением, а регалией их знатности рода, его благородного происхождения и родословной, глубоко уходящей корнями в историю Какина. К сэппуку прибегали, чтобы  искупить позор, грех или бесчестье, и составляло привилегию самурайского сословия. Все самураи — включая женщин — с детства готовились либо совершить самоубийство, либо участвовать в нем в качестве помощника, который будет готов после совершения ритуала отрубить голову. Женщины совершали сэппуку только одним способом – вонзая нож в горло или в сердце.       Глядя на свиток, Рика обхватила двумя руками «рукоять» воображаемого ножа, направила «лезвие» в левый бок живота, примерилась одним глазом,  «воткнула» в себя, и дернулась, представив в этот момент себе довольно живо, что у неё в руках на самом деле есть нож.       «Если бы я могла выбрать способ самоубийства, то точно предпочла бы что-то менее болезненное» — подумала Рика, невольно обвив руками живот, словно желая его защитить. Лучше всего — яд. Тихо и быстро, чтобы это было похоже на сон.        Пройдя мимо свитка, Рика принялась изучать другие экспонаты коллекции королевской семьи, размещенных и покоящихся на выставочных стеллажах — оных было больше сотни, от периода и многие из исторических реликвий имели редкую ценность, а некоторые и вовсе были созданы мастерами в единственном экземпляре. Среди предметов нашлись даже клинки Масамунэ и Мурамаса. Прижавшись лицом к стеклу, она долго не могла отлипнуть от Хондзё, с жадностью разглядывая его сквозь прозрачную экспозиционную витрину — меч из сокровищницы последнего сёгуна, выкованный мастером кузнечного дела Масамунэ несколько веков назад и когда-то принадлежавший самому знаменитому воину в истории — Докуганрю, Одноглазому дракону. Катана изумительна — артенситовая сталь лезвия внешне напоминала звёзды на ночном небе. Мечей Мурамаса со своей кровавой репутацией «клинков, жаждущих смерти», до сегодняшнего дня сохранилось всего шесть: Икканши, Тенка-Гокен, Ёта, Исао, Сагами и Бидзэн.  Один из них, Сагами, находился в коллекции семьи Хойгоджо, Икканши и Тенка-Гокен — в музее Махмуда Халиля в Вергеросе, Исао и Икканши — у частных коллекционеров, а катаны Ёта и Бидзэн считались либо безвозвратно утерянными, иначе говоря — украденными.         Но долго здесь она находиться не могла. Приоткрыв сёдзи, Рика посмотрела по сторонам и выскользнула наружу.       Второй раз за вечер Хойдзё вывел её на мощенную булыжником тропинку вдоль высаженных в ряд старых лавров и оливковых деревьев. Во влажном воздухе ее скальп тут же покрывается испариной. Свежесть нагретых днём зеленых листьев, их горьковатая, бальзамическая пряность насыщала неподвижный воздух. Желто-зеленые пеночки мелькали в ветвях. Пищали комары. Надрывались в вереске цикады. За душистой оливково-лавровой алеей, окруженной изгородью, шумел миниатюрный водопад с лужайкой, засаженной гиацинтами, гордо покачивая вознесенными вверх головками. Уже совсем стемнело; лиловые лепестки и зеленые листья казались одинаково черными. Вода в цукубаи жизнерадостно кипела пеной, журчание и плеск заглушали все прочие звуки. Духота стояла ещё хуже, чем в Зале Кику. От влажного воздуха ком в горле как будто бы стал ещё больше. Рика просунула руку за шиворот и потёрла ладонью покрытую потом шею. Сумеречная голубизна перешла в темно-сапфировый цвет, а тот — в лиловую ночную синеву. Холодным перламутровым отблеском  светилась горестная дуга полумесяца — тонкая, едва заметная. Над холмом Райдзен, где стоит поместье Йонебаяши, небо по ночам так усыпано звёздами, что черноте нет места — в городе за небесной тьмой не заискрит, ни подмигнет ни одна звезда. Небо простиралось сплошной беспросветной, чёрной, как тушь, мглой ночи.        Рика повернулась лицом к многоярусной крепости Хойгоджо-но-мия — в лунном свете он был ещё красивее, чем днем, но любоваться красотой дворца ей сейчас было невмоготу. На какой-то миг её охватило почти непреодолимое желание попросить Канемаки-сенсей уехать домой. На свадьбу ей не хотелось возвращаться, никого не хотелось видеть и говорить ни с кем. Она все бы отдала, чтобы прямо сейчас, сию секунду, змейкой залезть под одеяло в своей кровати.         Домой. Рика вытерла рукой потный лоб. Мысль о поместье Йонебаяши как о доме просочилась в голову сама по себе, непринужденно, будто совершенно нормальная. Разумеется, поместье не вызывает у неё тех же чувств, что её родной дом, оставшийся в Касане, но это все равно было неожиданно, потому что за целый год жизни в Шинкогёку Рика ни разу не говорила о нём, как о «доме». Она относилась к храму как к перевалочному пункту, где проходит срок её временного содержания, пока судьба снова не забросит её куда-нибудь в неизвестное место жительства с незнакомыми людьми и своими правилами, потом — куда-нибудь ещё. Единственное, чего она боялась, так это попасть в приют, всё остальное можно было как-то перетерпеть и пережить. В Шинкогёку тревожную мысль о том, что в шестнадцать лет кормить и содержать её перестанут и придется выживать как-то в реальном мире самой Рика старательно обходила стороной, будто бездомного с протянутой рукой на тротуаре — в этом они с Такахаси были солидарны.         Теперь все треволнения об этом были позади, но возникли новые, которые породили слова принца Церидниха.        Опустив голову, погрузившись в себя, Рика пошла по тропинке, толком не видя, куда идёт. В поместье у неё была привычка выходить по вечерам после ужина в сад и также бродить по нему. Время от времени к ней присоединялся Такахаси, но ему быстро становилось скучно просто гулять, и он сматывал удочки, чтобы найти, чем себя развлечь. Это началось ещё с Шинкогёку, когда после работы в прозекторской у Нараки она возвращалась в келью через всю территорию храма, что занимало не много ни мало больше получаса, и с тех пор Рика привыкла гулять по вечерам, просто так или чтобы проветрить голову, а в Тансене учеба и тренировки не давали возможности сделать передышку днём. Первое время извилистые дорожки сада, петлявшие, меняющие направления, делившиеся на каждом шагу, а то и вовсе обрывающиеся в каких-нибудь густых зарослях заводили её настолько далеко от поместья, что через какое-то время она, спохватившись, ловила себя на том, что не понимала, куда вообще забралась и, что важнее, как вернуться обратно. Не раз бывало так, что дорога обратно занимала у неё минут двадцать, если ей удавалось найти её самой, или же ей помогали встретившиеся на пути слуги. Поместье Йонебаяши и прилегающие к ней земли с частью леса занимали несколько квадратных километров, так что заблудиться в них не составляло труда. Вскоре она начала потихоньку запоминать свои маршруты, и где-то через пару недель уже неплохо ориентировалась и практически не терялась, хотя ещё не могла похвастаться, что знает поместье как свои пять пальцев.         Спустя какое-то время Рика, вздрогнув, очнулась от крика ночной птицы. Оглянувшись, она замедлила шаг, а затем и вовсе остановилась посреди дорожки. Со всех сторон её окружала кизиловая куща, стояло полное безмолвие. Темно было хоть глаз выколи. Деревья стояли до того близко друг к другу, что их кроны закрывали над головой небо, даже луны не видно.  — А куда это… — пробормотала Рика, потопталась на месте, шагнула в рощу, потом назад, как потерявшийся щенок. — Блин..        Очевидно, она ушла слишком далеко от дворца, а в какую сторону не очень понятно, как и то, где конкретно очутилась. Жуя ноготь на большом пальце, Рика заоглядывалась, ругая себя. Мало того, что потерялась, ещё и Канемаки-сенсей её ругать будет за то, что ушла без спросу. Вот как теперь возвращаться? Территория дворца Хойгоджо была еще больше, чем у Йонебаяши, плутать тут наверняка можно хоть до ночи, и не видно не зги.       Узенькая, едва различимая среди травы тропинка вела дальше в рощу; за стволами виднелся то ли заросший пруд, то ли небольшое озеро. Оттуда доносились всплески, похожие на стучащие капель дождя об железный карниз. Похоже, там кто-то был. Это её обнадежило, и она двинулась к пруду.         Дорожка вышла к берегу пруда, утопающего в зарослях камыша и рогозы, но взрослого, на помощь которого Рика рассчитывала, не было. В метрах пятнадцати от неё на бревенчатом пирсе на высоких сваях она увидела ребенка. Сведя брови, Рика, прищурившись, вгляделась в силуэт и с изумлением обнаружила, что это Мареношин, сын госпожи Шиоты. В полном одиночестве, мальчишка бросал камушки в пруд, а вокруг — ни единой живой души: ни матери, ни нянек, ни слуг. «Да они, что ли, из ума выжили?» — возмутилась Рика про себя. Оставить трехлетнего ребёнка без присмотра! Она посмотрела по сторонам, окончательно убеждаясь, что с ним никого нет.        Мальчик, один за другим, бросал камни в пруд с пустым выражением на лице — на нём не было улыбки, оно не выражало ни радости, ни восторга, ни веселья. Благодаря изысканному сосредоточенному личику мальчик излучал королевское величие, и в то же время полную отрешенность от мира. Его движения имели методичный характер, словно он выполнял какое-то задание и был целиком погружен в исполнение: брал гальку, отводил руку назад, размахивался и бросал как можно дальше. Каждый раз, когда он кидал очередной камень, то подходил ближе к краю причала. В том, как он бросал камни, сквозила какая-то нацеленность, и вскоре стало понятно, в чем заключается его цель — буёк в виде фонаря в центре пруда, до которого гальки не долетали каких-то пара метров.  — Эй! — позвала его Рика, спускаясь по склону перед берегом вниз, — Что ты тут делаешь один? Где твоя мама?         Реакции не последовало, либо Мареношин её не услышал. Мальчик сделала ещё шаг, пренебрегая опасностью. Его взгляд был зафиксирован на буйке, и ничто — ни звук, ни присутствие постороннего — не оторвали его от бросание галек.  — Не подходи слишком близко, ты упадешь! — крикнула Рика, с растущим беспокойством подходя к причалу, даже не подозревая, что её ждёт через несколько секунд.         Бульх! — очередной камень поглотила вода в полуметре от буйка. Мальчик взвизгнул, как щенок. На шее у него пылали красные пятна, кулак с гальками сжался. Он подбежал к краю причала, размахнулся и со всего размаху бросил камень. — Погоди, ты что, отойди… Стой!!         Мальчик покачнулся на самом краю, и — плюх! — с коротеньким возгласом упал в пруд.         Вопль застрял в глотке. Её тело вмиг остыло от ужаса и покрылось липким потом. Сломя голову, Рика помчалась к пирсу. Поверхность пару раз бултыхнулась, над ней показались крошечные ручки, но с коротким, пронзительным вскриком ребенок практически мгновенно ушел под воду. Рика уже собралась разбежаться и прыгнуть в воду, но в последний миг её остановила ворвавшаяся в рассудок мысль — да она же плавать не умеет!       Сердце падало вниз и рвалось наружу, сердце бешено стучало в ребра и поднималось к горлу. Застыв, Рика запаниковала, не зная, что делать. Времени бежать и звать на помощь не было. Что делать?! Упав плашмя на живот, она свесилась с брусчатых досок головой вниз и протянула руку к воде, изо всех сил надеясь, что вытащит на сушу.  — Хватайся! Хватайся за руку! — закричала она. Мареношин её не слышал — он метался в воде, обезумев от страха, бил руками, пытаясь выплывать, закашливался, захлебывался, все дальше, все стремительнее отдаляясь от пристани. Большей частью туловища перевесившись за край, держась другой рукой за столб, чтобы не свалиться в воду, но ей было до него не дотянуться. Рука онемела, пальцы скользили по древку, цепляясь за него, пока она тянулась вперёд.  — Плыви сюда! Я тебя вытащу! Давай же! — но тот её не слышал или был настолько перепуган, что вообще ничего не соображал. — О Боже, Боже мой… — выдавила она в полном отчаянии, едва дыша от ужаса. — НА ПОМОЩЬ! — завопила Рика во все горло, обернувшись через плечо. — Кто-нибудь, помогите! — срывающимся голосом. В ответ — ни звука. Голова у неё взрывалась. Пруд был в самой глубине сада — как мальчик оказался тут? Не мог же он дойти сюда из дворца совершенно один? Кто-то же должен был быть, чтобы присматривать за ним! Где же этот безответственный человек, который сейчас так нужен?! А его мать?        Она металась по причалу, как обезумевшая птица в клетке, не зная, как быть. Голова Мареношина на мгновение показалась над водой, с бульканьем погрузилась в воду и перестала всплывать.         Выбора не было. То есть, на самом деле не было — все равно что выбирать между Сциллой и Харибдой. В голове свербела только одна мысль: сейчас он захлебнется водой, утонет и умрёт.        Рика сбросила окобо и прыгнула в воду. Её так с размаху приложило холодной водой, что чуть дух не вышибло. Заработав вразнобой руками и ногами, она глотала воздух ртом, стараясь держать голову над водой, но удавалось разве что только лицо. Минуту, а то и больше, Рика барахталась на одном месте, прикладывая максимум усилий, чтобы удержаться и не погрузиться в глубину, а мысли — не дать страху овладеть собой. Где-то она слышала, что некоторых детей учат плавать, бросая их в воду, чтобы сработал инстинкт самосохранения. Кто же это говорил? Точно, Тецуро! Еще в Шинкогёку они ходили с Хиде и Юи на озеро, чтобы поплавать и порыбачить, и Рика напрягла весь свой ум, пытаясь вспомнить, как двигалось их тело, когда они плыли, но в голове мелькали только мутные фрагменты.       Медленно, с колоссальным трудом, загребая руками, сплевывая воду, попадавшую в нос и в рот, она подплывала к Мареношину, которого уже практически не было видно. Пруд был глубоким, дно находилось больше чем на семь футов вниз. Ещё никогда не было так тяжело двигаться, но если бы не тренировки, вряд ли бы ей удалось продержаться в воде хоть минуту. Задыхаясь, она плыла, плыла, как могла, бестолково, по-собачьи, но плыла, стараясь не думать о том, что случится, если у неё не получится их вытащить.         Заглотнув воздуха, Рика нырнула под воду, подплыла к ребёнку и протянула руки и нащупала тело. Мальчик уже совсем ослабел и едва шевелился. Притянув его к себе, она изо всех сил заработала ногами и выплыла на поверхность. Изо рта вырвались жуткие хлюпающие звуки. От всех её барахтаний оби вокруг пояса развязалось и плыло за ней, точно речная змея. Ребёнок был мертвенно-белым, от мысли, что она не успела, у неё чуть сердце не разорвалось, но спустя несколько мгновений судорожно кашляет, его ресницы дрожат и взлетают вверх. Живой! Рика держала Мареношина одной рукой. Мышцы горели, икры сводило от напряжения и усталости. Надо скорей на берег, пока ещё есть силы, может быть, ещё удастся выбраться…        Мальчик со всего размаха бьет её в висок. Мир перед глазами взрывается искрами. Хватка слабеет, и она выпускает его из рук. Ребёнок, как одержимый онрё, замолотил руками, грозясь потопить не только себя, но и её. Рика в дикой панике хваталась руками за воду, пытаясь всплыть, но тот навалился на неё всем телом и уперся обеими руками ей в плечи, словно хотел загнать её поглубже в воду, спасаясь самому. Жгучая боль начала вгрызаться в шею и плечо, и Рика поняла, что утонет. Этот кошмар реален. Она пронзительно взвизгнула, однако визг поглотила вода — Мареношин ухватил её за голову, утянул под воду, и перед глазами у неё встала темная стена пузырьков. Она будто снова попала в закрытое темное пространство, в склеп, как в тот, что в кладовой — ни вперед, ни назад, только мрак. Мутная вода, заливавшаяся в нос, была черна, как сама могила. Рика била руками и ногами, вертелась пока легкие не начали гореть и боль не разлилась в груди. Внутри неё все орало от страха. Неужели конец? Неужели она так и умрет?       Тяжелое, намокшее кимоно тащило её вниз. Ноги едва двигались, они словно завязла по пояс в клее. Перед глазами мелькали черные точки. Она почти перестала дышать, проваливаясь в обморок, перед глазами заплясали цветные пятна, и рвалась через эту огненную боль, всплывая сквозь толщу воды к свету — её панические выдохи бульканьем проплывали у неё перед глазами, подводный набат, тьма с дыханием Всевышнего. Рика уже практически заглотнула воды, но разрывающая легкие боль и страх утонуть ударили по ней, возвращая контроль над телом.         Рика вынырнула из подводной, мрачной мути. По-моему, она даже заорала, так рада была тому, что выбралась — казалось, что она провела под водой целую вечность, много-много лет. Жадно глотая воздух, она заработала рукам, удерживая себя на поверхности, как заметила, что вокруг никого нет. Сердце колошматило в груди. Она пыталась завести свои мозги и заставить их работать, понимая только,  что если не придумает, как им выбраться, то им обоим конец.       Рика крутит головой, плывет направо, плывет налево, плывет по кругу, заглатывая воздух и погружаясь в мутную, поросшую ряской и скользкими нитями тины воду, пока руки не нащупывают обмякшее тело. Рика тянет его к себе и выныривает из воды вместе с ребенком, горячо молясь о том, чтобы он ещё дышал.          Мареношин дышал — слабо, страшно, всхлипывая, как больной с воспалением легких — но дышал, Рика чувствовала, как билось его сердце. От холодной воды она вся закоченела, зубы стучали, отбивая рваный ритм. Мысли в голове вихрились кругами. Несмотря на то, что голову словно окунули в туман, а руки отваливались от тяжести, её осенило. Набрав в лёгкие как можно больше воздуха, Рика нырнула в воду, подплыла к Мареношину и обхватила себя его руками сзади за шею, опустив голову как можно ниже, чтобы его руки не сомкнулись у неё на горле. Крепко сжав запястье его руки, она подняла голову над водой, заглотнула воздуха, снова опустилась под воду, обернула распустившимся оби их двоих и завязала спереди на узел. Непонятно, откуда у неё взялись на это силы, должно быть, открылось второе дыхание — прокатившаяся внутри волна адреналина заставила позабыть о боли и усталости в каждой клеточке, и плыть, плыть до берега, на последнем издыхании; управляя её телом, сейчас в ней работали все инстинкты выживания.        «Боже мой на небесах, дай мне сил!».         В ту секунду, когда сознание начало её покидать, ногами Рика почувствовал твердую поверхность. Дно! Она чуть не свихнулась от радости, ковыляя по зыбкому, нетвердому песчаному дну, спотыкаясь, боясь упасть и боясь остановится, ноги несли её вперёд, а руки загребали воду, как будто были вовсе не её ногами и руками, а каким-то простеньким механизмом, державшим её на плаву и тянувший себя с мальчиком к берегу. От горящей боли во всем теле, в каждой мышце, хотелось выть во весь голос. Кимоно от воды до того отяжелело, что вместе с мальчиком на закорках она в полной мере поняла, каково было Сизифу, который катил в гору камень.        Хватая ртом воздух, Рика выбрала из пруда, доплелась до берега, рухнула на колени, развязала оби неслушающимися пальцами и зашлась в кашле. Все её тело горело, дыхание пламенем опаляло легкие, но адреналин тушил этот пожар. Перед глазами всё плыло, к горлу подкатывала тошнота. Она нахлебалась воды, и казалось, что пропиталась её мерзким вкусом до самых костей. Её чуть не вывернуло наизнанку, но удалось подавить рвотный позыв. Когда она почувствовала себя больше живой, чем мертвой, то, кое-как откашлявшись, подползла к Мареношину.  — Всё, всё, малыш, тихо… Всё в порядке… — заплетающимся языком приговаривала ребенку. — Не плачь, всё закончилось, уже нечего бояться.       Вряд ли перепуганный до смерти Мареношин вообще её слышал. Скрючившись, мальчик кашлял хуже неё, сипел, мучительно задыхаясь, губы на искаженном в гримасе лице синели с каждой секундой, с них срывался жуткий хлюпающий хрип. Испугавшись, что он умрет у неё на руках, она, и не подумав толком, ударила его по спине между лопаток, так, как их учили на уроке безопасности в школе, и потом ещё раз. С громким всхлюпом из него вышла вода из пруда с проглоченными ниточками водорослей, которые мешали ему дышать, прилипнув к стенке глотки. Он схватился за неё и попробовал удержаться на ногах, но зашатался и упал, кашляя и захлебываясь водой. Выкашляв всё, он заревел. Рика взяла его на руки, и мальчик вцепился в неё намертво, словно она была его спасательным кругом. Её колотило, голова кружилась, ветерок обдувал мокрое лицо. Кое-как сумев сбросить повязанный оби, Рика сидела на траве, гладила мальчика по голове, пока тот всхлипывал, пытаясь хоть как-то его утешить, прикрыла глаза, не понимая, чью дрожь ощущает — свою или его, и, набирая воздух ртом, дышала, дышала, дышала.         В голове стоял гул, словно она все еще находилась под водой, но сквозь него до ушей донеслось шуршание травы —  топот чьих-то ног, а следом за ним громкие, отчаянные вопли, повторяющие на все лады, опять и опять:  — Шини! Шини, где ты?!         Рика поднимает голову и помутневшим взором пытается хоть что-нибудь разглядеть среди деревьев. Меж стволов не меньше четырех футов диаметром, с густой листвой и кизила мелькал чей-то силуэт, приближаясь к пруду, и вскоре на берег выскочила фигура. Рика все ещё была в шоке, в ушах у неё звенело, взгляд едва что-то различал. Потом в глазах у неё прояснилось, она как будто разглядела молодую женщину, судя по одежде, служанку, но расплывчатый силуэт качало. Запыхавшаяся, растрепанная, женщина чуть не рыдала в истерике — глаза её были красные и полны слез. Та бежала со всех ног, и не заметила под ногами булыжник — споткнувшись, она вскрикнула и чуть не повалилась на землю, но удержалась, схватившись рукой за торо. Когда служанка приблизилась к ним, то поменялась в лице – бледнеет как смерть, зрачки расширяются в ужасе. — Мамочка! — ахнула, взметнув обе руки ко лицу, зажав ими рот. Затем обернулась и пронзительно закричала: — Сумире… СУМИРЕ! ХИРОМАЦУ!        Рика до того туго соображала, что не поняла, когда это к ним успели подбежать ещё люди, еще одна женщина и мужчина в серой форме. Служанка, которая их нашла, подбежала к ним, опустилась на колени, что-то сказала — Рика не расслышала, не поняла. Она только и видела, что у той шевелятся губы, и до неё доносилась одна бессмыслица. Сморгнув воду с глаз, Рика потрясла головой. Служанка взяла за плечи и склонилась со словами «Что случилось?! Что произошло?!».  — Я… — попыталась произнести Рика, — Давай-ка его сюда, малышка, — рядом с ней возник мужчина, полный куда большего самообладания, чем служанка.        Когда он протянул руки, пытаясь забрать Мареношина, тот вдруг затрясся, заколотился и завизжал, как резаный. Её барабанные перепонки чуть не взорвались — зажмурившись, Рика закрыла уши руками. Мужчина отпрянул, но в лице не изменился. Вряд ли, едва докоснувшись до мальчика, он успел причинить ему боль. Шея и плечи у Рики онемели от крепкой хватки ребенка.  — Ох ты ж, голосистый какой! — посмеиваясь, сказал мужчина, нисколько не испугавшись, в отличие от неё. — Так. — он поднялся, присел на колени у неё за спиной, чтобы быть лицом к мальчику. — Шини, это я. Можно я возьму тебя на руки? А то ты девочку скоро задушишь.         Тот снова потянулся к нему. Рика приготовилась к визгу, но Мареношин только издал какой-то гулкий звук, похожий на поскуливание. Она ничего не понимала. Ему больно? А вдруг она его случайно ударила, пока бултыхалась в воде, пытаясь выплыть и спасти себе жизнь? Мужчина буквально отдирал пальцы мальчика от плеча. На это у него ушла не одна минута, после чего он заботливо взял его на руки, в то время как Рика сумбурно, спутанно рассказала о том, как Мареношин упал в воду.        Послышались ещё чьи-то шаги, одного человека, нет, двух, и через пару секунд появилась ещё одна служанка, а с ней — Шиота. Грудь у неё высоко вздымалась, пот градом струился по лицу, волосы были растрепанны. Несколько секунд, белая, как сама смерть, Шиота стояла в полном оцепенении. Её лицо исказилось, глаза потемнели, губы сложились в имя сына. Зрелище буквально лишило её дара речи, она покачнулась и чуть не упала, служанка зарыдала. Юкио без конца всхлипывала и повторяла через слово «простите меня», «простите меня», с мольбой и покаянием глядя на хозяйку, чьего ребёнка недоглядела и подвергла его жизнь опасности, но Шиота и не взглянула на неё, будто её вовсе не было рядом.  — Господи… — раздался её надломленный голос. — О Господи!         Большего женщина выдавить из себя не смогла. Затем у нее затряслись плечи: она издала булькающий звук и бросилась к сыну. Шиота сгребла его в охапку, прижала к себе со словами «Мальчик мой, мальчик мой», усадила к себе на колени со словами утешения. Мареношин больше не плакал, только шумно и тяжело сопел, и весь трясся то ли от пережитого испуга, то ли от холода, судорожно сжимая в кулачках кимоно матери. Слышался его слабый, сиплый, тоненький голосок: «Ма!», «Ма!».  — Шиота-сан, он весь промок, надо снять с него одежду, — посоветовала осевшим от волнения голосом одна из служанок, Сумире, стянула с себя шаль. — Вот, возьмите, укутайте его, давайте… А обувь-то где?  — Наверное, в пруду, в воде сами соскользнули. — предположил мужчина.  — Юкио! — рявкнула, окликая заплаканную девушку Сумире — та вздрогнув, виновато сжалась, уверенная, что подвела госпожу и заслуживает самого сурового наказания. — От того, что ты стоишь и смотришь с видом побитого пса нет никакой пользы! Найди господина Ринтаро! Живо!  — Да!         Юкио подорвалась с места и  помчалась в неизвестном направлении. Мареношин в руках матери шумно хлюпал носом и покашливал.  — Проклятье, Юкио… — цыкнула Сумире с грозным видом, усиленно растирая босые пятки мальчишки, чтобы тот поскорее согрелся. — Всыпать бы этой дурёхе по первое число! Говорила я вам, Шиота-сан, что не надо отпускать её одну! Зазевалась, как обычно, и вот итог!  — Сейчас не время это обсуждать, Сумире. — отдёрнул её мужчина.  — Вечно ты защищаешь эту бестолковую, Хиромацу! А если б Мареношин утонул?! Что тогда?! И теперь он, не дай боги, ещё заболеет по её милости! Ох, Шиота-сан… — взъяренная, Сумире повернулась к госпоже, которая, что-то бормоча,  пеленала сына в свою парчовую накидку поверх шали, потом крепко прижала к груди, так, что за широкими рукавами её кимоно были видны только его светленькие волосы.        Рика не обращала внимания на царивший гомон и суету — её скрутил такой приступ кашля, что из носа у неё пошла кровь. Темные струи хлынули между пальцев. Не в силах больше удерживать что-либо во рту, она выплюнула кровь. Поглядев на сгустки на траве, она испугалась, как бы через нос не выходили кусочки её мозгов. Прижав ладонь к лицу, Рика поднимает голову, видит, как все суетятся над мальчиком, снимают с него промокшую насквозь одежду, укутывают в сухое, обнимают, утешают, воркуют…        До неё никому не было никакого дела, и Рика поняла всю ничтожность своей жизни в сравнении с жизнью ребёнка Шиоты-сан. Отчего-то ей хотелось заплакать, слезы уже жгли глаза, но она стиснула зубы и попробовала встать, но у нее не получилось — трясущиеся ноги её не держали. Потом попыталась во второй раз — снова не удалось, мышцы словно окаменели. Рика оперлась на землю, оттолкнулась, что стоило ей огромных усилий: сначала она будто разобрала свое тело на детали, а потом собрала вновь.       На третьей попытке ей удалось подняться. Краем глаза Рика увидела, как Шиота, прижав к себе сына, поднимается с земли, собираясь уходить. Она покачнулась, чуть не упала вперед, но поборола слабость и прошептала побелевшими губами:  — Шиота-сан…        Шиота повернулась к ней. Лицо у госпожи Йонебаяши было серое, глаза слезились. Рика застыла в оцепенении. Проходит долгое мучительное мгновение. Оставив на ней мутный взгляд, госпожа Йонебаяши, не сказав ни слова, ушла с Мареношином, и прислуга поспешила за ней. Она униженно опустила голову, ощущая, как кровь отливает от щек. Её качало, она чуть не рухнула, но все-таки заставила ноги слушаться, сделала шаг и вздрогнула — служанка, Сумире, вернулась и поддержала её за руку.  — Пожалуйста, позовите Канемаки-сан. — хриплым голосом попросила Рика.  — Кого?         Язык во рту был такой тяжелый… Кое-как справившись с ним, она объяснила, кто это. Рика не сомневалась, что её отсутствие давно замечено, и Канемаки-сенсей наверняка уже вся извелась и пылала от негодования, гадая, куда запропастилась воспитанница. Сумире кивнула и умчалась в сторону дворца. Рика приходила в себя, её ноги уже не казались ватными и трясущимися, как желе, но в голове все ещё была сумятица, а тело налито тяжестью. Она опустила глаза вниз — и буквально онемела.         Кимоно было испорчено. Ткань вымокла насквозь, сморщилась и местами от тяжести воды истончилась до прорех и дыр, в некоторые можно было засунуть палец. Драконий узор из-за повреждений был неузнаваем — какая-то красно-золотая мазня с цветастыми плевками на месте падающих лепестков хризантем, будто двухлетнему ребенку дали в руки кисть и тот накалякал своё «творчество». Её кимоно, бесценный подарок, который она надела в первый раз, теперь выглядел, как кусок тряпки, намотанный на тело. Если бы её так сильно не шокировало увиденное, то она разревелась бы, но забыла даже как дышать.        Служанка вернулась очень быстро — или же ей так показалось из-за ступора — в сопровождении наставницы. Увидев её, Канемаки-сенсей остолбенела, глаза у неё распахнулись.  — Ками небесные… Что ты натворила, девчонка?!         Рика подняла голову с таким видом, словно не ожидала увидеть наставницу, хотя сама попросила ее позвать. В этот момент у неё, наконец, получилось сделать вздох, который вышел он с каким-то полувслихом-полустоном. Прежде чем Рика успела открыть рот, служанка заговорила первой и рассказала о том, что случилось. Канемаки-сенсей слушала молча. Голос Сумире звучал напряженно. Сначала лицо наставницы вытянулось от удивление, потом стало хмурым, а затем та поджала губы. Закончив говорить, служанка наклонилась к ней и вполголоса сказала ей что-то такое, от чего у наставницы брови взметнулись вверх. Поклонившись, Сумире бросает быстрый взгляд в её сторону и торопится уйти. Потом Канемаки-сенсей подходит к ней, слегка нажимает на её плечо, чтобы заставить её повернуться — Пошли.  — Постойте… — промямлила Рика, пошла к причалу, забрала сброшенные окобо и вернулась с ними.        Сенсей отвела её через мост и сад во дворец. Миновав главные двери, открытые для гостей, решивших выйти на прогулку, они прошли по засыпанной щебнем тропинке, поднялись по лестнице и прошли через охрану внутрь, воспользовавшись входом, предназначенным для рабочих. Серые казненные коридоры хозяйственного крыла, сильно разнившиеся с роскошью декора галерей Ходзё, вели в санитарно-бытовые, технические и складские помещения («Электрощитовая», «Тепловой пункт», «Насосная», «Прачечная»). Свет гудел, застряв в статической петле. Двери тянулись до бесконечности во всех направлениях, словно сжатая графичная сетка. Рика ничего не спрашивала. Канемаки-сенсей вела её через коридоры, поворачивая в нужном ей направлении; от неё требовалось лишь не отставать, следуя за наставницей по неизвестному маршруту. Люди мимо них заходили и выходили из служебных лифтов, закатывали с грохотом тележки, нагруженные посудой, бельем или ящиками с бутылками, бегали в запаре по каким-то неотложным делам, лакеи бормотали что-то в гарнитуры, отдавая распоряжения, горничные носились с охапками свежих скатертей. У стен стояли деревянные поддоны, плоские приземистые тележки, призраки предметов в коробках, которые поднимают, складывают.       Они дошли еще до одной развилки, где пропали в темноте неприметный, сумрачный коридор, дошли до конца и поднялись по лестнице наверх. Тут обстановка уже больше напоминала дворцовую, только без гостей. Рика потеряла счет времени, гадая, куда ведет её наставница, пока им на пути попалась служанка, которую Канемаки-сенсей остановила за руку.  — Добрый вечер. Могу ли я обращаться к вам с просьбой?        Та окинула их взглядом.  — Разумеется, госпожа, чем я могу помочь?  — Отведите нас туда, где нам никто не помешает, куда не придет в голову зайти ни членам королевской семьи, ни гостям, ни тем, кто служит при дворе. Думаю, туалетная комната для прислуги вполне подойдет.  — Для прислуги? Вы уверены? — спросила служанка. Глаза её невольно остановились на Рике, потом снова на женщине.— Давайте я лучше проведу вас в гостевую… — Провожать нас никуда не нужно, благодарю. — сухо оборвала её Канемаки-сенсей. — Просто покажите где она, дальше мы справимся сами. И принесите пару сухих полотенец и чистую ветошь, будьте так добры. Вас не затруднит просьба?         Девушка привела их в другое крыло. Открыв дверь в одну из комнат, служанка поклонилась и стремительно исчезла, чтобы принести полотенца. Внутри комнаты, облицованной плиткой, стояла раковина, втиснутая между двумя тумбами, забитыми бутылками с чистящими порошками, над раковиной висело зеркало с капельками от воды, у стены — стульчак, в углу — пластиковая табуретка. Пол покрыт потреснутой плиткой, пахло освежителем для воздуха и химозной вонью хлорки.        Рика продержалась до конца пути, не проронив ни слова, но как только села на стульчик, как кислая волна подступила к горлу — она задохнулась, судорожно хватая воздух ртом, словно шею сдавила петля, плечи затряслись, и заплакала. Служанка, зашедшая вскорости в ванную со стопкой полотенец, услышав вой, вздрогнула и застыла на пороге. Канемаки-сенсей выхватила полотенце у неё из рук, поблагодарила и почти вытолкала за дверь.  — Ну что ты ревешь? — с легкими раздражением спросила наставница.  — К-кимно…        Канемаки-сенсей изучила её взглядом с головы до ног.  — Да. Испорчено. Тут уж ничего не поделаешь. — сухо и коротко оборвала её наставница на полуслове. — Но, слава ками, с тобой и тем мальчиком ничего страшного не случилось, так что… — Не-е-е-ет! — провыла Рика; слёзы брызнули из неё, как кипящая вода из чайника. Стоя с полотенцами, Канемаки-сенсей уставилась на неё в полном замешательстве, подняв брови — кожа на лбу сложилась в гармошку. Вся сотрясаясь, Рика захлебывалась в горьких рыданиях, подвывая, пока у неё не началась икота. Вскоре сенсей устала ждать, пока она выплакается:  — Всё, хватит тебе уже. — проворчала Канемаки-сесней. — Понимаю, ты испугалась, но всё уже позади… — Э-эт… тут н-н… п-причём! — сквозь безудержные всхлипы выдавила из себя Рика, и спросила дрогнувшим голосом: — Кимоно с-совс-сем испорчено? Н-н-ничего… нельзя с-ссделать? Совсем ничего?  — Что?… — видимо, женщина не ожидала, что судьба кимоно её волнует больше, чем пережитый испуг. — Кимоно? Я… Боги… Не знаю. Посмотрим. Сейчас — нет. — глянув на нее неопределенно, сенсей положила полотенца на раковину. — Объясни мне, ради всего святого, что произошло с тобой и тем ребенком. Эта служанка мне толком ничего не объяснила… Рика! — прикрикнула наставница; рыдания постепенно перешли в сопливое хлюпанье и сдавленную икоту, из-за которой она едва могла слово выдавить. Шелковая ткань прилипла к телу, с волос капала вода — под ногами уже собралась лужица. — Ты слышишь меня?!          Череп пульсировал в такт каждому вздоху, горло сдавливало до боли при каждой попытке сглотнуть. Канемаки-сенсей протянула ей сухое полотенце. Икая, Рика взяла его и прислонила к опухшим глазам. Посидев так с минуту, она отняла полотенце от лица и начала говорить, запинаясь, но постепенно стала оживать, и скоро речь хлынула потоком. Наставница слушала в молчании, не прерывая этого потока, лишь иногда вставляя замечания. Только когда сказала, что не умеет плавать, сенсей посмотрела на неё, как на умалишенную. Понимала ли она, что броситься в воду при полном отсутствие навыков плавания равносильно самоубийству? Сказать по правде — нет, не понимала. Конечно, в какой-то момент её настила угроза стать утопленницей, когда Мареношин пытался всплыть на поверхность за счёт того, что топил её, но Рика не думала, что это случится с ней. Отчего-то даже в тот момент она с какой-то смертоубийственной самонадеянностью была уверена, что выберется из пруда. Почему? Да понятие не имела. Будь у неё хоть капля соображения, она бы не прыгнула в пруд, потому как риск, что нашли бы двух утонувших детей был чрезвычайно выше, чем спасение обоих.       По выражению лица Канемаки-сенсей Рика не могла понять, какое впечатление оставил её рассказ. Но какая, по большому счету, разница? Её волновало только погубленное кимоно. А ещё — как сможет показаться в нём на глаза Гирей-сану. Что ж, спасение жизни мальчику стоила всего лишь кимоно, и за это можно поблагодарить богов, но ей от этого было ничуть не легче.  — Канемаки-сан, что мне делать?        Сенсей прочистила горло и молчала с сосредоточенно-задумчивым видом столько времени, что Рика занервничала. — Кхм… Видишь ли… — казалось, наставница не знала, с чего начать, — Шиота-сан попросила никому не говорить о том, что случилось на пруду.        Слова обрушились на неё, как сосулька на голову. Рика вскинула голову.  — Как?… — Если спросят, что произошло, скажешь что поскользнулась и упала в воду. Случайно. Но о мальчике — ни слова. Поняла?         Упала в воду… Желудок завязался узлом. Икота прекратилась.  — Почему? — Рика смотрела на наставницу в тупом недоумении. — Почему мне надо врать?  — Не важно.  — Почему Шиота-сан просит об этом? — требовательно выпалила она.  — Я не знаю, но… — Зачем?! — вскрикнула Рика. Наставница вонзила в неё отрезвляющий взгляд, и она пристыженно смолкла. — Простите, Канемаки-сенсей, простите за грубость, но я не понимаю… Зачем госпоже надо, чтобы мы об этом молчали?  — Надо значит надо, — отрезала наставница — и всё. Сенсей выпрямилась. — Я поинтересовалась, в чем причина, но ответа меня не удостоили. — хмыкнув. — Но, полагаю, Шиота-сан озвучила просьбу не просто так. Я не стала настаивать, потому как в тот момент им было не до меня. Мальчик был очень напуган и наглотался воды. Кажется, его повезли в больницу, так что о нём позаботятся. — Канемаки-сенсей посмотрела на неё повнимательнее. — Тебе врач не нужен?         Рика заторможенно помотала головой. Нужен ли был ей врач, она не знала, но чувствовала себя, вроде, нормально, не считая головной боли и рези в глазах. Надо ли о ней позаботиться? Наверное, нет.  — Ясно, — прошептала она убито, ничего не понимая. — Хорошо...         Канемаки-сенсей кивнула на полотенце.  — Вытрись. И посиди пока здесь. Разумеется, не может быть и речи оставить тебя во дворце в таком виде. Я поговорю с господином Гиреем о том, чтобы отвезти вас домой, и вернусь за тобой. Ты поняла меня? — окликнула её наставница; услышав имя главы, Рика рефлективно дернулась, как отпрыгнула бы от лежащего на полу кольца проводов или веревки. — Никуда не выходи и никому не показывайся на глаза.          Подавив вырывающийся всхлип, Рика кивнула. Когда наставница вышла из комнаты, дверь за ней закрылась так, будто кто-то вынул меч из ножен. Сумятица отдавалась дрожью во всем теле, будто бы она очень долго протрясслась в машине. Рика в каком-то полудурмане сидела несколько минут, уставившись на ведро под раковиной, смотрела, а толком не видела. В ушах — отвратительный белый шум. Потом взяла волосы в полотенце и принялась их тереть. Её физическое и душевное состояние сейчас были примерно одинаковы — тяжесть мокрого кимоно была примерно той же тяжестью, которая образовалась внутри после слов Канемаки-сенсей. Шелк облепил все её тело, замуровывая в нём, как мумию. Рика избегала смотреть на него, и старалась смотреть на что угодно в комнате, но только не вниз.       Склонив голову вниз, она подсушила концы полотенцем, и вода с них перестала капать. В тишине Рика слышала скрежет собственного дыхания — вдох-выдох, странная гулкость в звуке. Рука потянулась к рукаву кимоно, чтобы вытереть слёзы и сопли, но лишь пальцы коснулись его, она вспомнила, что и платок-то промок, и вырвала кусок из рулона бумажных полотенец, стоящий в подвесной полочке, но только промокнула глаза  и высморкалась, как ей снова захотелось плакать. О Шиоте с её сыном, о её странной во всех отношениях просьбе, о Гирей-сане сил не было думать.         Рика ждала Канемаки-сенсей. Прошло очень много времени. Нервы были натянуты, как струна. Часов перед глазами не было, но, как ей казалось, не меньше двадцати минут. Почему её все еще нет? От едкого запаха хлорки, пропитавшего спертый воздух, ей мало по малу делалось худо. Открыть окно было невозможно, потому что его не было. Рика сидела, стараясь дышать ртом, пока у неё не запершило в горле, и тогда попробовала чередовать — через нос, через рот. Голова уже просто раскалывалась от боли. Где-то из нутра поднималось и разливалось по телу ощущение, от которого немели руки и ноги, не страх, не тревога, но очень, очень близкое, какая-то внутренняя дрожь, словно предвестник грядущей беды. Рика чихнула, почесала руку под рукавом, но чем дальше чесала, тем больше усиливался зуд. Посмотрев на руку и обнаружила на руке сыпь — вся кожа была покрыта красными припухлостями. Она вытаращилась на руку, и машинально закатала рукав на другой — то же самое. Хоть на пруду Рика была не в себе, но совершенно точно помнила, что сыпи на коже тогда не было. Или она ошибается? Её кто-то укусил на берегу? Насекомое? Но почему не болит? Рика выворачивала обе руки в стороны, сгибала в локтях, разглядывала предплечья, но так и не смогла обнаружить укус. Потом ей пришла мысль о крапиве или багульнике, от которого остаются следы на коже, но кожа бы жгла, а не зудела.        Хватаясь одной рукой за стену, она подошла к раковине, чувствуя, что её вот-вот стошнит. Рика включила воду, намылила руки с мылом, поплескала в лицо холодной водой, но это не помогло. Да что же это такое… Тем временем запах хлорки становился все более нестерпимым — веки пухли от слез, которые катились по щекам градом, словно она снова на кухне в Шинкогёку и режет лук: глаза щиплет, еле держишь их открытыми, слезы текут и текут, не успеваешь вытирать их чистой рукой, перед взором пелена, нос забит,  моргаешь и моргаешь, сладковатая вонь въедается в кожу и ногти намертво, и весь день ещё от тебя несет этим запахом…         Рика выскочила из ванной, как ошпаренная. Дышать стало легче. Она сделала несколько глубоких вздохов.  Стоило как следует отдышаться, и до неё дошло — хлорка, вот в чем дело. Ей стало дурно от её запаха. Зуд чуть ослабел, но не до конца, и, стоя посреди галереи, она продолжала почесываться, оглядываясь  и прислушиваясь к звукам.       Что же теперь делать? Канемаки-сенсей сказала не выходить из ванной комнаты, чтобы её никто не увидел, но если она туда вернется, то точно задохнется, а ей и так сегодня чудом удалось избежать смерти.        Рика кусала губы и топталась на одном месте. Наставницы все не было и не было и трещинка паники становилась все глубже, нарастающее беспокойство сочилось из неё. Где-то за стенами галереи гулко послышались приближающиеся  шаги, и сердце её радостно подскочило, но это была не Канемаки-сенсей, а спешащий  официант — тот бежал трусцой с картонной коробкой.  — Простите!… — Рика окликнула его, но поздно — тот пропал, свернув за угол. Она обмерла на пару секунд, потом пришла в себя. Стало ещё страшнее, и она приняла решение пройтись до конца галереи и поймать хоть кого-то, чтобы попросить найти сенсея поскорее за ней вернулась.         Наверное, после происшествия, когда ей чуть не пришлось стать утопленницей, вода залила ей не только уши (в них все еще стоял гул), но и мозги, иначе бы ей бы не пришло в голову бродить по дворцу. Она бы осталась стоять на месте и ждала наставницу столько, сколько требуется, как велела наставница (не бросила же Канемаки-сенсей ее на произвол, в самом деле!). Ноги при каждом шаге, скользили в окобо елозя по гладкой стельке: несколько раз, поскальзываясь в них, она чуть не падала, но продолжала идти вперёд. Мелкими шажками, придерживая кимоно, она добрела до конца галереи, покрутила головой из стороны в сторону, не очень понимая, куда идти. Рика прислушалась, пытаясь уловить чьи-нибудь шаги, чтобы определиться, где находится, но стояло глухое безмолвие. Сумрачные холсты свитков, потускневшая позолота, кружащиеся фениксы, взмывающие в небеса журавли, соловьи в сосновых ветвях, буйство хризантем и масштабные исторические битвы на расписных стенах — широкие проходы и высокие потолки делали величие здания бесплотным, роскошным.       Пройдя с кружащейся головой сначала одну галерею, потом соседнюю, Рика поняла, что заблудилась. Вид перед ней растягивался в длинные элегантные линии, лабиринтообразные коридоры, которые наводили на мысли о домах с привидениями: воинственные самураи и красавицы с почерненными зубами и хикимаю надменно взирали со стен на её несчастье. Она все больше чувствовала себя, как в западне, и эхо от её шагов было таким оглушительным, что пару раз она даже останавливалась, проверяла, не идет ли кто позади, и опять шла, пошатываясь. Дойдя до очередной развилки, она глянула в одну сторону, в другую, не зная, куда свернуть, и пошла налево.         Очередной поворот вёл в неприметный, сумрачный коридор. Рика уже было прошла мимо, дальше, как тут откуда-то издалека до неё донеслись звуки… Не голоса, ни шаги — музыка. Обрадовавшись, она споткнулась, шлепнулась на пол, снова вскочила, и торопливо, как могла в окобо, доковыляла до седзи, раздвинула, увидела за ними знакомый проход, тот, по которому гости заходили во дворец и шли в Тронный зал.         Музыка становилась все ближе и громче. Придерживая сырое кимоно за складки, Рика дошла до Зала Кику. Несколько официантов проводили её недоуменными взглядами. Один из них, долговязый, с длинными как у жирафа конечностями подошел к ней и сделал попытку выяснить, почему она в непотребном виде и где её родители, очевидно, даже не представляя, кто она такая, но Рика отшатнулась, выискивая глазами Канемаки-сенсей, пролепетав какие-то невнятные объяснения. В ту минуту её безмозглую голову всё-таки посетило нечто разумное — на секунду её остановила мысль, что наставница будет не в восторге, если увидит, что воспитанница бродит в мокром кимоно среди гостей, и если уж она её не дождалась, то стоит, по крайней мере, найти безлюдный уголок, где её никто не увидит, и попросить какого-нибудь официанта найти и привести наставницу. Позже Рика не смогла себе внятно ответить на вопрос, почему столь блестящая мысль в её голове претерпела значительные метаморфозы и по итогу стала роковым апогеем идиотизма, заключавшимся в желании отыскать Канемаки-сенсей лично. Может быть, ей не хотелось никого напрягать. Может быть хотелось, чтобы Канемаки-сенсей увидела её и поняла, что поступила с ней очень жестоко, бросив дожидаться её одну, в слезах, ещё и в ванной для прислуги, чуть не превратившаяся в газовую камеру. Рика так и не решила, какая из этих гипотез была ближе к истине — вероятно, дело было в том, что её настолько огорчило и выбило из колеи произошедшее на пруду, что она просто не могла рассуждать здраво. Что говорить, если её даже не остановила мысль, что её может увидеть Гирей-сан.         Как только Рика зашла в Зал Кику, то сразу поняла, почему наставницы не было так долго: внимание всех без исключения гостей было приковано к новобрачным, погруженным в один из самых трогательных и сладостных моментов каждой свадьбы — первый танец жениха и невесты. Свет в зале был приглушен, освещая лишь середину зала, высокий потолок терялся во мраке; с помостка для струнного квартета лилась изумительная музыка, исполняемая на виолончели одним-единственным человеком. Принц Церидних элегантен, спина прямая, он наклонился навстречу инструменту. Глаза прикрыты, лоб слегка нахмурен. Свет отражается от его волос и спины, обтянутой смокингом, который блестит как кожа. Пальца пробегались по грифу, придерживая его с трепетом, как стан любимой женщины в танце. Смычок в другой руке скользил по струнам. Изящные звуки, лившиеся из-под него, услаждали каждым аккордом, резонируя томной щекоткой где-то в затылке. Исполнение блестящее, в нём чувствуется глубокое понимание музыки. Перед ним на лирообразном пюпитре лежат раскрытые ноты, но принц играет с закрытыми глазами. Ноты ему не нужны. В глазах тех гостей, чьи глаза обращены на помосток, горит неподдельный восторг. Казалось, они все готовы носить его на руках — он всеобщий любимец, этот принц.        Рика не заметила, как у неё перехватило дыхание, а волосы на затылке встали дыбом. По рукам пробежали мурашки. Какая-то женщина с трудным звуком чихнула в бумажную салфетку.        «Пф! Ничего особенного! Выпендрежник!».         Да вранье, конечно, что уж говорить. Принц был настоящим виртуозом. Это было нечто… В девятнадцать лет играть с таким мастерством… Говорят, талант — ничто, если к нему не прилагается тяжкий труд. Чтобы получилось что-то выдающееся, нужно потрудиться. А принц? Вряд ли тот знал, что это такое. Наверняка ему с рождения удавалось всё за что бы он не брался.        «Спрошу у Гирей-сана, можно ли мне брать уроки фортепиано. Всё равно с бивой и сямисэном ничего путного не выходит» — подумала Рика, понимая, что в ней говорит старая добрая зависть.         Музыка затихла. Получив заслуженную порцию оваций, принц покинул помосток и сел за стол. Взвинченная волнением Рика, вглядывалась в силуэты, её взгляд скакал по головам гостей, и, наконец, увидел свою наставницу. Какое облегчение — не передать словами! Канемаки-сенсей сидела к ней спиной, выпрямившись, рука на коленях держала веер, словно учительскую указку. Её поза выдавала напряжение, губы озабоченно поджаты. Она дёрнулась вперёд, но король с королевой и не думали заканчивать танец — оркестр, как будто назло, заиграл новое произведение! И сколько это будет продолжаться? И где Такахаси с Канае? Такахаси начисто вылетел у неё из головы. С Канемаки-сенсей за столом их не было. Рика осмотрелась. За соседними — тоже. Куда они подевались?         Заиграла сарабанда. Мимо в зал прошёл официант с бутылкой, завернутой в салфетку, и так спешил, что чуть не налетел на неё по пути. Выпустив из рук кимоно, Рика оступилась и на несколько тактов музыки снова застыла на месте. Канемаки-сенсей не могла уйти до того как завершится танец. Не то чтобы она всерьез думала, что наставница про неё забыла, но увидев её окончательно в этом убедилась. Ноги в окобо ныли после долгой ходьбы, причиняя невыносимый дискомфорт. Даже просто стоя она с трудом сдерживала стон. Глаза гостей были устремлены в центр зала, поэтому её особо не замечали, к тому же вокруг был достаточно темно, чтобы никто не обратил внимание, что в проходе между столами стоит девочка с мокрыми волосами и с её кимоно стекает вода. Время тянулось мучительно, словно нарастающая боль. Рика посмотрела вниз и увидела, что под ногами собралась большая лужа, обернулась — позади за ней тянулись мокрые следы. Нет, лучше вернуться обратно.        Вот, снова каденция… Повторяется тема сарабанды… Струнные все громче и громче…  Она развернулась и успела только сделать шаг, как нога в скользких окобо ступает на подол волочившегося кимоно, рвет тонкую ткань и лишает её равновесия.         Мир перед ней содрогнулся. Несколько секунд Рика пребывала в состоянии свободного падения, — точно так же, поскользнувшись на льду, прежде чем шлепнуться, только и успеваешь подумать: «Ой, падаю» — это была её последняя мысль перед тем, как она заваливается в проход и сносит собой стоящую меж столов вазу с икебаной.       Глухое шмяканье упавшего тела, и следом раздается оглушительный звон — ваза разбивается об пол и разлетается на осколки. Кто-то, вскакивая из-за стола, испуганно вскрикивает. Рухнув на пол, она бьется носом и челюстью так, что зубы клацают, и этот звук молотом отозвался в голове. Незаживший после перелома нос напоминает о себе — перед глазами все темнеет, что-то посередке лица, хрупнув, взорвалось болью.        Музыка резко обрывается и затихает.        Рики не знала, сколько пробыла в отключке. Наверное, несколько секунд. Когда очнулась, оказалось — лежит, распластавшись на животе. В ушах звон, перед глазами — пелена. Шея у неё была скрючена, грудь сдавило. Она так ошалела, что какое-то время даже шевельнуться не могла. Когда к ней вернулась способность нормально дышать, она кое-как приподнялась на локте и почувствовала, что вниз по щеке  теплой струйкой течет кровь. Капли текли не переставая и капали на мраморный пол. Яркие красные лужицы идеально круглой формы. У неё ныла челюсть, нос разбитая губа, язык — как наждак. Рика подняла голову вместе со взглядом. Все кругом шептались и поглядывали в её сторону.  — Что это за девочка?  — А?  — Разве не видишь? Взгляни на её мон. Из клана Йонебаяши.        Ужас мертвенно выбелил её щеки, искорежил черты лица; казалось, кто-то сломал его на куски и кое-как залатал. Подняв руку, Рика закрыла рукой порез, готовая сгореть, испепелиться, исчезнуть. Вся вселенная с лязгом сосредоточивается на этом моменте. Кимоно жмёт в груди, сдавливая все сильнее, воздух, наполненный теплом человеческих тел, духов, удушливой вонью жасмина и тубероз, с каждым мигом делался все более душным и спертым — казалось, будто она дышит в разреженной атмосфере, откуда выкачали весь кислород. Её руки и ноги онемели. Рика думала, что проще провалиться сквозь землю, чем заставить себя подняться, и так и сидела, распластавшись, уставившись на осколки вазы, на вазу из королевского дворца, за которую ей вовек не расплатиться. Ушибленная нога горела, расцарапанная щека жгла, но ужас был так велик, что он вытеснил все остальные чувства, даже горящую боль. И все на неё смотрели. Все. Только. На. Неё.       Все лица начали расплываться под натиском слёз. Черты потеряли четкость, распавшись на темные и светлые участки кожи с красно-розовыми провалами раззявленных ртов.       Чьи-то шаги. Над ней нависла тень. Неужели кто-то сжалился над ней и пожелал помочь? Потом эта тень стала ещё больше, и она увидела, что к ней наклонился никто иной, как Церидних. Его ладонь легла ей затылок — Рика вздрогнула всем телом, когда шепот коснулся уха:  — Мама моя дорогая… Рики, ты ведь не думаешь при всех реветь? Тебя никто жалеть не будет, ты же понимаешь? Не забывай, что ты чучело из занюханной сельской дыры. Никому здесь не нужны твои слёзы.         Фраза прозвучала невыносимым и, конечно же, ненужным оскорблением. В глазах принца Какина не было и сострадания. Их выражение показалось ей необычайно безжалостным. Лицо её покраснело пятнами, и мутные глаза посмотрели прямо на него. Язык присох к небу. Рика застыла, не в силах ни сказать ничего, ни двинуться с места. Просто сидела и с ненавистью смотрела на принца, пока напряжение не сделалось невыносимым.       Мразь!        Слёзы душили, слепили глаза неудержимым натиском. Где-то с полминуты она пыхтела, как собака, сердце в груди неистово колотится, вверх-вниз, вверх-вниз. Рика набрала полную грудь воздуха, и сжалась, сосредотачиваясь на желании глотнуть воздуха. Убежище в её голове, в которое нужно было затолкать эмоции, имело неясные очертания, но их оказалось достаточно, чтобы спрятать их с глаз долой: она почти слышала, как где-то глубоко внутри неё одна за другой с грохотом захлопываются створки, закрывая её от всего мира — вокруг будто образовался защитный кокон, державший его на расстоянии.          Зародившиеся в горле рыдания отступили. Где-то сверху Рика услышала шуршание ткани. Церидних взял её за руку, рывком поднял на ноги. — Ваше Высочество! — это Канемаки-сенсей. — Силы небесные, я прошу прощения, мне очень жаль, это…  — Ничего, катастрофы не случилось. Всё равно ваза была уродливой, так что сейчас она выглядит намного лучше чем прежде. — в его голосе теперь звучали совсем иные нотки; принц повернул к ней, небрежно вытер у неё под носом кровь. — Да, кроха?         Рика крепко сжала зубы. Церидних махнул рукой дирижеру — взмах палочки, музыка возобновилась, сарабанда Генделя вновь громоподобно заполнила стены и потолки заполненного гостями зала. Прислуга бросилась подбирать осколки разбившейся вазы. Рика стояла, по-прежнему сжимая челюсть до боли в желваках, уставившись в пол замышленным взглядом, и смотрела, как исчезают с него фарфоровые куски, пока наставница рассыпалась извинениях перед членами королевской семьи, изо всех сил стараясь не вслушиваться в ответы голосов.   — Вам стоило бы убрать её отсюда, не согласны со мной? — сказал  Церидних, обратившись к Канемаки-сенсей.  — Да-да, разумеется, вы правы…        Потом была какая-то возня, которую она едва замечала, пока Канемаки-сенсей, вцепившись ей плечо, не потащила её за собой, со всех глаз долой. Рика не могла заставить себя посмотреть на неё. До неё долетел голос Гирей-сана —  и желудок у неё свернулся тугим узлом. Перед тем, как сенсей вытолкнула её из зала, она успела встретиться взглядом с Цериднихом. Тот растянул рот в улыбке и помахал ей на прощание рукой — пока-пока!

***

  — Что ты натворила?! Я же сказала сидеть и ждать меня!         Сенсей, вне себя от ярости, вытащила из кармана кимоно платок, сунула ей в руку. Рика взяла платок и прижала его к щеке, не в состоянии выдавить из себя ни звука. Слёзы катились градом сами по себе, но вроде, она даже не хныкала.  Прихрамывая и спотыкаясь, будто проваливаясь в снег, она проволочилась за наставницей через Хойдзё до подъездной дороги, где стояла машина. Женщина открыла заднюю дверь, дернула головой, мол, садись, и Рика села рядом с Такахаси. При виде неё лучший друг вытаращил глаза и секунд десять сидел, разинув рот в остолбенелом молчании. — Что с тобой?!  — Ничего, все нормально, — прогундосила Рика, не сумев скрыть дрожи в голосе. Ей показалось, что она очень долго выговаривала эти слова. Зубы были сжаты так плотно, что пришлось заставить себя разжать челюсть. Такахаси сразу заподозрил лажу, по голосу было слышно — нет тут ничего нормального, совсем ничего.  — Рик… — он подтолкнул её в плечо и тихонько спросил: — Что случилось?  — Ничего, Такахаси.  — Не обманывай, я ж вижу — на тебе лица нет.  — Ничего.  — Да что такое?  — Ничего, — повторила она, и со странным для него выражением холодного отчаяния на лице отвернулась к окну.         Машина плавно тронулась. Мико, завидев её, злобно посмотрела в её сторону, и, выпятив губу, с размаху откинулась на спинку пассажирского кресла и скрестила руки на груди с капризным видом ребенка, которого раньше обещанного времени увели из парка аттракционов.  — Ну, большое спасибо тебе, идиотка, — ядовито процедила мико, прищурив глаза. — Просто класс. Весь вечер испортила. Из-за твоей неуклюжести нас отправили домой. Облажалась ты, а страдают другие. Ты что, тупая? Под ноги себе смотреть не умеешь? Или у тебя ноги настолько кривые, что ты переставлять их как все нормальные люди не умеешь? — негодующая мико от избытка чувств ударила кулачком по сидению. — Канемаки-сенсей, это несправедливо! Почему нас тоже увезли со свадьбы?!  Послали бы только её обратно! Я не хотела уезжать!  — Завались, дура! — гаркнул Такахаси. — Можно подумать, кто-то заметит, что тебя нет! Нафиг ты кому сдалась! Никто из них и не вспомнит, что ты была на свадьбе, а если и вспомнит, то только твой задранный нос.  — Сам рот закрой, придурок! Заткнись! Тебя никто не спрашивал! — взвизгнула Канае и грубо пихнула его в плечо — тот в отместку лягнул её костылём по лодыжке, после чего мико ухватила его за волосы и оттянула его голову назад так резко, что Такахаси заорал. Он решил, что ему чхать, что Канае девчонка, а значит жалости от него не дождется, и вцепился ей в причёску. Канае от возмущения аж запунцовела, и завопила, чтобы он немедленно её отпустил. Рика вперилась в окно, не поворачивая головы и не реагируя на боевые действия возле себя на задних сидениях.  — Немедленно прекратите! — прикрикнула Канемаки-сенсей, резко обернувшись назад. Дети мигом притихли. — Ради Бога! Живо отпустили друг друга и сели! Если до конца дороги кто-то из вас коснется другого пальцем, то я обещаю, вы получите выговор!        После замечания наставницы дети в тот же миг отпустили друг друга, и в салоне воцарилась полная тишина.  — Канемаки-сенсей, что случилось?! — выпалила Канае, подавшись вперед, где сидела наставница. — Рика что-то натворила?        Женщина бросила холодный, строгий взгляд в зеркало заднего вида.   — Произошел неприятный инцидент. Вас это не касается.  — Что-то серьезное, да? Теперь нас из-за неё выгонят?  — Как обычно только о своей шкуре думаешь, — шикнул Такахаси.  — Канае, сядь на место. Я же, по-моему, сказала, что вас это не касается. — отозвалась наставница. — Так у неё проблемы? Её отправят обратно в Шинкогёку?         Но вместо ответа Канемаки-сенсей посмотрела на мико таким тяжелым взглядом, что сразу стало понятно — вопрос исчерпан. Рика сглотнула, чувствуя, что к горлу подступает комок. — Не парься, Рик. Что бы ни произошло, все обо всем забудут уже к утру. — сказал Такахаси, подтолкнув её кулаком в плечо — дружеский жест, призванный поддержать, приободрить, но подруга на него не отреагировала.  «Нет, не забудут» — подумала Рика, прижавшись лбом к стеклу, обессиленная и раздавленная.                    Случившееся вертелось перед мысленным взором дурной каруселью — пруд, падение,  разбитая ваза, перед всеми гостями, членами клана… Опозорила себя, как никогда в жизни — и себя, и Канемаки-сенсей, и Гирей-сана, и весь клан. Но хуже всего было даже не это. Как там говорила Канемаки-сенсей? Второго шанса в первом впечатлении нет. Её душа, ещё несколько часов назад взлетевшая в недостижимые высоты, теперь стремительно падала вниз. Теперь её будут вспоминать как ту, кто испортила свадебный танец.       Рика повернулась к окну. Влажные черные волосы свисали прядями, плотно сомкнутые губы на каменном лице — она не плакала, но глаза у неё были красными, словно у какой-то ночной зверюшки, которую свет фар внезапно выхватил из темноты.         Они доехали до поместья ближе к полуночи. Луна стояла высоко в небе. Освещенное сзади, поместье высилось темным силуэтом, ломаным и причудливым; по окнам скользили лунные блики, и чудилось, будто там, внутри, и живет этот серебристый, мерцающий свет. Озеро, отражающее дом, подобно зеркалу, было неподвижно. Из густой тени островка посреди глади с резким криком взлетела ночная птица. Когда Рика протянула ему руку, чтобы помочь выйти из машины, Такахаси  взглянул на нее — в лунном свете её ладонь показалась ему костлявой пятерней скелета. Перед тем как они разошлись по комнатам, подруга отрешенно улыбнулась и пожелала ему спокойной ночи, после чего, не дожидаясь ответа, ушла. Взгляд был опущен в ноги. Её душа, казалось, держалась в стороне от тела, которое похромало за Канемаки-сенсей наверх. Ещё несколько месяцев назад Такахаси без труда угадывал мысли по её лицу: по улыбкам, по взглядам, по одной поднятой брови или распахнутым глазам, все равно как если бы сказала о них вслух. Сейчас это стало значительно труднее — теперь он едва понимал, о чем она думает. С детства, делая бесчестные попытки найти для себя друга среди храмовой детворы, он научился читать выражения чужих лиц чтобы предугадать, что его ждёт на этот раз — безразличие, отвращение, презрение, жалость или любопытство — или выбрать удачный момент, чтобы выклянчить у мико добавку риса к супу или лишнюю порцию цукэмоно. Такахаси чувствовал в животе необъяснимую тревогу, когда понимал, что Рика росла и менялась, а он топтался на одном и том же месте, и значительную — когда думал о том, что далеко не все изменения, происходящие с ней, шли ей на пользу.         Зайдя в комнату, Канемаки-сенсей задвинула сёдзи и помогла ей снять промокшее кимоно вместе с оби. Рика взяла из шкафа сухое полотенце.  — Н-да, не самый лучший дебют. — безжалостно цокнула языком Канемаки-сенсей. Рика беззвучно плакала — не хотела, чтобы Канемаки-сенсей заметила её отчаяние. Никогда бы не подумала, что одному из того, чему она научится в столице, это плакать с застывшим лицом, подобно маске театра Но. Рика взглянула на себя в зеркало. Вот она сидит на этой кровати, скрестив ноги, зареванная, жалкая, бледная, как скотина, покорно опустив голову, она ждала обуха, который, она чувствовала, был над ней поднят. — Канемаки-сенсей… — голос её звучал хрипло, отчаянно. — Что мне делать с кимоно?  — Ты уже ничего с ним не сделаешь, — губы наставницы сжались в узкую полоску, глаза над очками придирчиво осмотрели ткань рукавов-фурисодэ, подол с узором, нанесенный вручную цветными нитями и тушью. Поверх узора при изготовлении кимоно было нанесено влагоустойчивое покрытие, однако оно было не рассчитано на купание в пруду: подсохнув, шелковая ткань уселась, сморщилась, контуры драконьего рисунка исказились до неузнаваемости. — Для начала нужно его распороть и отстирать. А там посмотрим.        Традиционный способ стирки кимоно, применяющийся в некоторых случаях — араи-хари — довольно сложен и требует крайней кропотливости. Кимоно полностью распарывают, и заново сшивают после стирки, но шелковую ткань ни в коем случае не мочат в воде полностью, чтобы не повредить структуру нитей, которые могут растянуться, иначе ткань будет испорчена и кимоно превратится в половую тряпку. Её кимоно пробыло в воде и было мокрым столько времени, что даже она понимала — попытка спасти его безнадежна.         Рика слезла с постели, села на колени, положила руки на пол, низко склонила голову. Голос её звучал покаянно. — Канемаки-сенсей, пожалуйста, простите. Мне очень жаль, что всё так получилось. Пожалуйста, извините меня за мою глупость. Я должна была дождаться вас, но я вас не послушала. Я понимаю, что это целиком и полностью моя вина.        Держа в руках кимоно, наставница стояла с прямой спиной и смотрела на неё немигающим взором.  — Голова больше не кружится?         Воспитанница вскинула голову, уставившись на неё так, будто та заговорила с ней на фарси.  — Что?… Голова? — Рика была в таком смятении, что себя не помнила.  — Голова. Больше не кружится у тебя? — нетерпеливо повторила Канемаки-сенсей. — Э-э, нет… Но это не важно… А вот как быть теперь с кланом? Э-э-э, госпожа Канемаки…        Наставница молчала. Рика продолжала, не дыша, смотреть на неё.  — Что со мной будет?  — Для начала, полагаю, тебе предстоит принести извинения перед господином Гиреем за то, что случилось, а возможно не только перед ним. Я ещё поговорю с главой… но просить прощения придется в любом случае. От себя ты ничего придумывать не будешь, я скажу как, когда и что тебе делать и говорить, так что прибереги заламывание рук и раскаяние на будущее.         Слова наставницы её просто убили.  — А потом что? — просипела Рика.  — Там видно будет. По каким-то неведомым мне причинам, ты чем-то заслужила расположение Гирей-сама. Будем надеяться, тебе это поможет. — неопределенно сказала наставница и затем, подхватив кимоно на руки, быстро захлопнула сёдзи, словно эта информация была птицей, которая улетит, если не запереть её.        Рика опустилась на кровать. Слёзы задушили её, и она, облокотившись обеими руками на колени, всхлипывая, снова заплакала, как плачут дети. Голова у неё болела так, что, казалось, вот-вот расколется на куски, но ей сейчас было не до боли. Мысли вертелись бесконечной мёртвой петлёй, как дверная ручка от сарая в храме, где хранился хлам, которую можно было вертеть, вертеть, сколько угодно можно было её вертеть, а дверь так и не открывалась. Рика вскочила и принялась расхаживать по комнате, не в силах усидеть на месте, не зная, что делать с ногами, куда девать руки. Стрелки часов приближались к полуночи. Перегруженное сердце так трепыхалось за ребрами, что достаточно было приложить ладонь к груди, чтобы ощутить, как оно бьется в руку. В конце-концов, бессмысленно пометавшись, она забралась под одеяло, накрылась с головой и скрутилась в комок.        «Что, устала после бурного дня? Ну, погоди — дальше всё будет хуже».        Рика содрогнулась. Она надеялась, что от нервов и усталости её срубит, и в то же время боялась, что уснёт, потому что сон не будет сном — этот вечер ей будет снится в кошмарах.    Где-то с час она пролежала под одеялом, уткнувшись лицом в подушку, пока не проснулась в поту с опухшими глазами гудящей головой. Её мутило, в горле стоял ком, но всё лежала и потела всё сильнее. За окном жужжали комары и слепни. Вскоре стало совсем невмоготу. Рика со вздохом посмотрела на время. Глубокая ночь. В зеркале мельком отразилось её лицо, все в розовых пятнах и следах от подушки, как будто под кожей черви прорыли туннели: взъерошенные волосы, на лбу пот, глаза с нависшими, опухшими от слёз веками, под ними — фиолетовые круги, разбитая губа. На руке чернел огромный синяк. Еще никогда оно не выглядело настолько безобразно. Страшилище. Чучело.       Рика вскочила с кровати, положила руки на раму — ей пришлось приложить немало усилий, чтобы перевернуть её обратной стороной к комнате и, пыхтя от натуги, передвинуть зеркало в угол комнаты, так, чтобы стекло в стену. Переведя сбитое дыхание, она вытерла пот со лба и, под покровом ночи, выскользнула через сёдзи в пустой, безмолвный коридор, словно чудище из сказки.        Ночное небо сияло звездами. Тысячи белых точек усеивали черное полотно. Она вышла на улицу — дышать стало полегче. На вершине холма, прямо перед лесом, стояло святилище Хотэй. Летним днем гармония пышной зеленой листвы и белой постройки была безупречной, но ночью, высвеченный луной белый скелет святилища выглядел зловещим.  Ноги привели её к беседке на берегу озера. Рика плюхнулась на ступеньке и уставилась в одну точку, ковыряя окровавленный заусенец. В темноте была видна стоящая у предлеска огромная криптомерия, простиравшая во все стороны похожие на руки узловатые ветви с маслянисто-чёрной листвой.       «Квашня неуклюжая! Безмозглая дура!».       В глазах у нее всё ещё стояла влага, в них дрожал и плыл свет торо — озеро, деревья, поместье, всё растекалось, подернулось пеленой. И в то же время Рика будто глядела на себя со стороны и со злобой обзывала себя плаксой. Ослепнув и изболевшись от слез, она грызла ноготь на большом пальце и злилась на себя, на самодовольного принца, на Шиоту, на Яцуя, на Хинамори, на Ренджи — на всех, из-за кого плакала, кто заставлял её чувствовать себя беспомощной и слабой, её ожгло невыносимой ненавистью к ним.        Рика шумно шмыгнула носом, провела руками по зареванному лицу, заставляя себя прекратить реветь. Капелька пота стекла с её виска по щеке. Ночной воздух освежил её, обдул лицо, приласкал опухшие глаза и как будто бы чуть-чуть приглушил отчаяние. Аромат магнолий в стоячем душном воздухе казался липким, убийственно приторным. Тягостная мысль о том, до чего же ей не хочется возвращаться в свою комнату, ложиться в постель и засыпать, чтобы проснуться на утро и понять, что всё это не дурной сон, так заняла её, что она, в припадке рассеянности, устремив вперед себя глаза, неподвижно сидела какое-то очень неопределенное время, пока не услышала:  — Не спится?         Вздрогнув, Рика очнулась от своих неутешительных дум, обернулась и увидела, что к беседке приближается господин Гирей. На нём было ночное кимоно с надетым поверх хаори, пряди волос, поблескивая платиной, струились вдоль спины. Его бледное лицо маячило в темноте, как вторая луна.  — Гирей-сан…        Рика сидела, уставившись на главу, и не знала, что делать. Его — да и в целом кого бы то ни было — она совсем не ожидала увидеть. Либо Гирей-сан, точно также мучаясь от бессонницы, как и она, выглянул в окно своих покоев и случайно увидел её, либо тоже решил прогуляться ночью.       Молчание полнилось ожиданием. Чем дольше он молчал, тем беспокойнее ей становилось. Даже спина взмокла. Рика вперила взгляд в ноги в сандалиях, избегая смотреть в глаза главы клана, пока до неё не дошло, что он ждёт от неё ответа, почему она шатается по саду в поздний час вместо того, чтобы находится в своей постели.  — Гирей-сан… Простите меня за то, что увидели меня здесь, но прежде чем уйти я должна вам кое-что сказать.        Рика не была готова к тому что собиралась сейчас сделать —  при одной только мысли всё внутри сжималось — но выбора не было. Следовало принести личное извинение прежде, чем её поведут на публичную выволочку. Это даст ей хоть какую-то надежду, что если все окажется хуже чем... Чем что? Господи, да куда уж хуже! Если он плохо отреагирует, то это уже будет вне её власти.        Страх крутился в животе, как яйцо под сбивалкой. Она села перед ним на колени и поклонилась ему смиренно, как крестьяне кланяются своему господину, и попыталась продолжить, но комок подступил к горлу, и какое-то время ушло на то, чтобы сглотнуть. — Гирей-сама, простите меня… Прошу, простите меня, пожалуйста. — Рика склонила голову, уткнувшись лбом в доски. — Я сожалею и приношу свои извинения за то, что произошло на свадьбе. — Хорошо, Рика, твои извинения принимаются. А теперь поднимись. Ни к чему стирать голову об пол.        Рика не издала ни звука, не шелохнулась, не подняла склоненной головы, не оторвала рук от земли, решив, очевидно, что глубина её раскаяния недостаточная.  — И как долго ты планируешь вот так преклоняться? — позвал он коленнопреклоненную воспитанницу. — Ты меня слышишь?        Держа голову у пола, девочка забормотала что-то, снова жалко извиняясь. Он уловил отдельные слова, среди них много раз «ваза» и «кимоно», но, вне всяких сомнений, это были извинения и смиренная просьба о прощении. Воспитанница всё говорила и говорила. Потом умолкла и опять опустила голову в пыль.  — Я сожалею, что из-за меня разбилась ваза и испортила королю с королевой свадебный танец. Я очень виновата перед вами и вашей семьей… Я понимаю, что это не имеет никакого значения, но прошу, поверьте, это произошло случайно. Я не желала Его и Её Величествам ничего плохого…  — Разумеется, я знаю, что ты разбила вазу не умышленно. Я бы крайне удивился если бы узнал, что всё было иначе. — терпеливо отозвался глава.  — Не раздувай из этого промаха трагедию. Разбитая ваза не омрачила свадьбу, поверь мне.        Рика покачала головой, словно отрицая: нет, нет, нужно. Огромным усилием воли она сдерживала всхлип, но проклятая соль с глаз падала непрерывно.  — Я вас так опозорила… Я не только разбила вазу, но и погубила ваш подарок… кимоно, которое вы мне подарили… Клянусь, я верну всё до последнего дзени. — Рика начала заикаться, пытаясь дышать и не заплакать. Её голос оборвался, когда она ей перестало хватать воздуха. — Рика, встань.       Но она осталась сидеть, опустив голову, пропустив властный тон мимо ушей. Ей было слишком стыдно смотреть на главу клана, но глава опустил руку, ухватил за подбородок и поднял её голову, заставив посмотреть ему в глаза. Рика задрожала, как осиновый лист.  — И как же ты собираешься заплатить за то, что разбила и испортила?  — Я… Я заработаю… Не сейчас, но через несколько лет, когда я… — Рика открыла рот, чтобы сказать «пойду на службу к королю», но не стала раскачивать своё и без того шаткое будущее уверенными заявлениями. — Когда смогу. Я заработаю и обязательно расплачусь за всё до последнего дзени, Гирей-сама, я всё верну, клянусь вам. Клянусь, прошу, поверьте.         Рика сказала это, и поняла, что у неё ещё не было времени хотя бы прикинуть, а сколько вообще стоит ваза и кимоно. Ясно только, что очень, очень и очень дорого, цифры страшно было представить. Сотни тысяч, если не миллион. Сможет ли она за них заплатить? Но больше чем вазу Рика жалела своё кимоно, от всей души, восхитительное, бесценное, которое глава щедро подарил ей ни за что ни про что. В тот вечер она держала свёрток рядом с собой и всё время гладила изумрудный шёлк кончиками пальцев, обводя узоры драконьего тела, лепестков хризантем, падающих с неба, и самих бутонов, диву даваясь, чем заслужила подобную красоту. И сейчас, вспоминая растянутое, испорченное, в пятнах грязи кимоно, сердце кровью обливалось.         Опустив голову, Рика вымученно выдавила из-себя фразу, совсем тихо. Гирею пришлось попросить повторить её, чтобы услышать.  — Пожалуйста, не выгоняйте меня… Я очень вас прошу. Позвольте мне остаться, господин Гирей. Умоляю, простите меня, простите, если можете.  — просьбы о прощении выходили из неё непрерывным потоком, все лады, как у помешанной. Но до того будучи в отчаянии, она была готова на всё что угодно, на любое унижение, даже если глава клана потребует упасть к нему в ноги и поцеловать его туфли, то сделает это.  — Ах вот оно что, ты боишься что тебя выгонят… — пауза после этих слов ей не понравилась, совсем не понравилась. — Признаться, Рика, к сегодняшнему дню ты натворила столько делов, что любого на твоём месте уже давно отправили туда откуда взяли. Ты подралась с членом моего клана, причем дважды, подбросила змею в его комнату, хоть и чисто технически сделала это не ты лично, а Сакурай, что, впрочем, никак не меняет картины, разбила вазу, принадлежащую королевской династии. Половина присутствующих в доме с удовольствием вышвырнет тебя вон. Вытрет о тебя ноги, словно ты коврик у дверей, решив, что от тебя слишком много хлопот. Если тебе интересно мое мнение, то могу сказать: я просто уверен, будь ты послушна, ни одна из неприятностей с тобой бы не произошла.         Руки у неё занемели. К горлу подступила тошнота. Рика почувствовала, как у неё все перевернулось внутри, нервы были на пределе — еще чуть-чуть и порвутся. Это фраза не сулила ничего хорошего. А что если прямо сейчас для неё всё и закончится? Рыдания застряли комом где-то в горле. Рика лихорадочно попыталась придумать что могло бы поправить её положение и спасти. Может, лучше всё-таки сказать, что она спасла ребёнка? А это поможет ей, учитывая то, что Шиоту члены клана, судя по всему, её недолюбливают?  «Выскочка» — вот как ее звала Хинамори. И какой-то скандал между ней и Гирей-саном, о котором вскользь упоминала Юна в первый день, когда их привезли в поместье. Они с Такахаси видели, как после церемониального поклона королевской семьей Шиота демонстративно прошла мимо главы, сделав вид, что его нет, а остальные члены клана с ней ни разу за весь вечер не заговорили. Но сам факт того, что она рисковала жизнью и вытащила её сына из озера мог хоть немного реабилитировать её.   — Гирей-сан… — облизнув запекшиеся губы, Рика кое-как сумела разомкнула их. — Я знаю, что сама всё испортила. Вина полностью лежит на мне.  — Поправь меня если я ошибаюсь, но я слышу раскаяние только за то, что случилось сегодня. — Нет, господин, мне очень жаль за все неприятности, которые я доставила вашей семье… — Очень надеюсь, гвардеец из тебя получится лучше, чем лгунья, — сказал глава и засмеялся. Рика, вздрогнув, не подумав ни секунды, отвела глаза в сторону, тем самым давая ответ. Гирей-сан всё понимает, и никакие увертки с ним не сработают — он её насквозь видит.  — За всё остальное я готова понести ответственность, но с Хинамори-сан и Яцуя… Это не было случайностью. Я думаю, что хотела этого. Поэтому не могу раскаиваться. Мне хватало ума понимать чем чреваты мои слова и действия, и что за них меня ждут последствия.  — Значит, за то в чем нет твоей вины ты готова раскаяться, а за предумышленное нет? — Я от всей души сожалею что разбила вазу, подвела и огорчила вас, испортив ваш подарок, но ни капли не жалею, что дала понять Яцуя, что он трусливое ничтожество. — только потом она поняла, как это прозвучало. — И-извините, господин, простите великодушно, — заторопилась Рика и робко, умоляющим взглядом смотрела на него. Язык бы ей отрезать! Она же всё сейчас испортит! О ками, спасите её бедную безмозглую душу! — Г-гирей-сан, молю вас, не слушайте меня, я несу полную чушь…         Сверху послышался вздох, после чего глава разразился неудержимым хохотом. Сжав кулаки на коленях, Рика сидела, не совсем понимая, что же именно его рассмешило, но его реакция заставила страх капельку ослабнуть. Веселье мужчины продолжалось довольно долго, и когда смех утих, он сказал:  — Я всё уладил. Никто тебя наказывать не собирается. Боже мой, это всего лишь ваза, Рика! А ты тем не менее ведешь себя так, будто по неосторожности убила кого-то. Но для проформы тебе, разумеется, нужно будет принести официальные извинения всем членам семьи.  — Н-но… — и всё? Так просто? Рика, потрясенная словами главы, не могла в это поверить и уставилась на него круглыми как блюдца глазами.  — Н-нет, п-постойте… Как же?… Я же… Н-но ваза… А к-король? — Уверяю, он не имеет к тебе никаких претензий. — Рика сидела, как громом пораженная. — Вряд ли бы ты так сильно переживала из-за этой неловкой ситуации, если бы  Канемаки-сан не поспешила увести тебя прочь. Полагаю, в тот момент ей показалось это наилучшим решением. Напомню, что ты все еще ребенок, Рика, а с детьми случается, что случайно они могут что-то разбить. Или ты думала, что тебя пригласят во дворец для публичной порки?  — Что вы сказали королю?  — Что я сказал, тебя не касается. Когда я захочу, чтобы ты что-то знала, я тебе скажу.         Рика вздрогнула от суровости его тона и поспешно пробормотала извинение.  — Разве он не расстроился, что разбилась ваза?  — Может да. А может и нет. Я не поинтересовался, что он думает по поводу потери. — легкомысленно ответил глава клана. — Об этом недоразумении вскоре все забудут, уж поверь мне. Не в первый и не в последний раз во дворце происходят подобные казусы.        Рика знала, что это глупый вопрос в сложившихся обстоятельствах, но всё же не удержалась и спросила: — А ваза… Была дорогая?  — О да. Очень дорогая, ценная и редкая вещь. — беспечно отозвался Гирей. — Сделана где-то в конце шестнадцатого века из фарфора имари. Их изготавливали для буддистких ритуалов всего пять мастеров во всём Какине, передавая свое мастерство поколение за поколением. Навершие на крышке в виде собаки Фо из гудзаского нефрита и вовсе единственная вещь в своём роде. Культурное наследие династии. На аукционе, полагаю, за неё бы попросили не меньше сорока миллионов дзени.         Сорок миллионов! Взмокшая и побледневшая, Рика со стоном упала головой в руки. Ей вовек не расплатиться за эту вазу! Эту цену и вообразить невозможно, не то что заработать на неё!  — О Боже… Я такая бестолочь! — девочка произнесла фразу с такой горечью, что он бы не удивился, если бы её язык оказался желтым. — Теперь Его Величество, наверное, никогда не… — Рика не закончила и оборвала себя на полуслове.        Гирей, не слишком громко рассмеявшись, положил руку ей на голову, утешающе погладил по затылку.  — Рика, я не хочу утверждать, что ничего не произошло, потому что это не так, но нужно гораздо большее, чтобы человека списали со счетов и отказали в должности гвардейца, чем то, что когда-то в детстве он нечаянно разбил вазу.       Рика поджала губы. Да, с этим трудно не считаться, хотя и стыдно, но от того что он её успокаивал ей делалось только хуже.         Глава клана выпрямиться и повелительным жестом дал знак подняться. С трудом разгибая занемевшие ноги, Рика встала, после чего он подвел её к подушке, сел напротив, взял её ладонь, вытащил из рукава кимоно платок из поплина с искусной ручной вышивкой золотистыми нитями: на одной стороне платка был вышит Гуахаро-мон, а на другой — козодой, сидящий на ветви цветущей акации. В вышивке платка использовался сложный узор, вырезанный на ткани, создающий по краям эффект кружева. Глава обернул платок вокруг пораненного пальца, из которого сочилась кровь на месте оторванного заусенца.  — Прижми посильнее. — плотно обвязав ткань, он отпустил её руку, задержался взглядом на её лице. — Не сильно ушиблась? У тебя шла из носа кровь.  — Нет, нет... Я ударилась головой, но сейчас всё в полном порядке. Уверяю вас, волноваться не о чем. Канемаки-сенсей сказала, что я только нос разбила, и то несерьезно, просто ушиб. Я действительно совсем здорова. Гирей-сан, не стоит обо мне волноваться. — от его заботы на неё нахлынула обжигающая смесь неловкости и стыда ещё хуже чем прежде. «Не сильно ушиблась?» — это можно было услышать только из уст Гирей-сана. Ну, может ещё Морены или Такахаси. Рика представила, что было бы, будь Андо или Канаме главой клана. Скорее всего, в наилучшем раскладе, её бы высекли, после чего, учитывая тот факт, что её жизнь принадлежит клану со всеми потрохами, решили бы, что ей следует  отработать долг за вазу, и она бы отправилась прямиком в пожизненную кабалу служанки. Рика вытряхнула из мыслей зловещий ход событий будущего, которое благодаря главе клана не настанет — по-крайней мере, она очень на это надеялась. В последнее время как-то слишком часто все её беды, что она прокручивала в своей голове, шли по наихудшему сценарию. Рика всегда старалась верить в лучшее, но крутые повороты вагонетки, везущей её по рельсам судьбы, заставляли опасаться за своё будущее. К несчастью, безрассудство зачастую заставляло её дёргать за рычаг, и очередной поворот направлял её по опасным дорогам, многие из которых заканчивались пропастью, если бы не чья-то помощь или везение. — Хорошо. — глава кивнул, спрятал руки в рукава кимоно. — Однако мне бы хотелось узнать, что же случилось с кимоно, Рика, и почему ты выглядела так, словно искупалась в нём. — Я… Кхм. — запнувшись, она опустила взгляд на платок, очертила большим пальцем головку козодоя. — Понимаете, всё дело в моих окобо. Перед танцем короля с королевой я вышла в сад. Я надела их на свадьбу, а у них, вы знаете, очень высокая подошва, аж во-от такая.  — она показала пальцами толщину платформы, разведя указательный и большой в стороны. — Я дошла до пруда и решила перейти мост, но когда дошла до середины, случайно оступилась и подвернула ногу... Все потому что я в них все еще неуверенно хожу. Во всём виновата моя неуклюжесть, Гирей-сан.         В дороге она репетировала про себя этот ответ, но уныние, которое ее при этом охватило, чуть не вынудило сказать правду. Врать было неприятно. Рика взглянула на главу, но не смогла понять, что он думает обо всей этой истории. Его выражение лица оставалось нечитаемым. Лишь спустя минуту молчания до неё дошло, что он ждет продолжения.  — Мимо проходила служанка, и я попросила её позвать Канемаки-сенсей. Она отвела меня в ванную, чтобы привести в порядок, и потом ушла, сказав, что ей нужно поговорить с вами. Я должна была сидеть и ждать, когда она придет за мной, но Канемаки-сенсей очень долго не было. Я ослушалась её… Не знаю, о чем я только думала. — Рика вздохнула, больше не зная, что сказать, вперившись взглядом в пол. Она старалась не представлять себе, что мог увидеть Гирей-сан: воспитанница клана посреди осколков дико дорогой вазы, промокшая, как собачонка, в кимоно, с которого стекает вода… — Наверное, это карма. — пробормотала Рика.  — Карма? Пожалуй, может быть и карма. Или чья-то злая воля. Или же знак, что впредь тебе стоит носить более удобную обувь и делать то, что говорит твоя наставница. — беспечно сказал Гирей. Улыбка по-доброму тронула его губы. Положив ладони на колени, Рика непроизвольно улыбнулась в ответ, хотя ей следовало сохранить на лице выражение покаяния. Сразу с души свалился тяжелый груз, и она почувствовала себя намного лучше. Сад звенел от ночных песен козодоев, хотя самих птиц практически никогда не было видно. Над тясицу воздух вибрировал от раскатистых звуков однообразной монотонной трели:«рьрьрьрьрьрь..», напоминающая раструб громофона или скрекот медведки. Прямо возле беседки, нависая лохматой кроной, рос высокий и пышный куст. На ветвях тяжелыми гроздьями спели розово-красные ягоды, которых Рика никогда раньше не видела: с гладкой, блестящей кожурой, похожие на барбариски.  — Ты любишь вишню? — повернувшись к дереву, спросил глава клана.  — Мхм. Почему вы спрашиваете?        Не ответив, Гирей поднялся, подошел к дереву и сорвал несколько ягод.  — Это сорт вишни, который растёт только в Какине. Он называется гуми. Попробуй, — он протянул ей горсть. — В детстве, когда я был чем-то расстроен, бабушка приносила мне шоколад. Она говорила, что нет ничего лучше для утешения. К сожалению, шоколада у меня с собой нет, но тебе должно понравиться.        Поблагодарив, Рика взяла одну ягоду и осторожно надкусила мягкость. Плод был очень сочный и сладкий — сок так и брызгал во все стороны — а по вкусу  одновременно напоминал виноград, вишню, смородину.  — Вкусно?         Рика утвердительно закивала, утирая рот тыльной стороной ладони, но вышло не слишком удачно — сок гуми размазался пятном по всему подбородку. Глава достал из рукава кимоно хлопковую салфетку и вытер пятна с него, как дитя. Она застыла, опешив. — Вы не должны…  — Рика, по-моему, мы с тобой договорились, что я в состоянии решать, что должен делать, а что нет. — Извините, Гирей-сан, конечно, вы правы, мне не следовало делать вам замечание…  — Хватит, хватит. — со смешком Гирей качает головой. — Ты уже столько раз попросила прощения, милая, что сам Будда бы сжалился.         Воспитанница с дрогнувшей губы улыбкой опустила голову и кивнула, глядя на круглые, сочные гумми, похожие на спелые вишенки. Когда она отправила ещё одну ягоду в рот, то заметила, что Гирей смотрит на неё. Вкус с кислинкой покалывал ей язык. — Простите, вы будете? — спохватившись, Рика протянула ему горсть, лежащую на ладони. Тот покачал головой, быстро улыбнувшись: — Нет. Ешь на здоровье.        Сидя очень близко к нему, Рика чувствовала запах талька, исходящий от его кожи. В жизни мы порой сталкиваемся с непонятными нам вещами, но непонятными лишь потому, что не встречали ничего похожего. Из-за разительной разницы в возрасте и положении Рика по-прежнему стеснялась его, и официальность никуда не девалась, но чувствовала себя защищенной рядом с главой — по сути, единственному человеку в клане, которому было на неё не наплевать. — Что сказал тебе Церидних?         Рика чуть подняла голову — её взгляд упёрся в краешек щеки.  — Когда ты сидела возле осколков, твоё лицо напоминало маску, которой было бы достаточно всего одного слова, чтобы та разбилась вдребезги и из глаз потекли слёзы. Потом Церидних подошёл тебе и сказал тебе что-то на ухо, но ты не заплакала.  — А…— Рика сунула ещё одну ягоду в рот, чтобы у неё было время на ответ. — Ничего.  — Ничего? — Кажется, ничего. Вернее, я не запомнила, что он сказал. — наморщив лоб, она притворилась, что усиленно думает. — Не пойму, почему он помог мне.         Вряд ли, конечно, принц желал ей помочь в привычном понимании этого слова. Тогда что? Рика не могла придумать причину, побудившую его к тому, чтобы подойти к ней. Его поступки и слова были настолько иррациональны, что не подчинялись обычной логике. А потом вдруг глава сказал то, что она никак не ожидала услышать. — Ты произвела на него приятное впечатление.        «А он на меня нет» чуть не ляпнула Рика, но прикусила язык. Впечатление? Нелепица какая-то. Принц с ней позабавился ради собственного удовольствия, и на этом, пожалуй, все. Но самолюбие заставило ее сказать другое:  — Вот как?  — Правда. Знаешь, что он сказал? «Крадущийся тигр, затаившийся дракон».  — Хм, — Рика нахмурилась, выпрямляя спину, и поглядела ему прямо в глаза. — Что это значит? — Такая начитанная девочка не знает это выражение? — спросил Гирей без насмешки. — «Крадущийся тигр, затаившийся дракон» это идиома, которую используют в Какине как поговорку, означающая «тихий омут».  — Вроде «в тихом омуте черти водятся»?  — Верно.         Рика смутилась, не зная, как это воспринимать, как комплимент или подколку со стороны «Персея»:  — Ты была с ним очень откровенна и не пыталась никого из себя изображать, чтобы произвести впечатление. Церидних это оценил. — и сказал: — Я знаю о том, что произошло на Танабата.        Замечательно. Просто за-ме-ча-тель-но. — О чем вы с ним разговаривали?  — Его Высочество спрашивал меня, злюсь ли я на него за то, что произошло на фестивале. Потом он предложил, что если я выиграю у него в ханафуда, то он найдет того мальчика-чамара, по которому стрелял его друг, и даст ему миллион дзени. Я решила, что он шутит, и не поверила, но он взял и прямо при мне выписал чек, — Рика взглянула на Гирея, но тот невозмутимо слушал её, словно эта придурь в порядке вещей, — Потом он спрашивал меня о том, откуда я, почему вы меня выбрали, спрашивал о… вас, в смысле, что я думаю о вашем клане.  — И что ты ему ответила?  — Что мне очень повезло, что вы обратили на меня внимание.  — Ты действительно так думаешь? — вкрадчивым тоном спросил глава.  — Конечно. Ведь это правда. — Гирей заметил в ней как будто нежность к себе, без какого-либо намёка на лесть. — Вы и сами говорили, что сперва я не произвела на вас впечатление, но потом вы передумали и всё-таки дали мне шанс. Нам с Такахаси. Это же удача, разве нет?  — Я лишь разглядел в тебе потенциал.  — Мне все это говорят, — сказала Рика, скрещивая пальцы в замок. — Что видят во мне потенциал. И Сейширо-сан, и Дзисай-сенсей, и вы говорите, но… Гирей-сан, мне кажется, что вы меня переоцениваете. Пожалуйста, не примите за грубость, это вовсе не значит, что я не верю тому, что вы говорите… и всё же я думаю, что вы слишком высокого мнения о моих способностях.  — Или же ты боишься подвести меня, своего наставника и сенсея и не оправдать наших ожиданий.         Рика вздохнула.  — Ты сомневаешься в себе и думаешь, что все твои успехи всего лишь удачное стечение обстоятельств?  — Но ведь так оно и есть. Без вас и Сейширо-сана я бы никогда здесь не оказалась.          Тогда Рика ни разу по-настоящему не задумывалась, до чего и в самом деле удачно складывались для неё обстоятельства — до определенного момента — настолько удачно, что это уже мало походило на простое везение. Быть может, были какие-то моменты, когда её посещало смятение, но она не обращала на них внимания… Люди, одержимые своими целями и признанием, вообще становятся слепы и глухи к тревожным звоночкам.         Гирей склонил голову. Рика увидела, как его губы тронула улыбка, легкая, подобно первому снегу, что присыпает окна во время поздних осенних заморозков. Даже улыбка, столь незначительное движение уголков рта, показалась ей столь же изящной и совершенной в исполнении, как и все черты лица молодого главы — тонкие, плавные, в них не было ни одного грубого штриха. Осознав, что слишком долго рассматривает его лицо, Рика застеснялась и опустила глаза. Красота принца Какина бросалась в глаза, ослепляя и заявляя о превосходстве (потом уже открывался рот, а там…), но ей внешность принца показалась какой-то хищной, порочной. — Мой отец любил повторять одну  греческую мудрость: «Из ничего ничто не возникает». Тебе не стоит об этом так сильно беспокоиться, Рика. Слушайся и делай то что должна. — послюнив большой палец, он вытер с её щеки красное пятно сока, после чего погладил костяшками пальцев за ушком, будто нежничал с котёнком. Девочка застенчиво заулыбалась. Маленькое, хрупкое создание, она очень старалась выглядеть мужественнее, чем была в свои девять лет.         Наконец, она решилась спросить то, что не давало ей покоя:  — Гирей-сан… Принц Церидних сказал мне, что нас продали вашему клану. Это правда?        Лицо главы, словно высеченное из мрамора, оставалось непроницаемым: невозможно было понять, о чём он думает, но по взгляду Рика догадалась, что он недоволен.  — Что именно тебя волнует? — спросил тот после долгого молчания.         «Он не отрицает — значит, тот сказал правду». У неё стиснуло желудок. Оглушенная тем, как быстро от неё вообще перестало что-либо зависеть, Рика уставилась на орибе-торо, подсвечивающий стоящий рядом цукубаи, которую облепила мошкара, как мухи сахарницу. Ей почудилось, что мир приоткрыл свой призрачный лик. Все вдруг стало ненадежным — ненадежным показалось ей и собственное существование. Она сама толком не знала, что конкретно её смущает, потому что ещё не до конца осмыслила, как её можно было купить, словно скотину какую-то. Выходит, теперь она должна делать то, что ей велят и выбора у неё нет, а её судьба полностью в их руках, которая по их желанию могла измениться в любой момент? Это Хинамори имела ввиду, когда говорила про тех, кто не знает своего места? — Нам никто не говорил, что вы нас… покупаете. — произнесла она чуть дрожащим голосом. Вероятно, новость показалась ей катастрофической только лишь из-за её обостренных чувств, но ей жизненно важно было узнать, что всё это значит. — Получается, вы можете делать с нами что хотите?  — Нет, Рика, вовсе нет. Мы не занимаемся торговлей людьми, не продаем и покупаем их в том понимании, в котором ты думаешь. Это что-то вроде сделки. Мы предоставляем детям, у которых ничего нет, возможность получить образование и реализоваться в жизни, получить то, что родители не смогли им дать, используя наши деньги и связи.  — И что вы получаете взамен?  — Смотря о ком идёт речь. Когда ты станешь гвардейцем, то твоё положение, близкое к королю, даст нам возможность узнать его мнение относительно тех или иных вещей, которые были бы полезны для нашей семьи.         Слова главы клана прозвучали благим знаком, вселявшим оптимизм касательно своего будущего. С другой стороны, несмотря на то что Рика и так знала, что за предоставленный шанс на будущее должна принести клану выгоду, её впервые посетило чувство, что её используют, и хотя она и не понимала как именно, но все равно ощутила беспомощность. — То есть, я буду вашим шпионом?  — Не воспринимай то что я говорю слишком буквально. — глава со смехом покачал головой. — Скорее ты поможешь укрепить дружеские отношения клана с королевской семьей.  — Ясно… Что ж, я почту за честь, если окажусь вам полезной… — промямлила она, не зная, что ещё сказать. — Но… Гирей-сан… Вы же не выдадите меня замуж? — выпалила Рика, стиснув руки.         Гирей моргнул несколько обескураженно, явно не ожидав подобного выпада. Рика понимала, как глупо это звучит, да это и в самом деле было глупо, но слова принца никак не выходили у неё из головы.  — Пожалуй, я не буду спрашивать, как тебе пришло это в голову… Нет, если только ты сама этого не захочешь. — сообщил он. — Но я слышала, что в семьях знатных кланов все так поступают. Родители организовывают брак с теми за кого они считают нужным, не спрашивая мнения детей.  — Именно в семьях, Рика. Ты не член семьи, поэтому тебя никто принуждать к браку не будет. — мягко поправил её глава. — И позволь отметить, что если тебе вдруг показалось, будто мы кого-то насильно заставляем вступать в брак, то это не так. Дети исполняют родительскую волю только добровольно дав свое согласие. Мы же не варвары, в конце-концов.  — Да, понимаю. Прошу прощения. — Гирей-сан прав, она не член семьи, но почему-то эта истина больно её уколола. И чего она вдруг занервничала? Конечно же, с точки зрения выгоды, она не представляла никакой ценности без родословной, денег или приданого, а то, что кто-то добровольно захочет жениться на ней из-за внешности, ей уж точно не грозило. Историй о том, как мужчина берет женщину в жены потому что влюбился в её ум, Рика ещё не слышала. Теперь весь смысл слов Хинамори про то, что приятную душу начнут рассматривать после того как глаза получат удовольствие, дошёл до неё полностью. Хотя замужество Рику в целом несколько пугало — её матери, к примеру, оно не принесло ничего кроме разочарования. Рика задумалась, размышляла ли когда-нибудь мама о том, насколько бы лучше, удачнее сложилась бы её жизнь, не обремененная никудышным мужем и детьми. Быть может. Правда, для этого ей пришлось представить, что ни дочери, ни Ишиды с Нацуки никогда не существовало, а Рика не сомневалась, что мама никогда не жалела о том, что их родила.  — А почему вы ещё не женились?  — Что?        Глава клана изогнул бровь. Когда Рика произнесла эти слова, кровь прилила к лицу.  — Простите… Пожалуйста, извините меня. Это было ужасно бестактно. Я не должна интересоваться у вас такими личными вещами. — пробормотала Рика, готовая обезглавить себя за такую прямоту и неделикатность. — Как странно, — произнес он спокойно, — Ни разу ещё не слышал этого вопроса без того, чтобы на меня не смотрели как на главное блюдо на званом ужине.   — Главное блюдо? Я не… О… — Рика опешенно заморгала, когда до неё дошел смысл сказанного. — Вам, должно быть, это неприятно.  — Понимать, что брак с человеком такого уровня, как мой, кажется дамам очень соблазнительной возможностью, и они готовы на многое, чтобы мне угодить? — глава тихонько посмеялся. — Забавно, но не неприятно. Моих отца и матери нет в живых, поэтому никто не выберет мне невесту, пренебрегая моими чувствами, что даёт мне, в отличие от многих, свободу в выборе в некоторой степени. Или не жениться вовсе.  — Но разве вам не будет одиноко одному? — Никогда об этом не задумывался. В любом случае, я не боюсь одиночества. Я знал его с раннего детства, и вряд ли прожить одиноким взрослым будет хуже, чем жить одиноким ребенком.         Рика не услышала печаль или горечь сожаления, скрывающуюся за словами, но они вызывали и то, и другое в ней самой. Будучи ребенком, ей уже было хорошо знакомо одиночество, но она не знала, похоже ли оно на то, что испытывает взрослый. Когда ты маленький, то чувства одиночества похоже на трагедию, где кажется, будто тебя все бросили, и вся несправедливость мира сосредоточена лишь вокруг тебя, и ты готов плакать горючими слезами дни напролёт, настолько оно невыносимое. Испытывают ли взрослые похожие чувства? Если да, то тогда они относятся к одиночеству невероятно стойко и терпеливо.        Рика не нашла, что ответить главе, и, подняв взгляд, смотрела на пышущие зеленью клёны, растущие в ряд вдоль берега озера. Дерево едва ли достигало человеческого роста; его корни терялись между двумя замшелыми камнями, которые, казалось, росли из земли — так искусно они были размещены. Ночные насекомые в полынной поросли жужжали и скрипели на все лады, где-то в лесу заходились козодои, перекликаясь с камышовками. Гирей наблюдал за тем, как глаза за полуприкрытыми бледными ресницами, двигались вслед за падающими лепестками жимолости. Кусты бросали красивые узорные тени на её лицо, лунный свет играл отблесками на поверхности озера, терялся в кроне благоухавшего дерева. Упал еще один лепесток. Танцующий в тишине. Ветер вздохнул и сдул другой — ветви взметнулись на фоне светлеющего неба, сорвав ворох лепестков. — Наверное, осенью тут чудесно, когда цветет столько кленов. — сказала юная воспитанница; её голос почти сплелся с дыханием ветра, будто боясь нарушить царящую вокруг беседки гармонию, поколебать хрупкое ва.  — Нравится момидзигари? — догадался Гирей.  — Да, это очень красиво. — кивнув, подтвердила Рика. — Касане ведь на самом юге Федерации, посреди пустыни — лето круглый год, поэтому нет осенней смены краски листьев и цветения сакуры.  — Выходит, до того как твой дядя привёз тебя в Шинкогёку, ты ни разу не видела ни момидзигари, ни ханами?         Рика мотнула головой. В Шинкогёку она любовалась живописным листопадом, сыплющемся с ветвей клёна, и часами из окна могла наблюдать за нежно-розовыми цветами вишни, собранными в пыльно-розовые, тяжелые гроздья на изгибающихся веточках и сливы мейхуа, от которых шёл сладчайший до вязкости аромат новой жизни; зимой в искривленных стволах можно увидеть только их твердость, но внутри них уже находится тайна будущей весны.  — Признаюсь, мне сложно это представить. В нашей стране на ханами водят даже малышей, едва научившихся ходить. Праздник любования сакурой одна из важнейших традиций в Какине.         «Если мы с Такахаси сдадим экзамены в академию, то будем любоваться сакурой уже не здесь» — подумала Рика, но не стала произносить этого вслух, и положила в рот ещё одну гуми. Академия Васега находилась на северо-западе Тансена, в округе Дзинай-то и являлась школой-пансионом, где они должны были жить во время учебы в общежитии, возвращаясь в поместье лишь на каникулы. Учебный год начинался с первых чисел ноября. Вступительные экзамены назначены на конец сентября, и если их примут в академию, то всё оставшееся время Канемаки-сенсей будет заниматься с ними вплоть до отъезда в Дзинай-то. — Мне очень понравилось как… Ой!… — челюсть резануло острейшей болью, будто кто-то с размаху вогнал в неё толстую раскаленную иглу. На глазах вскипели слёзы. Рика прижала обе руки к щеке и сидела так несколько секунд. Во рту ощущался вкус крови и что-то мешало… Отняв руки от лица, Рика выплюнула кость от ягоды в подставленную ладонь, но взглянув на неё, увидела вместо косточки гуми какой-то белый камушек… и сок уж больно был густой…        «Зуб!».         Рика зажала ладонь с зубом вместе с кровавым плевком и потрогала языком десну в верхней челюсти на месте моляра — дырка. Нежная плоть солоновато кровоточила. Видно, случайно прикусила косточку, и зуб, расколовшись, выпал, а та была проглочена. Она сглотнула вязкую слюну с кровью, и скривилась — к горлу подкатила тошнота.  — Рика?  — А? — вздрогнув от того, как громко прозвучал голос главы, хотя и голос-то он и не повышал. — У меня… у меня молочный зуб выпал. — сообщила девочка тоном ученого, который сообщил о провале научного эксперимента. Застеснявшись, Рика засуетилась, не зная, как поступить с зубом, как увидела, что глава сбоку суёт ей платок.  — Не глотай кровь, моя хорошая. Я бы на твоем месте сплевывал её.        Зажав зуб в кулаке, Рика приняла платок, пробормотала извинение и, отвернувшись, прижала его ко рту, избавляясь от сгустков, стиснула перепачканный платок и затолкала его в карман пижамы. За последний год это был пятый молочный зуб.  — Болит?  — Нет, не очень. — Рика снова потрогала  языком десну, образовавшуюся пустоту. Вроде, спокойно. Только чуть-чуть зудит. — Взросление не всегда бывает приятным.  — Взросление? А, вы о… Это ничего. Не очень приятно, да, но по сравнению с тренировками Дзисай-сенсея любая боль уже кажется терпимой. — Рика положила в рот гуми, чтобы перебить вкус крови. — А что, оно всегда так?  — Отчасти. Ты ещё узнаешь. Порой я думаю, как было бы славно, если бы мы все оставались детьми. Взросление влечет за собой сплошные проблемы и хлопоты.  — Я хочу повзрослеть. Мне кажется, быть взрослым лучше, чем ребёнком. — Потому что взрослые могу делать всё что захотят?   Рика помотала головой, не соглашаясь.  — Раньше я так думала, но это неправда. Мне кажется, они вообще редко делают то что хотят. Не все, наверное… Но моя мама вот никогда не тратила время на себя. Она всё время работала. Работала, работала, с утра до ночи. И Ишида тоже. Потому что надо было, и ничего с этим не поделаешь.  — Тогда почему ты хочешь стать взрослой?  — Потому что когда ты маленький тебя все норовят поучать. — Рика улыбнулась, уж не удержавшись — раздавленный ребенок в боевом гриме. — Может, только Нацуки делал что хотел… хотя  вообще-то он тоже был ребенком, да? Ему было четырнадцать.        Четырнадцать. Всего лишь четырнадцать. Всего-то на пять лет старше её нынешней. Пройдут годы, ей исполнится двенадцать, потом восемнадцать, а Нацуки останется навечно застывшим в четырнадцать. До неё только сейчас, наконец, дошло, что старший брат был таким же ребенком, как и она. А раньше что Нацуки, что его лучший друг, Юта, казались ей такими взрослыми. Нет. Дети. Манга, фильмы про зомби, хантеры, гонки на великах, несделанная домашка, научная фантастика по телику по выходным; когда она спрашивала Юту, кем он хочет быть, тот обычно выпендривался и отвечал, мол, «космическим ковбоем» или «бегущим по лезвию». Ей стало тошно.        Рика вытащила саму себя из топкого болота мыслей, в которое её часто затягивало против воли, и подняла голову, устремив глаза на молодого господина. Разглядывая отцветшие ветви умэ, он не заметил, что её внимание вновь приковано к нему.  — За исключением того инцидента, про которое уже всё было сказано, тебе понравилась свадьба?        В свои мыслях Рика не сразу услышала, что к ней обратился глава — ему пришлось окликнуть её ещё раз, и она твёрдо кивнула.  — Как тебе королева?  — Э-эм… Господин Гирей, о какой королеве вы говорите?   — О Ее Величестве Севанти, но ты, вероятно, обращала больше внимания на  Умму, не так ли?         Рика жмёт плечами, но так и не придумала, что ответить. Эфемерная близость с королевой, связь, которую она с дуру нафантазировала себе, будто они родственные души, за время пребывания во дворце растаяла без следа — будто шоры сняли. Когда-то Умма была целеустремленной девочкой без дома, без семьи, которая готовилась стать мико в Шинкогёку, когда-то — воспитанницей клана Йонебаяши, но эти времена давно прошли. Сейчас это была  взрослая женщина, полная величия и благородства, в которой никто не разглядит её прошлое. Не было ничего более естественного, чем королевская тиара в её волосах, как и её присутствие в Хойгоджо-но-мия — казалось, Умма была рождена для того, чтобы ходить по его залам и галереям, что ей судьбой предначертано возвыситься, быть первой из королев, матерью первого принца, в котором уже сейчас многие видели будущего короля. Словом, ни о какой близости и речи не было; каким бы ни было её происхождение, её прошлое, схожесть их судеб, теперь королева Умма была недосягаема, и Рика смотрела на неё  с боязливым благоговением. От принца Бенджамина исходила похожая внушительная аура, а от Церидниха… В нём было что-то отталкивающее, несмотря его распущенность и бесцеремонность; он был холоден, как могильная плита, как его равнодушные пустые глаза.        Рика хотела спросить главу о человеке из Ассоциации Хантеров, но тот поднялся с дзабутона, машинально расправив складки кимоно, и произнес:  — Я думаю, тебе пора вернуться к себе.        Рика ответила кивком. Сна у неё не было ни в одном глазу, но как бы ей не хотелось, Гирей-сан не позволит ей остаться в саду. Вдобавок, она украла у него непозволительно много времени, которое он должен был потратить на свой отдых.   Спустившись со ступенек, Гирей обернулся, выпростал ладонь из рукава кимоно и протянул ей. — Гирей-сан, я же не маленький ребёнок.   — А кто ты? — изогнув бровь, шутливым тоном отозвался глава клана. — О, прошу простить меня, что проявил к вам столь вопиющее неуважение, Рика-сан. — добродушно поддразнив её, тот поклонился.       Девочка пробормотала что-то невнятное, то ли оправдываясь, то ли протестуя, однако доверчиво прильнула к нему, вложив ему в руку свою тёплую, погрубевшую от тренировок ладошку. Они пошли по тропинке в сторону поместья. — Тебя уязвляет, что с тобой обращаются, как с ребенком?  — Нет, просто… — Рика замялась,—  Это как-то неправильно.  — Что же именно ты находишь неправильным?  — По правилам я должна идти позади вас, чтобы проявить уважение к вашему статусу. — Правила приличий, разумеется, важны, но обстоятельства могут заставлять закрывать на них глаза.  — Обстоятельства? — не поняла она, ускорившись, чтоб не отставать от него. Слышалось шумное пыхтение. Глава заметил, что ей приходится спешить, и всё равно воспитанница еле успевает за ним, и он замедлил шаг. Рика шла так близко к нему, что слышала, как шуршит его юката.  — Сейчас ночь, и в саду темно. Тебе не страшно? Ты говорила, что боишься темноты.         Страшно? Рика опустила глаза. Страшно ей не было. Не сейчас. Темноты она боялась, но другой, той, что приходит ночью во снах, от которых просыпалась с воплями ужаса: заполненной неутихающим гулом, тяжелой, зловещей поступью чьих-то ног, доносившимися сверху, над головой и выстрелами.  — Гирей-сан… А что такое Ёкояма?  — Ёкояма? — рассеяно переспросил глава, глядя перед собой, пока вёл её за руку через сад. — Почему ты спрашиваешь?  — Тот гость, который приходил к вам в тот день, когда вы подарили мне кимоно. — вспоминая слепого мужчину с сережкой-бубенчиком, сказала Рика, — Он почему-то решил, что я из Ёкояма. — Ммм, не припомню ничего такого… Ты уверена, что ничего не путаешь?        Рика нахмурилась, напрягая память.  — Нет, он… Я точно помню, что вы назвали его Бенджи. Он спросил, как меня зовут, и назвал это место, Ёкояма. Вы ответили ему, что я ваша воспитанница, но он как-то странно усмехнулся. Это какой-то город, да?  — Честно говоря, Рика, даже если он о чем-то таком и спрашивал, то я не знаю этого места. В следующий раз обязательно поинтересуюсь, что он имел ввиду и скажу тебе, договорились?  — Хорошо, — пробормотала она. Жаль, что Сакурай уехал и нельзя посмотреть в интернете.         Они зашли в поместье. Поднявшись по лестнице, глава остановился возле сёдзи, за которой находилась её комната. Переступив порог, Рика заметалась взглядом, пытаясь быстро оценить масштабы бардака, который в спешке сборов был забыт. Спальня напоминала конюшню: стол завален тетрадями, учебниками, прописями, старым выпуском «Сёнен Джамп», ручки и карандаши валяются вперемешку с перьями, кистями для каллиграфии,  сверху книжной стопки стоит баночка с чернилами; шпильки и кандзаси, которые она вытащила из причёски, лежат на прикроватном столике рядом с колодой кабуфуда; из-под стола  выглядывала доверху заполненная мусорная корзина со снежным комом из скомканных бумажек, салфеток, оберток. В углу сиротливо валяется тренировочный снаряд, сверху спортивной сумки — менганэ, хотя и то, и другое должно лежать в додзё. Рика изо всех сил пыталась скрыть, как ей неловко и неудобно перед ним. Её порывало кинуться поправить хотя бы постель с до того перекрученным одеялом, словно по нему кто-то катался. Глава оглядывал её комнату со слегка отсутствующим видом, пока не подошел к подоконнику, где стояла ваза из мозаичного стекла со смиренно сникшей, засохшей хризантемой.  — Неужели это та хризантема, которую я дал тебе тогда в саду?  — Я не хотела её выбрасывать, поэтому решила сделать из неё икебану. Но икебаны из одного цветка не бывает, поэтому я поставила к ней ивовые ветви и ирис.  — Почему их?        Пока Рика собиралась с мыслями, Гирей тронул стебель, провел указательным пальцем по острым листьям ирисов.  — Белая хризантема символизирует кротость и чистоту, а ирис говорит о мудрости и силе, плакучая ива — символ упорства. Даже сильная непогода не может сломать гибкие ветки этого дерева. Поэтому, когда я на них смотрю, то всегда вспоминаю, что вы мне сказали… Вы, наверное, не помните, но вы сказали, что даже самая невзрачная вещь может обрести несравненную красоту если захотеть. — она с трудом подбирала слова, чтобы описать свои чувства. — И я подумала… если украсить вашу хризантему этими цветами, то она станет ещё красивее, понимаете?         Гирей неопределенно улыбнулся, ничего не ответив. Действительно, подумалось ему, чужая душа — потёмки. Он как-то раз занялся изучением своего внутреннего мира, но в нём ничего не было, кроме пустоты. Возле вазы стояла круглая банка-аквариум с мохнатым зеленым шаром на дне. Вода выглядела чуть помутневшей.  — Это любовь… Ой, то есть маримо. — вырвалось из неё осипло; Рика кашлянула, возвращая себе нормальный голос. — Мне его Такахаси подарил на день рождения. Морена-сан говорила, что в Какине маримо считается символом вечной любви.        Тени падали на стены пестрыми узорами, которые то и дело преломлялись и менялись, когда ветер шевелил листву. Из открытых окно доносилось лягушачье кваканье. Легкий ветерок гулял по комнате, трепля занавеси на окнах, развевавшиеся, точно бальные платья – то вдувал их внутрь, то выдувал. В лунном свете глава клана со своими длинными серебристыми волосами, в жемчужно-белой юкате выглядел почти призрачным, бесплотным  существом. Рика стояла посреди комнаты, сжимая край фланелевой пижамы, и наблюдала за тем, как он рассматривает её вещи.  — Где кимоно?  — Канемаки-сенсей забрала его, чтобы попробовать отстирать. — Что ж, будем надеяться, ей удастся привести его в прежний вид. Оно было тебе к лицу, не так ли? Изумрудный цвет удачно сочетается с твоей светлой кожей и волосами.  — Кимоно было изумительное. — проговорила Рика. — Уверена, вы потратили на него немало.  — Оно ничего не стоило. Я мог бы каждый день одевать тебя в новое кимоно, словно куколку, если мне заблагорассудится, и даже не заметить, что потратился. — бросил глава небрежно, подходя к токонома.  «Это точно, для человека из богатой семьи».          Гирей взял фотографию, стоящую возле дощечек с именами усопших, ту, где камера запечатлела их с Нацуки в парке аттракционов, и изучал её какое-то время.  — Это твой брат?  — Нацуки. — подтвердила Рика; её ясные глаза при упоминании брата блеснули.  — В нём видится характер. Сколько ему было лет?  — Четырнадцать. В конце августа ему должно было исполниться пятнадцать.  — Вы были близки?  — Он был моим лучшим другом. — не задумываясь, ответила Рика. — Гирей-сан, у вас есть лучший друг?  — Нет. У меня никогда не было друзей. Только люди, с которыми у нас схожие интересы. — рассеянно отозвался глава, возвращая фотографию на место.  — А… Его Высочество?  — Человек с которым мы пересекаемся интересами. — высказал он, выпрямившись.        Рика промолчала, не понимая ответа. Тем временем Гирей приблизился к соседней полке, где стояло ещё два-три полароидных снимка, и первый раз за все время пребывания в поместье поняла, что ни в одной комнате не видела ни одной фотографии кого-нибудь из членов клана. Только портреты давно умерших, висевшие в длинных темных коридорах в глубинах дома, куда не проникал солнечный свет. Впрочем, Рика с трудом могла представить их в изысканной, но неживой обстановке дома.       Она увидела, что глава взял фотографию с мамой, которую в прошлом году сделал Нацуки. На прошлый день рождения он получил в подарок подержанный полароидный фотоаппарат, и с того момента долгое время снимал все подряд: своих друзей, школьных учителей, тренера по футболу,  бродячих собак, птиц, случайных прохожих, продавцов в бакалейной лавке, ловя в кадр всё что хотел запечатлеть, но в основном изводил плёнку на всякую ерунду развлечения ради. Большинство снимков выходили так себе — смазанными, с размытыми, перекошенными лицами и силуэтами, слишком темными или наоборот, так засвеченные синевой, что не было видно, что в кадре, потому что ему было лень возиться с ракурсом, настраивать фокус и подбирать свет. Но этот, сделанный Нацуки в моменте, на её взгляд получился невероятно удачным: мама сидит босиком на лестнице на крыльце, в накинутой прямо на тонкую ночную сорочку шали, чёрные волосы рассыпаны по плечам, спиной к камере, голова повернута к сыну через плечо. Видимо, Нацуки окликнул её, когда та была погружена в раздумья, застав врасплох — её лицо выглядело совершенно застывшим, а поза — напряженной. Очаровательные серые глаза обрамляли густые ресницы, но из-за той скованности, настороженности, что веяла от нее, взгляд казался угнетенным. В следующую секунду мама улыбнется и спросит что-то у Нацуки, как ни в чем не бывало, но Рика хорошо запомнила, как она выглядела в тот момент: как женщина, на которую жизнь накатывала беспощадными волнами, державшую всё в себе, весь груз, что тащила на своих плечах.  — И в самом деле, у твоей матери такие же глаза, как у тебя. — произнес глава клана, не оборачиваясь, будто сам себе.        В Какине светлый цвет глаз — голубой, серый, зеленый — встречался повсеместно, особенно на севере, но в Федерации он считался редкостью, где люди в основном имели темные глаза, карие или чёрные. У них же в семье глаза у всех, кроме Ишиды, были прозрачно-серые, которые в свое время достались маме от их с Ренджи родителей, а тем — от их предков из Циндэ, небольшой страны на северо-востоке от Очимы, бывшей Маньчжурии — области государства, когда-то называющегося Китай. — На всех фотографиях только твоя мать или братья, но нет ни одной, где был бы отец.  — Не хочу его видеть. — неохотно отозвалась девочка.         Глава клана повернулся к ней, сложив руки в рукава юкаты.  — У вас в покоях висит портрет вашего отца. Вам не тяжело смотреть на него каждый день?  — Нет. Он служит мне напоминаем о том что я могу получить все что угодно, и мне больше не нужно его одобрение.       Со спины на его фигуру падал свет, но облик спереди был затемнен: Рика с трудом угадывала в темноте черты молодого главы клана, и точно не могла сказать, какое выражение сейчас присутствует у него на лице. — Вы злитесь на него?        Ей почудилось, что Гирей рассмеялся. Рика не могла ошибиться – в темноте блеснули его зубы.  — Нет, не злюсь… Уже не злюсь. Раньше, кажется, так всегда и было. Когда он умер, я испытал облегчение. Однажды он признался, что я вырос совсем не таким, каким он надеялся. Даже тогда это было так, как будто он не хотел, чтобы я был его сыном.  — Это не может быть правдой, Гирей-сан. Вы не виноваты в том, что появились на свет, и ваша мама бы страшно расстроилась, узнай, что вы так говорите. Я уверена, ваши родители не жалели, что подарили вам жизнь, и присматривают за вами с небес.       Взгляд, направленный на него, был некой светлой формой взгляда, который он обнаруживал у отца, когда тот, бывало, пристально его рассматривал, когда ещё был способен хоть что-то видеть: словно бы на неё глядит, словно бы ищет — не промелькнет ли в нём её призрак. Даже после смерти мать была неубиваема, навеки запечатлённая в его лице, в его руках, в его глазах, из-за чего тот всё никак не мог о ней забыть, смириться с тем, что его жена давным-давно гниёт в могиле. Порой казалось, что он навечно был обречён соперничать с её духом, который всё никак не мог оставить их всех в покое.        Гирей смотрел на неё и думал — этот ребёнок настоящее чудовище. — Гирей-сан, простите, что я вчера уш…  — Не стоит. — отозвался он, оборвав её на полуслове.         Рика потёрла пальцы. Её охватило беспокойство, сейчас, вот прямо сейчас, глава упомянет про сакэ, но он сказал нечто другое:  — Я должен извиниться перед тобой, Рика. Боюсь, я был вчера совершенно не в себе. Однако я бы хотел попросить тебя оставить то что случилось, между нами. Мне бы не хотелось, чтобы кто-то знал о моём… недомогании. Я могу рассчитывать на твое молчание?  — Вы чем-то больны?! — сердце у неё на миг ёкнуло от ужаса. Гирей на мгновение замешкался.  — Нет… насколько мне, во всяком случае, известно.  — Слава Богу, — пробормотала та будто бы с облегчением. — Да, конечно, я никому не скажу, если так нужно, не беспокойтесь. Гирей-сан… То, о чем вы меня тогда просили… — во взгляде промелькнула неуверенность, потом Рика отвернулась, выпалила: — Я совершенно не представляю, чем могу быть вам полезна, но если вы считаете иначе, я исполню всё, что вы скажете. Что угодно. Всё, что доставит радость вам. Услужить вам хоть чем-нибудь будет для меня большой честью. — произнесла воспитанница, одарив его взглядом стекольно-серых глаз. — Я молюсь о вас всей душой. Я молюсь, чтобы вы были здоровы и счастливы. Поверьте, пожалуйста. Это чистая правда.         По его лицу прошла судорога. Он долго стоял около стола и смотрел на неё. Рика почувствовала, как у неё начинают гореть щеки. В полумраке от неё не укрылось, что глава как-то странно сверлит её взглядом, и Рика подумала, что сказала что-то не то, и уже открыла рот, чтобы извиниться, но он подошёл к ней, положил руку ей на плечо и крепко стиснул. Рика чувствовала, как дрожит его ладонь, подняла глаза наверх, на белое лицо Гирея. Вид у него был такой, словно он лишился рассудка. Куда делись его всегда спокойные, твердые манеры и выражение? Лицо, освещенное луной, застыло неподвижной маской в мучительной гримасе. На мгновение она испугалась этого лица, но потом губы на нём разомкнулись: — Ложись спать.        Тяжелая рука с плеча исчезла. Находясь в смятении, что это только что было, Рика забралась в кровать, залезла под одеяло. Пока она копошилась, устраиваясь удобнее на подушке, слова жгли кончик языка, прыгали, как раскаленные на сковородке, но Рика упрямо сжала губы, и они не срывались. Уставившись взглядом в собственные руки, она сжала их в кулаки, и дёрнулась, когда над ней нависла тень.  — Я испугал тебя? — спросил он.  — Н-нет, господин. — пробормотала Рика почти шепотом, но потом призналась: — Немного. Вы… вы себя не очень хорошо чувствуете, да? — предположила она.  — Бывало и лучше. — в его усмешке звучала усталость. «Точно. Он устал. Поэтому у него было такое странное лицо». Ей стало его жаль, и она подняла взгляд. Теперь он выглядел по-иному в её глазах — измученным; Рика хотела сказать то, что она думала, — именно, что глава похудел; но посчитала это замечание неуместным.  — В таком случае вам непременно надо отдохнуть, чтобы набраться сил.  — Мудрый совет. Обязательно им воспользуюсь.  — Вы должны беречь себя, Гирей-сан. Не перетруждайтесь. Вы бледны и выглядите не слишком здоровым. Вы же глава клана. На вас рассчитывает много людей, от вас зависит благополучие вашей семьи. Если вы будете слабы, то как сможете выполнять свои обязанности?… Извините, если лезу не в свое дело — поспешно добавила она.  — Я приму твои слова во внимание.        Убрав руку с её лица, глава поправил одеяло у неё в ногах, укутав их теплее, и принялся изучать содержимое прикроватного столика. В красном стакане-подсвечнике — среди четок, безделушек, заколок, салфеток, бумажных цветов и зверей, лежала  раскрытая книга обложкой вверх. Он взял ее в руки.  — «Повесть о доме Тайра». Вы сейчас проходите её по литературе или ты читаешь её для себя?  — Для себя. Я часто её перечитываю.  — Твоя любимая? — Рика пододвинулась в сторону, когда глава опустился на край постели, усаживаясь боком, чтобы быть лицом к ней.  — Ну-у, у меня много любимых книг: «Горинносё», «Хагакурэ», «Речные заводи» и «Десять меченосцев». «Дом Тайра» просто больше всех нравится, и я её перечитываю. Недавно мы на литературе начали чтение «Сердце» Нацумэ. — прибавила, потерев слипающиеся глаза. Гирей слушал сипловатый голос воспитанницы. Глядя на свои руки, девочка склонила голову, и было в изгибе её длинной шеи с белой кожей что-то невинно-томительное, придававшее сходство с лебедёнком. — Она про довольно пожилого человека, Учителя, и молодого студента, который заводит с ним дружбу. Учитель живёт, как отшельник, и общается в основном только со своей женой, и ни с кем не сближается, даже с главным героем, и его это огорчает. Он не понимает, почему Учитель не доверяет ему, и думает, что на него повлияли какие-то трагические события в прошлом… Мы с Мизуки-сенсеем пока только начали читать, и мне очень интересно, что будет дальше. — её руки на одеяле сжались чуть крепче. — Знаете, Учитель немного напоминает мне Сейширо-сана.  — Вот как?  — Да. Он тоже никогда не говорил о своём прошлом, и о том, почему стал монахом в Шинкогёку… Гирей-сан, вы знаете, что до того, как принять сан, он был хантером?         Глава приподнял брови, но не казалось, что он был этому факту как-то удивлён. Монах был незаурядной личностью, и Рика догадывалась, что его жизнь до Шинкогёку была не совсем обычной, но её изумило то, что её наставник когда-то прошел Экзамен и получил лицензию. Однако больше ей не удалось ничего узнать. Сейширо-сан не был замкнутым человеком, напротив: монах был общителен, любил поговорить, обладал чувством юмора и мог подшутить над кем угодно, но в то же время — скрытным. Он тонко, с безупречной вежливостью умел обходить стороной любой вопрос о своей личной жизни, давая ответы, в совокупности которых у неё за весь прошедший год вышло очень туманное представление о том, кем был её собственный учитель. Возможно, ему было неприятно говорить о своём прошлом. Возможно, он не хотел делиться с ребёнком. Так или иначе, Рика, превозмогая любопытство, не приставала к нему с вопросами. Если не говорит, думала она, значит, так надо.  — Раз Сейширо-доно решил посвятить себя небесам и духовному совершенствованию, значит, на это были свои причины, не так ли? Теперь он нашёл своё предназначение, и идёт по выбранному пути, направляет чужие судьбы туда, где им следует быть.  — Наверное, вы правы. — девочка с  задумчивым видом пожевала нижнюю губу и добавила, постукивая указательными пальцами друг об друга. — Но я иногда думаю, за чем он охотился, когда был хантером?  — И представить себе не могу.  — Вот и я тоже…        Вдруг глава клана, подняв голову, пристально посмотрел ей в глаза со странной немигающей расчетливостью во взгляде, какой она у него раньше не замечала, и очень отчетливо произнес:  — Скажи, Рика, чему тебя учит Сейширо-доно?         На лице воспитанницы появилась оторопь, словно он застал её врасплох.  — Сейширо-сан? — Рика мялась с ответом, пытаясь понять, о чём же конкретно Гирей-сан её спрашивает. — Почему вы спрашиваете?  — Хочу понять, не дурно ли он на тебя влияет.         Прозвучавшая фраза заставила её нахмуриться. Какая-то часть её даже рассердилась, услышав это предположение. Дурно влияет? Уж если бы монах на неё дурно влиял, она бы в жизни не оказалась в столице! Возмущение нашло свое отражение в глубокой складке на переносице и поджатых губах, и, вставая на защиту учителя, заставило позабыть о почтении:  — Нет! Если бы не он, то я бы… я бы… — Рика не могла заставить себя произнести «умерла с горя», хотя так оно и было. Это Сейширо-сан пробудил в ней желание жить дальше, желание, которое едва теплилось в первые месяцы после смерти мамы и братьев, когда всё, чего ей хотелось — лечь к ним в могилу, когда в кошмарах звала их и умоляла вернуться, а потом просыпалась в слезах; это он играл с ней в шахматы, в сёги и в го, давал ей книги, чтобы отвлечь от плохих мыслей, не давал ей замыкаться в себе и погружаться в уныние, расспрашивая о её жизни, о её доме; это он спас её. — Гирей-сан, вы не правы, и я не понимаю, почему вы так подумали, Сейширо-сан замечательный человек, и я многим ему обязана…         Он прервал ее, подняв ладонь. Когда глава заговорил, голос его опустился на полтона, и приобрел оттенок, которого она раньше не слышала:  — Я хочу, чтобы ты правильно поняла меня, Рика. Теперь ты здесь, в моём доме, и больше ничем не обязана ему.  — Но послушайте… — Ты не можешь ничего мне говорить сейчас. Придержи свой язык до тех пор, пока я не закончу. — слова во рту превратились в кашу. — Я нисколько не умаляю того, что Сейширо-доно для тебя сделал, но тебе вовсе необязательно оправдывать все его ожидания. Я вижу, он сильно повлиял на тебя, но дальше тебе придется идти без его помощи.  — Гирей-сан, я вам по гроб жизни обязана, но понимаете…  — Нет, я не об этом, моя девочка, —  возразил глава, взял её ладонь, сжал пальцы. Рика сидела, опустив голову. — Я не жду от тебя благодарностей, лишь результатов твоего усердного труда. Они меня интересуют куда более, чем церемонил, поклоны и слова вежливости. Это будет стоить гораздо больше благодарности. Что я хочу сказать, Рика, теперь твоя задача — делать то, что требуется: быть достойной воспитанницей, поступить на службу к королю и выполнять свой долг. До этого времени ты полностью и безоговорочно подчиняешься мне. Это ясно?  — Понимаю… — пробормотала Рика в  смешанных чувствах; отчего-то его слова её растревожили, но пока не могла понять, чем именно. — Я понимаю.   — Уверен, что понимаешь.  — Да, господин. И я больше вас не опозорю. Клянусь вам. Вам не придется меня стыдиться.         Глава неопределенно улыбнулся. Когда её глаза встретились теперь с его голубыми глазами, пристально смотревшими на нее, ей казалось, что он насквозь видит её и понимает всё то нехорошее, что в ней делается.         Его взгляд прошелся по её лицу: потемневшим векам со слипшимися от слез ресницами, растрескавшимся губам, синякам под глазами. Девочка, покачиваясь, клевала носом, и квёло глядела перед собой, изо всех сил держа веки открытыми, но не прошло и пяти минут, как она уснула.         В тишине слышалось размеренное дыхание, вскорости перешедшее в сопение. Из открытых настежь окон по комнате гулял прохладный ветер, во дворе пронзительно трещали цикады. С гор надвигались многослойные тучи, захватывая все небо в мощные объятия. Открывшаяся ненадолго синь вмиг исчезла, проглоченная нашествием. Сквозь тонкую тучу проглядывала подернутая призрачной дымкой луна.         Мужчина поправил одеяло на погрузившемся в сон ребёнке, подтянув его чуть выше, затем наклонился и провёл костяшками пальцев по чёрным, блестящим волосам, разметавшимся по подушке. От неё пахло тончайшим, приятным мускусом; её дыхание было сладким и теплым, как пар над весенним родником. В нерушимой тишине было слышно, как бьется её сердечко. Гирей коснулся её запястья — трепещет, как птичка. С минуту он сидит, держа её руку. Легким, плавным движением он погладил свежий рубчик на носу, после чего облизнул большой палец и провёл по красным от сока гумми губам — ощущение, будто давишь едва распустившийся цветок из нежной плоти.          Он выпрямился и поднялся с постели. Палец, испачканный сладким соком, исчез во рту.    

***

      Церидних рассудил, что он свой долг выполнил, «наладил связи», как выразилась мать, а потому ему не обязательно больше здесь оставаться и можно смело покидать торжество. После обязательных частей свадебной программы толпа начала редеть, впрочем, несильно — в Зале Кику по-прежнему было полно народу — и супружеская пара готовилась к отбытию из дворца в резиденцию в Огасавара.         Глядя по сторонам (но не слишком явно, чтобы не вызывать подозрений), Церидних протискивался через ватагу гостей к выходу, но путь оказался настоящим испытанием с полосой препятствий. По дороге он вляпался в беседу с владельцем «Валь-д’Уаз», затем — с Суё Шимура, не отпускавшей его от себя, пока он не  принял приглашение зайти к ним на чай в Тансене, за ней — с кузинами невесты, блеснув безупречным выговором на реймер, за который получил ворох комплиментов. У самой двери его схватила за руку пожилая дама, дальняя родственница отца, и оттащила, чтобы вовлечь в беседу с надушенными старушечками, которые, сгрудившись вокруг него, бурно похвалили его костюм, осведомились о здоровье матушки, о Бенджамине, и, как понял Церидних, надеялись посплетничать узнать что-нибудь о невесте. Поглядывая на дверь, Церидних чувствовал себя Танталом, умиравшим рядом с источником, пока не пришла Арима Йонебаяши, которая вызволила его из-под натиска любопытствующих вдовушек, чмокнула в щечку и приказала явиться к ним с Сугой на обед во вторник.       Выбравшись из вавилонского пленения, Церидних наткнулся на Хайга, который поинтересовался у него, где Китагава. Сначала он решил соврать, что не знает, но передумал и обронил, так, между прочим, что видел её с каким-то мужчиной. Мужчиной? Каким мужчиной? О, прошу прощения, я его не знаю, господин Хайга, ни разу не встречал, но мне показалось, что они с Китагавой довольно близки... Курода сложил руки на груди, вперившись в него вопросительным взглядом из-под насупленных бровей, который не предвещал Китагаве ничего хорошего — она больше смерти боялась, что отец узнает, что её невинность досталась кому-то до свадьбы. Церидних знал, что та злилась на него из-за того, что он не объявляет об их отношениях, но флиртовать с другим у него на глазах, чтобы проучить его или… что, заставить ревновать? Серьезно? Боже мой, Китагава же не думает, что он поведется на этот дешевый трюк? Если да, то она еще большая дура, чем он предполагал.         Дав Хайга пищу для размышлений, Церидних, проходя мимо Зала Феникса, и заметил, как его мать, обмахиваясь веером, стоит с Севанти. Говорила в основном Умма, а новоиспеченная жена, шестая по счёту, в свою очередь, опустив голову, не смотря ей в глаза, слушала и кивала — вся спесь улетучилась, не оставив и тени. Где-то через минуту в зале воцарилась цепенящая тишина. — Надеюсь, мы с тобой друг друга поняли?  — Разумеется… Как вы скажете, Умма-сама, — залебезила перед ней Севенти. После чего новобрачная села на колени, раболепно поклонилась ей, после чего, приподняв подол её кимоно, коснулась его губами. Мать царственно махнула веером, и Севанти, поклонившись, удалилась из зала, точно горничная.   — Её Величество вас ничем не обидела?         Услышав голос, виновница торжества вздрогнула. Церидних стоял, привалившись к стене, и смотрел на неё, как кот, завидевший мышь.  — О, вовсе нет! — тоном, словно его мать была великодушным покровителем. — Я… я ещё так мало знаю о дворцовых порядках, и королева Умма была очень великодушна, предложив мне обращаться к ней с любым вопросом...        Она умолкла, нервно улыбнулась. «Запугала бедняжку» — усмехнулся Церидних про себя. Его мать занималась воспитанием королев с тех пор как он себя помнит — не пройдет и полугода, как Севанти будет ходить перед ней, как по струнке.  — Помните, о чем я вам говорил? — Церидних показал пальцем в сторону Зала Фениксов. — Я её имел ввиду.        Поклонившись, Церидних ушел, оставив супругу короля в шоке, добрался до ванной. Нагнувшись над раковиной, он пустил холодную воду из смесителя, нагнулся над желобом, сложил ладони черпаком и плеснул себе в лицо, поежился. Голове всё ещё надоедала боль, но теперь боль не стучалась в виски, а разлилась по всему черепу, превратившись в тупую и ноющую, от которой, он знал, ни одна таблетка ему не поможет — придется терпеть. Проведя ладонями по лицу, Церидних выключил воду, выпрямился, расстегнул пуговицу пиджака, распустил узел галстука-бабочки и без интереса уставился на самого себя в зеркало. Прошло от силы секунд семь  бессмысленного созерцания в собственное отражение, когда он уловил почти неслышный шелест шелка, запах духов, а за ними — стук.  — Цери, ты здесь? — донесся легчайший шепот за дверью.         Китагава. Следила за ним, что ли? Его взгляд упал на защелку. Черт, вот дурак, надо было закрыть. Успеет ли он дотянуться и защелкнуть, прежде чем ворвется его maîtresse? Церидних успел отдернуть пальцы за мгновение до того, как опустилась ручка. — Ты что, прячешься от меня? — Китагава зашла в ванную, подняв защелку, закрыла дверь, и прислонилась к ней спиной с неуверенной улыбкой, тем самым отрезав ему путь к свободе. По её виду и голосу он понял, что Китагава нашла его раньше, чем отец её.  — Прячусь, но ото всех.  — Бедненький мой. Устал? — Китагава приблизилась к нему и  потянулась, чтобы поцеловать, но Церидних отвернулся, не давая к себе прикоснуться. Она стояла, надув губки, глаза с поволокой, не то зовущие, не то сонные, будто её только что разбудили ото сна, в котором она тебя и видела.  — Ты на меня дуешься? — Дуешься: слово из лексикона Китагавы. Она так выражалась, когда они с ней были ещё детьми. — Прости, что надолго тебя оставила.  — Конечно же, я все понимаю, ты была очень занята, — отзывается Церидних, улыбнувшись. Не уловив иронии, она погладила его по руке.  — Скучал без меня?  — О, ничуть. — Ни капельки?  — Скучать не было времени, уж поверь. Свадьба оказалась занятнее, чем я предполагал. Да и с чего бы мне обижаться на всякие пустяки? — в животе у неё после этих слов стиснуло — это её он считал пустяком? — Хорошо что тебе было в это время чем заняться.  — Цери, прости. — Ей вдруг отчаянно захотелось подчиниться, сделать ему приятно, чтобы снова ему понравиться. Её тон стал заискивающим, и Китагава ненавидела себя за это, за то как цепляется за него. — Чего ты хочешь?  — Сейчас? Домой, принять ванную и лечь спать. — А как же?… — она захлопала ресницами. — Мы же хотели взять с собой того парня и поехать ко мне…  — Ах, да, совсем из головы вылетело. Извини, не сегодня, Кита. Я до смерти умаялся, мне надо отдохнуть.  — Я могу в этом помочь.        Китагава взяла его руку и подняла к своей груди, потом к губам. Её дыхание стало совсем слабым. Веки трепетали в замедленном движении, взгляд из-под густых ресниц смотрит искательно. Наклонив голову, она целует его в губы, сначала касаясь нижней языком, потом, видя, что он не противится, обхватывает его за шею и жадно впивается в рот. Церидних не шелохнулся — не притянул её в объятия, не сделал шаг в её сторону. Он стоял с открытыми глазами, косо наблюдая за поцелуем в отражении, будто человек за кулисами, который наблюдает за сценой, в то же время находясь в гуще событий. Китагава сминала его губы — глубоко и ненасытно. Она обожала поцелуи, находя, как и все женщины, в них занятии чувственное удовольствие, и готова была целоваться до потери пульса. Церидних не переносил это бессмысленное, слюнявое лобзание, но сильно не сопротивлялся, уступая не сколько в угоду Китагаве, а сколько для себя самого — после поцелуев та становилась податливой и готовой сделать всё, если покажешь как. Китагава была хороша, но отношения с ней похожи на то, когда приходишь в дорогой ресторан и заказываешь одно и то же блюдо: обслуживание, сервировка, качество еды на высшем уровне, но со временем вкус приедается и перестает приносить прежнее наслаждение. Боже мой, да со всеми так, что с ней, что с другими.         Оторвавшись от него, Китагава взглянула ему в глаза. Губы горячо покалывало и тянуло. Мозг за зрачками с ленивым интересом следил за тем, что будет дальше. Пока она была занята его телом: целовала, обнимала, тёрлась об него, прижимаясь, как будто весь он был сложной, дорогой игрушкой, дарящей будоражащее наслаждение, Церидних незаметно стер большим пальцем со рта слюну. Её руки искательно забегали по его груди поверх сорочки. Придвинувшись ещё ближе, она отвела складки кимоно, слегка развела бедра, стянула вниз кружевные трусики, взяла его за ладонь и погрузила два пальца в тугую глубину — её возбуждение на них было скользким и влажным.   — Хочу тебя. — жарко выдохнула ему в ушко. Прижавшись щекой к его шее, Китагава двинула бёдрами — из неё вырвался блаженный стон — и принялась ласкать себя его рукой. Кожа была липкой, от неё пахло духами, потом и сексом — чисто плотский запах, грязный и сладковатый.        Церидних усмехнулся.  — Вижу, ты завелась на полную катушку?        Китагава опустилась на колени, потянулась к ширинке, начала расстегивать ему брюки. На мгновение он положил руку ей на затылок. Замерев с протянутыми руками, она посмотрела на него снизу вверх — игривый взгляд, исполненный обещания. Прелестное зрелище.  — Это все, конечно, очень мило, но я не в настроении. — не поднимая с колен, Церидних переместил руку с затылка и погладил по щеке. — Я позвоню, дорогая.         Китагава непонимающе свела брови на переносице.  — Ты меня не хочешь? — вырвалось изо рта одно, но глубинный смысл фразы был иным: «Почему ты меня не любишь?».  — Я этого не говорил.  — Тогда останься.   — Господи, ну ты и бесстыдница, Кита. Хочешь взять у меня в рот в туалете на свадьбе моего отца? — он вскинул брови, обнажив сжатые зубы в ухмылке, заставляя её покраснеть. Китагава знала, что Церидниху плевать на приличия — ему просто захотелось полюбоваться тем, как она мучительно краснеет. Не столь давно, в то время как на центральной сцене Оперного театра подходило к концу время, отпущенное доктору Фаусту по договору с Дьяволом, они трахались позади кресел, на скрытой от взглядов из противоположных лож банкетке с ножками в виде козлиных копыт. Её поставили туда будто специально, чтобы впавшие в экстаз любовники могли удалиться туда, пока оркестр под виртуозное бельканто продолжал выдавать каденции из оркестровой ямы. — Если тебе не хватает разнообразия, я что-нибудь придумаю, но в другой раз… Или как насчёт того парня, которому ты строила глазки, раз уж тебе невтерпёж?         В комнате повисла тишина. Китагава уставилась на него, хмурясь, явно не понимая, о чём это он, но потом до неё дошло.  — Ты ревнуешь, что ли? — смех, вырвавшийся из нее, прозвучал нервно.  — Ну что ты, какая ревность. Но откуда мне знать, может, после меня тебе захочется проследить за ним до укромного места, и ублажить его ртом? Как тебе? Не возбуждает? Или найди кого-нибудь другого. Ты же на любого набросишься, кто проявит к тебе внимание. — он провёл большим пальцем по накрашенным губам, размазывая красную помаду вокруг рта, затем обхватил за челюсть, сдавливая желваки, крепко, больно. — Ну вот, теперь ты похожа на то, что у тебя внутри. Вперёд, на охоту. Не подавляй свои желания. Это вредит здоровью.         Лицо Китагавы покрылось красными пятнами, она сжимала челюсть и раздувала ноздри. Взгляд Церидниха под полуприкрытыми веками сверкнул, довольствуясь её видом, стоящей перед ним на коленях, с размазанной по всему лицу помадой, как у какой-то изголодавшейся шлюхи. Ему доставляло удовольствие видеть, как у нее надуваются губы и на глазах выступают слезы. Китагава пыталась найти ему оправдания. Она знала, как иногда хочется сделать кому-нибудь больно — это приносит облегчение. Но иногда в её голову закрадывались мысли, что его внимание к ней продиктовано даже не похотью, а ублюдским желанием овладеть, поставить на колени, заставить свою жертву исходиться от страсти и тоски. Быть объектом страсти — вот что доставляло ему глубочайшее удовлетворение. Видеть в глазах очередного побежденного, как тает последняя льдинка сопротивления, сообщая, что передача власти успешно завершена. Вот что заводило его на полную катушку. Всё в его внешности, от зеленых глаз до волнующей, сладострастной улыбки, было нацелено на жертву с одной целью — получить над ней власть. И поперек лба было написано: «Боже, как я люблю видеть её взгляд, когда она понимает, что беспомощна! Заставлю её хотеть меня. А затем отвергну, и буду повторять это снова и снова, пока она не захочет умереть! Но и этого я ей не позволю: она будет медленно чахнуть от своей беспочвенной, безнадежной, безответной страсти, словно от голода или жажды». Словно он желал организовать ей персональный круг ада.  — Ц-цери, я… — Развлекайся, Кита, развлекайся, моя миленькая. Если хочешь знать, меня не волнует, сколько парней тебя трахает. — прожурчал он медовым голосом и потрепал её по щеке; Китагава дернулась, как от пощёчины. — Потом расскажешь, как оно. А я пойду. Устал я уже от этого цирка жизни.  — Что?… — растерялась Китагава, по-прежнему стоя перед ним на коленях,  глядя на него снизу, как побитая собака. — В-в смысле? Ты уходишь? Но свадьба ещё даже не закончилась, что скажут гости… — И что с того? Придумай мне какую-нибудь уважительную причину. — Цери, пожалуйста, прости! — прошу тебя… Твоя мама… Её Величество будет спрашивать где ты.  — Скажи ей, что мне стало плохо. Скажи, что я отравился устрицами. Скажи, что я уехал по срочному делу, вопрос жизни и смерти. Скажи, что меня похитили якудза. Включи фантазию. Что-нибудь да выдумаешь.  — Цери, пожалуйста, не уходи! Постой! Пожалуйста! — с мольбой вскрикнула Китагава, схватила его за пиджак, когда он попытался уйти, — Прости меня, прости, я поступила, как дура, но я... Позволь мне пойти с тобой, я сделаю всё что скажешь…  — О, не сомневаюсь. Ты исполнительная девочка, только теперь пусть твои лучшие качества оценивает кто-то другой.         Обогнув Китагаву, Церидних протянул руку, опустил  защелку и вышел из ванной, не обращая внимания на долгий, рыдающий стон и мольбы. По дороге он вытер салфеткой рот покрытый пятнами от помады, схватил с подноса первого попавшегося официанта бокал шампанского и осушил его залпом. Марк стоял возле бара и жадно доедал оставшиеся блины с икрой. Заметив, что Церидних на него смотрит, и кивнул на дверь, всё, валим отсюда! — Куда едем, босс? — спросил Марк, когда подскочил к нему, дожевывая закуски.  — В Ичигая.       В распоряжении Церидниха был просторный пентхаус в центре Тансена в элитном районе Ичигая в железобетонном восьмидесятиэтажном жилом небоскрёбе, еще одна квартира в Хигасияма и дом в пригороде Датокобе в получасе езды от города. В Хойгоджо-но-мия он перманентно жил лет до восьми, получая образование у лучших гувернеров, пока его не засунули в школу-пансион в Каваноэ, а оттуда — в Королевское военное училище, потому родовой дворец он не считал своим домом. Он не испытывал привязанности ни к местам, ни к вещам, ни к людям, испытывая одинаковую частоту теплых чувств к месту, где прошло его детство, и к гостиничному номеру. А насчёт Тансена Китагаве он соврал. Он ненавидел этот поганый город.         Они спустились на нижний ярус с подземной парковкой. Церидних нашёл ключи, кинул Марку, и сел на заднее сидение припаркованного «Ягуар». Глухой рокот заводящегося двигателя, и автомобиль плавно выехал наружу через винтовые пролёты и целый «кротовый» лабиринт под территорией дворца. Это был целый комплекс засекреченных  подземных тоннелей и бункеров. По правилам, все машины, въезжающие на территорию дворца и покидающие его должны отмечаться на внешних и внутренних КПП, но пару лет назад он случайно выяснил, что в экстренных случаях, например, угрозы безопасности для членов королевской семьи в виде вооруженного нападения, бомбардировки или теракта, существует сеть тоннелей, которая оперативно выводила за пределы дворца на несколько километров. В мирное время комплекс не использовался для эксплуатации и доступ к нему был строго запрещен, но время от времени им пользовались для личных нужд. Несмотря на то, что свадьба короля — мероприятие приватное, возле ворот дворца с самого утра стояли лагерем толпы журналистов, репортёров и фотографов, надеясь ухватить хоть один кадр, а ему вовсе не прельщает светить лицом на страницах какой-нибудь второсортной жёлтой газетенки.          Они проехали парк Наоки на проспект Акиба. На часах одиннадцать вечера, но Тансен даже и не думал спать, и на перекрёстке они угодили в пробку. На Центральном мосту выстроилась целая очередь из машин. Они просто ползли, а вскоре встали наглухо. Может, произошла авария? Только этого не хватало… Положив локоть на дверь, Марк высунулся из окна, чтобы поглядеть насколько серьезна внештатная ситуация на дороге. Вдалеке лихорадочной чехардой крутятся и мигают красные огоньки, синие огоньки, вспышки, которые бьются в темноте.  — Ну что там, движется?   — Метров через триста улица перекрыта копами. — затем посмотрел в зеркало заднего вида и чертыхнулся под нос. —  Пойду гляну, что происходит. — тот поставил машину на ручник и вылез из салона. Чтобы не привлекать ненужного внимания, с «Ягуар» сняли королевские регистрационные знаки, и сейчас ехали по Тансену, как обычные смертные, а обычные смертные ждут. — Авария. — сказал он, запрыгнув обратно. Захлопнул дверь, уперся руками в руль,  включил задний ход, сдал назад. — Слышали, что в этом квартале в последнее время орудует серийный убийца. Среди тумана и кофеен кто-то забавы ради убивает влюбленные парочки.         Церидних безразлично хмыкает. Всю дорогу мобильный не затыкался — кто только не названивал ему: то мать, то её ассистенты, то Китагава, то Юкимура, то головешки из королевской администрации и даже Бенджамин. Можно подумать, увидев от него звонок, он бы ответил. Если б позвонил отец, то еще может быть, но тому сейчас вряд ли есть до него какое-то дело. Скорее всего, он даже не заметит его отсутствия, если только ему не скажут, что он сбежал с вечеринки. А вот мать наверняка надулась, «куда это подевался Церидних?», фырк-фырк… Церидних глянул на дисплей — список пропущенных звонков приближался к отметке двадцать. В этот момент мобильный в руках снова завибрировал.        Он отключил телефон,  бросил на сидение, порылся во внутреннем кармане пиджака и достал сигареты.  Продолжая терзать зажатую в зубах сигарету, Церидних подпер рот кулаком и смотрел в окно.  — Вот дрянь. — буркнул он.  — Вы что-то сказали, Ваше Высочество?  — Нет. Смотри на дорогу.        Они въехали в старый район Готанда, застроенный матиями, загрохотали по булыжникам, ночной монохром, со всех сторон давит эпохой Эдо, черной воде пруда перед храмом Нэдзу танцуют серебряные грошики. Церидних смотрит на мимо мелькающие картины города периферийным зрением, как мы иногда смотрим не прямо на предмет, а чуть мимо него, чтобы различить его в темноте.         Подъезжая к Ичигая, Марк сбавил скорость. — Ах ты, чёрт. Босс, кажется, здесь оккупанты.         Церидних подался вперед. На боковой улочке выстроились два ТВ-фургона со спутниковыми антеннами, несколько репортёров и газетных писак стояли прямо у входа в башню. Из-за приватности церемонии королевской свадьбы журналисты пошли на абордаж и теперь караулили всех причастных на пороге жилья в надежде получить снимок.  — Настырная падаль. На хрен их. Поехали отсюда.         Спустя полчаса они были в Датокобе. На возвышении равнины, практически на самом обрыве, окруженный сосновым бором, стоял двухэтажный особняк в стиле ренессансного палаццо: правильные формы и чёткие линии натурального светлого камня и рустовкой в форме ромбиков сочетались с фасадами, барельефами и тяжелыми, мощными карнизами, а между карнизами стояли плоские пилястры.  — На связи. Как будешь нужен — позвоню. — Церидних вылез из машины и захлопнул дверь.         В вестибюле почти абсолютная тьма. «Ягуар», мигнув фарами, бесшумно исчезает во тьме, петляя по извилистой подъездной дорожке в плотной густоте хвойного леса. Принц Какина остается наедине с собой, вдали от шумной сутолоки. Лестница на мраморном косоуре и гладкими перилами под скользящей рукой, комнаты с гладкими фасадами природных оттенков. Мебель из розового дерева: диваны и кресла с обивкой из парчи, тафта или шелка, старинные комоды и громоздкие шкафы — с золочением и патином. В солнечные дни комнаты яркое, воздушное, в облачную погоду — приглушённое и уютное. Снаружи — буйно цветущий сад, поросший амброзией, из хмельно благоухающих растений: астильба, тубероза, олеандра, персика и вереска. Над фонтаном из травертина и каррарского мрамора с эллинической статуей Цирцеи, на эликуле склонились лавры и ильмы. В дальнем конце сада стояла беседка в виде восьмиколонной ротонды, увитая плющем и виноградной лозой. За садом Церидних ухаживал сам. Далеко внизу, за пределами небольшого райского дендрария — город, чье раскинувшееся во все стороны мерцание притушено саваном смога.         Принц Церидних проходится по дому, направляясь в самую глубь, спускается вниз по лестнице, на цокольный этаж. Двустворчатые двери, за которыми находилась мастерская, открываются бесшумно, с легчайшим усилием. Прежде, чем их открыть, необходимо ввести код от сигнализации на панели возле двери и приблизить лицо к сканеру, пройти биометрическую проверку идентификации личности по сетчатке глаза; охранная система дома с беспроводными датчиками, IP-видеокамерами и круглосуточным контролем по своему уровню обеспечения безопастности могла посоперничать с Национальным музеем Арендела в Эрдингере и галереей Юнибаккена в Остерхальме.         Мастерская — любимое место в доме. Возможно, самое любимое из всех, где был Церидних. Здесь он отдыхает душой в уединении, вдали от людей, погружаясь в то, что обожал больше всего на свете. Даже пахло оно для него просто прекрасно, хотя многие бы, если бы им было бы позволено переступить порог, с ним не согласились: воздух пропитан ядрено-токсичной вонью скипидара, даммарным лаком для холстов, маковым маслом, акрилом и разбавителями для красок. Помещение было огромным, размером с дворцовую залу, с низкими потолками и деревянным полом с белесоватыми потеками там, куда выплескивался растворитель или казеиновый клей. На любой плоской поверхности тут и там лежали в беспорядке самые разнообразные принадлежности — мастихины и кисти, масленки и палитры, уголь, сепия, сангина, пастельники, этюдники. В углу на приземистом столике стояла мисочка терпентина — пахучая сливочно-коричневая гладь, густая, словно ириска, помешивать которую было одно удовольствие. Церидних готов был проводить здесь дни и не испытывать ни малейшего желания в контактах с внешним миром.                    Мастерская делилась на две части: непосредственно рабочая зона и пустое, замечательно освещенное пространство с отрегулированным климат-контролем, влажностью и вентиляцией, где на голых стенах висели подлинные картины известнейших и виднейших живописцев, мастеров романтизма и гравюров — Рембрандта, Гойя, Веласкеса, Блейка, Дюрера, Делакруа, Рубенса, Боттичелли, Тициана и многих других.        Церидних прошел через мастерскую, подошел к мольберт с незаконченной картиной, изображавшей Данаю, над которой работал несколько недель. Пока он изучал взглядом холст, его губы беззвучно шевелились, и время от времени он почесывал голову, как какой-нибудь недотепа. Церидних множество раз изображал богатый мимический репертуар — нежность, сопереживание, смятение, вина, потрясение, грусть, любовь. Он никогда не испытывал ни одной из этих эмоций, хотя в жизни умеет симулировать их все, но сколько бы не пытался, никак не мог передать их на бумаге — на ней фальшь была видна. Никто не замечал, но однажды опытный, вооруженный взгляд художественного преподаватель в пансионе наставника её заметил.        «Твои картины хороши — с технической точки зрения. Композиция, сочетание формы и содержания, техника, цвета. Не к чему придраться. Но они пустые и не вызывают никаких чувств. Смотришь на картину, и видишь только мастерство художника, но его самого в ней нет. Как будто смотришь на качественную подделку».        Качественная подделка… Ему явно не доставало нечто не явного глазу, но воспринимаемого нутром. Тело он писал с откровенным наслаждением, упиваясь красками и формой, но как только дошел до лица — застрял. Чтобы добиться нужного оттенка томления на лице Данаи, двусмысленности её улыбки и взгляда, Церидних даже пошёл кое на какие крайние меры, но это не помогло — как ни старайся, получалось неестественно и скованно. Несмотря на выверенность композиции живописи, ей чего-то не доставало.         Незаконченная картина не давала ему покоя — цыкнув с досадой, он с трудом заставил себя отвернуться от Данаи, на которой зациклился. Когда он чем-то загорался, то имел привычку слишком погружаться и не мог остановится, пока не доведет дело до конца, поэтому навязчивые мысли о том, что ему ещё сделать, чтобы добиться того результата, к которому он стремился, не желали отпускать его. Закинув руки за голову, он шумно вздохнул и босиком направился в импровизированную галерею, скользя взглядом по висящим в тяжелых рамах картинах. Вот Боттичелевская «Весна» — нимфа, увешанная гирляндами цветов, левая грудь обнажена, к ногам падают цветы, а бледный Зефир тянет к ней руки из леса. Следом за картиной находится его последнее приобретение, «Похищение Персефоны» Джованни Лоренцо Бернини — Персефона, рвущаяся прочь из рук владыки царства мёртвых. История, сокрытая в скульптуре, трагична: Зевс отдает в жены своему мрачному брату Аиду, властителю царства теней и умерших, прекрасную дочь Персефону, богиню плодородия и покровительницу всего живого на Земле. С его помощью Аид похищает её из цветущего сада, где молодая богиня резвилась со своими сестрами, Артемидой и Афродитой, и с ним должна была жить Персефона, заточенная во мраке подземного царства. Мать, увлекающаяся древнегреческой мифологией, в детстве рассказывала ему легенды, зная их наизусть — из её уст они звучали словно сокровенные тайны, передающиеся шепотом: о богах, перманентно вторгающихся на землю и наводящих суету среди людей, о подвигах Геракла, Персея и Ясона, об Орфее и Одиссее. Церидних страстно любил эти истории, хотя и не обманывался их очарованием — олимпийские боги и их отпрыски никогда не казались ему величайшими или мудрейшими созданиям, и зачастую впечатления от их поступков и похождений вызывали презрение: ленивые, праздные, похотливые, вспыльчивые, злопамятные, завистливые, вздорные и распутные до безобразия, мало чем отличавшихся от людей от сохи, грубых солдафонов, пьяниц и шлюх. Чего стоит один только Зевс, без чьих любовных подвигов не было бы и половины того, что человечество знает о Древней Греции! Не то что в других культурах, где истории и божествах напоминали жития святых… Но именно это его и притягивало — их не облагораживали, не «отмывали» от грехов и мерзостей, выставляя все их неприглядные черты напоказ. Боги, кроме своего божественного происхождения, едва ли чем-то отличались от смертных — также третировали друг друга, были падки на красоту, жадны до власти, любили присочинять, обманывали, лицемерили, не знали меры в вине и похоти, принимали решения импульсивно, особенно если это касалось исполнения их прихотей, баловались содомией. Потому ему бывало смешно, когда человек  высшей касты не упускал случая напомнить окружающим о своем знатном происхождении, словно этот факт возвышал его над прочими людьми, делая из него личность благочестивую и благородную, в то время его «голубая» кровь вполне могла течь по артериям и венам конченного человека.         «Галерея» заканчивалась дверью, ведущей в небольшую комнатку, похожую на подсобное помещение, в котором находились предметы, которые более пугали, чем услаждали того, кто смотрел на них. При первом взгляде они щекочут нервы, подобно тем гротескным фигурам, которые мастера итальянского Возрождения вплетали в свои орнаменты, но потом понимание природы этих предметов заставляет испытывать ужас и страх.        Церидних плеснул себе коньяк на два пальца и опустился в затянутое в буйволиную кожу кресло перед шкафом из массива ореха с бронзовой фурнитурой и роскошной резьбой. По бокам от шкафа на экспозиционных витринах за пуленепробиваемым стеклом лежали реликвии из человеческих останков: содранное лицо, череп младенца с рогом, волосы любовницы Папы Римского. Полки шкафа были пусты — почти пусты, если не считать стоящего на средней футляров с глазными яблоками клана Курута. Алые глаза обошлись ему в шестьсот миллионов дзени, но это  расточительное приобретение того стоило. Когда-то эти глаза ошеломили его с первого взгляда. Никогда раньше он не видел ничего подобного — пожар, горящий в их радужках, разжёг в нём целую бурю, чего не удавалось ни одной вещи и ни одному человеку. Впервые он увидел их год назад, у человека, который и поспособствовал тому, что сейчас они находились здесь. Сделав глоток вина, Церидних коснулся кончиком языка верхней губы, снимая с неё бронзовую каплю.         «Они сидели наверху, в его гостиной. Церидних смотрел в расширенные зрачки Нольте. Не поймешь, то ли обкурился, то ли в экстазе от предвкушения созерцания своей добычи. Коллекционер открыл деревянную коробку. Внутри, на бархатной подложке, лежала пара стеклянных футляров, а внутри… Святые угодники… — Они выглядят даже лучше чем я ожидал. — пробормотал Церидних, проводя по стенкам пальцами, как Фома Неверующий — по ладони Христа. — Амброзия вне Эдема.  — Восхитительны, да? Увидеть их вблизи это всегда немножечко как удар под дых. По-крайней мере, со мной так и было. Глаза принадлежали взрослому мужчине. Если изучить оттенок, то можно понять, что это был полукровка. Видите, Ваше Высочество? Цвет между фалунским красным и кардиналом.  — Тот наёмник получил свой гонорар? Не проболтается? — Всё улажено. Мы с ним давно знакомы, он не из болтливых. Делает то, за что ему платят, и тут же забывает — настоящий профессионал.  — Как он его убил? — спросил Церидних. Его палец скользит по футляру — прикосновение без касания, между поверхностью и его пальцем — тоненький зазор с облатку для причастия.        Нольте поднял брови — не ожидал подобного вопроса — и делано посмеялся.  — Ха-ха-ха… Если бы я знал, что вас это заинтересует, господин Церидних! Но, видите ли, я никогда не спрашиваю исполнителей о том, как они выполняют свою работу. Я придерживаюсь мнения, что вы платите за работу, о которой не хотите думать, чтобы о ней не думать.  — Что ж, и то верно.  — Или я спрошу?  — Не утруждайтесь. Думаю, вы правы».        Церидних поднес бокал к губам. В его жизни был опыт извлечения глазных яблок из глазниц, так что он понимал, до чего это кропотливая работа — экзентарация, вытащить столь нежный орган, не повредив оболочку, сосуды и нерв. Они упругие и плотные, но если лезвие соскользнет, то испортит его форму, а форма — важная часть эстетической составляющей, конечно, после сохранения целостности радужки. Впрочем, Церидниха интересовала не техника, а то, что ей предшествовало. Как он добился того, чтобы глаза приобрели свой неповторимый цвет? Глаза клана Курута единственные в своём роде из-за уникальной способности радужки наливаться оттенками красного, когда их хозяина обуревают сильнейшие эмоции.  Восприятие красоты очень субъективно, и во многом зависит от личных предпочтений, но глаза клана Курута не могли оставить равнодушным никого — они сражали наповал, завораживали, обезоруживали, от них исходила огромная притягательная сила, от их откровенности, столь открытой демонстрации буйства эмоций и чувств, доведенных до их крайнего выражения. Церидних представил, как они кипят внутри этого Курута и вырываются на волю будто выпущенные из клетки звери, готовые рвать и сметать всё на своем пути, дикие, безудержные, полные первобытных инстинктов, прямолинейные…       А потом он представлял тёплую кровь на руках. И это возбуждало его ничуть не меньше.