Глава тридцать первая. Неопалимая купина. Часть вторая.

      Хорошо вымуштрованное дитя взялось за протянутую руку. Крепко её сжимая, он направился к машине. Рика шла за ним, еле поспевая, кривясь от боли. — Гирей-сан, пожалуйста, скажите, что… — попыталась она задать вопрос, но её пресек ледяной голос: — Помолчи, Рика.       Содрогнувшись, Рика замолчала. Водитель открыл перед ним дверь с пассажирской стороны, и тот сел в салон. Она поспешным шагом обогнула «Бентли», приказывая себе не оборачиваться на усадьбу Киндай.       В машине, которая заводилась нажатием кнопки, было так тихо, что Рика поначалу даже и не поняла, что они тронулись с места. Если не смотреть в окно, то ощущение было такое, словно они ехали в некую ширь и бездонность.       Между передними и задними сидениями была установлена тонированная заслонка, через которую пассажирам сзади было видно, что происходит спереди, но тем, кто сидел на передних, то, что происходит сзади — нет. Не видно и не слышно. Ощущая под собой утробное ворчание движка, Рика уставилась на ворсистый коврик под ногами, буквально парализованная всем, что случилось за столь короткий отрезок времени. Спустя несколько минут, проведенных в попытках освободится от одолевавших её страхов, она осмелилась посмотреть на главу клана, и увидела, что тот с отрешенным видом что-то печатает в телефоне. Экран мерцал в полутьме. Рика отвернулась к окну, где за стеклом проносились смазанные серо-коричнево-зеленые пейзажи леса и гор, и грызла ноготь на большом пальце пока не скривилась от внезапной боли, отняла руку ото рта и увидела, что задрала ноготь. — Что случилось?       Вопрос в густой тишине салона прозвучал неожиданно громко. Вырвавшийся из неё вздох получился долгим, шелестящим, перепуганным. Сердце ровно и тяжело колотилось в горле. Глава успокаивающе погладил её по плечу, взял её холодную, влажную, как лягушачья лапка, ладонь, сжал в своих пальцах. — Не бойся. Говори как есть. — попросил он. — Не волнуйся. Я обещал, что больше тебя не трону. — Н-нет, я не… я вовсе не… — дрожащим от волнения голосом Рика попыталась опротестовать предположение, разнервничавшись ещё больше — спина под кимоно вспрела, затылок взмок от пота. У неё кружилась голова, а желудок сводило спазмом, и боль была острой, как в воспалившемся зубе. — Тш-ш, тихо, тихо, всё… Успокойся, голубка, теперь всё в порядке. — приговаривал глава, поглаживая большим пальцем кожу на её запястье круговым движением. Он сидел достаточно близко, чтобы она могла почувствовать запах его одеколона: что-то терпкое, древесное, смолистое, со слегка дымным запахом с тёплыми, насыщенными оттенками, будто веточки уда, подожженные на костре. — Почему ты убежала от Шиоты? Что произошло? — Шиота-сан… — говорить было трудно. Язык прижался к небу. Ей не хотелось произносить слова, которые собиралась сказать вслух, слышать их своими ушами, но понимала, что надо. Она дала слово, что больше не будет ничего скрывать от Гирей-сана. — Обвинила вас в смерти отца.        Пауза, повисшая после этих слов, повисла не более, чем на секунду. Рот главы скривила странная усмешка. — Понятно. — протянул он. — Не расскажешь поподробнее?       Пришпоренная испугом, Рика, сглатывая пересохшим горлом, пересказала всё как есть, слово в слово, тарахтя, как пулемёт, без остановки. Переведя дыхание, она посмотрела на Гирея. Тот полминуты молча смотрел на нее, не говоря ни слова. Он не задал ей ни одного вопроса, глядя на неё так, словно и видел её, и в то же время нет, как люди, которые слишком поглощены мыслями в своей голове. Из-за света солнца, косо проникающего в салон из-за створки, его голубых глаз за стеклом почти не было видно. — Это гнусная ложь! — Конечно. — Я ей не верю, ни одному её слову! — Безусловно. — Гирей-сан, я боюсь, что она хочет вам навредить… — Вне всяких сомнений. — говорил он почти будничным тоном, словно Рика сообщала ему, что в прогнозе погоде на завтра обещали грозу. И потом он вдруг спросил: — Ты слышала ещё что-нибудь, о чём говорила Шиота? — Что?… — Я спросил, ты ещё что-то слышала?       Уставившись на кожаную обивку впереди стоящего сидения, Рика кусала щеку с внутренней стороны. — Я слышала… Шиота-сан говорила о господине Канаме… — Ги, — неопределенно отозвался глава. И потом спросил: — И что же ты услышала?       Смежив веки, Рика ответила не сразу. Какое-то время она не отвечала, соображая, как следует поступить, совсем не уверенная, может ли обсуждать с главой членов его семьи, и к тому же не могла найти слова изложить перед ним сведения, которые подслушала ненароком. — Голубка, — позвал её глава вкрадчиво, коснувшись щеки и привлекая внимание. — О чем ты хотела мне сказать? — Гирей-сан, прошу прощения, но я не уверена… Я не знаю… То есть, я не уверена, что у меня есть право говорить с вами о личных делах членов вашего клана… — Рика, тебе не о чем волноваться. — невозмутимо прервал ее глава, не дав закончить мысль. — Ты не делаешь ничего предосудительного. Будь спокойна, мы не будем обсуждать членов моей семьи или сплетничать о них. Разве об этом шла хоть какая-то речь? Разве я хотел от тебя именно этого? — Нет, господин… — Вот именно. Ты просто скажешь мне, что услышала от Шиоты и всё. — разговаривая с ней, как с малым несмышленным дитём, он погладил её по руке, взял пальчики в свои и ободрительно стиснул. — Никто не будет тебя ругать. Ты же не поклялась хранить то, что слышала, втайне? — Нет. — Конечно, нет. — Но я подслушивала, — сказала девочка упрямо. Гирей вздохнул, набираясь терпения. — Да, но ты ведь сделала это не предумышленно, не так ли? Ты же не хотела подслушивать. Просто так получилось, верно? — Рика кивнула. — Видишь ли, моя девочка, я совсем не уверен, что Шиота не хочет навредить ещё кому-то помимо меня. Что если это мой дядя?       Рика пришла в замешательство. — Гирей-сан, я не понимаю… — Я поясню. Я уже говорил тебе, что Шиота до сих пор не может смириться с тем, что мой отец не сделал её главой, и попыталась лишить меня жизни, чтобы заполучить власть в свои руки. Не думаю, что она оставит попытки закончить начатое. Такова эта женщина. И чтобы защитить свой клан, мне нужно знать, что ей известно. Я пытаюсь донести до тебя, что тебе следует рассказывать мне обо всем. А если ты будешь молчать, то я не смогу этого сделать. Ты знаешь, что значит потворствовать человеку, который так себя ведет?        Рика помотала головой. — Хотя, может быть, ты полагаешь, что поступаешь правильно, что не хочешь лезть не в свое дело, тем не менее, ты предаешь моё доверие к тебе. Понимаешь, почему? Ты же не хочешь, чтобы я сомневался в твоей честности?       Воспитанница смотрела на него с широко раскрытыми глазами. — Ты не делаешь ничего плохого, Рика. Будучи откровенной со мной, ты поступаешь как лучше для моей семьи.       Гирей видел, как воспитанница мучительно мнется, скованная нерешительностью и утомительными мыслями о том, что поступает неправильно, и ждал — ждал с растущим нетерпением, но видел, что подталкивать её более нет необходимости. Нужно время, чтобы дать ей осмыслить его слова и поверить, что она делает это во благо его семье.       В конце-концов, Рика сказала ему все, что услышала — о Канаме, Дуазуль, обо всем, что донеслось до её ушей. Гирей какое-то время сидел, не шевелясь. Услышанное взбудоражило его настолько, что он едва сдерживался. Ум его метался, перебирая массу возможностей, открываемых тем, что он узнал. Ах вот как… Значит, слабое место Канаме — Дуазуль. Понятно, почему он ничего не знал — вся эта история случилась ещё до его рождения, и все держали рот на замке, потому что Дуазуль вышла замуж за короля. Сведения подобного рода могут породить всякие домыслы, а домыслы неизбежно превращаются в слухи, которые способны уничтожить репутацию, которая у королевской особы обязана быть безупречной. Дуазуль вполне могла иметь связь с Канаме и после брака. Почему нет? Конечно, это крамола, которая считается не просто незаконной, а изменой династии, караемая изгнанием к «неприкасаемым», но чувства нередко побеждают рассудок. А если один из её детей не от короля? Что им мешало спать друг с другом? Да ничего. Что если если отец одного из них не Насуби, а Канаме? Или не один? Гирей задался этим вопросом. О, он бы многое отдал, чтобы знать наверняка! А вдруг? Почему бы и не узнать? Вдруг это окажется правдой? Это было бы великолепно. О подобном рычаге воздействия можно только мечтать. Даже доказательство их связи, достаточно убедительное, чтобы погубить этих двоих, тоже сойдет. Ха… Кто бы мог подумать, что у его холодного, черствого, угрюмого дяди нож в сердце какая-то женщина? Нет, не просто женщина, а королева! Оказалось, не только Шиота, и Андо с Ринтаро имели посредственные, хрупкие и уязвимые слабости, но и Канаме! Гирей чуть не расхохотался. Знать бы, как много известно Шиоте… В голове у его тётки, «принцессы Йонебаяши», как её назвали в молодости, наверняка целый кладезь ценных сведений, которые бы пригодились для его планов. Вопрос в том, каким образом ему оттуда их получить. Шиота очень подозрительная и доверяет лишь своему ближайшему окружению, в который входит Умма, Сугияма, Фудзи с Макией, её служанки, Сумире и Юкио, её ближайшие телохранители. Кто-то из дворца и прочих кланов кугэ? Определенно. — Гирей-сан?       Взволнованный голос воспитанницы отвлёк его от размышлений. — Ты сделала правильно, что рассказала мне обо всём. Ты умница. — Гирей погладил её по голове. Несмотря на внутренние метания, похожие на то, как шквалистый ветер мечет по земле опавшие листья, Рика радовалась, что на этот раз все обошлось.— Я благодарен тебе за то, что ты была со мной откровенна. Это все, что ты услышала? — Да, господин. — ответила Рика, уставившись себе под ноги и ковыряла заусенец. Разнервничавшись, она ковыряла его до тех пор, пока не оторвала заусенец, и из раны не засочилась кровь. Глава, нахмурившись, поглядел на её палец. — Перестань, Рика. Это дурная привычка. — Простите. — она неуклюже спрятала руку, прижав её к боку, стиснула пальцы в кулак, чуть ли не села на него.       Глава отвернулся к окну, и в салоне застыла словно бы нерушимая тишина. Она украдкой покосилась на мужчину. Тот отрешенно глядел в окно, потирая челюсть, но было понятно, что мелькавшие за стеклом пейзажи его не интересуют — того целиком и полностью занимали свои мысли. — Гирей-сан, я хотела спросить… — Что?       Рика резко замолчала, поежившись от веявшего холодом тона, и пожалела, что потревожила его. Её плечи поникли. Очевидно, глава пребывал в неважном расположении духа. Ей следовало это заметить и не приставать но тот, смягчившись, окликнул её: — Говори, Рика. Что ты хотела?       Вытащив кулак из-под себя, Рика сказала: — Гирей-сан, вы не отправите Такахаси обратно в храм?       Глава вскинул тонкую бровь, усмехнулся. — Допускаю, что после того случая ты стала думать обо мне превратно, но неужели ты думаешь, что я действительно могу выгнать увечного ребёнка?       Мог. Ещё как мог. И они оба это понимали. В глубине души Рика знала, что Гирей-сану были известны все её самые слабые и уязвимые места, но неограниченную власть он имел над ней именно из-за Такахаси. Глава клана мог распоряжаться ей как угодно, используя его, и пока он оплачивает ему лечение, она не посмеет открыть рот, а если посмеет… Что ж, последствия ей были известны. Они были никто, без роду и племени, и в любую минуту его прихоть могла зашвырнуть их на другой конец страны. Рика смутно подозревала, что на самом деле Гирей-сан нисколько не озабочен его судьбой, но, с другой стороны, и не обязан был. С чего бы? Такахаси ему не сын, не брат, не племянник, ни с какой стороны не родственник. Разве следует требовать любви от незнакомого человека, который по своей воле оказал тебе милость?       Ее, словно мошку, угодившую в паутину, сковали какие-то путы, обволокли тяжелым коконом. Ей ни при каких обстоятельствах нельзя потерять благосклонность главы-клана. Пока он ей доволен, Такахаси будет в порядке. Если отныне на годы её удел подчинение этому человеку — это самое меньшее, что она могла сделать. Ни о каких своих желаниях и гордости и речи не было. Что такое гордость и что есть прихоти по сравнению с жизнью единственного в мире, ради которого Рика была готова пойти на что угодно? На всё что угодно. Его жизнь была ценнее всех жизней, ценнее её собственной.       Рика опустила глаза на свои руки, в которых пока не было ни силы, ни власти управлять ситуацией и каким-то полуосознанным образом до неё дошла печальная истина: они бессильны, потому что всего лишь дети. И это «всего лишь дети» обретало для новый смысл, несло в себе ощущение угрозы — нечто, о чем она всегда знала, но никогда не задумывалась, как сейчас. Они были собственностью взрослых. Телом и душой принадлежали им, не только обреченные на неудачу при столкновении с любой опасностью, исходящей из мира взрослых, но ещё и с тем, что могли поджидать их внутри, если не соблюдать установленные ими законы. — Откуда это?       Повернув голову, Рика наткнулась на взгляд, направленный в свою сторону. Глава взял её за подбородок, но сам глядел на кровоподтёк у неё на шее. Прохладные пальцы коснулись её шеи, когда он отогнул высокий ворот кимоно, и увидел на шее и под самым подбородком вспухшие синяки.       Рика уже разомкнула губы, чтобы по привычке солгать, что следы остались у неё после тренировки…       Но передумала и рассказала всё как есть, когда поняла, что ей надоело врать, надоело замалчивать жестокость Яцуя. Пусть Гирей-сан знает, что он сделал.       Многое из того, что она говорила, Рика потом не вспомнила, потому что в спешке выплевывая слова, будто они жгли ей язык, но сказала обо всём: о том, как Яцуя разбудил её ножом, связал руки, что случилось в сарае, не упомянув только про волосы из-за ранее сказанного вранья. Рика решила не втягивать Канае — в качестве жеста благодарности за то, что сжалилась над ней и дала шанс сбежать.       Когда они доехали до поместья, солнце уже совсем село, небо, нежно-сиреневое, почти что потемнело. На своде подмигивали звезды, кусочек Луны, висящий среди них, был ослепительно яркий несмотря на то, что ночь ещё не наступила, и было ещё достаточно светло.       Идя рядом с главой клана, Рика ещё издалека увидела, как Яцуя с Годжо идут вместе Хинамори в дом. Яцуя шел вровень с матерью, о чем-то оживленно ей рассказывая, при этом даже улыбаясь, почти похожий на нормального черныдцатилетнего подростка. Хинамори слушала старшего сына, кивая или посмеиваясь на каких-то репликах. Рика целую минуту наблюдала за ними — уж очень разительно было его превращение из отшибленного на голову троглодита, который чуть не отходил её до полусмерти, в маминого сыночка. Годжо шёл за ними, уткнувшись в игровую приставку.        В это же время из дома, стремительным шагом, вышел Канаме, должно быть, куда-то торопясь. Рика, перевела взгляд на Хинамори с Яцуя. Когда тот приблизился к ним, они остановились. Хинамори согнулась в почтительном полупоклоне, а Яцуя… Рика могла поклясться памятью Нацуки, что в его голубых глазах заиграл влажный отсвет надежды. Он окликает отца, но тот проходит мимо, на ходу отвечая на звонок, даже головы в его сторону не повернув.       Канаме уходит. Хинамори, поджав губы, приобнимает сына плечи. Яцуя всё еще стоит, полуобернувшись, глядя отцу вслед. Трудно было описать то выражение, которое застыло на его лице — порой его можно увидеть у нищих у порога храмов, которые целыми днями простаивают с протянутой рукой, прося подаяние со смиренным ожиданием благосклонности. Годжо позади них, отвернувшись, рассеянно глядит в сторону озеру, раскачиваясь на носках кроссовок, безразличный к демонстрации равнодушия отца, которое мать и старшего брата задело за живое.       Он их ненавидит, и они это знают — сами же они боялись его, почитали, но вряд ли ненавидели. Хотя… трудно сказать. К Рике постепенно начало приходить понимание, что Йонебаяши не были семьей. Это была клан. Род. Династия. Что угодно, но не семья.       Рика не видела, но чувствовала, что Гирей-сан, стоящий за спиной, тоже за ними наблюдал, повернулась и увидела, какой внимательный был у него взгляд. Казалось, он не просто наблюдал, а запоминал происходящее, записывал его прямиком себе в подкорку. Потом глава положил руку ей на плечо, сжал его и сказал: — Ну всё, беги, голубка. Тебе надо отдохнуть.       Исполнив поклон, Рика пошла в сторону аллеи церцисов, сделав вид, что держит путь к водопаду, но как только услышала, что глава пошёл к дому, спряталась за стволом одного из деревьев.        Отсюда ей было видно, как он подходит к Хинамори, Яцуя и Годжо. Те поклонились, и глава жестом подзывает Хинамори к себе, что-то говорит ей и, не дожидаясь от неё ответа, уходит. Оставшись на месте, Хинамори мгновение стоит в недвижимости, затем круто поворачивается к сыну с озабоченным видом, и задает ему вопрос. Яцуя, отвернув голову, цедит ей ответ сквозь зубы. Хинамори подходит к нему, кладет ладонь ему на затылок, приглаживая волосы с материнской лаской, и что-то довольно долго ему говорила. В конце Яцуя, скривившись, нехотя кивнул, будто мать попросила его сделать что-то, чего ему делать совсем не хотелось, но выбора у него не было.       Хинамори с Яцуя развернулись и пошли обратно в дом, Годжо засеменил ними.       Когда они скрылись за бугенвеллиями, Рика вышла из укрытия, оббежала поместье с западной стороны, зашла в дом, прошла через проход во внутренний двор, после чего, пригнувшись, поползла по энгаве мимо комнат с закрытыми сёдзи, останавливаясь возле каждой на несколько секунд, чтобы прислушаться, стараясь производить как можно меньше шороха. Из-за сёдзи в краевой гостиной услышала голос Хинамори. Прижавшись к деревянной пилястре, Рика почти не дышала, чтобы не выдать своего присутствия, и просунула палец между створками, приоткрывая, чтобы иметь возможность подсмотреть за происходящим одним глазом.       Гирей и Хинамори с Яцуя сидели друг напротив друга на татами, довольно далеко от сёдзи, поэтому Рика могла расслышать лишь отдельные слова. Яцуя что-то горячо доказывал ему и в пылу убеждения даже приподнялся с коленей и подался вперёд. Глава бесстрастно выслушивал все, что говорил ему Яцуя, время от времени кивая, но вид его был непрогляден для того, чтобы понять, что он думает о его словах. Наконец, Яцуя умолк и немного неуклюже поклонился, и следом за ним заговорила Хинамори. Глава прервал её, подняв ладонь, и спросил, глядя на Яцуя, что-то такое, от чего его лицо пошло красными пятнами. Разомкнув губы, он ответил на его вопрос, только едва слышно. Снова вмешалась Хинамори — повысив голос, она начала в чем-то убеждать главу, но тот заставил её замолчать одним взглядом, в котором было столько повелительной силы, что у неё по позвоночнику пополз страх. Запнувшись, Хинамори замолчала, будто споткнулась обо что-то, что лишило его способности говорить, и поклонилась, но было видно, что ей стоило титанических сил хранить молчание.        Глава подозвал слугу и тот, получив распоряжение, ушел. На какое-то время все замерли в полной тишине. Комната была наполнена какой-то нервной энергией. Яцуя смотрел на свою мать жалобно и совершенно безнадежно. Стояла такая тишина, что Рика услышала, как глотает комок, застрявший у неё в горле.       Слуга вернулся с бамбуковой палкой. На её глазах глава поднимается с татами, принимает её из руки слуги, поворачивается и смотрит на Яцуя с выжиданием. Сжимая кулаки, тот умоляюще взглядывает на мать, ещё надеясь на её защиту, но все, что оставалась Хинамори — бессильно наблюдать за поркой.        Яцуя сел перед главой на колени. Он занес палку над головой. Стержень со свистом рванулся вниз.        Хлесь!       Яцуя со свистом втянул в себя воздух. На его левой руке, прямо у запястья, появилось багровое пятно. Глава снова поднял палку. Губы у него были крепко сжаты. На лице никаких эмоций. Он был сама сосредоточенность.       Палка просвистела снова, и Яцуя, сгорбившись, заскулил сквозь стиснутые зубы. По тому, как глава замахивался для удара, было ясно: бил он в полную силу. Рука дрогнула и опустилась вниз — от жгучей боли он не мог держать её вытянутой ровно перед собой. Глава хладнокровно приподнял палкой руку Яцуя и произнес шелковым голосом: — Держи ровно. Иначе будет больнее.        Яцуя всхлипнул. В шелке этих интонаций звучала угроза, которая заставляет подчиниться лучше ножа у горла.       Потом третий удар, четвертый, без промедления, друг за другом. Все его предплечье пошло пятнами. Хинамори в это время сидела на коленях, напряженно глядя на истязания. На ней не было лица. На лбу и на верхней губе у неё выступили капельки пота. Ей пришлось призвать всё свое самообладание, чтобы не вмешиваться в наказание и не молить его прекратить. Яцуя не вдыхал воздух, а глотал его отрывистыми глотками. Кожа на в тех местах, куда пришлись удары, была красная, опухшая.       Рика не отрывала взгляд от отметин, и с великодушием презрения подумала, что вряд ли у него останутся шрамы, которые напоминали бы ему о его жестокости. Какая-то часть её существа наслаждалась этим: праведное чувство несправедливо обиженного человека. Но все же, несмотря на удовлетворение от того, что Яцуя получает по заслугам, смотреть было тяжело. Одно дело, когда ты сам нападаешь на врага, причиняя ему боль, и совершенно другое видеть, как он мучается, со стороны.       Рика считала про себя, морщась всякий раз, когда палка обрушивалась на руку. Шесть. Семь. Восемь, девять, десять.        Весь пунцовый, Яцуя задергался. Пальцы другой руки, вцепившиеся в джинсы, побелели. На двенадцатом ударе он вскрикнул, и Хинамори не выдержала: — Пожалуйста, хватит!        Яцуя опустил голову, сотрясаясь от рыданий и прижимая к себе избитую руку. Слёзы вперемешку с соплями текли у него по лицу. — Хорошо, — мягко сказал Гирей. — Пока хватит. Ещё три остаются за тобой.       Какое-то время он стоял, слушая приглушенные рыдания Яцуя, после чего протянул бамбуковую палку слуге, размял руку, сжав пальцы несколько раз в кулак, и ушел.       Хинамори бросилась к сыну, как львица к раненому детенышу, сгребла в охапку, закрывая собой. Какое-то время она просидела, прижимая голову Яцуя к груди, причитая и баюкая его, как малое дитё, пока тот отрывисто всхлипывал. Рика следила за ними из щели в сёдзи, испытывая жалость пополам с презрением. Взрослый парень, а расхныкался, как маленькая девочка… Её братья ни за что не позволили бы себе позорно скулить во время наказания. Для них это был бы признак слабости: если ты мужчина, то должен стиснуть зубы и терпеть страдания молча. Вытерев ему слёзы платком, Хинамори осмотрела пострадавшую конечность — рука его была до того красной и опухшей, будто он опустил её в кипяток. Он держал её под локоть, выпрямив, будто если согнет, она у него отвалится. Не видь порку от начала до конца Рика бы подумала, что Яцуя преувеличивает свои страдания, чтобы его пожалели, но боль после стольких ударов с той силой, что вкладывал в них Гирей-сан, нельзя было переоценить. Кое-где на месте ударов кожа была содрана и проступали бисеринки крови — глава не пожалел Яцуя, несмотря на то, что тот был членом его клана. Её это изумляло — ровно до тех пор, пока Рика не вспомнила его слова, которые тот сказал ей в тот день, когда Яцуя пытался утопить её в пруду, о том, что родство еще не гарантирует любви и что у него крайне мало причин относиться к Хинамори или её сыновьям с симпатией.       Ей уже было известно — на своей шкуре — что глава способен на жестокость. Но Рика по-прежнему считала, что он справедлив, а мысль о том, что он заступился за неё, наказав её обидчика, что её боль вызвала в нём отклик, ещё больше смазало её представления о нём, как о человеке, который мог быть для неё опасен, убежденная, что послушание и преданность защитят её, не помышляя о том, что эта защита столь же ненадежная и смешная, как брезент.       Не обращая внимание на ноющую спину, как и на то, что кто-то сзади мог её засечь за подглядыванием, Рика наблюдала, как Ай, служанка Хинамори, увела Яцуя. Женщина осталась в гостиной, стоя у алькова со свитком и икебаной, пока Ай не вернулась, приведя с собой Канае. На ней была восхитительная розовая блузка с ленточками, оборками и с блестками. С тех пор, как Яцуя начал оказывать Канае знаки внимания, мико почти каждый день надевала розовые вещи: кимоно, юкаты, сарафаны, юбочки. Рика знала, что любимый цвет Канае — синий, но она носила розовый, чтобы понравится Яцуя, угодить ему.        Рика в ужасе смотрела на Канае. Значит, этот гадёныш её сдал. Но почему её привели только сейчас? Гирей-сан решил предоставить возможность решать, что с ней делать, Хинамори? Ничего не понятно.        Сёдзи хлопнули со звуком, с которым катану выхватывают из ножен. Хинамори развернулась к ней, с выражением лица, которое испугало даже её, и что-то процедила. Канае, как подстреленный зверь смотрит на приближающихся псов и охотников, глядела на госпожу, моргая глазами, и редкие слезы проступили на её ресницах. Хинамори повторила вопрос с нажимом, и Рика, услышав каждое слово, поняла, что мико загнали в угол. Под сине-ледяным взглядом, побагровевшая от стыда, Канае стояла с опущенной головой, не находя в себе достаточно духа, чтобы взглянуть на женщину, и выглядела так, будто единственным её желанием было пойти и утопиться. Губы мико разомкнулись, что-то прошептали, но этот шепот подействовал на Хинамори, как кнут — без предупреждения она метнулась вперед и дала ей пощечину, настолько сильную, что Канае не удержала равновесие и упала. — Дрянь! Бесстыжая девка! Как ты посмела!        Мико сгорбилась, прижимая ладонь к лицу, по которой расползалось ярко-красное пятно со следом от ладони. Хинамори, проведя ладонью по оби, словно испачкалась в грязи, сказала что-то низким голосом, слов было не разобрать, но это больше походило на утробное рычание.        И Канае словно надломилась. Согнулась и расплакалась. Хинамори испепеляла её взглядом, будто готовая вот-вот броситься к ней и разорвать в клочья, но вместо этого развернулась к ней спиной и вышла из комнаты вон.       Канае сидела на полу, и всё тело ее вскидывалось от судорожных рыданий, которые душили её. Рика видела потоки слез, стекающие по её щекам, слышала безутешные всхлипы и не могла найти в себе злорадства. Впрочем, сочувствия тоже не было. Скорее некое понимание. В конце-концов, все они сражаются за одно и то же — своё место под солнцем, зная, что никто не придёт их спасать. Канае была вынуждена ежедневно самоутверждаться, доказывать, что достойна быть воспитанницей клана, ей приходилось из кожи вон лезть, чтобы всем понравится, быть безупречной в глазах тех, кто никогда не будет считать её за равную. Рика подозревала, что Яцуя даже по-настоящему не нравилась Канае — он использовал её, чтобы развлечься. Ему нравилось, что она бегает за ним собачонкой и делает всё что он скажет. Но Канае, похоже, и вправду втрескалась по уши, а тот, видя её влюбленность, в сущности, забавлялся с ней и вертел ей, как хотел, не упуская случая затащить её в безлюдный угол, подальше от глаз. Канае была его игрушкой, а когда запахло жареным, он свалил на неё всю вину и бросил на растерзание своей матери. От отвращения и презрения Рика скривилась.       «Мерзавец! У этого гада нет ни капли совести!». А она всё не могла взять в толк, почему Канае ведет себя, как дура и крутит с Яцуя прямо под носом у Хинамори… Теперь та рыдала с тем отчаянием, с каким оплакивают люди только такое горе, которого они чувствуют сами себя причиной. Каковы шансы, что Хинамори не пожелает поделиться своим возмущением и не расскажет всем о том, что их новая воспитанница — бесстыжая вертихвостка, попытавшаяся охомутать её сыночка? Получив свою порцию остракизма, Рика не была уверена, что они велики.        Кусая себе губы, Рика поднялась с колен, отряхнула кимоно и раздвинула сёдзи. Канае больше не плакала. Ужасно бледная, мико сидела на полу с распахнутыми, опухшими глазами, сжав растрескавшиеся губы, и смотрела перед собой в никуда лихорадочно-блестящим взглядом. Услышав шуршание створки, она торопливо вытерла с щек слёзы, оглянулась, и увидев её, замерла. Лицо её приняло застывшее холодное выражение. Под её упорным взглядом, направленным на неё, словно оружейный прицел, Рика оробела и замешкалась. Приближаться сейчас к Канае все равно что к открытой клетке, внутри которой сидит опасный зверь, но все же шла к ней со своими мыслями, неудобными и не вполне осознанными. Из чувства долга, что Канае помогла ей тогда в сарае; если бы Яцуя заметил, как она ослабила веревку, то ей бы не поздоровилось, но все же мико её… пожалела? Или перепугалась, что если Яцуя перестарается, им влетит, и не хотела подставляться? Последний вариант был более вероятен, и тем не менее Канае могла ничего не делать, но несмотря на испытываемую неприязнь в ней нашлось что-то человеческое. Как знать, быть может, они смогут даже прекратить вражду и протянуть друг другу оливковую ветвь? Рика ни разу не помышляла о том, что они с Канае могли бы стать подругами — уж слишком они были не похожи и самого начала друга друга не переваривали. Рика простила бы ей гадости в свою сторону, но не в сторону Такахаси. Возможно, только если бы мико попросила у него прощения, и то вряд ли. И всё же мысль о перемирии её вдохновила. — Я не говорила Гирей-сану, что ты была с Яцуя. Я сказала, что это он во всём виноват. — сказала Рика. Канае никак не отреагировала на её слова, не сводя с неё мутного взгляда. Не печального, ни затравленного, а подернутого какой-то пеленой. Мико, казалось, была немного не в себе. — Этот подлый засранец тебя…       Но не успела Рика закончит, как Канае провизжала, прямо-таки содрогаясь от гнева: — Будь ты проклята! Слышишь меня?! Будь ты проклята, ты! Все из-за тебя! Это ты, ты виновата во всём! Ублюдочный подкидыш! Если б тебя только не было! Почему ты просто не сдохла вместе со своей семьей?! Тебе надо подохнуть с ними!        Рика не поняла, когда Канае успела подскочить к ней и толкнуть руками — с такой силой, что она отлетела назад, впечатавшись затылком в полку шкафа. В глазах у неё потемнело от боли, после чего взорвалось фейерверками, и краем уха послышался стук — на пол посыпались книги. Схватившись рукой за затылок, Рика неуклюже распласталась на полу, но не успела и зрение толком сфокусировать, как мико подошла к ней, нависнула над ней сверху, и от того, как та нависла, заслоняя собой всё, даже дневной свет, льющийся из окна, её точно парализовало.        Канае поставила ногу ей на грудь и придавила к шкафу, уперевшись в нее босой стопой так, что заставила её голову вскинуться вверх. Рика была вынуждена на нее смотреть. Смотреть ей прямо в глаза. — Ты ещё свое получишь, тварь. — слова Канае вдруг сделались тяжелыми, как удары. — Богом клянусь, я сделаю так, что ты жить не захочешь и захлебнешься от рыданий. Тебе здесь жизни не будет. Ты в аду будешь жить, поняла?        Это был не голос, а низкий звериный рык. Ужасные зловонные туманы поднимались из бездонной топи её души. Рика видела, что Канае трясется от злости и едва сдерживает себя. Глаза мерцали так, словно в них светилось дрожащее пламя оплывающей свечи. Сейчас мико пугала её до смерти. Все это было похоже на дурной, болезненно-мрачный сон. Вся жизнь в поместье с каждым днём все больше была похожа на дурной, болезненно-мрачный сон.        Канае убрала ногу с груди и ушла, без единого слова, исчезла, как призрак, одинокая и отторгнутая от всего, даже от её жалости. Рика смотрела ей вслед. Ни одна из них ещё не знала, что слова мико окажутся пророческими.       Вздохнув полной грудью, Рика откашлялась, приподнялась, ощущая пульсирующую боль в затылке. Побаливало, но в целом всё было нормально. Боль в какой-то части тела стала для неё настолько привычной, что она уже едва вспомнит, когда в последний раз у неё в теле ничего не болело и нигде не было синяков. Поразительно, насколько быстро шел процесс привыкания и забывания. Этот цикл повторялся, казалось, бесконечно.        Возвращаясь к себе, Рика ещё ковыляя вверх по лестнице услышала, как из-за сёдзи комнаты Канае слышатся громкие всхлипы. То, что произошло в усадьбе Киндай, в гостиной с Яцуя, Хинамори и Канае, вогнало её в отупелое безразличие ко всему. Постояв несколько секунд на последней ступеньке, Рика отвернулась и ушла, закрывшись в комнате.       Время до ужина Рика пролежала на полу, свернувшись клубком и пялясь на колыхающиеся занавески, пока её измотанный разум, как заезжанный крутил пережитый день, ровно также, как год назад, в первые недели после того, как Ренджи привёз её в Шинкогёку, словно произошел откат во времени, и вот она снова, запершись в келье, после поручений мико часами в тишине — в мертвенной, гробовой тишине — лежит на футоне, как оцепеневшая. Голова у неё тогда была затуманена горем, и ей только одного, что умереть, заснуть и чтобы больше не проснуться, и это тупое пассивное лежание изо дня в день было до того похожим, что испугало её. Рика вскочила с постели, как ошпаренная, с колотящимся сердцем, села за стол и взяла первую попавшуюся книгу. Им оказался «Нарушенный завет». Вспомнив, что до понедельника им нужно написать сочинение, Рика с ожесточенным упорством взялась за работу, лишь бы сбежать от угнетающих мыслей.       Приближалось время ужина. От голода у неё сосало под ложечкой, но ещё сильнее, чем есть, ей не хотелось спускаться вниз. Не отрываясь от сочинения, она потирала его кулаком, изо всех сил пытаясь игнорировать тянущую боль и воющие звуки, издаваемые пустым желудком. Но где-то через час, когда её совсем стало мутить, она не выдержала и пошла на ужин.       Зайдя в обеденный зал, Рика чуть затормозила на пороге, когда увидела, что никого нет — ни Канае, ни Такахаси. Мико, конечно, могли настолько поглотить страдания разбитого сердца, что отбили ей аппетит — но Такахаси? Такахаси был из тех вечно голодных детей, что он бы скорее забыл сколько ему лет, чем пропустил завтрак, обед, полдник или ужин. В Шинкогёку, несмотря на костыли, он всегда приходил в столовую одним из первых, чтобы успеть ухватить тонкацу с зажаристой корочкой, горячую дораяки, прямо с противня и онигири с начинкой из тунца, которую, обычно, разбирали быстрее всех, а тем, кому повезло меньше, доставались из угря. Может, у неё часы неправильно идут? Нет, начало восьмого, все верно, и стол, к тому же, накрыт.       Рика в нерешительности села за стол и просидела где-то минут пять, ковыряя покрывшуюся корочкой царапину на ноге, но никто не появился. Не сказать, что если бы даже Такахаси и пришел, то обстановка стала бы более приятной, ведь они по-прежнему не разговаривали, что уж там, он даже не смотрел в её сторону. В конце-концов, взяв тарелку, Рика положила себе несколько ложек никудзяга из общей миски, салат с огурцами и вакаме и натто, и хоть кусок в горло у неё не лез, она проталкивала в себя еду, потому что надо было.       Поев, Рика вышла из-за стола, вернулась в комнату и дописывала сочинение по «Нарушенному завету» почти до полуночи. Когда она закончила, когда до следующего дня оставалось двадцать минут. Окно с утра было открыто нараспашку, но нагретый за день воздух все ещё был такой плотный, что всё равно было нечем дышать. Деревья в желтом цветочном пуху покачивали листьями, стаи дроздов с гладкими, будто промасленными перьями, беззвучно скользили по небу цвета индиго.       Проверив каждый абзац и только затем переписав сочинение на чистый лист, Рика откинулась на спинку стула, разглядывая пух, летящий с ольхи. Скоро настанет цветистая, красочная, золотисто-коричневая осень, а следом за ней мир накроет ледяная резкость и снежная, безжалостная, неприкрытая зимняя жестокость. Её взгляд скользнул в сторону, на полочку под нишей с алтарем, и упал на полароидную фотографию с фестиваля Танабата, когда их с Такахаси сфотографировала пара иностранцев из Иль-де-Конте. Краски на фото были нереальными, с просинью, а глаза у них мерцали белым с красной точкой на месте зрачка, как у зверушек, выхваченных фарами в темноте.       С Танабата прошел месяц, а кажется, будто вечность, будто вся жизнь прошла с того времени. Рика потянулась вперёд, взяла фотографию в руки и пригладила потёртые уголки, глядя саму на себя, в нарядной летней юкате, сжимающую кинтяку, волосы её уложены в прическу с кандзаси, как у принцессы Орихимэ, над головой наставлены «рожки», а рядом, опираясь на костыль, стоит Такахаси с дурацкой улыбочкой. Позади них — панорама перекрестка Яматанэ, озаренная всполохами неоновой рекламы, мерцающих уличных фонарей, подсвеченных гигантских билбордов и баннеров на фасаде футуристичных зданий торговых центров и стеклянных небоскребов, стремящихся ввысь.        Глядя на полароидный снимок, Рика чувствует, как в груди у неё щемит, и осознает, что больше не выдержит ни одной минуты такой жизни, подрывается со стула и выходит из комнаты.        Спустившись вниз, она идёт по коридору до комнаты Такахаси. В створку не стучит — знает, что не откроет, и сразу открывает сёдзи. Заглянув внутрь, Рика видит на кровати комок, свернувшийся в неестественной позе. Очевидно, Такахаси хотел повернуться на бок, но ему мешала вытянутая нога, и его туловище неловко скукожилось на краю кровати под слоем из одеяла, пледа и покрывала. Одеяло, плед, покрывало... А на улице — страшная духота. Даже ночью воздух был густым и тёплым, как парное молоко, а влажность не давала вздохнуть полной грудь; её тело выделяло столько пота, что Рика, прикасаясь к себе ощущала себя амфибией — кожа была липкой и сырой.       Уколотое тревогой сердце заставило её присмотреться к завернутому комку. Такахаси дышал, хоть этого было почти не видно, но то, как он лежал, эти одеяла…       Что-то не так.       Просунув пальцы между створками, Рика приоткрыла сёдзи пошире, проскользнула внутрь, приблизилась к кровати. — Такахаси, — зовет его. Нет ответа, но стало слышно дыхание, от которого у неё сжался желудок. Частое, клокочущее. Теперь ей стало страшно, но откидывает одеяло в сторону и видит, что он был в поту, что пижама и простыни под ним, кажется, только что вытащили из лужи, что его мелко колотит, чего не было видно, потому что он зарылся в одеяло по уши. Рика трогает его лоб — не горячий, а раскаленный, как угли в костре, и отдергивает руку, будто ошпарилась.        Вылетев из комнаты, Рика ищет Морену, и находит её во дворе дома, где живёт прислуга, вместе со служанкой, что подстригла ей волосы по её просьбе, Киасой — обе сидели на энгаве, пили чай и о чем-то болтали. Повернув голову в сторону шагов, Морена, завидев её, умолкла. — Рика? — М-морена-сан. — позвала Рика, сглотнув, чтобы протолкнуть застрявший в горле ком, но он стоял намертво. — Там Такахаси… Ему плохо. Кажется, у него температура… Я потрогала ему лоб, он горячий, очень, и ещё мне кажется, ему тяжело дышать и…       Киаса нахмурилась. Морена не стала задавать вопросов, потому что услышала всё в её севшем голосе, чтобы понять: что-то серьезное. Она смотрела прямо на неё один-единственный миг и поднялась с энгавы, вдела ноги в гэта и скомандовала Киасе: — Принесешь градусник?        Морена шла быстро, очень быстро и Рике пришлось чуть ли не бежать, чтобы не отставать от неё. Зайдя в комнату Такахаси, служанка подошла к кровати, спустила одеяло, наклонилась к голове, тронула за плечо, что-то сказала — тот не пошевелился и не отозвался, только бился в ознобе всем телом. Рика замерла на пороге, кусая ногти. Даже отсюда ей было слышно поверхностное, частое дыхание, словно ему не хватало воздуха. Морена щупает ему лоб, трогает шею, кладет ладони на щеки, и её глаза невольно расширяются, когда понимает, что это не просто температура, а самый настоящий жар.        Киаса приносит градусник, сует Такахаси в подмышку и нависает над ним минуты две, пока не вытаскивает и смотрит на деления. — Тридцать девять и восемь. — Киаса глянула на Морену. «Тридцать девять и восемь?!» — ужаснулась Рика, даже перестав терзать ногти. — Дуй к Тоджи, скажи, чтобы звонил его врачу. Ты. — это было брошено ей. — Помоги мне раздеть его. — А сбить температуру? У него «розовая» лихорадка. Ты потрогай его — он весь горячий и мокрый. — Мы тут сами разберемся, а тебе самое время тебе пошевеливаться — чем быстрее Тоджи дозвонится до врача мальчишки, тем быстрее поймем, что с ним и как ему помочь. Бегом! — скомандовала Киаса, и Морена, сорвавшись с места, унеслась из комнаты вспугнутой антилопой прежде, чем Рика успела сказать хотя бы слово. — А ты, — Она не заметила, что служанка развернулась и обращалась к ней, потому что так и стояла, раззявив рот, глядя через открытые сёдзи в коридор, где исчезла Морена. — Малышка, не стой столбом! — Что?… — Надо раздеть твоего друга. Помоги мне, давай, приподними его. — Откинув одеяла в сторону, Киаса принялась расстегивать пуговицы на влажной от пота пижамной рубашке Такахаси. Рика залезла на кровать, просунула руки под его плечи и с усилием подняла, ужаснувшись, до чего обжигающе горячей была его кожа — жаром от него так и полыхало. Находившийся в беспамятстве Такахаси сморщил гримасу и промяукал что-то протестующее, но Киаса не обращала на нечленораздельную окрошку из слов никакого внимания, ловко вытряхивая сначала из рубашки, затем из штанов. — Ками, ну и духотища тут! Открой окно, тут дышать нечем. — распорядилась служанка, сдув прядь волос со лба. Рика бросилась открывать окна. Служанка ушла и вернулась спустя несколько минут с тазом воды и сухими полотенцами. — Набери на кухне воду в кувшин, полный, и добавь чайную ложку соли, нет, лучше две, и сахара. Сахара тоже две. Поняла? — Чайные ложки соли, сахара… Полный кувшин… Всё поняла, сейчас!       Получив распоряжение, Рика выскочила из комнаты и помчалась до кухни, да так быстро, что на повороте в коридор чуть не врезалась в старинные самурайские доспехи Оды Хидэнобу, стоящие у стены, с грозной кожаной маской мэнгу. Отскочив от доспехов, на миг Рика застыла, уставившись на маску, а пустующие глазницы маски уставились на неё. Встряхнувшись, Рика побежала; залетев на кухню достала из шкафа снизу кувшин, наполнила его водой из-под фильтра, нашла в полке солонку, лизнула палец, чтобы точно знать, что это соль, ссыпала в воду вместе с сахаром и, прихватив кружку, прибежала обратно.       Киаса растормошила Такахаси, затолкнула ему таблетку жаропонижающего в рот, протянула руку ей, прося кружку. Рика поспешно наливает в неё из графина солено-сладкую воду, подает служанке и видит, что он полулежит, опираясь на подушки, но взгляд у него замыленный, совершенно бессмысленный. — Подержи ему голову. Нужно заставить его выпить полную чашку.       Придерживая голову, Киаса прижимает к его губам воду, Такахаси делает несколько глотков, захлебывается и начинает кашлять. Придерживая за плечи, Киаса наклоняет его и похлопывает по спине, помогая. Это помогает. Откашлявшись, обессиленный, он прохрипел: — Апатозавры… — Такахаси?! Такахаси! — Апатозавры… У апатозавров длинная шея…       Происходящее было ни в коем разе не смешным, но когда Рика услышала про апатозавров, губы у нее скривились в улыбке — даже в лихорадочном бреду он не забывал про своих обожаемых динозавров. Её ни с того ни с чего чуть не пробило на рыдания — Рика шмыгнула носом, её глаза наполнились слезами. — Ты чего ревешь?! — рявкнула Киаса, заметив её слёзы. — А ну прекрати! — П-простите! — заикаясь, промямлила Рика и хлюпнула носом, размазывая слезы по лицу. — Дорогой, посмотри на меня. — Киаса похлопала его по щеке. — Ну-ка, давай, открой глаза. Ты меня слышишь?       Такахаси не отреагировал. Сглотнув, он что-то попытался сказать, но из него выходили только отдельные звуки. Киаса попробовала посадить его на постель, чтобы дать ему выпить из кружки ещё воды, «Давай, ещё глоточек», но только дотронулась до него, как он повернулся набок, свесился с кровати и выблевал всю солено-сладкую проглоченную воду, чуть не упав на пол. Рика подскакивает к нему, хватает за плечи, не давая ему свалиться, чья-то рука поглаживает его по спине, пока его рвёт. Потом его тянут назад, укладывают на подушки; он слышит чей-то голос, как издалека, кто-то вытирает ему рот, укутывает в тонкое одеяло. Со всех сторон слышатся голоса, но различить один от другого Такахаси не может. В лихорадочном кумаре он мямлит просьбу о прощении и чувствует, как к его спекшимся губам снова прижимают кружку. Он делает глоток и вновь поперхивается от страшной рези в горле, выкашливая воду на постель — по ощущениям он глотал не воду, а осколки стекла. Ему страшно хочется пить, но он боится боли, боится, что его снова стошнит, и больше глотать ему невмоготу, потому что горло так драло от боли. Он глубоко вздыхает, закрывает и открывает глаза, ощущая на отливе уплывающего от него сознания, как чья-то рука касается его волос, видит лицо маячущее в темноте пепельно-бледным пятном, потом закрывает глаза, и уже больше ничего не видит.       В комнату заходит Тоджи и Морена. Метавшаяся по комнате, как загнанный зверь, Рика выглядела беспомощной, встревоженной донельзя. Услышав шаги, она останавливается посреди комнаты, и устремляет в её сторону испытующий, полный надежды взгляд — Морена так и чувствовала её непоколебимую уверенность в том, что уж она-то всегда знает, что делать в любой ситуации.       Все закрутилось так быстро, что у неё голова пошла кругом. Выслушав Киасу, Тоджи вызвонил «скорую» и меньше, чем через час приехал врач неотложной помощи ближайшей больницы, смуглая приземистая женщина с короткой игольчатой стрижкой с медбратом, который нес неоново-красный медицинский чемоданчик с укладкой. На часах к тому времени была уже глубокая ночь. Когда их провели в комнату Такахаси, врача с ходу начала выстреливать вопросами о состоянии Такахаси, подробно выспрашивая о том, что произошло: «Как давно болеет ребёнок?», «Когда поднялась температура?», «Когда последний раз её измеряли?», «Какие были максимальные цифры?», «Как давно дали жаропонижающее?», «Какие ещё давали лекарства?», «Какие ещё жалобы кроме температуры?», «Есть ли у мальчика на что-то аллергия?», «Хронические заболевания?». На первые вопросы отвечала Киаса, а потом подключился Тоджи, который, как выяснилось, знал о здоровье Такахаси лучше, чем он сам, потому что на протяжении нескольких недель улаживал все вопросы с врачами. Камердинер протянул врачу выписку из больницы. Услышав про остеомиелит в ноге, женщина изменилась в лице и вновь принялась забрасывать Тоджи вопросами, но на этот раз другими: когда была операция, какие антибиотики он принимает, сколько раз в день, в какой дозировке, как давно ему колет антибиотики, как часто делают перевязки. — Ясно, — сказала женщина в конце, оглядела комнату и выхватила взглядом стоящую в углу инвалидную коляску. — Ясно, ясно… Давайте посмотрим его. Сидзу, помоги-ка мне.       Дальше врач с медбратом приступили к осмотру. Рика, забившись в угол, посасывая кончик большого пальца, во все глаза следила за происходящим — слава богу, её никто не замечал, иначе б уже давно выгнали из комнаты. Её взгляд прыгал с врача «скорой» на Тоджи и обратно, как шарик для настольного тенниса. Морена стояла возле сёдзи, чтобы никому не мешать, скрестив руки на груди и смотрела в сторону Такахаси со сдержанной тревогой, то и дело потирая залом между бровями, но тот никуда не исчезал. Её присутствие не требовалось, но Рика была благодарна служанке за то, что она решила остаться.       Надев перчатки, врач растормошила Такахаси, раздела и осмотрела с головы до ног, попутно пытаясь его разговорить, чтобы он сказал, как себя чувствует, где болит, но тот еле ворочал языком. Она осмотрела его горло, пощупала шею, над ключицами, подмышками, померила давление, послушала лёгкие с сердцем, проверила, нет ли где сыпи, провела над его телом какие-то манипуляции, сгибая то голову, то руку, и собиралась взяться за ноги, но увидев, что они перебинтованы, подозвала к себе медбрата, и оба принялись разматывать повязку под коленом. Рика отвернулась — не хотела это видеть. — Очень похоже на острый тонзиллит. — заключила Горло красное, миндалины с гнойными наложениями, лимфоузлы увеличены. Учитывая инфекцию в кости, после операции его наверняка накачивали убойными дозами антибиотиков с гормонами, вот иммунитет и ослаб, хотя, лучше сказать, превратился в тряпку. В своем состоянии мальчик может подцепить любую дрянь, которая переносится воздушно-капельным путем. Кто-то в доме недавно болел? За последние две недели. — спросила врач, снимая перчатки, пока медбрат мерил Такахаси температуру, взяла в руки электронный планшет. — Болел чем? Простудой? — уточнил Тоджи. — Я имею ввиду, с теми же симптомами. У кого-то была температура, боль в горле, насморк? Кто-то чихал, кашлял, может быть? — Вроде, Годжо? — сказала Киаса, наморщив лоб. — Его на прошлой неделе возили к врачу. — У Годжо астма, он всегда кашляет и чихает, — отмахнулась Морена, взглянула на Тоджи. — Может быть, кто-то из прислуги болеет. — Погодите, то есть, как я понял, дело не в его ногах? Это что, обычная простуда? — Я прошу прощения, конечно, но я бы не называла тонзиллит с гноем в миндалинах «обычной простудой». Если вовремя не начать лечение, то есть вероятность развития серьезных осложнений. Вы знаете, что такое ревматизм? — сказала врач, и в её голосе как будто бы послышался укор. «Ревматизм». На этом слове в голове у Рики вспорхнула мысль, но тут же исчезла, не успев оформиться. — Гноя в свище на ноге больше не стало, он не выглядит воспаленным, кожа вокруг на ощупь не горячая, так что его температура не от остеомиелита. Но я бы все равно посоветовала вам посоветоваться с его врачом по поводу лечения, потому что мальчику дают очень сильные антибиотики. — Как он вообще мог заболеть, если он на антибиотиках? — Ему дают антибиотик для инфекций кожи и мягких тканей, а не от всех инфекций на свете. — отрезала врач и принялась что-то втолковывать Тоджи, но Рика перестала их слушать. Медбрат в это время вколол Такахаси какое-то лекарство и поставил ему капельницу — из тыльной стороны ладони у него, змеясь, выползала пластмассовая трубка, по которой текла из бутылки прозрачная жидкость.       В конце-концов Тоджи пришел к выводу, что необходимо посоветоваться с доктором Вайшу, чтобы решить, нужно ли отправлять Такахаси в больницу, и позвонил ему. Врач «скорой» говорила с Вайшу-саном где-то минут пять. Рика не понимала ни слова из того, что слышала. Женщина передала трубку Тоджи. Тот слушал, что говорил доктор Вайшу и молча кивал. «В больницу?». — Кроха, — Рика не заметила, как подошла Морена, и хоть позвала её негромко, но все равно дёрнулась: — Идём. — Нет, я не… — запротестовала Рика, но служанка, приложив палец к сомкнутым губам, кивнула на суетящихся вокруг Такахаси врача и медбрата, мол, тихо, не мешай, и подтолкнула к сёдзи.       Когда они вышли, Рика наотрез заявила, то ни за что не пойдет к себе и не ляжет спать, пусть её хоть волоком тащат, но никуда не уйдет, пока не узнает, что собираются делать с Такахаси. Морена ответила ей лишь усталым взглядом, взяла за руку, но отвела не наверху, а в гостиную, усадила на диван, вышла ненадолго и вернулась с чашкой чая, поставила его перед ней на низкий столик. — Морена-сан! — Я знаю, что мне пришлось бы привязать тебя к кровати, чтобы быть уверенной, что ты не сбежишь из комнаты, но я этого делать не хочу. Посиди пока тут. — служанка подошла к кушетки, взяла с неё муслиновый плед, положила рядом. — Такахаси пока что никуда не забирают. Утром приедет его врач. Попробуй пока поспать, ладно? Я скоро вернусь.       Рика не знала, что сказать. Ободряюще улыбнувшись, Морена потрепала её по затылку и вышла из гостиной.        Но она не могла не то что спать, а даже думать о сне. «Господи, пожалуйста, пожалуйста, только не это, только не забирай его». Мысли её прокручивались вхолостую, как колесо, попавшее в глубокую колею, — в голове повторялись только эти слова. Рика пыталась успокоиться, но не могла — всё те же фразы бились и бились в такт с сердцем, словно второй пульс в теле. Она без устали молила небеса, чтобы все обошлось — и мысленно, и вслух, без остановки наговаривая сутры в бесконечную пустоту, где обитал Бог, небесные ками, Будде и всем боттхисаттвам, что знала, молила, пока в горле не пересохло. Рика никогда ещё не молилась столько времени, не переводя дыхание — разве что когда Такахаси лежал в больнице. В то же время какая-то часть её, таящаяся в глубине, постепенно взрослеющая, набирающая силу, не могла принять, как Бог мог спокойно смотреть на их страдания, давать им такие испытания, будто специально искал и находил, как ещё над ними надругаться, причинить им ещё больше боли.        Рано утром приехал Вайшу-сан. К этому времени температура у Такахаси, после капельницы и ещё одной порции жаропонижающего, опустилась до тридцати восьми и пяти. Пока Вайшу-сан осматривал его в присутствии Тоджи, Рика нарезала круги возле сёдзи, как волчок, подслушивая, о чем они говорят. —…ну, что думаете? — Сейчас Такахаси не стоит увозить. Его иммунитет слабый, а в больнице полно устойчивой к антибиотикам флоры — поймает её и ещё месяц не вылезет из инфекционного бокса. Лучше лечитесь дома. Подождём хотя бы пару дней. Если температура не спадет или на ногах появятся воспаление, звоните мне и вызывайте «скорую». — А что с его ногами? — У него в кости участок омертвевшей ткани. Секвестр. Он является причиной хронического воспаления и боли. При отторжении они вызывают раздражение окружающих тканей и, как следствие, образование гноя. Некоторые секвестры могут выходить наружу самостоятельно с током гноя, но не в его случае — поражение в кости слишком большое. Пока Такахаси неплохо реагировал на антибиотики, и после лечения мы собирались удалить мертвый участок хирургическим путём, чтобы ускорить заживление, но… — «Собирались»? То есть, уже не собираетесь? — Вы хотите положить мальчика с температурой под сорок на операционный стол? — Бога ради, я не это имел ввиду, — с раздражением отмахнулся Тоджи.       Потом они понизили голоса, и Рике пришлось напрягаться изо всех чтобы услышать, о чем они говорят. Вайшу-сан говорит, что нужно набраться терпения: костная инфекция быстро не проходит, и, скорее всего, только по истечении месячного срока будет понятно, удалось ли её задавить или нет. «Мы потушили пожар и потихоньку гасим тлеющий костер, но чтобы затушить его совсем нужна ещё одна операция». Что Такахаси нужны антибиотики, но теперь уже другие, но которые тоже нужно вводить через вену. Медсестра будет приходит каждый день утром и вечером, чтобы ставить капельницы. Лежать под ними нужно час, без пропусков. Для удобства нужно поставить катетер, медсестра скажет, как за ним ухаживать. Рика понятие не имела, что такое катетер, но звучало страшно. — Я бы хотел поговорить с вашим работодателем, официальным попечителем мальчика, если позволите. Господином Гиреем, если не ошибаюсь. Позвольте узнать, он сейчас дома? — Прошу прощения, я весьма сожалею, но никак не получится. Гирей-сама в данный момент отсутствует по работе. — с вышколенной учтивостью отозвался Тоджи.       Рика вывернула шею и посмотрела на время. Половина седьмого утра. Врач сказал — старательно нейтральным тоном: — Я могу в ближайшее время рассчитывать на встречу с ним? — Боюсь, не могу вам сказать. Господин Гирей недавно принял на себя обязанности главы клана Йонебаяши. Учитывая его исключительную занятость… — Я вас понял, и, конечно, не сомневаюсь, что у господина Йонебаяши мало времени, но я могу позвонить ему в любое удобное для него время… — Вы должны понимать, что у человека вроде него чрезвычайно плотный график, поэтому он передал мне полномочия единолично решать все вопросы касательно лечения воспитанника. Разумеется, Гирей-сама осведомлен обо всём, что происходит с Такахаси. Если вы помните, я приносил доверенность… — Да, да, я видел вашу доверенность… — У нас какие-то проблемы? — спросил Тоджи тем же тоном. — Больнице нужны ещё документы? Мы можем их предоставить, чтобы не было никаких недоразумений. Всё что угодно, только скажите.       Вайшу-сан замолчал. Рика его понимала — ей тоже было не по себе от камердинера с этими его ледяными паузами, непонятными правилами поведения, его холодным, непроницаемым взглядом. После этого Рика больше ничего не могла услышать, как бы ни старалась.        Сёдзи раздвинулись; ей пришлось вскочить на ноги и кинуться в сторону, чтобы Тоджи, выходя из комнаты, не споткнулся об её тело. — Мита, подай господину Вайшу кофе, — отдал он распоряжение служанке, идущей в этот момент по лестнице. Поклонившись, женщина поспешила на кухню. — Благодарю за гостеприимство, Тоджи-сан, но мне нужно спешить. — ей показалось, его голос звучал немного сердито. — Прошу вас, господин Вайшу. Мы заставили вас проделать долгий путь, позвольте хотя бы угостить вас кофе. Извините, что заставили вас потратить столько времени на дорогу. Разумеется, мы возместим все затраты. Мы не хотели доставить вам хлопот. — Тоджи слегка согнулся в поклоне. — Кофе подойдет? Или вы предпочитаете чай? — Что ж, гм… Кофе, пожалуйста.       После этих расшаркиваний Тоджи проводил Вайшу-сана в малую гостиную в западном крыле поместья, откланялся и ушел, сказав, что скоро вернется. Рика подождала, когда служанка принесет кофе, и только после этого постучалась в створку, прося разрешения войти. — Вайшу-сан? — О, — увидев неё, он поднял брови — не ожидал её увидеть. На нём был костюм с галстуком с узором из «индийских огурцов». Он выглядел помятым, да и подстричься бы ему не помешало, а под глазами — такие яркие багровые синяки, что казалось, будто у него нос сломан. — Здравствуй, Рика. Давно тебя не видел. Как у тебя дела?        Хоть она и умирала от переживаний, ей было приятно, что доктор запомнил её имя, и поздоровалась с ним, не забыв поклониться. — Я в порядке, Вайшу-сан. — Рика сглотнула, в горле пересохло. — Скажите, как… Почему Такахаси заболел? Он же только что из больницы… — Да уж, далеко не все сюрпризы капризной судьбы можно назвать приятными. — сказал врач, но несмотря на долю иронию, что прозвучала во фразе, он и не пытался пошутить. — Он заболел, потому что у него слабый иммунитет?       В детстве Рика, бывало, слышала эту фразу про «слабый иммунитет» — так взрослые говорили про детей, которые часто и подолгу болеют, пропуская школу. Она никогда не задумывалась о том, что это, «иммунитет», но, по всей видимости, нечто важное, раз Такахаси к своим одиннадцати годам подхватывает одну тяжелую хворь за другой. — Его организм борется с тяжелой инфекцией в кости, и в этой ситуации он стал восприимчив к любой заразе. Я уже говорил этому вашему Тоджи-сану, что… — Почему он вообще заразился этой инфекцией? — выпалила Рика. — Может, дело не в ней? Может, это вы просто плохой врач? — Эй, — Вайшу-сан, опустив чашку, бросил на нее взгляд над оправой. — Я ведь могу и обидеться. — Простите. — Прикусив язык, она поняла, что очень нагрубила. Это было хамством даже на эмоциях. Всё же Вайшу-сан говорил с позиции профессионала, а она — соплюха, ничего смыслящая в медицине. Какое у неё право поучать его и говорить, как лучше для Такахаси? Чтобы выразить раскаяние, она поклонилась. — Простите меня, Вайшу-сан. Я не думаю, что вы плохой врач. На самом деле, я уверена, что вы один из лучших и сделали всё, что в ваших силах, чтобы помочь Такахаси, как и обещали… Вы были очень внимательны к нему в больнице. Я ещё в прошлый раз хотела вас поблагодарить. Спасибо… Спасибо за вашу заботу о нём. — Рика замолкает, а потом говорит то, что думает, говорит прямо, как есть. — Вайшу-сан… Поставьте его на ноги. Пожалуйста. Я вас умоляю. Такахаси не переживет, если останется без ног. Он должен ходить, вы понимаете? Если вы ему не поможете, он пропадёт.       Сакамото Вайшу посмотрел на девочку, в неё серьезные внимательные глаза. Несмотря на некоторую распущенность, она была скромной и все же хорошо воспитанной — и абсолютно беспощадной. — Послушай меня. — он положил ей руку на плечо. — Я постараюсь сделать всё, чтобы вылечить Такахаси, но я не Бог. Я не буду обещать тебе, что твой друг начнет ходить. Я просто не могу давать подобных обещаний. — Почему вы так говорите? — выдавила Рика, глядя на него чуть ли не с обвинением. — Почему? Он же… — Рика. — его взгляд заставил её умокнуть. — Такахаси болеет. Тяжело болеет. И я говорю не только про его простуду, хотя и это очень серьезно. Он и так был слаб, а сейчас его организму будет ещё сложнее бороться с заражением в костях. Предсказать исход трудно. Мне жаль. Мне правда жаль.       За все годы своей недолгой жизни Рика только однажды чувствовала беспомощность подобную той, какая сковала её в эту минуту. У неё свело желудок, горло сдавило железными тисками. — Что я… — Голос сорвался. Рика сглотнула в попытке его обрести. — Что я могу для него сделать? — Ты? Ничего. Ты можешь быть рядом и надеяться, что ему станет лучше. — Надеяться? — тупо переспросила она. Она получше многих знала, что если хочешь что-нибудь поменять, одних надежд недостаточно — для изменений нужны действия.       Но Вайшу-сан был прав. Он говорил так, как Рика говорила с ним — как есть. Он не Бог, чтобы давать ей гарантии, что Такахаси будет жить. Он не способен предсказать будущее. Как бы не хотел, он мог исцелить Такахаси силой мысли. И она ничего сделать не могла, ни на что повлиять.       Пришел Тоджи и прогнал её из гостиной. Когда доктор Вайшу ушел, Рика вернулась в комнату Такахаси. Какое-то время она просто стояла, уставившись на лежащего под одеялом друга. В больнице Такахаси похудел — он выглядел очень хрупким, не говоря уж о костях. Рика не могла не видеть его заострившиеся скулы, худые мальчишечьи плечи, костлявые запястья. Кожа, покрытая липким потом лихорадки, была бледной и в свете настольной лампы словно просвечивала насквозь. Глаза ввалились, под ними залегли синяки. Несмотря на костыли, лучший друг всегда казался ей воплощением силы, позитива и борьбы со всеми невзгодами; по сравнению с тем мальчишкой этот Такахаси был его бледной тенью.        Рика смотрит на него, прислушиваясь к его частому, хриплому дыханию. Сев на краешек кровати, она приподняла одеяло на его ногах, и при виде того, что ей открылось, у неё волосы встали дыбом. На нее накатила дурнота. Левая у Такахаси была заметно тоньше правой, искривлена вбок и назад, и чуточку короче — не так, чтобы бросалось в глаза, но даже с костылём подмышкой он всё равно прихрамывал, когда подволакивал её за собой. Теперь же, после операции, его ноги стали почти одинаковые, но они выглядели страшно. Кожа, покрытая старыми шрамами, напоминала хрящевые наросты, а между ними — багрово-розовые, бледно-розовые, вздувались свежие рубцы. Были ещё вмятины размером с отпечаток большого пальца, там, где когда-то были прикручены скобы, шурупами, которые просверливали плоть и кость, и блестящие впадины кожи на бедрах — рубцы от ожогов после аварии, и места, где раны затянулись, и вокруг них бугрится кожа странного бронзового оттенка, а в одном месте была будто вывернутая наизнанку, обнажая кусок свежего мяса, из которого вытекала какая-то жидкость.       Увидев всё это, Рика закрыла глаза руками и расплакалась от страха и ужаса, и не пытаясь удержать их. Слезы всё текли и текли. Вот оно — доказательство, что она все время себе врёт, все время воображает, что мир подстроится под неё, что Такахаси выздоровеет потому, что она этого хочет. От этих мыслей у неё начинает дергаться глаз. Рика с силой трёт его, но веко продолжает пульсировать. Да что же это такое, думает она. Когда все это, наконец, кончится. Беды всё валятся и валятся, будто это их проклятие, будто у них на роду написано, что им никогда не будет легко жить.       В спальню бесшумно зашла Морена, подошла к ней. — Морена-сан, я всё испортила, я правда всё испортила. — слышит она свой собственный глухой голос. — Я виновата. Это все моя в-вина. Не надо было его т-тащить в Тансен. Это я его погубила. — Кроха, ну что ты. — ласково возражает служанка. — Ну конечно же все не так плохо, как ты думаешь. Ты слишком строга к себе, я уверена, что Такахаси… — Надо было остаться в Шинкогёку. — Но Рика, казалось, вообще её не слушала, глядя куда-то сквозь неё. Её взгляд казался слишком пустым и стеклянным, чтобы что-нибудь по-настоящему видеть. — Мы бы справились. Ходил бы он на костылях, ну и что. Пусть не совсем здоров, зато он был жив. А теперь может умереть.       Накатывало так, что ей приходится отвернулся и крепко стиснуть зубы. Некоей глубиной сознания Рика ю понимала, что не верит в свои слова, в их извращенную логику, но глухая безысходность, захватившая её в плен, копила её за самонадеянность, заставляло испытывать вину, а потому — произносить их. — Рика… — Я так боюсь, что с ним что-то случится и он умрёт. Я этого не переживу, знаю, что не п-переживу. Я, наверное, с-с ума сойду.       Морена на миг испугалась — лицо у девочки приобрело нездоровый оттенок, как у человека, который вот-вот лишиться чувств. На нём застыло выражение, какого Морена за ней ещё никогда не видела. Глаза стали совершенно пустыми. Не глаза, а глубокая, черная бездна.       Вместо слов утешения Морена прижимает её к себе, но Рика не пошевелилась, не прижалась к ней, отвечая на объятия, не уткнулась в шею, чтобы выплакаться. Рика застыла, как камень, и Морене чудилось, что она обнимает не ребёнка, а кусок гранита — неживой, твердый, обездвиженный. Она была нервозной, не в меру тревожной, у неё не раз случались приступы страхов, но это помешательство на смерти пугало даже её. — Кроха, мы этого не допустим. — сказала Морена, но Рика не пошевелилась, не обняла её в ответ. Она выпустила её из объятий. — С Такахаси все будет в порядке. Он сильный мальчик, он выкарабкается.       Лицо Рики исказилось — буквально на миг, она едва успела заметить. — Вы этого не знаете. Не можете знать. — Я знаю. — Да ну. — сухо и жестко. — Вы Бог?       Морена промолчала. Рика понимала, что нагрубила на пустом месте, но злилась из-за того, что никто не обратил внимание, что Такахаси не было на ужине, что никому не пришло в голову подойти к нему, чтобы узнать, почему он не пришел. Сколько часов ему было так плохо? Сколько он пролежал с температурой? Но злиться было бессмысленно. Что теперь толку.       Утром приходит медсестра, берет у Такахаси кровь, мазнула палочкой в носу и в горле, после чего ставит ему укол и капельницу с антибиотиком.       Рика, с тяжелой головой после бессонной ночи, сидит на полу возле кровати, обхватив прижатые к груди колени, и следит за тем, как лекарство капает по трубочке, ползет в катетер и проскальзывает в его вену, медленно-медленно. В какой-то момент, в полнейшей тишине, она принялась считать капли, но после ста восьмидесятой сбилась со счёта и бросила это дело. После антибиотика последовала ещё одна капельница. На этот раз содержимое мешочка было прозрачным, а не желтоватым, как рисовый уксус, и заняла поменьше времени, минут двадцать. Все это время Такахаси спал.        После того, как мешок опустел, и медсестра ушла, Рика подошла к прикроватному столику, где стояли бутылочки с лекарствами, нашла раствор для полоскания горла, налила в стаканчик и с трудом смогла его разбудить, как в прошлом Нацуки, который спал беспробудно. Едва он засыпал, то был совершенно ни на что не годен. Даже почти не двигался во сне: подтолкни его и отпусти — и он снова окажется в прежнем положении. Как только Рика не тормошила Такахаси, тот ни на что не реагировал, и вот когда она уже стояла над бездыханным телом, не мигая, до слез в глазах, почти скатившись в истерику, Такахаси разлепил веки и что-то пробормотал, еле-еле шевеля сухими губами. Рика поднесла к его губам стакан — прополоскав горло, он вырубился моментально.       Сев в кресло, Рика взялась за «Нарушенный завет», положила его себе на колени, открыла на закладке. Где-то за стеной часы громко всхрапнули в тишине, перед тем как отбить четверть часа. Спустя какое-то время читать становилось все труднее: текст стал видеться ей кашей букв, которую невозможно было разобрать, сплошные черточки, загогулины и точки, будто её ум напрочь утратил навык к чтению. Потерев глаза, Рика потянулась к лампе, дернула за шнур и взглянула в сторону кровати, где спал Такахаси и с минуту сидела, вслушиваясь в прерывистое дыхание, в каждый его вдох, продлевавший ему жизнь на еще несколько секунд; всматривалась в его подрагивающие веки, в котором ещё — пока ещё — теплилась жизнь.        «Как мухам дети в шутку, нам боги любят крылья обрывать» — пришли ей на ум слова Эдгара из «Король Лир». Уильям Шекспир был одним из излюбленных писателей Сейширо-сана, монах частенько его цитировал, особенно реплики из «Макбет» и «Венецианский купец». Ей нравился «Макбет» и совершенно не нравился «Купец» из-за Бассанио, который был промотавшимся прохиндеем и альфонсом, женившимся на богатенькой Порции, которую был не достоин, и лжецом, обманувшим лучшего друга. Слово это, «альфонс», они с Такахаси узнала от Тецуро, который по секрету рассказал им, что давным-давно каннуши Йошинори женился на мико, которая была дочерью предыдущего настоятеля Шинкогёку, который, когда уходил на покой, похлопотал за его назначение перед храмовой гильдией. Такахаси, услышав эту историю, потом еще долго распался от возмущения. — Офигеть! Вот же ушлый старый пень! Я так и знал, что этот старик тот еще прощелыга!       Такахаси проснулся после обеда, заворочавшись под грудой одеял и что-то прохрипел. — Эй, — отбросив книгу, Рика залезла на кровать, склонилась к нему. — Что такое? Тебе больно? — спрашивала, изо всех сил напрягая слух, но ни слова из того, что срывалось с приоткрытых потрескавшихся губ вместе с горячечным дыханием, не смогла разобрать, и заметила, что его кожа из розовой стала бледно-желтой, а губы приобрели странный цвет — вернее, странную бесцветность, хотя, может, дело было в дневном свете. Но дело было не только в губах, а ещё и в лице, которое покрылось восковидным налётом поверх тошнотного личиночно-белого цвета. Рика прижала ладонь к его щекам и нахмурилась, пощупала ему лоб. Кожа полыхала жаром. Снова горячка? Взяв градусник, Рика залезла ему под рубашку и сунула его в подмышку. Тридцать девять и две.       Рика побежала искать Морену. Ей пришлось обойти чуть ли не все этажи в поместье прежде, чем ей повезло наткнуться на молоденькую служанку, которая подсказала, что ей нужно поискать её в прачечной.       В прачечной стояла духота и удушающая влажность из-за беспрерывно работающих стиральных машинок, сушильных шкафов, утюгов и отпаривателей. Морена весь день торчала за глажкой выстиранного белья, и к вечеру выглядела ничуть не лучше Такахаси — волосы на висках прилипли к влажной коже, на спине и подмышками льняной рубахи расползлись пятна пота, только сильно пропахшая стиральным порошком, крахмалом и средством против накипи. Когда Рика пришла и выпалила, что у Такахаси снова температура, Морена, у которой от шума сушильных барабанов гудело в ушах, уставилась на неё так, словно впервые услышала это имя, но довольно скоро её лицо прояснилось. Поставив утюг на станцию, служанка вытерла пот с лица и сказала: — Идём.       С трудом затолкав в упирающегося Такахаси убойную дозу парацетамола, Морена поднесла к губам кружку с водой, заставила выпить всё до дна. Через час температура снизилась до тридцати восьми и двух.       В обед ему сделали капельницу, после которой Такахаси проспал до самого вечера и пропотел настолько сильно, что его пижама была насквозь мокрой, словно он залез в ней под душ. Морена вытащила из гардероба сухой комплект. На этот раз Такахаси не сопротивлялся, безропотно позволяя себя переодеть, только вяло бормотал бессмыслицу, когда из-под него вытаскивали одеяло. Рика подхватила его подмышки и подняла, чтобы служанка сняла с него рубашку. Он весил как младенец. Они обтерли его влажным полотенцем и одели в сухую пижаму. Морена усадила его на постели и подпирая подушками — тот даже не сопротивлялся, только с трудом дышал, прикрыв глаза. Служанка ушла на кухню и вернулась с подносом с липовым чаем и чашкой с молочной рисовой кашей с уймой сахара — типичное блюдо для болеющих или привередливых детишек, которые отказываются от еды. — Я не хочу есть, — сразу же прохрипел Такахаси, как только увидел тарелку, вернее, это бы и прозвучало, но из-за того, что голос у него пропал, они услышали только «Я не шу ес». — Пару ложек, и я отстану, — спокойно возразила Морена, водружая поднос на прикроватный столик, села на край постели. Такахаси замотал головой. — Мохена-сан, не хосу, унесисе. — Как будто я буду тебя спрашивать, — хмыкнула служанка, сверкнул взглядом, взяла в руки чашку с кашей и ложку. — Я положила совсем немного, и ты, мой хороший, съешь хотя бы половину. Раньше не уйду, даже и не надейся, так что советую послушаться. Чем быстрее мы с тобой управимся, тем скорее ты от меня избавишься. Пять полных ложек, потом выпьешь чай и свои таблетки. Мы договорились?       Такахаси посмотрел на неё так, как человек, которого мошенники уговаривали поучаствовать в каком-то очень сомнительном мероприятии, которое не сулит ему ничего хорошего. Морена с безмятежной невозмутимостью держала миску, и по её виду не было никаких сомнений, что служанка просидит с ним хоть до вечера, хоть до утра, но он съест злосчастную кашу.       Такахаси проглотил первую ложку — и чуть не подавился: горло драло так, что и крупинки нельзя было проглотить. Он так поспешно потянулся за чаем, что расплескал его на тумбочке. — Ничего страшного, оставь, — сказала Морена, легонько, но настойчиво ухватив его за плечо, заставляя сесть. — Я уберу.       Он съел ровно пять ложек, после чего, ежась и чихая, перевернулся на бок и сразу же уснул. Им было слышно, как он дышит — тяжело, ртом, со страшным присвистом, словно ему что-то мешало вздохнуть полной грудью. Морена вытерла с тумбочки разлитый чай, повернулась к Рике. Они смотрели друг на друга. Лицо её казалось безмерно усталым, но взгляд — пронзительный. — Тебе бы подремать часик-другой, — сказала служанка. — Отдохни, пока посижу с Такахаси.       Сна у Рики не было ни в одном глазу, и в то же время какая-то часть её настолько занемела и остекленела, что она была чуть ли не в коме. Рика мотнула головой, нет, мол. Вздохнув, Морена унесла остатки каши. Подойдя к кровати, она поправила на Такахаси одеяло, убрала пряди волос, налипшие на лоб — на затылке и на висках они были мокрые от пота. Затем уселась в кресло и больше не отходила, словно бессменная вахта как-то поможет укрепить его здоровье.       Рика старалась не думать о том, что делает это, чтобы избавиться от чувства вины, которое испытывала из-за своей наивности, в душе они сердясь и презирая себя. «Это ты заставила Такахаси поверить, что поможешь ему, вылечишь его. Теперь он сидит в инвалидном кресле и мучается из-за тебя». Для Такахаси то был один из самых больших страхов в жизни — стать настоящим калекой, слабым, беспомощным, немощным. Костыли давали ему определенную толику независимости — он мог с ними жить, он ходил, и ради того, чтобы сохранять за собой эти крохи независимости, готов был изо дня в день терпеть боль… Но почему она так боится, что он умрёт? Неужели из-за того, что случилось с мамой, Ишидой и Нацуки? Или с ней что-то не так? Но потом думает: нет. Это все Такахасины выдумки, потому что он не может себе представить, что он теперь сможет выздороветь. Это неправда. Но объяснение её не успокаивает, более того — от него ей делается ещё более тошно. Если б дело было только в этом, ей не надо было терзаться чувством вины, хотя она и испытывала стыд. Рика поняла, что взвалила на себя ношу, которая была ей не по силам — взяла на себя ответственность за чью-то жизнь. Она возомнила себя сильной, взрослой, надёжной, но это ложь. Не сильная она, не взросла и никакая не надёжная. Да что она вообще может? Ничего. Ей всего лишь девять лет, а Такахаси всего лишь одиннадцать. Их жизни полностью и безоговорочно зависит от взрослых, во власти которых управлять их судьбами и решать их будущее. Она ребёнок, бессильный перед миром, в который попала, не способный ни на что, кроме как делать, что ей говорят, быть послушной и надеятся, что этого достаточно для того, чтобы некоторые её желания сбывались, и в то же время постоянно бороться с ощущением тотальной несправедливости. Они не понимают, каково это — добиваться того, что другим дано просто так. Никто из них не знает боль, которую они испытали, то горе и то одиночество, никому из них не приходится надрываться ради того, чтобы жить. Но разве можно их винить в этом? Нет. Им досталась жизнь лучше, чем у многих в их-то положении. Хотеть ко всему этому ещё и вовлечения в их беды — почти уже жадная, непростительная дерзость. Потому Рика и пыталась пересиливать гнев, не нарываться на неприятности.        Они с Такахаси во многом были разными, но кое что их объединяло: они оба не были склонны впадать в зависимость от других людей и не умели просить о помощи — Такахаси из потребности казаться самодостаточным хотя бы для себя самого, а Рика не могла, потому что не хотела, чтобы кто-то думал, что ей сложно с чем-то справиться. Когда ей нужно было положиться на кого-то, что какой-нибудь взрослый мог бы помочь ей с чем-то сложным, она чаще всего думала, что вполне способна справиться самостоятельно. Не из своенравности или самонадеянности, а потому что каждый раз ей требовались силы, чтобы открыть рот, чтобы о чем-то попросить. Она привыкла всё держать в себе, ей не хотелось доставлять никому неудобств. У мамы и Ишиды было и без того полно забот, у Нацуки — своя жизнь, свои друзья. Раньше её посещали не очень светлые мысли о том, что если бы не её существование, то всем в семье было бы легче. Ишида бы не бросил школу, сдал экзамены и поступил бы в университет, как хотел, Нацуки бы не пришлось растить её, когда он сам был ещё ребенком, а мама бы столько не работала. Ей всего-то было тридцать пять лет, и к этому возрасту она ещё не растеряла свою привлекательность — не будь она вечно уставшей, изнуренной подработками, то без сомнений нашла бы себе кого-нибудь вместо отца. Может быть, Такахаси тоже посещали подобные мысли, когда он думал о своей маме, о том, что если бы он не отвлёк её за рулем, то аварии бы не случилось, и мама с его нерожденной сестрой остались бы живы. Может, его тоже гложило напрасное, ничем неоправданное чувство вины. О той аварии, в которую они с ней попали, он говорил один раз, только однажды, когда Рика спросила, что случилось с его ногами: его тон был беззаботным и почти шутливым — время стерло из памяти весь кошмар, что он пережил после этого, но и в духе Такахаси было обесценивать свою боль и переживания. Или он мог просто притворяться.        Часы начали отбивать тихие, звенящие удары. Ей было стыдно и горько. Рика винила себя во многом и совершенно не знала, как помочь Такахаси и зашла в тупик, понимая, что ничего не могла поделать. «Я ничего не могу сделать» — ей не нравилось звучание этих слов. Рика их ненавидела.       Дети в Шинкогёку, круглый год бегающие в храмовых дзимбэях и гэта, болели регулярно: и в снежную зиму, и в промозглую осень, и в дождливую весну и в жаркое лето. Если хоть один ребенок накануне вечером начинал кашлять и затемпературил, то к следующему утру захворавших будет не меньше дюжины, потому мико в срочном порядке изолировали их от остальных детей в отдельно стоящей келье, пока не случилась эпидемия. В кладовых хранилось полно запасов сушеных трав: липовый цвет, тысячелистник, перечная мята, ромашка, алтея, фенхель, зверобой и полынь, из отваров которых готовили прямо-таки чудодейственные средства. Современных лекарств было наперечет, пользовались ими редко, в основном болеутоляющие, жаропонижающие и витамины, которые выдавали самым худосочным, недоедавшим и рахитичным детям. Если подозревали, что ребенок болен серьезно, мико посылали за врачом в город, а раз или два Рика видела, как Микито-сан, озабоченно поджав губы, шла через лес к прозекторской и возвращалась обратно вместе с Нараки. Большинство детей сравнительно легко переносили ветрянку, корь, краснуху, коклюш и грипп, но бывали и трагические случаи. За год жизни в Шинкогёку Рика видела, как зимой от скарлатины умерла двухлетняя девочка, сирота, как и многие, а через месяц после — мальчишка, их ровесник, от менингита. Когда его увозили в больницу, он хватался за голову от ужасной боли, кричал и колотился в судорогах, но, по словам мико, не пролежал и суток — умер, сгорев от лихорадки.        К ночи у Такахаси снова поднялась температура до сорока, и его снова вырвало. Он колотился под одеялами, которыми накрылся с головой, и его дрожь была больше похожа на судороги, чем на озноб. Ей с трудом удалось разбудить его и заставить выпить лекарство. Засучив локтями, Такахаси приподнялся на кровати, сделал несколько глотков и закашлялся так, что Рика до смерти перепугалась. Скрючившись, он мучительно кашлял и кашлял, издавая на вдохах жуткие хрипы. Впервые в жизни она на собственной шкуре испытала, какового это, когда люди говорят, что у них сердце чуть из груди не выпрыгнуло, только у неё не сердце, а все органы вместе с сердцем — кишки, печенка, почки — взмыли вверх, к глотке, готовые выскочить изо рта. Решив, что сейчас он задохнется, Рика чуть не кинулась звать на помощь, но в последний момент до её разжиженного страхом мозга дошло, что он подавился водой, залезла на кровать и стучала по спине до тех пор, пока кашель не прекратился.       Взмокший, тяжело дышащий после того, как его организм лишился всех крох тех сил, что у него имелись, на кашель, Такахаси повалился на бок в позе, в которой старое больное животное ложится умирать. Его веки были приоткрыты, взгляд с поволокой уткнулся куда-то в пространство. Взяв миску, Рика пошла в ванную, чуть не споткнувшись, когда выходила из комнаты, до того у неё тряслись коленки, набрала прохладной воды и, вернувшись, промокнула ему лицо и шею мокрой тряпочкой, после чего помогла залезть под одеяло.       Спустя несколько минут его дыхание выровнялось и уснул. Рика нашла под одеялом его руку, нащупала пульс на запястье, как показывал ей как-то Нараки — он бился под кожей, сильно, что, казалось, под ней прячется живое существо, которое хочет выбраться наружу. Кожа на его руках была вся в синяках, а вены до того исколоты, что медсестре пришлось поставить катетер ему в запястье. Она держала его за руку до тех пор, пока его сердце не угомонилось, потом уронила тряпку на пол и упала в кресло, как контуженный солдат, который выбрался из-под вражеского обстрела. Она ощущала каждый свой сустав, каждую мышцу и косточку, и ей казалось, будто она разом, разом не то что повзрослела, а состарилась, и долго-долго просто сидела, уставившись в стену.       На следующий день Рика пошла на дзюдо, но тренировка прошла не просто не ахти, а хуже некуда.       Обычно она выкладывалась по полной программе, участвуя в спаррингах, отрабатывая техники, которые у неё не получались, а те, что удавались, оттачивала до полного совершенства, и из додзё выползала вся в поту и без сил, выжатая, как лимон. Но после череды бессонных ночей, проведенных в переживаниях и в смятении, у неё не было никакого желания заниматься. Ни захваты, ни броски ей не удавались — и те, и другие на протяжении всей тренировки она выполняла вполсилы, «на отвали», без привычного оголтелого энтузиазма, с которым каждый раз бежала в додзё. Даже понимая, что ей нужно собраться, иначе Катагири-сенсей может передумать и не допустить её к экзамену на шестой кю, Рика не могла сосредоточиться на тренировке, «отключить голову», как сказал бы Нацуки. Внутри всё содрогалось, как земля под ногами во время землетрясения. Её бесили беспечные, легкомысленные дети, которые ее окружали, у которых в жизни всё шло своим чередом, которые наверняка ни разу не задумывались о том, что в любой момент в их жизни может произойти что-то ужасное, имевших ноль понятий о том, каково это, когда — щелк! — и в минуту всё сломано, всё исчезло. Её раздражало, о каких пустяках они говорили между собой, раздражали их глупые шуточки и гогот во время спаррингов, то, что их самое главное переживание было о том, что родители подарят им на день рождение, игровую приставку или телефон. Какая чушь! Нет, правда. Это же самая настоящая дебильная хрень. Ей хотелось кому-нибудь врезать, чтобы выпустить пар, отыграться за что-то, в чем сама не отдавала себе отчет.       В конце тренировки ей это почти удалось в спарринге с Симидзу, но проиграла ему, потеряв контроль над захватом — этой ошибки, которой хватило для того, чтобы потерять равновесие, следом за чем Симидзу провел решающий бросок, который её и прикончил. В отличие от кэндзюцу, спарринг в дзюдо отличался агрессивно-жестким стилем. Если делаешь захват или бросок, то это должен быть именно что захват или бросок, а не вялая попытка — нельзя терять бдительность ни на секунду, нужно атаковать в полную силу, «впечатывать» соперника в татами; считалось, что чем жестче и беспощаднее боец относится к своему спарринг-партнеру, тем лучше для вас обоих. Рика еле сдерживала досаду, когда склонялась в положенном по этикету додзё, рэйхо, поклон сопернику, рэй. Симидзу ответил на поклон, и при этом самодовольная ухмылочка не сходила с его губ.       «В следующий раз я развалю этого гадёныша!».       Позже, вечером состоялась тренировка кэндзюцу. Мастер ещё с порога додзё понял, что его ученица пришла на взводе, и вскинул брови при виде насупленного выражения лица и крепко сжатых челюстей.       Рика знала: с сенсеем шутить нельзя. Если он увидит, что она выполняет упражнения вполсилы, то ей мало не покажется. В штрафной список входил бег с боккэном на вытянутых руках, сотня приседаний, скручиваний и отжиманий, марафон по лестнице, в течение которого ей надлежало преодолеть триста ступеней и, самое жёсткое — шпагат на брусьях, после растяжки на которых Рика ещё сутки не чувствовала между ног ничего кроме горящей боли и могла садиться, только держась за что-то, и то, на самый край.       Тренировка началась с разминки, за которой последовало показательное выполнение сури-аси, «скользящего шага», демонстрация обязательных базовых позиций, Гохо-но-Камае: Дзедан, Чудан, Гедан, Хассо и Ваки-гамае, простые удары, непрерывные удары и далее, пока база не будет полностью отработана, после чего ей позволено было приступить к катам. Утренняя тренировка дзюдо довела её до полного изнеможения, но она впахивала с боккэном изо всех оставшихся сил, даже усерднее, чем обычно. От усилий у неё разрумянились щеки, волосы прилипли ко лбу взопревшими завитками. Рика чувствовала вину за то, что не выложилась на дзюдо и пыталась выкинуть из головы мешающие мысли, чтобы полностью сфокусироваться на исполнении каждой каты. В кэндзюцу, как и в любом будо, необходимо уделять внимание собственному состоянию сознания, а не делать упор лишь на освоение техники — для победы нужно достигнуть высокого уровня гармонии тела и духа. Но чем больше сил Рика прикладывала к тому, чтобы их достичь, чем больше нагревалась до точки кипения. Надо ли говорить, что если бы её пустили в нынешнем состоянии в рандори, то она бы с треском провалилась в первую же минуту?       В конечном итоге Дзисай-сенсей не выдержал: — Хватит!        Рика застыла и подняла менганэ. Спустившись с возвышения, сенсей направился к ней к ней. Его тяжелая поступь по татами эхом резонировала по всему додзё. Предчувствуя, что будет, она покорно опустила голову и получила затрещину по загривку бамбуковой палкой — не больную, но хлесткую, отрезвляющую и абсолютно заслуженную. — Приди в себя. — Сенсей… — Рика сглотнула. — Извините… У меня пока не получается, но я постараюсь, честное слово… — Ты мне горбатую не лепи, сопля. — грубо отбрил он, подцепил её голову палкой, поднял вверх. — Выпускаешь пар ты за порогом додзё, а сюда приходишь как штиль, ясно?       Сжавшись от стыда, Рика опустила взгляд. — Простите, сенсей. — голос ученицы скорее шуршал, но Дзисай услышал и понял её. — Я потеряла уверенность. — Так верни свою уверенность.       Кивнув, Рика вздохнула, опустила боккэн и шлепнула себя ладонями по сторонам лица, да так сильно, что сбила с головы менганэ. Она нагнулась за ним, а когда снова окинула взглядом додзё, глаза ее сверкали уже не так безумно. — Покажи мне Ваки-Гаман.       Нацепив на пояс менганэ, Рика взяла боккэн. Когда человек принимает эту позицию, он отводит ногу назад и в то же время помещает меч под правую подмышку в большом движении. Отведя правую ногу, она поместила руки так, чтобы меч находится под правой подмышечной впадиной — острие указывало назад, а лезвие направлено диагонально вниз и направо. — Особое внимание в этой позиции нужно уделять тому, чтобы противник не мог видеть лезвие меча, как своих ушей, а я твой вижу лучше чем тебя.       Он подошел к ней сбоку, положил руки на корпус и повернул — выпучив глаза, Рика чуть не заорала, подпрыгнув на месте и выронив боккэн; сенсей глянул на неё, как на чокнутую. — Что с тобой? — Болит, — морщится Рика, потирая бок костяшками пальцев. — Всё в порядке, сенсей. У меня тут просто синяк. Ничего страшного. — Правда? Ничего?        Кивок. — Показывай.       Застигнутая врасплох, Рика, застыв, заморгала, но мастер стоял над ней, ожидая исполнения приказания. Ей ничего не оставалось, кроме как распустить пояс кэндоги и поднять футболку.       При виде кровоподтёка, оставшегося после того, как Яцуя отходил её в сарае, лицо у него вытянулось. — Я же говорю, ничего с…       Закончить фразу ей не удалось: он ткнул в какую-то точку, и этого хватило, чтобы боль раскаленным колом вонзилась ей в ребра, а в глазах потемнело. Отскочив в сторону, Рика зашипела, как кошка, которой наступили на хвост. — Я, конечно, не врач, сопля, но по-моему тебе не помешало бы к нему сходить. — протянул он изменившимся голосом.       Рика заметила, что сенсей разглядывает коричнево-желтые кляксы синяков у неё на животе и над поясом, её обдало жаром. Покраснев, она дернула футболку вниз, и в тот миг, когда собралась поднять боккэн, он показал головой в сторону сёдзи. — Давай-ка выйдем, сопля. — Но Рика не двинулась с места с заметным напряжением в лице. Он посмотрел в её потемневшие глаза, настороженные и напуганные. — Не бойся ты, я тебя не съем. Поговорить с тобой хочу.       После этого сенсей моментально вышел, не дав ей ни секунды, чтобы спросить, в чем дело. Не зная, что и думать, Рика положила боккэн на татами и покинула додзё вслед за сенсеем, который ждал ее снаружи на энгаве. — Садись.       Дождь, моросивший по нежным листьям, утих. Сгустились сумерки, и золотой закат мягко окутывал предгорья. Опустившись на колени, она покорно села рядом с сенсеем. — В последнее врем ты сама не своя. Ты рассеяна и не можешь сосредоточиться в нужный момент, делаешь ошибки, которых раньше не было. У меня, по правде говоря, уже язык пересох делать тебе замечания.       Рика пристыженно склонила голову. — Прошу прощения, сенсей. Я соберусь. — Ты ничего не хочешь мне сказать? — Нет, сенсей. — Точно? — Точно. — ответила ученица, и хоть она очень твёрдо это произнесла, Дзисай заметил, как крепко она стиснула боккэн, сдавила даже — так, что костяшки пальцев стали сально-желтого цвета. — И о том, откуда на твоем лице и в остальных местах синяки?        Рика молчала до тех пор, пока молчание не стало таким натянутым, что ей показалось, будто оно ожило. — Послушай, — начал сенсей и замолчал. Рика видела, что он подбирает слова. — Я понимаю, в каком положении ты оказалась. Ты сирота, осталась без родителей и тебя увезли из дома. У тебя были все шансы оказаться в приюте, но тебя взяла на попечение богатая и влиятельная семья. — При упоминании родителей ей почему-то захотелось встать и убежать, но, превозмогая почти непреодолимое желание, она плотно сомкнула губы, — Возможно, ты считаешь это большой удачей, и в каком-то смысле так оно и есть… Я не претендую на то, что знаю, что ты чувствуешь, сопля, но за то время, что ты ходишь на тренировки, я успел кое-что про тебя понять. Уж если кто-то для тебя непререкаемый авторитет, то он непререкаемый авторитет в любом случае, что он не сказал и не сделал. Возможно, ты думаешь, что не в праве говорить ничего дурного о тех, кто взял тебя под опеку. Твои благодетели, конечно, люди важные и значительные, спору нет, и тебе кажется, что если ты в чем-то признаешься или о чем-то расскажешь, то это будет значить, что ты неблагодарная. Нет, не будет. Ты можешь мне не верить, но если ты ничего не скажешь, потому что кого-то боишься, то я бы хотел, чтобы ты мне намекнула. — Тишина. Рика сидела, уставившись замыленным взглядом на собственные стопы в новеньких таби на кожаной подошве для занятий кэндзюцу. — Необязательно называть чье-то имя. Если тебя обижают… — Меня никто не обижает. — резко сказала Рика, опровергая сказанное. — Дзисай-сенсей, вам не нужно беспокоится обо мне. У меня всё хорошо. Правда. — Вот это, — он указал на неё пальцем; его палец был направлен туда, где отцветал синяк под глазом. — Не хорошо, сопля. Это совсем не хорошо. И в твоих синяках во всех остальных местах тоже нет ничего хорошего. И я не шутил про ребро. — Но Куросава-сан сломал мне нос во время тренировки, и ничего, — заметила Рика, судорожно пытаясь придумать, как свернуть тему. — Не строй из себя дурочку. Это другое, — отсёк тот таким сухим тоном, что мог бы, пожалуй, высушить весь воздух в додзё. — Я не хочу вмешиваться в твою жизнь с этой семьей, но ещё меньше хочу узнать, что ты угодила в больницу с чем-то более серьезным, чем синяки. Ты же не просто так задавала мне те вопросы? — Сенсей, я не понимаю, что вы такое говорите, — изо всех сил пытаясь выглядеть недоуменной, выпалила Рика, но, нервничая под пытливым взглядом, она говорила чуть быстрее, чем следовало бы, — Я же сказала вам в тот раз, что они у меня с тренировки дзюдо, ну правда… — Сопля, скажи, ты меня уважаешь? — Разумеется. — По-твоему, я идиот? — Нет!       Ей показалось, что сенсей пытается подсунуть ей какую-то задачку, требующую решения, хотя что это за задача — и какое у неё может быть решение — Рика толком не знала и зажала руки между коленями. Не знала, что ей делать. — Ты думаешь, я собираюсь попереть против твоих покровителей? Не уверен, что мне хватит на это духу.       По его голосу было слышно — это не ложь. И тогда Рика поняла, что её сенсей, отзывавшийся до этого дня о ее попечителях в основном брошенными вскользь неоднозначными репликами, на самом деле, как и многие, боялся их. Хотя, возможно, «боялся» преувеличенно — он опасался их и не желал направлять на себя их взор, как все мы не желаем навлекать на себя гнев людей, которые способны при желании — и имея для этого все ресурсы — стереть нас в порошок. — Сенсей, я… Это не важно. Правда, не важно. — Ты можешь считать свои синяки сколько угодно неважными, но я не могу их игнорировать. — Рика вспыхнула. — Но хотя бы не ври мне, что они с тренировки.       Рика молчала. Она могла бы сказать, что подралась с Яцуя. Почему нет? Почти все следы у неё на теле, что синяки, что ссадины — его рук дело. Обыкновенная драка с мальчишкой, ну и что? Кто в детстве не дрался? Сказать только про драку — про то, откуда синяк у неё на лице, на который сенсей всё поглядывал, она не призналась бы, даже если бы её топили в аквариуме с голодными пираньями. Но Рика понятие не имела, какие будут последствия. Может быть, ничего не будет. А может быть что-то будет. Вдруг сенсей скажет кому-то из взрослых о её синяках, начнутся расспросы, и у неё будут неприятности, если те решат, что с ней плохо обращаются? Гирей-сану вряд ли это понравится. Рика до конца не понимала, что имел ввиду сенсей под своими витиеватыми полунамёками, но слово «больница» натолкнуло её на мысль, что тот думает, будто с ней тут жестоко обращаются.       Сердце у неё упало куда-то вниз, а руки и ноги вдруг окоченели, как у мертвеца. Неужели так казалось со стороны? Её глаза наполнились жаром. Ей стало и плохо, и страшно, и стыдно одновременно. Лучше держать язык за зубами. Она не хотела, чтобы кто-то знал, чтобы кто-то вообще во все это вмешался — главным образом из-за стыда. В конце-концов, ничего страшного же не случилось, верно? Сидит же, вон, живая и здоровая. Нет, лучше всего — ничего не говорить. Ей и не хотелось. Тем более, не было смысла в чем-то признаваться, это все равно ничего не изменит, да и Гирей-сан уже наказал Яцуя. Больше он к ней не приблизится.       Молчание все продолжалось, но теперь не от того, что ей не хотелось говорить, а от того, что горло словно перехватило удавкой, из-за чего не могла опровергнуть домыслы сенсея. Вспотев от напряжения, Рика глядела вниз, чувствуя себя такой жалкой, как не чувствовала себя уже очень, очень давно. Кошмарное ощущение в ногах и руках усиливалось с каждой минутой.        Когда до него дошло, что она ничего ему не скажет, он, не сказав ни слова, встал и пошёл в додзё. — Сенсей! — Рика вскочила на ноги; капля пота упала с виска. — Сенсей, постойте! — Тренировка окончена, сопля. — бросил тот ей на ходу прежде, чем створка сёдзи закрылась со звуком, с которым отрубают головы во время сэппуку.       Рика проводила его взглядом и продолжала стоять посреди энгавы в замешательстве, гадая, что произошло. Он что, рассердился? На что? На её молчание? Почему? Она же ему никто, посторонняя девчонка, за обучение которой он получает деньги — наверняка хорошие деньги. Так с чего бы? На миг — показалось или нет? — взгляд у него, направленный на все её синяки, был почти таким же, как у Морены, которая увидела их в ту ночь после разборки.       Но вопреки тому большинству взрослых было всё равно. Рика уже в этом убедилась. Никто не задавал ей вопросов, не подзывал себе и не спрашивал, что с ней случилось. Если они что-то и видели, то пропускали мимо глаз. И она была вполне довольна этим положением дел, потому что объясняться с кем-то было бы для неё пыткой.       Рика измучено вздохнула и скривилась, почувствовав боль, наклонилась вперед, прижавшись лбом к сёдзи и стукнулась об него головой. Дети — крепкий народец. Они легко возвращаются к уверенности в себе и к возможности поделиться с другими своей проблемой. Но ей это всегда плохо удавалось, а потом перестало окончательно. Из-за того, что случилось потом, из-за того, что она сделала и, наоборот, — не сделала.       Вернувшись в поместье уставшей донельзя, Рика стянула с себя кэндоги, запихнула в корзину для грязного белья, переоделась и спустилась вниз.       Такахаси спал. Её пугало, что он спал большую часть времени, и ночью, и днём, а если бодрствовал, то недолго. Рика не помнила, спала ли столько, когда сама болела. Может быть, если уж не помнила, но, в любом случае, все её болезни не шли ни в какое сравнение с тем, как болел Такахаси.       На тумбочке стояла микстура от горла, пустая чашка с коричневым ободком от чая, блистер с таблетками, флакон с сиропом. Покормил ли его кто-нибудь? Если да, то озаботиться этим могла только Морена, но узнать возможности не было — если верить прислуге, которую она поймала в коридоре, та ещё до обеда уехала в город и пока не вернулась. Рика спросила у неё, был ли кто у Такахаси, но служанка нетерпеливо ответила, то не в курсе, и убежала по своим делам.       Рика направилась на кухню. Она старалась не подавать виду, но в глубине души злилась, что всем было по боку. Наверняка никто не сподобился проведать Такахаси с утра хоть разок, хотя бы померить температуру. Конечно, он же не хозяйский ребёнок, которых берегут, как зеницу ока, и вызывают врачей на каждый чих, но никто и не просит бдеть у его постели день и ночь. Да, Такахаси вызвали врача, к нему каждый день приходит медсестра, ставит капельницы с лекарствами, его лечат, то есть, по сути, для него делают всё возможное, чтобы он поправился — но разве ребёнку, которому плохо и больно, достаточно того, что ему просто не дают умереть? Это всё равно как если бы мать только кормила своё дитя, а в остальное время тот лежал бы в кроватке, не зная её любви: его не обнимали бы, не целовали, не прижимали к груди, не носили на руках и не пели ему колыбельные.       Попросив у служанки с обеда тарелку супа, Рика вернулась в комнату и растормошила Такахаси, чтобы покормить, но, видимо, не только Дзисай-сенсей решил потрепать ей сегодня нервы. Тот отпихивался от неё, и отворачивал голову, как капризный ребёнок. Из-за разговора с сенсеем Рика была на взводе и кое-как сдерживалась, чтоб не влепить ему подзатыльник.       «Будда Милосердный, дай мне сил!». — Ну, давай, съешь хотя бы ложку. — приговаривала Рика, кружа ложкой у его лица, но тот, нехотя, отворачивался и что-то протестующе хрипел. — Такахаси, родной, надо чуть-чуть поесть. — Отстань ты… Корми другого инвалида. — Горло у него было опухшим, из-за чего голос звучал, как скрежет ржавого орудия. — Поди прочь.       Спустя еще несколько попыток увещеваний её терпение лопнуло. У неё не было ни малейшего желания с ним цацкаться: сдавив пальцами желваки, она безо всяких церемоний повернула его лицо к себе и, глядя глаза в глаза, проговорила чуть ли не по слогам: — Такахаси, либо ты перестаешь выкабениваться и ешь этот проклятый суп, либо я затолкаю тебе трубку в горло и буду кормить тебя через неё, как гуся. Выбирай, что больше нравится.       Такахаси зыркнул на неё исподлобья, но, видать, с испугу струхнул и решил, что лучше подчиниться — от греха подальше. Открыв рот, он, морщась, проглотил с ложки бульон. Рика зачерпнула следующую и поднесла её ко рту. — Я с-сам. — проскрипел Такахаси, протянув руки к тарелке; Рика отстранилась. — Нет. Открывай рот. — Я не младенец, сам могу поесть! — вяло огрызнулся он. — Как только пойдешь на поправку — ешь сам сколько влезет. А сейчас ты даже чашку в руках не удержишь. Уверен, что бульон не останется на одеяле?       В её голосе Такахаси услышал непререкаемые интонации, и сразу понял — лучше не перечить. К тому же, он действительно чувствовал ужасную слабость во всём теле — любое шевеление оставляло его без сил.       На середине порции он вымотался и, тяжело откинувшись на подушкуи закрыл глаза. С губ срывалось горячечное дыхание, блестящая от испарины кожа побледнела, приобретая пугающий восковидный налёт. Рика не стала больше заталкивать в него еду. Поставив тарелку с недоеденным супом на прикроватную тумбочку, она обтерла его лоб и шею влажным полотенцем, подтянула одеяло на мелко дрожащее в ознобе теле до самого подбородка, подоткнула его с боков. Такахаси не пошевелился. Рика наклонилась к нему, пытаясь понять, спит он или притворяется, но у неё не получилось. — Мне надо домашку сделать. Скоро приду. Ты пока спи. — шепнула она, стиснув его потную, горячую ладонь. — Ладно?       Несколько долгих мгновений от Такахаси не было реакции, но затем сквозь густые ресницы влажно блеснули глаза, потрескавшиеся губы, дрогнув, закрылись и открылись вновь. Рика не понимала, слышит он её или нет, но увидела, как из уголка глаза на висок тяжело скатилась капля слезы. Натянув рукав на запястье, Рика вытерла её, укутала его одеялом так, что был виден только нос, погладила его по волосам и ушла с жуткой тяжестью на сердце.       Вечером пришла медсестра, и ему сделали капельницу. Когда Мидори ушла, Такахаси опять уснул, и ближе к ужину Рика разбудила его и проследила, чтобы он как следует прополоскал горло горьким отваром из календулы с ромашкой и проглотил микстуру от кашля. Сперва Такахаси прикинулся, что не понимает, что от него хотят, но все же, корча гримасы, сделал то, что просили.       Рика убрала миску, поставила пузырек на стол, села в кресло, подтянув к себе колени, взяла книгу и погрузилась в чтение. Такахаси провалился в дрёму. Коснувшись ладонью лба, Рика пощупала его и почувствовал, что жар уже не такой нестерпимый, как был утром, да и дышал легче, но почти все время на протяжении последних дней он спал, почти не бодрствуя.       Солнце клонилось к закату. Весь оставшийся вечер и ночь Такахаси дремал, переворачиваясь с боку на бок, и кашлял. Рика радовалась, слыша его кашель. Это значило, что он жив, но когда он лежал слишком тихо, она на цыпочках подходила к кровати лишний ощутить на ладони его сиплое, теплое дыхание. Когда забрезжил рассвет и ночь перетекла в сумрак, Рика вернулась в свою комнату.       Поспать у неё получилось от силы час — она ворочалась с боку на бок, пока не провалилась в сон. Ей приснилось, как она лежит на песке перед домом, подставив лицо солнечным лучам, впитывая тепло. Щеки её чуточку горят. Пустынный ветер трепет волосы. В вышине кричит гриф, высматривающий на высоте добычу — детеныша джейрана. Где-то заходится лаем азавак. Песок мягкий и горячий. Рика думает, что надо открыть глаза и поискать Нацуки. Желание острое, но веки накрепко склеились, их невозможно разлепить. Она лежит так очень долго, пока не ощущает, как под ней содрогается земля, и вдруг в песке начинают зыбнуть её руки и ноги, утягивая вниз. Её охватывает уха и паника — она принимается, вырываться всем телом, молотить руками и ногами, сопротивляясь изо всех сил, но те ещё больше вязнут в нём, и вскоре песок покрывает все тело, а над головой слышатся чьи-то крики, грохот и выстрелы, пулеметные очереди с гробовым звоном падающих гильз. Рика слышит их, но ничего не может сделать, слышит до тех пор, пока песок не накрывает её с головой, запечатывая в темную могилу.        С задушенным воплем она резко садится в кровати. Спустя секунду истошно звонит будильник. Чернота ночи уже превратилась в серую синеву рассвета и вещи в комнате начали обретать контуры. Огромное, цвета червонного золота, солнце поднялось из-за гор между хребтами Дайсэцудзан и Курама на востоке. На небе не было ни облачка.       Кинувшись к окну, Рика открыла створки и вдохнула свежий пряный утренний воздух. Наступил новый день. Новый день повсюду.

***

      Такахаси спал весь день проснулся под вечер — когда Рика вытирала его лицо смоченным в воде полотенцем, он внезапно открыл глаза. Разлепив губы, он что-то сказал. Его голос был хриплым и едва слышным.       «Пить» — понимает Рика. Сбегав на кухню, она принесла воды, но когда пришла, он опять уснул. Она растормошила его, сунула руку ему под голову и приподняла её. — Давай-ка. — Рика поднесла к его губам чашку с водой. Такахаси, захлебываясь, пил, пил и пил. — Тихо, тихо, торопыга, не спеши…       Такахаси выпил весь стакан, отвернулся, чтобы откашляться, и осилил ещё несколько глотков. Смотреть на это было тяжело. Так пьют из бутылочек с молоком новорожденные ягнята, всем своим видом демонстрируя беспомощность. Рика поставила стакан на тумбочку, и увидев, что его колотит дрожь, коснулась лба ладонью, затем прижалась губами и невольно зажмурилась — кожа просто пылала. Она берет градусник, встряхивает, сует ему подмышку, ждёт с минуту, и вытаскивает. Тридцать восемь. Глядя на деления, Рика хмуро поджала губы. Решив, что нет необходимости никого не беспокоить, она взяла флакон с детским жаропонижающим сиропом, налила в мерную ложку столько, сколько написано в инструкции и подошла к кровати. — Такахаси, эй, — тёплая ладонь заботливо коснулась щеки, а затем и влажного, чуть липкого лба. — Проснись, надо выпить лекарство. — Отцепись… Не хочу я…— выдавил он, лихорадочно высверкнув глазами, и болезненно поморщился от ломоты во всем теле. — Надо. Отцеплюсь, как только выпьешь. — приказала Рика, непреклонно уставившись на него. — Открывай рот.       Сонный, вялый, расторможенный, но по-прежнему упрямый, Такахаси, уперевшись локтями в постель, приподнялся, взял из её рук ложку, сунул в рот и проглотил сироп, волком смотря поверх. — Молодчинка. — завинтив крышку от флакона, Рика поставила его на прикроватную тумбочку. — Сейчас приду. Не спи.       В ответ Такахаси пробурчал что-то невнятное, откинул потяжелевшую голову на подушку, прикрывая глаза.       Рика пробралась на кухню. Подтащив к холодильнику табуретку, она достала банку сливового компота, отлила в большую чашку, подогрела, добавила ложку мёда, раздобыла натёртый имбирь с лимоном, вернулась в комнату и с некоторым боем заставила его выпить всё до дна, после чего он снова уснул.       Забрав из своей комнаты учебники с тетрадями, она спустилась вниз и попыталась заняться домашней работой, но не могла сосредоточиться, потому что слишком сильно дергалась. Ей не читалось и приходилось удерживать себя от ходьбы взад-вперед по комнате. Умом она понимала, что ей ничего не оставалось, кроме как ждать, и вместо того, чтобы маяться и накручивать себя, заставила усесться за стол и заняться уроками, чтоб отвлечься. Было бы лучше вовсе уйти к себе, но сопение и звуки вдохов-выдохов за спиной её успокаивали.       Вечером Морена заглянула в комнату. Такахаси спал; Рика сидела за столом, поставив ногу на стул рядом с собой, и, покусывая карандаш, обводит кружочки в сборнике тренировочных тестов по природоведению. — Ну, как он?       Морена готовилась услышать очередной отчет о состоянии Такахаси. Что Такахаси поел. Что не стал есть. Что он всё это время спал. Что жаловался на боль в горле. Что его подташнивает. — Ничего. — буркнула Рика, не оборачиваясь. — Ты не пришла на ужин, — констатировала служанка и мягко спросила: — Тебе принести что-нибудь покушать? Ты наверняка голодная. — Я не хочу есть, — ответила та по-прежнему не отрываясь от теста, не подняв ни головы, ни глаз. Морена заметила, что волосы у неё на макушке слегка лоснились, будто она давно не мылась. — Не стоит тебе сидеть с ним все время в одной комнате. Ты можешь заразиться и тоже заболеешь. — И что? — это вышло у неё чересчур резко, на грани с хамством. — Я его одного не оставлю. — Рика, — негромко позвала служанка. Девочка посмотрела на нее. Вид у неё был смущенный, но и немного сердитый. Она был бледной, под глазами темнели следы бессонных ночей. — Я прошу тебя.        Рика не отвечает, угрюмо вперившись в книгу в лежавший перед собой сборник. «Кизил обыкновенный — небольшое дерево с сочными плодами, неприхотливое к условиям обитания. Используя эти сведения, выберите из приведённого ниже списка три утверждения, относящиеся к описанию данных признаков этого растения». — Тебе надо поесть. Пойдем. Сегодня приготовили мизутаки с овощами и пондзу.       Рика пристально разглядывала цветную фотографию кизила, не шевелясь и не отрывая взгляд от книги. Листопадное дерево высотой около пяти метров с мочковатой корневой системой. Цветки собраны собраны в зонтичные соцветия, плод — сочная костянка. Естественные заросли кизила широко распространены в Кука-Нью, в средней полосе Сагельты, на севере Вергероса и в Северной Азии.       Морена неслышно закрывает сёдзи, уходит и вскоре вернулась с подносом. Одна из тарелок была с ячменнной кашей на молоке с сахаром и маслом. От каши аппетитно пахло душистыми травами: корицей, мускатным орехом и сладко-перечным кардамоном; служанка добавила в кашу финики и посыпала толчеными грецкими орехами. В другой тарелке — порция горячего мизутаке.       Поставив тарелку с мизутаке рядом с ней на стол, Морена подошла к Такахаси, отвела со лба отросшие пряди. — Как ты, солнце моё? Мне надо поменять тебе постельное белье. Посидишь в кресле минутку? — Такахаси кивнул. — В туалет не хочешь?       И снова кивок. — Я помогу. — Рика отложила книгу, поднимаясь с места. — Нет. — проскрипел Такахаси, отвернулся, пытаясь удержать сопливое, щекотное апчхи, и, не взглянув в её сторону, обратился к служанке: — Отвезите вы.       Рика, поджав губы и отвернулась. Морена помогла ему сесть в кресло. Такахаси старался сделать всё сам, но он был изнурён болезнью, и служанке пришлось поддержать его подмышками, пока он, упираясь руками об матрас, пересаживался с кровати в инвалидное кресло. Глядя на него, Рике вспоминалась сказка Ганса Христиана Андерсена о маленькой русалочке, чьи ноги тоже причиняли ей боль.       Когда они ушли, Рика рывком сдернула с постели одеяло, кусая от обиды губы, и несколько минут спустя услышала краем уха доносившийся из коридора гнусавый голос Такахаси, спорящий с Мореной, резко, почти что со злобным отчаянием: — …нет! ни за что! Я лучше умру! Лучше я вспорю себе живот! — Такахаси, послушай, тебе же будет проще… — Нет. Нет. Я серьезно. Ни за что, Морена-сан. Делайте со мной что хотите, хоть убейте меня, но я его не надену. — А ночью? Ты ведь можешь упасть и разбить себе голову! — Ну и пусть разобью! Хоть быстрей отмучаюсь!       Ей оставалось только гадать, что Такахаси столь категорично отвергал. Зайдя в комнату, Морена увидела, Рика остервенело сдирала с подушек наволочки. Скомканная простынь валялась с пододеяльником на полу у кровати. Глаза её были сухими, лицо — непроницаемым. — Дальше, я сама управлюсь, кроха. Не надрывайся, — Морена вкрадчиво протянула руки к подушке с наполовину снятой наволочкой; пусто взглянув на неё, Рика безропотно отдала подушку, вернулась в кресло, не встречаясь взглядом с Такахаси, взяла книгу в руки. Застелив чистое, пахнущее порошком постельное белье, служанка помогла ему пересесть на кровать из коляски. — Погоди-ка, малыш. Сначала поменяем пижаму на свежую. — сказала служанка, увидев, что тот уже забирался под одеяло, и вытащила из полки в комоде сложенный комплект.        Управившись с пижамой, Морена поставила перед ним поднос. При виде каши Такахаси сглотнул слюну и скривился. Ему страшно хотелось есть, желудок выл от голода ещё с утра, но что угодно — еда, вода и даже слюна — причиняло нестерпимую боль: горло драло так, что у него слёзы выступали на глазах. — Морена-сан… — Не обсуждается. Надо. Ты страшно похудел. Поешь хотя бы немного. Где, по-твоему, организм будет брать силы для выздоровления? — Морена сказала это сдержанно, но строгим и таким авторитарным тоном, что Такахаси понял, что иного варианта, кроме как подчиниться, у него нет.       На то, чтобы проглотить кашу у него уходит десять минут и чуть меньше на отвар на ромашке и шалфее, заполняющий душистым ароматом всю комнату. После прохладного питья горло пекло чуть меньше, и он уснул. Рика сидела, пялясь в учебник, и грызла ногти, хотя грызть на них было уже нечего, потому что ногти её уже давно были обкусаны и выглядели отвратительно. Эластичными бинтами для тренировок было удобно скрывать все это безобразие, в том числе и стёртую в мясо кожу на ладонях с кучей мозолей.       Из ранки на месте сдертой кутикулы засочилась кровь. Сунув палец в рот, Рика обсасывала его и косилась на другую руку, где на месте воспалившейся мозоли наросла заметная шапка засохшего гноя, не услышав, как Морена подошла к ней со спины. Служанка позвала её, и она вздрогнула, будто осужденный на смертную казнь на электрическом стуле, через которого пропустили ток в три тысячи ватт.        Морена пристально посмотрела на неё, как, бывало, поглядывал на неё Такахаси, когда её так дергало, Рика это видела, какой чокнутой она им, наверное, кажется со стороны. — Кроха, — начала Морена; она произносила несколько слов и останавливалась, будто шла по заминированному полю: — Я вижу, как ты волнуешься за Такахаси, но сидя безвылазно в его комнате, ты ничем ему не поможешь. Ты почти не ешь и не спишь. Если ты заболеешь, никому от этого легче не будет. — Мне просто не хочется есть. — Это не важно. Тебе нужно о себе заботиться. Знаю, когда грустно, кусок в рот не лезет, но… — Мне не грустно. Мне не грустно, ясно?       Ей и в самом деле не было грустно. На самом деле она была в ярости, но этого Морене было знать необязательно.       Служанка не ответила, только поглядев на неё с каким-то с какой-то горестной пришибленностью. Морена говорила с ней по-доброму, и в голосе были слышны интонации, которые намекали на то, что её беспокоит происходящее с ней. Рика с трудом выдавила: — Я просто… — начала, и остановилась, и попыталась снова. — Пока ему не станет лучше, я не могу… — она запнулась. — Я боюсь, что он умрёт.        У Морены глаза чуть на лоб не полезли. — Кроха, что за бред?        Рика и сама знала, что бред, но что ей было с этим поделать? Сколько себя помнила, она жила под пеленой внутреннего набата, её с детства вечно мучают страхи и съедает беспокойство. Однажды в школе, когда им выдали брошюру «Как вести себя в чрезвычайных ситуациях?», где подробно рассказывалось, что детям следует делать в различных экстренных ситуациях (пожар, ограбление, землятрясение, песчаная буря), Рика настолько разнервничалась, боясь, что случится какая-то из указанных предполагаемых катастроф, что выучила брошюру наизусть, чтоб быть наготове, но это не помогло ей унять гудящую с утра до вечера тревогу. В итоге из-за раздувшегося страха о конце света, она перестала засыпать в своей кровати и месяц спала с мамой, пока Ишиде с Нацуки после целого часа заверений не удалось убедить её, что конца света не случится. Помимо этого, было ещё довольно много случаев, когда из-за пустяковых вещей — занозы в пальце, который она прятала неделю под носком, пока тот не распух и не посинел, разбитой чашки, порванного ремешка на сандалиях ( Рика попыталась заклеить его на уроке труда «суперклеем», но сделала только хуже и чуть не пошла домой босиком, соврав, что их кто-то украл) у неё, что называется, рвало кукушку.       Но больше всего на свете она боялась, что мама или кто-то из братьев однажды не вернутся домой. Ещё не умея считать, она что было сил старался понять время на часах и вглядывалась в таинственный круг над дверью в гостиной — стоит его разгадать, и ей откроется ритм их приходов и уходов. Обычно они возвращалась ровно тогда, когда обещали, поэтому, если они задерживались хотя бы минут на десять, она усаживалась на пол возле входной двери, переживая, что по дороге домой с ними что-то случилось. Когда ей было семь, на шахте, где работал старший брат, случилась авария, которая привела к взрыву. Ишида не пострадал, потому что был далеко. Сама авария, как говорили, была небольшой, задело всего одного шахтера, который стоял непосредственно в эпицентре — его контузило, и Нацуки ляпнул ей об этом. После этого, когда Ишида уходил на смену, Рика вздрагивала, когда звонили в дверь, дергалась, как ошпаренная, от телефонных звонков, подскакивала, когда её как током ударяло дурными предчувствиями, что на шахте что-то произошло, а за ужином пристально вглядывалась в лицо домочадцев, пытаясь понять, не скрывают ли они от неё что-то плохое.       Рика уткнулась в книгу. Морена постояла над ней какое-то время, пока не ушла и не принесла ей банан. Когда служанка ушла, она взяла банан и жевала до тех пор, пока тот не превратился в грязь во рту и выплюнула его в салфетку.       Морена пошла к жилому домику, но не дойдя до самого дома остановилась у огорода, увидев молодой побег форзиции. Деревце-то совсем завалилось. Закатав широкие рукава дзимбэй, Морена залезла в огород. — И куда ты полезла?       Под лавром стояла Нанао с сигаретой — она её даже не заметила, когда проходила. — Хочу форзицию подпереть. — отозвалась Морена, поглядела на тлеющую сигарету. — Ты же бросила, нет?       Нанао выпустила дым и закашлялась. Это был тяжелый кашель, идущий из глубины легких. Какое-то время она даже не могла говорить. — Всего штучку вечером. Надо же чем-то нервы поддерживать. А то как Анджи, подсяду на «успокоительный» чай. — Анджи, одна из старейших слуг в поместье Йонебаяши, каждый день заваривала мелиссовый чай, который якобы успокаивал нервишки, но все знали, что она туда добавляет листья куша. Нанао кивнула на куст. — Помочь тебе?       Морена долго глядела, слегка двигая челюстью. Наконец сказала: — Ну давай.       Она придерживала колышек, а Нанао вбивала его в землю; почва была такой влажной, что вскоре все руки у них было перепачканы грязью. Когда колышек вошел достаточно глубоко, Нанао протянула ей веревку, и она стала привязывать центральные стебли кустарника к колышку — плотно, чтобы они больше не упали, но не настолько плотно, чтобы им было тесно. Морена двигалась медленно, проверяя, крепко ли завязаны узлы, отламывая безнадежные ветки, которые погнулись слишком сильно. — Жалко мальца, а? — сказала Нанао, когда она подвязала полкуста. — Сначала после операции этой своей вернулся на инвалидной коляске, а теперь это вот. Может, его кто сглазил. У меня племянница в шесть лет тоже переболела ангиной, а через полгода умерла от ревматизма. — Заткнись, Нанао, ради бога. — рыкнула Морена на шарнирах, не отрывая взгляда от форзиции, её голого разлапистого уродства, подвязала последнюю ветку, но затянула слишком сильно, и та обломилась. — Блять!       Нанао повела подрисованной бровью и усмехнулась. — Я что, сказала что-то смешное? — Ничего... Просто я как будто снова увидела перед собой мелкую пстрычку, которую только что привезли из Шиона. Вышколили её будь здоров. У неё был грязный язык, прямо как улицы Шиона. Не то что у тебя. — Спасибо за помощь. — огрызнувшись, Морена встала, отряхнула руки, стряхнула с юбки грязь, переступила через грядку с дайконом. — Ты куда? — У меня много работы. — Нет у тебя никакой работы. Иди отдохни. Тебе надо пожрать и поспать. — Нанао сделала паузу. — Не нервничай, ему это поможет. Давай я плесну тебе браги?       Она помотала головой. Она хотела и не хотела одновременно. — Как хочешь, лапочка. Но я бы все же посоветовала тебе не горячится. Жизнь не у одной тебя несладкая. — Нанао, — перебив соседку, Морена развернулась. Ниже поясницы пробивался первый зуд дискомфорта, темный росток, расправляющий колючие ветви. — Прости, но я не хочу в очередной раз слушать твое нытье о том, что тебя не устраивает в твоей жизни. У меня нет на это ни сил, ни малейшего желания. — О, ну извини, что докучаю тебе своим нытьем, — Нанао насмешливо глядела ей в лицо. — Но позволь напомнить, что это не я убедила себя, что мой удел быть ничтожеством, а ты, детка. Это ты оправдываешься тем, что ты живешь убого, потому что ты чамар. — Давай ты не будешь лезть ко мне в душу, ладно?       Не глядя на неё, Нанао подобрала с земли корзину, а потом вдруг посмотрела — и в нём уже не было насмешливости. — С тобой что-то случилось, Рени. В последнее время я тебя совсем не узнаю. Раньше ты такой не была.       «Раньше — это когда?». Морена прикусила язык, чтобы не задать этот вопрос, хотя и сама знала на него ответ. Злость куда-то испарилась. Нанао не успускала случай над ней подтрунить, поддразнить её, и порой шутки и высказывания выходили за грань, но никогда не высказывала излишнего интереса к шкафу с многочисленными ящиками, в котором она пряталась. Среди слуг в поместье они считались приятельницами, почти подругами, но у неё, в отличие от Нанао, которая была в дружеских отношениях со многими служанками, больше никого, кроме Нанао, не было.       Ничего не сказав, Морена ушла.       Вечером после ужина зарядил дождь. Сырная половинка луны скрывалась за грозовыми облаками, затянувшими небо плотным слоем.        Долгая неприглядная ночь тянется рывками, и Рика забывается в кресле неглубоким, зыбким сном. Ей удалось подремать от силы час, и хоть веки у неё слипались, снова заснуть ей так и не удалось. От отсутствия сна состояние у неё было одуревшее, как в то утро после того, как выпила бутылку сакэ.       Такахаси спал, но от того, что он все время спит, ей делалось ничуть не легче. Он не вставал с кровати, спал сутки напролет и просыпался либо когда его тормошили, либо попроситься в туалет, но даже пересаживаясь в инвалидное кресло, вид у него был такой, словно он много часов копил для этого силы. Неужели он настолько болен, что не в состоянии даже находится в сознании? Последние дни сон её почти не навещал, зато неуправляемый от бессонницы и непрекращающейся тревоги заставлял перебирать в голове сценарии, один страшнее другого, и совал ей под нос до ужаса реалистичные картины: Такахаси не приходит в себя, его увозят на «скорой», но в больнице ему ничем помочь не могут, и он умирает. Рика запрещала себе любые мысли о смерти, но давно поселившийся и накрепко укоренившийся страх было не унять ничем, и этот страх не давал ей ни спать, ни есть, ни дышать. Она сидела у его кровати, боясь, что температура поднимется. Боялась, что ему станет хуже. Боялась, что не успеет позвать на помощь, если с ним что-то случится. Рика знала, что не переживет его смерть — ей кое-как удалось отгоревать по семье, но это её добьет.       Допустим, от ангины дети не умирают, а если умирают, то очень редко. Но что насчёт ног? Рика слышала, что если Такахаси не поправится, если лечение антибиотиками в капельницах ему не поможет, то инфекция в кости может распространиться, и будет заражение крови.       Её передернуло. Заражение крови. Хоть она и понятие не имела, что это, от этих слов веяло каким-то могильным холодом, как будто они означали то же, что и смерть. Что если врач говорит, что у человека заражение крови, то ему конец в любом случае, как бы его не пытались спасти. Рика принялась изо всех сил изгонять из себя страхи, но её голова была устроена так, что не позволяло ей этого сделать, а наоборот — раскручивало их на полную катушку.       Такахаси вдруг пошевелился, и Рика услышала, что его дыхание прервалось. — Такахаси! — Соскочив с кресла, Рика залезла на кровать, нависла над ним, и затаила дыхание. Она видит, что он не спит — слишком уж неподвижно лежит — а просто притворяется. — Что такое? Где-то болит?       Он зашевелился. Затрепетали голубоватые веки. Рика наклонилась вперед, чтобы он мог ее видеть. Такахаси облизнул горячие пересохшие губы. Его дыхание было частым, то, клокочущим, то с присвистом, оно было страшным. Он молчал, словно набирался сил для того, чтобы заговорить снова. Наверное, сейчас он попросит её уйти. Рика была готова это услышать. Но он повернул голову и посмотрел на неё. Просто печальный затравленный взгляд — Я умру, да?       Сердце замерло на середине удара, кровь отлила от головы. Рика ошарашено уставилась на него. На лбу выступила испарина, а по телу пронеслась липкая дрожь. — Не неси чушь. Не умрешь ты. Что это ты себе выдумал? С тобой ничего не случится. Ты будешь жить.       Он медленно моргнул, и секунды между смыканием и поднятием век были подобны вечности. Потом повернулся на бок и закашлялся — сухо, мучительно, будто его лёгкие пытались выплюнуть что-то, что мешало ему дышать, и захрипел еще страшнее. Рика вытерла ему рот. — Мне плохо. — Знаю. — сказала, подтягивая одеяло повыше, укутала его поплотнее, поправила под головой подушку. Суета помогала ей сдерживать собственный страх, не дать ему вылезти наружу, сделать его видимым. Каким-то нутряным чутьем Рика знала, что если Такахаси его увидит, то всё, конец. Ей вспомнилось, как когда она болела корью, с какой невозмутимостью, веселой беспечностью вёл себя Нацуки — чих, тьфу и всё, фигня, словно это ни какая ни корь, а так, обычная простуда. Глядя на старшего брата, ей уже не было так плохо и страшно. Хотелось бы верить, что и Такахаси на будет. — Но скоро станет лучше. В этот раз точно. Скоро ты выздоровеешь. — Вот опять… Вечно ты это талдычишь… Я тебе не верю. — Ничего страшного. Я верю. — Рика старалась говорить твёрдо, но сама была ни жива ни мертва. Голос Такахаси становился все тише. Ей приходилось наклоняться, чтобы его услышать. — Я тебя с того света вытащу, если потребуется. Умрешь старым дедом, понял? — А ты? — И я. В смысле, тоже умру, но не дедом, а старушкой. Доживём до ста лет. Я слышала, что хантеры вообще живут очень долго, намного дольше, чем обычные люди. Ренджи говорил, что председателю Ассоциации Хантеров больше чем двести лет.       Губы его шевельнулись. — Двести лет? — Такахаси хрипло смеется, но смех этот Рике не нравится, совсем не нравится. — Капец… Наверное, он похож на мумию. — Не знаю. Может быть. Я его не видела.       Уголки его губ приподнялись в каком-то вымученном подобии улыбки, но голос был еле слышным, плоским, безжизненным. — Мне нравится… Сто лет это ого-го… — И мне тоже.       Миг на неё смотрел прежний Такахаси, тот, который жил с ней раньше, жил вместе с ней в реальности, а не в этом горячечном кошмаре. Но Рика видела в расширенных зрачках Такахаси, в той дыре, куда проваливалось его сознание, и смерть. Она не знала, что то была лишь её тень присутствия, ознакомительный визит — незадолго до того, как её хозяйка объявится по-настоящему. — Пожалуйста, не уходи. — глухо просит он. — Мне страшно.       Рика каменеет, слыша, что его голос звенит от страха, поднимает глаза, и — точно. Такахаси таращится на неё с перепуганными глазами и таким видом, будто вот-вот разревется, и подрагивающий подбородок подтверждал, что это лишь вопрос времени. Почему-то вдруг стало трудно дышать, словно грудь стянули стальные обручи, натужно скрипевшие при каждой попытке вдохнуть. — Ну ты чего, ты чего, — сглотнув комок, Рика ложится рядом, подвигается к нему, оплетает его руку своей, гладит по растрепанной макушке и улыбается, очень надеясь, что он не заметит, насколько улыбка выходит вымученной: — Я никуда не уйду, слышишь? Я тут. Я все время буду здесь, рядом с тобой. — и добавила. — Боюсь, тебе вообще от меня не удастся избавиться.       Такахаси лишь прикрыл глаза и, казалось, побледнел еще больше, ему становится совсем невмоготу. Пронзительно всхлипнув, он подполз ближе, под бок, тычась носом ей в плечо.       Рика, опешив, замерла. — Такахаси…       Горячее, сиплое дыхание согревало ей плечо, где-то под ключицами хлюпал нос. От тела пылало жаром, как от раскаленных углей, тело ломало в лихорадочном ознобе. Она никогда не видела лучшего друга таким беспомощным, таким слабым, таким уязвимым. Внутри что-то оборвалось, задрожав и не вынеся следов боли и пережитых мучений. Сердце сжалось в груди от жалости, от боли, от любви — от всего сразу, они рвали его, выгрызая от него куски и терзая: — Всё будет хорошо, солнышко, ну. — прижавшись губами к пылающему лбу, Рика секунду зажмурилась, стараясь держать себя в руках, и обвила его руками, крепко обняла, сгребая к себе. — Всё будет хорошо, мы тебя вылечим. — А если… — Без если, — оборвала его Рика, заодно и самой себе запрещая думать в сослагательном наклонении. — Никаких если, понял? Ты будешь жить. — пробормотала куда-то за ухо, стиснув зубы. — А чувство такое, будто я уже на пороге смерти. — промычал Такахаси, почти не разжимая губы, и сморщился, сглатывая слюну через больное горло. — Нет. Смотри на меня. Эй. — Рика берет его лицо в свои ладони, вытирает с него рукавом слёзы. Всматриваясь в восково-прозрачное лицо и горящие скулы. Такахаси встретил взгляд прозрачных, как вода в ручье, глаз, а потом услышал голос, невозмутимый и рассудительный. — Посмотри на меня. Ну всё, хватит тебе плакать. Ну разболелся чуток, с кем не бывает? Когда температура всем плохо. Это пройдет. Надо чуть-чуть потерпеть. Тебя же лечат, помнишь? Капельницы приходят делать, таблетки дают и всё-такое… Ты сегодня вообще целую тарелку каши съел. Разве умирающие кашу соскребают ложкой со дна? — Я съел её, чтоб ты только от меня отстала, чудовище. — просипел Такахаси и получил в ответ слабый пинок босой пяткой и сдавленный смешок. Но то, что казалось бы забавным несколько недель назад, сейчас словно отравляло воздух.       Уткнувшись носом в макушку, Рика перебирала взъерошенные на затылке волосы, бормоча что-то утешающее, баюкающее. Такахаси обмяк, ощущая, как живительное тепло обступает со всех сторон и укутывает запахом ладана, который, отгоняя страхи, дарит утешение, преграждает от всего, что может причинить боль и страдания, всего, что ранит, оберегая, казалось, от самой смерти.       Зарывшись в копну встрепанных волосы, Рика прижалась щекой к его макушке, прислушиваясь к каждому вдоху и выдоху, к каждому животворящему звуку из грудной клетке. Его тело не переставало колотить в ознобе даже закопавшись под слоем одеял, мышцы ломило и выкручивало; с нее же в душной комнате с закрытыми окнами пот тёк градом. — Если бы я могла, то забрала бы себе всю твою боль. — прошептала, думая, что Такахаси спит. Но он не спал, и услышал. Отчего-то защипало в глазах — от заботы в голосе и собственного бессилия захотелось разреветься, но он сморгнул, и слез больше не было.        Прикрыв глаза, Рика облизнула пересохшие губы, ощущая на ключице теплое, тяжелое дыхание, бешеное биение его сердца в том месте, где билось её. Сердце билось. — Сказку хочешь расскажу? — через какое-то время прошептала Рика, но Такахаси не ответил, уснув, провалившись в темноту, пульсирующую багровыми кругами. Тишина нарушалась лишь детским сопением и стрекотом цикад за окном. Вскоре дыхание потихоньку выравнивалось, хрипота затихала, и все же было слышно, как плохо он дышит.       Не на шутку вспотев — в комнате было жарко, как в сауне, еще и Такахаси под боком её грел — Рика, попыталась стянуть с себя одеяло, потому что лежать под ним уже было просто невмоготу, но Такахаси недовольно забурчал, заворочался, прижимаясь к ней. — Ладно, потерпим. — со вздохом пробормотала Рика, смиряясь со своим положением. Когда ей было года четыре, она застряла в откидном диване, который стоял у них в гостиной в то время: звучит как начало смешной истории, но смешного там ничего не было; она бы, наверное, задохнулась, если бы Ишида не услышал её сдавленных криков и не вытащил её оттуда.       Примерно так же она себя сейчас чувствовала, лежа в этой духоте, разглядывая гладкий металлический штатив, на который приходящая медсестра вешала бутылки с лекарствами для капельниц. Отвернув рукав его пижамной рубашки, Рика просунула палец. Синяки от уколов размером в дюйм — свежие, синие, багрово-фиолетовые, и старые, желтеющие, почти отцветшие.       Прошел час. Ещё час. В отличие от Такахаси, сон к ней не торопился, и Рика начала вслух рассказывать сказку, которую слышала ещё в Шинкогёку от одной из мико, и запомнила её — почему-то запала в душу. То была не совсем сказка в привычном понимании, а красивая и печальная легенда про старика старика по имени Такахама, который жил в маленьком домике близ кладбища при храме. Он был добрым человеком, но замкнутым. Соседи считали его чудаком, потому что за всю жизнь он так и не женился. Однажды старик тяжело заболел, его навещали только жена брата и ее сын. Через некоторое время стали они замечать, что как только старик засыпал, к его окну прилетала белая бабочка. Насекомое прогоняли несколько раз, но бабочка прилетала снова и снова, как будто не хотела покидать умирающего старика. Не выдержав, племянник Такахама решил прихлопнуть ее, но она улетела. Проследив за бабочкой, мальчик наткнулся на могилу с именем Акико. Несмотря на то, что могильный камень зарос мхом и стоял здесь уже пятьдесят лет, вокруг росли цветы, а маленький прудик кто-то недавно наполнил свежей водой. Удивленный он вернулся домой и стал расспрашивать свою мать об Акико. Оказывается, эта девушка была возлюбленной Такахамы, но погибла. Опечаленный мужчина дал клятву никогда не жениться и хранить верность Акико. Каждый день он приходил на могилу и молился за ее душу. Поэтому, когда Такахама умирал и не смог прийти к могиле, Акико в образе белой бабочки сама пришла к нему, чтобы проводить в загробный мир.       Удалось ей заснуть лишь глубокой гостью, но сон был коротким и прерывистым. Разлепив глаза, Рика потерла поясницу и поморщилась. Спина страшно ныла от лежания в неудобной позе, будто её лягнула лошадь. Она посмотрела на время — на пять утра — и перевела взгляд на Такахаси. Тот лежал на боку, отвернувшись от неё, и, разглядывая его затылок, она вздрагивает — он лежал до того неподвижно, что на миг ей кажется, будто он умер, и хочет его окликнуть, но, слава Богу, он пошевелился, во сне по-щенячьи дернув ногой.       Рика перелезла через него, пощупала лоб на предмет температуры, взяла с прикроватного столика градусник и сунула ему в подмышку, подошла к окну, чтобы проветрить комнату от спёртого пропахшего лекарствами, травами и болезнью воздуха. Подождав минутку, Рика вытащила из подмышки градусник, смотрит температуру — тридцать семь и один — и не сдерживает вздох, вызванный облегчением и надеждой на лучшее.       Вернув градусник на тумбочку, она вышла из комнаты. Свернувшийся комочком Такахаси, если и спал до её возвращения, то все равно тут же открыл глаза, окидывая сонным взглядом из-под густых ресниц. — Унеси, — сипло выдавил из себя, когда заметил в тарелку в её руках. — не хочу. — Захочешь, — хмыкнула Рика, водружая поднос на прикроватный столик. Сел на край постели и убрала влажные черные пряди с бледного лба. — Ну, ты как? — Гохло болит, — он хрипел уже не так страшно, как вчера, но все равно гнусавый, охрипший и почти не слышный, как из берлоги. Связки были ещё воспалены, и слова он выговаривал отдельными слогами — голос пропадал.       Опять пауза, затянувшаяся до невозможности. Рика усаживается рядом на кровать, Такахаси видит, что та принесла мороженое — гадство гадкое — мятное с шоколадной крошкой. — Рика… — он морщится, сглатывая. — Ты на фига мороженое принесла? У меня же гохло болит. — Ты попробуй сначала. — сунув ему тарелку в руки. — Фу, это что, мятная кхошка? Оно же мехзкое! — Мерзкое, не то слово, — со смешком подтвердила Рика. — Но другого не нашлось.       Такахаси поглядел на подтявшее мороженое в тарелке, потом на неё. Слова о том, что холодное мороженое способно облегчить боль в горле, как-то не внушало веры. —Будет полегче, вот увидишь.       Такахаси, поколебавшись, все же взял тарелку, избегая встречаться с ней взглядом. Враждебность, которая последнее время била от него, как током, как будто бы размагнитилась, поутихла, но напряжение не пропало, и они оба ощущали его, смешанное теперь с неловкостью. Рика прикусила щеку изнутри. Стена, возведенная в тот день в больнице, в реанимации, стояла между ними на протяжении последних дней. Болезнь Такахаси полностью не обрушила её, но тяжелое, тяготеющее сердце чувство, сжимавшее его всякий раз, когда Рика думала о нём, чуть ослабло, но никто из них по-прежнему не мог сделать первый шаг друг к другу. Она подумала о том, что сейчас — прямо сейчас — они могли бы помириться. Казалось, предложить мир было просто, но Рика молчала. Не из-за гордости и уж точно не потому, что не хотела, чтобы между ними все было как раньше. Тут дело было в другом.       Слизнув мороженое с ложки, Такахаси вскинул на неё круглые глаза; Рика усмехнулась, мол, я же говорила. — Отхуда ты узнала, что морозеное помогает? — Такахаси высморкался в бумажную салфетку, бросила его на кровать и с шумом, влажно шмыгнул носом, но сопли у него все равно текли без остановки, и он вытер их рукавом рубашки. — Хосподи, пипец как нос залозен. — От Нацуки. — улыбнувшись слабой озабоченной улыбкой, Рика взяла сопливую салфетку кончиками пальцев и выкинула её к кучке той, что стояла у кровати.       Такахаси проглотил последнюю ложку, завозился в подушках. Отнеся тарелку на кухню, Рика вернулась в комнату. Такахаси лежал на боку, сунув руку под подушку, время от времени прихлюпывая забитым носом. — Как горло?        Такахаси облизнул пересохшие губы: потрескавшаяся кожа на них была словно наждак. Не открывая глаз, он едва заметно кивнул, ничего, мол, и скоро засопел, погруженный в глубокий, беспробудный сон, как новорожденный, которому нужны были лишь еда и сон.       Снаружи всё застыло в преддверии грозы. Стоял гул грома, сотрясавшего небеса, слишком далеко, чтобы увидеть молнию. Ливень, идущий беспрерывным потоком с утра до вечера, был похож на те звуки, которые слышит еще не родившийся ребенок. Последнее воспоминание о покое и полном умиротворении.       Рика протянула руку, дотронулась кончиком пальца до кожи над скулой. На носу Такахаси появилась новая веснушка, которую она раньше не замечала. Теперь у него на носу было пять веснушек, образующие очертания паруса, похожие на те, что были у Нацуки. Иногда Рика замечала, как в лице лучшего друга промелькает призрак старшего брата, в особенности когда тот пытался сосредоточиться. Он так же морщил лоб. И ямочки на щеках у них были точь-в-точь. Рика легла напротив, лицом к нему, разглядывая его спящее лицо. Ей подумалось о том, какими они станут через пять или десять лет, когда повзрослеют. У неё не было сомнений в том, что все никогда не потеряют друг друга — для нее это был непреложный факт. Она знала: какую бы обиду не держал на неё Такахаси, он нуждался в ней точно также, как она в нём. Привязанность приходит, не спрашивая дозволения, и когда это происходит, с ней уже ничего нельзя поделать.       Рика отвела в сторону волосы со лба, пощупала его рукой. Лоб был уже не горячий, тёплый. На щеках розовел румянец, но больше не выглядел лихорадочным, болезненным. Смотря, как поднимается и опускается его грудная клетка, она склонилась к ней, пристроив ухо туда, где билось в её глубине его сердце — быстро, чисто и ясно, как бьется, когда ты рядом с любящим человеком, который никогда не причинит тебе вреда.       Такахаси проснулся, когда за окном было уже совсем светло, чувствуя на груди тяжесть руки Рики, свернувшейся у него под боком. Уткнувшись носом ему в подмышку, она спала, обхватив его поперек туловища, закинув на него еще и ногу, всхрапывая с блаженным, слюнявым, урчащим звуком. — Рик. — позвал он её и дрыгнулся. Ноль подсечки. — Рика. — Угху-м-м, — промычала подруга, сладенько потянулась, обнажая полоску оголенной кожи, перекатилась на живот, с удобством раскинувшись на кровати. Похрапывание стало громче.       Волны головной боли шумели где-то на горизонте, но не близко, ни разу рядом. Он чуть пошевелилась. Все тело болело и ломало. Такахаси уставился в потолок, где крутил лопастями потолочный вентилятор, лениво гоняя воздух по комнате. Он сопливо чихнул и почувствовал, что до того хочет в туалет, что сил никаких не было терпеть: — Рика, проснись же ты. — он лягнул её пяткой в бедро. Никакой реакции. Просунув руку ей под футболку, Такахаси ущипнул её в слабое место под ребрами, которое он знал еще со времен Шинкогёку. Стоило только коснуться его, чтоб заставить Рику визжать как девчонку, у которой ветер задрал подол платья. Но в этот раз приём не сработал — видимо, до того утомилась за последние дни от круглосуточного бдения, что и не шелохнулась, продолжая храпеть, как барсук в спячке. — Рика!       Желание становилось почти нестерпимым. Он заерзал на кровати, набрал воздуха в лёгкие и рявкнул: — РИКА!       Вырванная из сна, подруга подкинулась на постели, проснувшись, села и очумело выпучила на него глаза. — Что?! Что случилось?! — Мне в туалет надо! — ГОСПОДИ! ВСЕГО-ТО?! — ЧТО ЗНАЧИТ ВСЕГО-ТО?! Я ЩАС ОПИСАЮСЬ!

***

      В один из тех дней, когда Такахаси мало-помалу выкарабкивался из болезни, идя на поправку, Годжо предложил притащить ему свой ноутбук. Рика, конечно же, согласилась, несказанно обрадовавшись великодушному предложению.        Годжо хотел включить Такахаси ужастик под названием «Зов могилы», но Рика так на него посмотрела, что он спешно дал заднюю и предложил аниме. — Как насчёт «Призрак в доспехах»? — Нет, не то. — «Ван Пис»?       Рика помотала головой. Однажды Такахаси брякнул Хиде, что ему не нравится «Ван Пис» и тот сказал, чтобы он больше никогда не говорил этого вслух, чтоб не позориться. — «Баскетбол Куроко»? Я его обожаю! — с надеждой предложил Годжо, но и это аниме Рика отвергла, потому что понятие не имела, нравится ли оно Такахаси. Годжо почесал в затылке. — А что тогда? — Как насчёт «Стальной алхимик»? Или «Берсерк»… Или?.. Нет, погоди… Ох, я даже не знаю… — но тут ее осенило: — Точно! «Пауэр-клинеры»! Такахаси по ним с ума сходит! — О, — выдал Годжо и с видом знатока поджал губы, кивнув, мол, одобряю.       Когда они пришли к Такахаси, тот не спал — сидя в кровати, оперевшись на подушки, он листал старый, зачитанный до дыр выпуск «Сёнен Джамп». Услышав шуршание сёдзи, он поднял взгляд от журнала. На неё он посмотрел ещё спокойно, а вот на Годжо за её спиной зыркнул враждебно. — А ты чего приперся? — Можно повежливее? — осадила его Рика, нахмурив брови. — Годжо пришёл к тебе не с пустыми руками. Эй, Годжо… Годжо? — окликнув его, она посмотрела рядом с собой, но не увидела, обернулась и закатила глаза — тот спрятался за её спиной: — Годжо взять его ноутбук посмотреть «Пауэр-Клинеры», но при условии, что он останется смотреть с нами. — Может, не стоит? — пролепетал Годжо, который услышал об условии впервые, и тот взгляд, которым одарил его Такахаси после этих слов, заставил его занервничать, точнее ещё больше занервничать: — Это ведь необязательно… — Да, лучше не стоит. Пусть забирает его и проваливает к своему братцу. — осклабился Такахаси, возвращаясь к журналу. — Такахаси. — позвала Рика мягко — обманчиво мягко, ведь в этой мягкости, как отравленный шип, пряталась угроза, которую он, увы, не услышал. — Все в п-порядке. Ничего страшного. — всучий ей ноутбук с зарядкой, Годжо улыбнулся, но глаза у него стали потухшие, пустые, как у персонажа компьютерной игры. — Мне, наверное, правда лучше уйти. Знаешь, я не очень хочу, чтобы он потом попытался переехать меня на своем инвалидном кресле. — Правильно опасаешься, прыщ. ТЦ! — Такахаси шикнул от боли, не успев пригнуть голову и прикрыться руками, и получил подзатыльник. — Эй?!.. — Назохлившись, он уставился на неё, чтобы огрызнуться, но продолжение возмущенной тирады застряло где-то между языком и глоткой. Её прищуренный взгляд заставил его поостыть. — Э-э…. Ладно, так уж и быть, пусть остается… — Такахаси. — наклонившись к нему, сказала Рика, прямо ему в лицо; Такахаси, сглотнув, чуть отодвинулся. — Это была не просьба. Если ты, конечно же, хочешь посмотреть «Пауэр-Клинеры».       Такахаси, понимал, что выбор у него, собственно говоря, небогатый — или перечитывать в десятый раз старый выпуск «Сёнен Джамп», который он уже знал наизусть от корки до корки, либо пойти на уступку.       Он ревниво проследил за тем, как Годжо устроился на кровать, усевшись рядом с Рикой. Сидевший с другой стороны Такахаси косился на него, плотно поджав губы. И когда это они с ним успели спеться? Пока он был в больнице? Значит, пока он лежал на больничной койке и боролся за свою жизнь, нашла себе нового друга? И чем они, интересно, занимались все это время? Гуляли? Болтали? Играли в настольные игры? Читали мангу? Что, может, ещё смотрели вместе аниме, как сейчас, сидя рядышком и прижимаясь плечами друг к другу?!        Насупившись, Такахаси буравил Годжо убийственным взглядом. Тот протянул подруге раскрытую пачку мармелада в кислой обсыпке, неловко улыбаясь, угощайся, мол. Рика взяла мармеладину, улыбнувшись (!) в ответ. Белобрысый засранец, давя лыбу, предложил мармелад ему, перепуганно сглотнув, когда Такахаси злобно поглядел на него с выражением, с которым только людей в темном переулке ночью подстерегать с топором, и промямлил «Будешь?». — Буду. Дай сюда. — угрюмо буркнул он, схватив из его рук всю пачку, отсыпал себе половину, закинул в рот, прожевал и хмыкнул. — Фруктовый, что ли? — Ага. Вкусный, скажи? — Нет.       Какое-то время, пока загружался ноутбук, Годжо с Рикой шушукались о чем-то. Такахаси прислушивался к каждому шепотку и хихиканью, исходясь желчью, но не вмешивался, чтобы понять всю опасность ситуации, но вскоре впал в отчаяние. Между ними уже были свои шуточки! Он звал её «Ри»! Его Рику! Ну это уж чересчур!Такахаси скрежетал зубами, следя за ними обоими с напряжением, но варился он в котле своего недовольства недолго. Пока Годжо копался в ноутбуке и ставил серию на загрузку, они с Рикой встретились взглядами; на него нахлынул стыд, когда она посмотрела на него с выражением укора, которое ему запомнилось надолго. — Такахаси, перестань. — Что — перестань? — вяло огрызнулся он.       Рика вздохнула. Закусив губу, он отвёл свой взгляд в сторону. В животе осел тяжелый, мерзкий ком. Ну что он за дурак?       Годжо спрыгнул с кровати и притащил с кухни целую миску воздушной экукурузы в масле, которую они ели, смотря «Пауэр-Клинеры». К концу двенадцатой серии Такахаси, провалившись к её плечу, задрых. Рика даже не заметила этого, пока не почувствовала, что плечо тянет, и когда повернула голову, её нос уткнулся в его макушку. Она позвала его, но Такахаси провалился в глубокий, крепкий, беспробудный сон, и повернулась обратно к экрану, где Синий клинер вот-вот должен был спрыгнуть с крыши небоскреба на помощь Оранжевому.       Сезон кончился, а главный фанат был крепко пленен объятиями Морфея; Годжо настоятельно порекомендовал ненавязчиво предложил посмотреть «Хеллсинг», и они просидели за просмотром до полуночи, даже когда уже перевалило за полночь. Время от времени Рика поглядывала на Такахаси, который хлюпал во сне забитым носом.       В ту ночь она спала без сновидений, без судорожных вздрагиваний или нервозного переворачивания с одного боку на другой. Его размеренное дыхание провожало её в сон, где прекращали существование все мысли, а являющиеся в ночных видениях лица исчезали, не запомнившись.       Последующие дни Рика приходила к нему реже, но всё равно приходила, чтобы проведать, в основном вечерам после занятий и тренировок. Она приносила с собой книги и читала Такахаси вслух историю Древнего Египта, чтобы ему не было скучно. И хоть он этого и не показывал, казалось, ему нравилось слушать о восхождении фараонов, о строительстве великих пирамид, мифы про Анубиса, Ра, Исиду и Осириса. Годжо великодушно разрешал брать его ноутбук и научил, как им пользоваться, и по вечерам Такахаси смотрел «Пауэр-Клинеры». Со стороны казалось, что Такахаси, вопреки своей подозрительности и неприязни к Яцуя, нравится Годжо, и тот, по-своему, беспокойно, неуклюже, старается понравиться ему.       Они по-прежнему почти не разговаривали, но их молчание больше отдавало подавленным гневом, враждебностью или неприязнью, словно оба приняли обет безмолвия. Накануне вечером, перед приездом Вайшу-сана, Рика принесла поднос не с бульоном или кашей, а с полноценным ужином: наваристый суп с грибами и тофу, бурый рис с кусочками красного леща и побегами бамбука в сладком ибирном соусе, а на десерт — горячие тайяки с шоколадным кремом. Такахаси съел все до последней крошки. Пока он ел, Рика, сев на стул верхом и положив руки и подбородок на спинку, наблюдая, как он ест. Её молчание было похоже на созерцание: так кошка сидит и смотрит, смотрит так неотрывно, что ты не знаешь, что она видит, а потом вдруг прыгает и что-то прижимает лапой. — Волнуешься? — спросила, наконец нарушая затянувшееся молчание. — Не знаю. — честно ответил Такахаси, и больше ничего не добавил. И Рика не добавила тоже.       На восьмой день приехал Вайшу-сан. Такахаси к тому времени уже вставал с постели, сам пересаживался в кресло и даже выезжал в сад. Днём к нему по-прежнему приходила медсестра, поэтому тот был в курсе о его состоянии.       Вайшу-сан приехал не один. Его сопровождал мужчина с чертами лица, выдававшими в нём иностранца — высокий, крепко сложенный, круглые карие глаза, глубоко посаженные, настороженный, почти белые волосы и нос крючком. Похож на тех туристов из Иль-де-Конте с фестиваля Танабата, да не совсем. Наверное, хафу. Когда они зашли в дом, прислуга сразу с серьезным видом им поклонилась и держала головы опущенными. Одна из служанок села на колени, чтобы помочь им обуться в домашние гэта. Было видно, что незнакомца это немало смутило, и он воззрился на Вайшу-сана, подняв брови. Вайшу-сан, склонившись к его голове, что-то сказал ему, на что тот, скривив губы, пробурчал нечто такое, что заставило служанок переглянуться, но они вновь принялись суетится, снимая с него обувь и одевая на ноги гэта.       Рика, переминавшаяся с ноги на ногу у лестницы возле Тоджи, почтительно поклонилась. Вайшу-сан с дружелюбной улыбкой кивнул ей, ответив кивком на поклон, и повернулся к Тоджи. — Тоджи-сан. — Конбанва. Благодарю, что приехали, доктор Вайшу. Надеюсь, дорога вышла не слишком утомительной. — к её удивлению, они пожали друг другу руки. До этого Рика не видела, чтобы Тоджи вообще пожимал хоть кому-то руку. —Джуё-сан. — Тоджи поклонился теперь уже кареглазому хафу. Тот едва заметно качнул головой, окидывая взглядом, окружавшее его пространство. — Проходите к нему. Киаса вас проводит.       После того, как они ушли, Рика спросила у Тоджи: — А кто это, Джуё-сан? — Травматолог-хирург. Один из тех, кто оперировал Такахаси. — кратко ответил Тоджи, глядя на часы. — А-а, — Рика повернулась в их сторону, но только застала, как за сёдзи исчезает светловолосый затылок. — Тоджи-сан, почему они приехали к Такахаси? Я думала, его возят на приемы в больницу.       На это Тоджи ей ничего не ответил. Ему позвонили, и тот отошел в сторонку, чтобы ответить, а Рика подошла к сёдзи. Небольшая щель в давала возможность слышать разговор.        Такахаси сидел на краешке кровати, свесив ноги. — Ну, здравствуй, Такахаси, — Вайшу-сан поискал взглядом стул, подтянул его у кровати, сел перед ним, Джуё-сан остался стоять возле изголовья кровати, — Как ты себя чувствуешь? — Здрасьте… — сказал он, сглотнул и повторил чуть поувереннее, а то голос у него звучал совсем уж напуганно, — Здравствуйте. Нормально… Мне уже лучше. — Да уж, я вижу. По сравнению с тем, что было неделю назад, сейчас тебя хоть в космос отправляй, — пошутил врач и достал из портфеля упаковку латексных перчаток. — Мидори-сан каждый день передавала мне о твоем состоянии. Анализы у тебя тоже стали лучше, а это значит, что мы почти побороли твою ангину. Не против, если мы тебя осмотрим? — Я в вашем полном распоряжении, господа. — шутливым тоном отозвался Такахаси, подражая Вайшу-сану, чем вызывал у него смешок. Даже угрюмый, похожий чем-то на Роджуро Оторибаши из «Блич» Джуё-сан усмехнулся — ну, может, самую малость. — А что, все врачи приходят на дом к своим пациентам? — Ты у нас не совсем обычный пациент.       И что это значит? Такахаси не знал, что на это ответить.       Доктор Вайшу попросил его открыть рот, попросил высунуть язык, посветил горло фонариком, взял деревянную палочку, присмотрелся. — Горло ещё красное, но миндалины без налёта, — сообщил он и вытащил деревянный шпатель. — Это хорошо? — Это очень хорошо. — Вайшу-сан убрал палочку в пакетик, но Такахаси заметил, что на секунду на лице доктора застыло какое-то странное выражение. Он не успел спросить, в чем дело, потому что тот попросил его раздеться. Прохладными пальцами он пощупал ему шею, живот и подмышки. Потом померил температуру и осторожно, одним пальцем, приподнял его подбородок. Когда он шмыгнул носом, Такахаси заметил, как у него дрогнули ноздри. — Насморк ещё остался? — спросил он. Такахаси промычал. — Так, немножко. — Когда последний раз была температура, помнишь? — Э-э, дня три назад, наверное? Где-то тридцать семь. — А чувствовал себя как? — Неплохо. В смысле, мне правда гораздо лучше, Вайшу-сан, — Такахаси скосил взгляд на хирурга. — А ноги как? Болят?       Такахаси, отвернувшись, кивнул. Ноги у него болели круглыми сутками, не затихая, но в последние дни ему было сносно, потому что в беспамятстве он почти не обращал внимание на эту боль и, вдобавок, ему разрешали глушить её таблетками («Не больше трёх за сутки» — предупредили его). — Сильно болели или как обычно? — спросил Вайшу-сан. Такахаси посмотрел на него растерянно и непонятливо. — Помнишь шкалу оценки боли? — Он утвердительно кивнул, вспоминая листочек, висевший на стене у каждого врача в кабинете с цифрами и рожицами: под каждой цифрой нарисована рожица с разными выражениями, от улыбки (один), то мучительной гримасы со слезами, брызжущими из глаз (десять). Раньше, во время его приступов, если б ему показали эту шкалу, то он бы смело ткнул в десятку, без разговоров, потому что от боль затмевала собой все, от неё хотелось выть сутками напролёт. — После операции твои ноги какое-то время могут болеть сильнее, чем раньше, особенно левая, потому что в ней у тебя инфекция. Мы знаем, что ты мальчик терпеливый, но если боль стала сильнее, чем была в больнице, ты должен об этом сказать. Сколько баллов дашь?       Вайшу увидел, как его пациент призадумался, и неосознанно сжал пальцы на ручке инвалидного кресла. — Семь. Левая, наверное, восемь. Под коленкой хуже всего. Но если не двигаться, то более-менее. То есть, болит все время, знаете, тупой такой, ноющей болью, но терпеть можно. Честно. Я почти не обращаю внимание. Иногда будто волнами накатывает, чаще всего по ночам, и я просыпаюсь, но мне помогают таблетки. — Сколько раз в день тебе делают перевязки?       Такахаси показал три пальца. Вайшу-сан задал ему ещё несколько вопросов, после чего уступил место коллеге, который с щелчком натянул перчатки и обработал дезинфектантом, сел перед ним на корточки и принялся необычайно аккуратно разматывать с ноги марлевый бинт.       Руки врача прикоснулись к его ноге, а потом медленно прошлись вниз, от бедер до лодыжек, не пропуская ни один участок конечности. Джуё-сан водил руками по его коже, как будто его ладони реяли над ним и исцеляли, делали его кости здоровыми, чистыми (хотелось бы, но увы, нет), спрашивая его об ощущениях. Такахаси отвечал, не глядя вниз — не хотел видеть, какое уродство с профессиональной оценкой изучают его врачи. Со дня, когда его выписали из больницы, он взглянул на них добровольно всего несколько раз, и каждый из них сопровождался отвращением и содроганием — зрелище поломанных, порубленных ног его угнетало.       Вайшу-сан что-то спросил у Джуё, на что-то тот ответил ему репликой, содержащей столько непонятных медицинских терминов — врачи постоянно ими сыпали между собой, будто разговаривали на каком-то своем, отдельном языке — что Такахаси и не пытался вникнуть в их суть, хотя за столько времени с тех пор как его впервые привезли в больницу уже успел выучить некоторые из них. Он знал, что полиомиелит это вирус, которым он заболел в больнице после аварии, и тот приводит к «детским параличам», но таких детей, как он, от общего числа заболеваемых меньше одного процента. Этот статистический факт вызвал у Такахаси покоробленную усмешку («Так себе джек-пот» — прокомментировал он детскому терапевту, который смотрел его перед операцией). Он знал, что ему ещё повезло, потому что у некоторых детей обе конечности были из-за последствий полиомиелита изуродованы настолько, что они могли передвигаться только ползком и на всю жизнь были прикованы к инвалидному креслу без шанса его покинуть. Он знал, что его операция — удлинение костей, которую Джуё-сан называет «остеотомия», и сухожильно-мышечная пластика — прошла удачно, но всё испортила инфекция, которая не позволяла его ногам заживать. С тех пор все врачи вокруг него только и талдычили, что об инфекции и о том, как её вылечить, но никто из них ни слова не сказал о том, что с ним будет после того, как они ее вылечат.        Джуё-сан всё говорил и говорил что-то монотонным голосом. — Ну, ухудшения не вижу… Отек вокруг очага есть, от него мы никуда не денемся, но больше он не стал. Тем более, если он говорит, у него не было температуры.       Такахаси перестал слушать и отключился от происходящего, направив взгляд за плечо хирурга, пока его не окликнул доктор Вайшу. — Всё, Такахаси, больше не будем тебя мучать. Дней через пять, когда оклемаешься, приедешь в больницу на прием. Сделаем тебе повторные анализы, рентген, ультразвук и всё прочее. Я договорюсь обо всём с Тоджи-саном.       Всецело поглощенная подслушиванием, Рика сидела на коленях под сёдзи, по ощущениям, не минуты, а часы, с каждой секундой все больше дурея от ожидания. Она так внимательно прислушивалась к беседе, не замечая ничего вокруг, что не заметила, как рядом с ней присела Морена. Её взгляд выражал и обеспокоенность, и надежду. — Как дела?       Рика дёрнула плечом, и тут сёдзи распахнулись; она отпрянула в сторону, чтобы доктор не навернулся, споткнувшись об её голову. — Вайшу-сан! — не помня себя, она набросилась на него тараном, но была остановлена цепкой хваткой руки камердинера за шкирку, который отстранил её в сторону, сверкнув на неё грозным взглядом, как тогда в его кабинете в больнице. — Такахаси идёт на поправку. Острый период его ангины стих, очаг в кости за это время, кажется, без ухудшений. Как только окрепнет, отправим его на обследования, чтобы планировать операцию. — Слава Богу, — пробормотал Тоджи; Рике почудилось, что он сказал это так, будто у него отлегло от сердца. — Ффуу-х. — Морена закрыла ладонью губы, которые улыбались, посмотрела на неё.       Рика смотрела на Вайшу-сана, не говоря ни слова. Казалось, она пялится на него вечность, осмысляя сказанное, ощущая при этом, как на неё обрушилось настолько всеобъемлющее и безжалостное облегчение, что у неё поплыло перед глазами, а в голове загудело. Потом из комнаты вышел Джуё-сан, и Тоджи, перекинувшись с врачом несколькими фразами, гостеприимно предложил им угоститься чаем, но оба, что Вайшу-сан, что Джуё-сан, отказались, сославшись на то, что им нужно возвращаться обратно в больницу.       Вопросы роились в голове у Рики, как неугомонные пчёлы, и потому едва не пропустила, как оба доктора покинули поместье — тот, похожий на иностранца, успел переобуться и исчезнуть за порогом. — Вайшу-сан! — окликнула Рика.        Услышав её голос, врач остановился прямо у порога, обернулся, взглянул на неё. На мгновение Рика замешкалась, вспомнив, что они торопятся, но решилась и подошла к нему. — Здравствуйте, Вайшу-сан, — сказала Рика, сглотнув. — Простите… Не хотела вас беспокоить…       Доктор вскинул брови, кротко так, словно, конечно же, всё понимал и ничего такого даже и не подумал. — Здравствуй, Рика. — перехватив в руке портфель, он бросил взгляд за её спину. — Признаюсь, твой друг один из самых крепкий мальчишек из всех, что я видел за всю свою практику. Но, бедняга, навалилось на него столько всего… — Такахаси будет ходить?       Замолчав, он поглядел на неё в упор. — Скорее всего.       Рика не спала несколько дней, но была (почти что) в своем уме, потому сразу почуяла неладное. — В смысле? — Рика потерла ладонью губы. — чувствуя, что если сейчас не задаст вопрос, то точно взорвется, и заговорила, торопливо, скомканно. — Вы же сказали, что удлините ему кости, пересадите мышцы… Вы же сказали, что его вылечите… Вы же сказали, что вылечите его!       Её тон звучал чуть ли обвинительно, нападнически, так, словно, вот-вот набросится на доктора-шарлатана с кулаками. Но доктор Вайшу не приструнил её, не смотрела на неё сердито, как смотрят взрослые на распоясавшегося ребёнка, не умеющего себя вести. Зажимая ручку между ладоней, он глядел на неё будто бы удивленно и с какой-то грустью. Но если грусть Рика еще могла понять, то откуда во взгляде было удивление? — Рика, операция несёт за собой улучшение качества жизни, так как восстановить погибшие нервные клетки не получится. Такахаси никогда не будет полностью здоров. Мы только улучшаем бы положение, но ходить так, как ходим мы с тобой, он бы никогда не смог. Им нужно было заниматься сразу после того, как он заболел полиомиелитом, а с того времени прошло уже почти восемь лет.       Ощущение было такое, словно на какую-то секунду её тело перестало ей принадлежать, словно её столкнули с обрыва, и она летит, парит в невесомости прежде, чем насмерть шмякнуться об каменистое дно. Рика глядела на него, и её точно парализовало темным, смутным чувством того, как один сон наползает на другой: день, когда Такахаси впервые привезли в больницу, его угрюмый вид, когда он вышел из кабинета доктора Вайшу, плюхнулся рядом с ней на диванчик и попытался сказать ей сказать… Что он хотел ей сказать?       «Такахаси скривился. — Это не лечится. Серые глаза — мутные, недоуменные — глянули в его. — Не понимаю. — А-а… — Такахаси будто в прострации пребывал; на Рику он не смотрел. Голос у него звучал поразительно ровно, хотя внутри всё обрывалось. — Доктор много чего наговорил, я и половины слов толком не понял, что-то там про вирус, паралич, арофию какую-то и про концентрацию внимания… Короче, Тоджи-сан спросил, что со мной делать, а доктор такой: «Можно сделать операцию, но шансы пятьдесят процентов». — он почесал затылок. — А, ещё таблеток выписали, чтобы ноги не так болели. Рика, моргнув, уставилась на него, как будто он говорил с ней на гравасийском, баменди, джанни — на каком угодно языке, кроме кёцуго. — Не понимаю. — помолчав, повторила Рика. — Что значит «не лечится»? — Что ты заладила «не понимаю», «не понимаю»! — вяло огрызнулся Такахаси, покрутил головой, поискав глазами куда бы сесть, поплёлся к диванчику и тяжело плюхнулся на него. — То и значит. Вечно ты меня не слушаешь, Рика! Я ж тебе говорил, столько раз причём…»       От ужаса Рика не могла пошевелиться. Она не дослушала его в тот раз, а надо было дослушать, надо было спросить, что Вайшу-сан сказал тогда Такахаси вместо того, чтобы влетать в его кабинет с ноги с обвинениями. А потом этот эпизод просто вылетел у неё из головы, она просто не придала ему значения, и все вокруг, в том числе и она, вели себя так, словно все прекрасно обо всём знают. Что никто Такахаси не вылечит. Что они просто-напросто делают его жизнь сноснее. Что при наилучшем раскладе он не будет ходить с костылём, но на этом всё. Что о полном выздоровлении и речи нет и никогда не было. Он останется калекой, не сможет быть как все, что он всегда, всегда, до конца своих дней будет отличаться от других, выделяться из толпы, тем, кому будет труднее, чем другим, к которому будет «особое» отношение из-за того, что все люди, видя его, будут в первую очередь думать не о том, что он за человек, а то, что с ним случилось, как он стал инвалидом. — И нет никаких шансов? Я же… — Рика не смогла закончить свою мысль и подавленно замолчала. — Боюсь, что нет. Такахаси… Все было слишком запущенно. За границей за случаи, как у него, берутся, но ни один исход существующих операций не гарантирует полное выздоровления.       Гигантский пузырь облегчения, который был до этого у неё в груди, лопнул, и облегчение сменилось металлическим привкусом шока. Она ничего не видела, не слышала, вокруг разлилась безвоздушная пустота. У неё отнялся язык. — То есть… то есть как, он… — ей пришлось сделать паузу, чтобы заставить себя говорить дальше. — Он не будет здоровым? У вас не получится его вылечить? Зачем… тогда… это всё… — Рика, не все можно исцелить. Многое в жизни ему будет недоступно. Но жизнь Такахаси будет лучше, чем была. Когда-нибудь он сможет ходить без опоры. Я в это верю. Но он не будет здоровым. По-крайней мере так, как ты того хочешь.       Она посмотрела на него так, словно хотела еще о чем-то спросить, но вместо этого отводит взгляд в сторону и несколько секунд стоит, привыкая к этой новой, непереваримой тяжести, которую он в неё поместил. Ей пришлось призвать все свою выдержку, чтобы её голос не дрожал: — Спасибо… Спасибо, что сказали как есть.       Поклонившись, Рика вышла из поместья и пошла по тропинке в глубину сада, в аллею благоуханных церцисов. Солнце тускло светило за пасмурной завесой пыльно-серых облаков, пока она стояла у куста вереска, содрогаясь от рыданий. Она плакала горькими, злыми слезами, скрючившись под пахучим кустом нежно-сиреневых цветов, и горе над разбитыми надеждами изливалось из нее потоками.       Когда Вайшу-сан и Джуё-сан ушли, Такахаси ложится поверх покрывала и закрывает глаза — отчего-то осмотр его вымотал; он говорит себе, что подремлет буквально несколько минуток, а потом покатиться на кухню, попросит кусок пирога с хурмой, который ел на завтрак.       Но он не просыпается. Не просыпается, когда Рика спустя час заходит взглянуть на него, гладит по щеке, а потом накрывает одеялом; не просыпается, когда она проведывает его снова, перед самым ужином, не реагирует, когда Морена тормошит его за плечо, зовет его по имени, и что-то говорит, не слышит, как шуршат страницы книги, которую читает Рика, сидя в кресле, не чувствует, как из распахнутых окон в кои-то веки тянет прохладой и не различает, ни как кто-то выключает ночник, ни ползущих по стенам теней от отцветшей шелковицы за окном.

***

      Небесная синева разлилась над головой бескрайним невозмутимым озером. Стояла тишина, нарушаемая лишь отдаленным стрекотом кузнечиков и сверчков судзумуши. Благоухали луговые цветы: космеи, маргаритки, васильки и львиный зев в мшистых кочках под дубами и вязами, пионовые деревья, груши, розы, жасмин, жимолость, смоковница, вокруг которых вились пчелы, шмели и стрекозы, погружая сад в невидимый, сладкий, как крем, туман. Когда впервые попадаешь в родовое гнездо клана Йонебаяши, ароматы этого сада, прочерченные отчетливо и ясно, как цветные ленты радуги, обрушиваются на тебя и на несколько мгновений лишают возможности ясно мыслить. Летом воздух в окрестностях леса и гор был такой душистый, так наполнен запахами листвы, цветов, нагретых на солнце плодов спелых фруктов и ягод, что голова кружилась и хмелела. Вспоминая напористое, безжизненное песчаное засушье Касане, простирающуюся на мили пустыню с её ширью и далью, с её дрожащими очертаниями киноварно-красных скал в мареве сухого воздуха, с безбрежными дюнами и барханами, волнующимися, будто волны в бескрайнем океане, Рика думала о том, что тогда у неё даже не хватало воображения, чтобы представить такое вот место — настолько живое, цветущее, благоухающее сотнями многообразных запахов, безыскусное, настолько неоспоримо прекрасное, что иногда казалось, будто это всё только сон.       Рика стояла возле агатиса, истекающего блестящей, горьковато-душистой смолой, борясь с желанием сунуть палец в расщелину, зачерпнуть её пальцем, но боялась испачкать рукава кимоно. На ней было хомонги, напоминавшее традиционный наряд мико в синтоистких храмах: снежно-белый верх, перехваченный поясом оби, и багрово-красный низ с расшитыми по подолу козодоями из коричнево-золотых нитей, которые летали вокруг дзельквы, чей ствол и голые ветви разветвленной кроны, похожие на каскадный водопад, были присыпаны снегом.       Воспитанница стояла у вяза, заведя руки за спину и, покачиваясь на носках, смотрела куда-то вглубь сада. — На что ты так пристально смотришь? — Что? — вырванная из мыслей, Рика обернулась и увидела главу клана. — Нет, ничего, господин, я просто задумалась. — и добавила, с почтением поклонившись: — Прошу прощения, я не услышала, как вы подошли. — Позволь спросить, почему ты надела это кимоно? — произнес он, пройдясь по ней изучающим взглядом. Рика тут же напряглась. Неужели совершила оплошность? — Решила отдать дань почтения моему клану?       Рика с облегчением обмякла, поняв, что он не нашёл в её наряде изъяна. — Я подумала, как ваша воспитанница, перед гостями мне следует носить цвета вашего клана. В знак уважения. — пояснила она. — Я знаю, что не принадлежу к нему, но мне показалось, это будет уместно.       Уголки его губ дрогнули, глаза выразили удовлетворение. Ответ, очевидно, пришелся ему по вкусу. — Что ж, ты не оплошала. — возразил Гирей, улыбнувшись ей, и коснулся её подбородка, пробежавшись под ним кончиками пальцев. — Если ты действительно пришла к этому выводу сама, без помощи слуг, то мне стоит похвалить тебя. Как верно подмечено, ты пока не часть клана, но я рад, что тебе было важно проявить к нему уважение. Однако ты не нанесла бы ему оскорбление, явившись в кимоно иной расцветки.       Рика снова согнулась в поклоне, радуясь, что угодила. Сам глава Йонебаяши, солидный и невозмутимый, был облачен в ситари из тёмно-синего муслина, хаори и хаккама без единой складки.       Глава повёл её в западную часть сада, к водопадам, где в укромном месте под плакучей ивой стоял адзумая, летний павильон для отдыха. Он стоял в центре лужайки на сваях из дерева, возвышаясь на фут или около того над ковром из белого песка, который ежедневно граблями чистили садовники от опавших листьев и грязи. Извилистая тропа, по которой они шли, проходила сквозь цветник с царственными лилиями, благоухающие дивным ароматом: белые цветы с гофрированными лепестками, желто-лимонные, помеченные карминно-красным крапом, палево-розовые, очерченные коричневой окантовкой, белоснежным цветам с насыщенно-желтой сердцевиной, напоминающие колокольчики, терракотово-красные дикие саранки с желто-оранжевыми пятнышками и тычинками, чалмовидные тигровые лилии розово-желтого оттенка, густо усеянные листвой… Цветник поражал разнообразием видов со всего света. Красивые атласные лепестки гибридных лилий изящно скручивались книзу, придавая цветам особую изысканность. Стоял головокружительный аромат высушенной скошенной травы с нотками мёда. Шагая рядом с главой, Рика мазнула по сердцевине бутону со слегка закрученным лепестками и сунула испачканный в пыльце палец в рот. На языке разлилась сладость с легкой горчинкой. В Шинкогёку лилии почти не выращивали, потому как за ними требовался уж слишком тщательный уход. Лилии очень прихотливы. Они растут рыхлой кислой почве, щелочную не переносят, чувствительны к холоду, очень уязвимы к заболеваниям. Их нельзя удобрять золой — это испортит цветы и листья, только органическими удобрениями, которые вносить нужно аккуратно, чтобы не обжечь корни. В саду родового поместья клана работали опытные садовники, которые превосходно заботились о самых нежных и капризных цветах. — Рика, мне, вероятно, стоит заранее предупредить тебя о человеке, который нас сейчас ждёт, — услышала Рика голос главы; из-за благоухания и зноя голова у неё стала тяжелой, мысли растекались в ней, как воск с оплывающей свечи, и слова доносились до нее как будто издалека. — Что-что?… — Ей пришлось напрячься, чтобы рассеять кумар. — Почему? Что вы имеете ввиду? — О человеке, с которым мне предстоит играть партию. — терпеливо повторил глава. — Это Его Высочество, принц Церидних.       Сперва Рика решила, что ей послышалось. От жары её она была вялой и слегка рассеянной, и уже собралась снова переспрашивать, но потом взглянула на главу, и до неё дошло: нет, не ослышалась. — Гирей-сан… — услышала Рика свой собственный голос. — Его Высочество Церидних? Вы с ним играть будете?       Рика отчаянно надеялась на то, что ей всё-таки послышалось, что это неправда, и глава клана сейчас нахмурит свои светлые тонкие брови и взглянет на неё с недоумением, мол, какой ещё Церидних? Причем тут Церидних? Но он этого не сделал. Вместо этого он спокойно улыбнулся и сказал: — Вижу, для тебя это полная неожиданность, но волноваться нет нужды. — Конечно… — пробормотала Рика, как в трансе. — Нет нужды…       Заметив, до чего она сделалась смешавшейся, глава, наклонив голову, спросил: — Что-то не так?       Рика понимала, что должна как-то взять себя в руки и сделать вид, что ничего не изменилось. — Нет, ничего, — проговорила Рика уже нормальным голосом, однако плохо чувствуя свои губы. — Извините меня. Я просто не ожидала, что это будет… господин Церидних. — в горле засвербело; она кашлянула: — Всё в порядке.       Значит, принц Церидних. Ладно. Ладно. Выходит, это он заявил главе, что согласиться на некую сделку, если тот победит его в шахматной партии. Ну конечно. Кто бы сомневался. Кому бы еще пришло в голову поставить подобные условия, кроме как этому эксцентричному самовлюбленному павлину?       Подперев голову сжатым кулаком, Церидних, сидя по-турецки на шелковом дзабутоне со скучающим видом, раскачивал указательным пальцем фигуру короля, когда услышал за спиной шуршание гравия.        Не меняя позы, принц Хойгоджо обернул к ним только голову. Рика ощутила на себе взгляд его сердоликовых глаз ещё того, как с ним столкнулась — отчасти доброжелательный, но не совсем. От одного его взгляда у неё на затылке зашевелились волоски, а сердце дало сбой. — Гирей, ты привёл с собой своего питомца? И даже одел его в цвета своего клана. — небрежно протянул он, убирая руку с шахматной фигуры, и поднялся с энгавы. — Ну здравствуй, Рики. Как твои дела?       «Было лучше до того как вас увидела!». — Добрый день, Ваше Высочество, — самым учтивым тоном произнесла Рика, пропустив мимо ушей про питомца, и согнула спину в поклоне, с трудом преодолев напряжение во всем теле, сковавшее ее, как только принц к ней обратился. На официальном приеме ей полагалось опуститься перед ним на колени, чтобы исполнить догэдза — акт поклона, выражающего уважение членам королевской семьи, но, к счастью, этого не потребовалось. — Молодец, почти не цедишь сквозь зубы. Так держать. — ухмыльнулся принц. От его подколки Рика вспыхнула. Колоссальным усилием воли она попыталась удержать на лице безразличное выражение, но оно выдало её с потрохами — у неё загорелись щеки, уши и даже шея, и приготовилась к следующей подначке, но Церидних, как по взмаху волшебной палочки, вмиг потерял к ней интерес и сосредоточил его на главе. — Ну-с, готов, друг мой? Я уже весь трепещу от нетерпения. — Это я вижу. — отозвался Гирей, опустился на дзабутон напротив.              Придерживая подол кимоно, Рика села позади, устремив взгляд на шахматную доску. Рядом с ней, в тяжелой, основательной коробке из букового дерева, лежали фигуры из слоновой кости, со шпилями и шариками на навершиях и мощными постаментами, украшенными круговой резьбой; каждая лежала в своем отсеке на фетровой подкладке.       Принц подвернул, после чего закатал рукава рубашки до локтей, взял со стола чашечку, пригубил охлажденное сакэ, которое принес слуга, стер с нижней губы большим пальцем каплю прозрачной жидкости. Еще на свадьбе Рика была очарована тем, с какой непринужденной элегантностью двигался этот человек. Ухоженные руки, коротко стриженные, безупречно обработанные ногти. На запястье наручные часы известной фирмы, довольно скромные, с безелем из желтого золота и ремешком из кожи гнюса, настолько крепкой, что для его раскройки применяют лазер. Бугорки хитиновых чешуек на выделанной коже были полированы и покрыты лаком. — Уступаю на правах хозяина дома выбрать, кем будешь играть. — сказал Церидних и потер ладони, будто трапезу предвкушая. — Чёрными? Белыми? — Решай сам.       Рика исподтишка взглянула на главу. Он выглядел собранным и сосредоточенным. Казалось, что она переживает за предстоящую партию больше него самого. — Отказываешься от преимущества первого хода? Твое дело, но я бы на твоем месте так не рисковал. — Выбирай, Церидних. — Ладно, ладно, но помни, я тебя за язык не тянул.       Потянувшись к коробке, принц поводил сложенной в щепоть пальцами над фигурами, пока не взял чёрного короля. — Пожалуй, проявлю-ка я любезность и всё-таки дам тебе фору. — Как угодно. — самообладание главы было не пошатнуть колкостями, которыми всячески тот пытался его уколоть.       Рика подобралась. Церидних выглядел полностью уверенным в собственной победе, чересчур уверенно, и вёл себя соответственно. Он приготовился сражаться, выстраивать стратегию, выигрывать; что-то подсказывало ей, что горечи поражения королевский отпрыск не знал. Её это встревожило. Ещё в то время, когда они только начинали играть в шахматы, глава говорил, что предстоящей игры зависит, поставит ли его приятель свою подпись на контракте, или же его компания потеряет ценную сделку на несколько миллионов дзени. Но она и подумать не могла, что этим человеком окажется принц Церидних. Насколько же важна сделка, что такой человек, как Гирей-сан, который не шел ни у кого на поводу и не терпел, когда кто-то заставлял его принимать неугодные решения, принял его условия?       Фигуры были расставлены по местам. Таймером служили песочные часы. Рика пристально смотрел на фигуры. Она словно во сне увидела, как глава протягивает руку, берет ферзевую пешку и ставит её на четвертую горизонталь. Пешка на четвертое поле ферзя. Этот ход — самое распространенное шахматное начало белых — можно было ответить по-разному. Сицилианской защитой. Защитой Алехина. Защитой Каро-Канн. Рика послала молитву ками, чтобы принц взял королевскую пешку, хотя рассчитывать на этот ход было самонадеянно: сицилианская защита всегда выгоднее для белых, чем для черных. Чуть ли не во всех её вариантах чёрные борются не только за равенство с белыми, но и за перевес, чтобы не стать жертвой их быстрой атаки.       Церидних пошёл королевской пешкой на пятое поле. Глава колебался несколько мгновений и сделал ход королевской пешкой на четвертое поле, а принц без малейших колебаний сыграл ладьевой пешкой на седьмое поле, и у нее упало сердце.       Дебют Басмана. Рика имела очень плохое представление о развитии этого дебюта, потому что читала о нём однажды, а с Гирей-саном они вообще его ни разу не разыгрывали, потому что в современных шахматах его почти не используют. Этот редкий дебют может создать для белых множество проблем из-за того, что черные отказываются от борьбы за центр, развиваясь преимущество на краю поля. И принц поступил именно так — он забил на центр, просто по факту выдвинув боковые пешки, чтобы заставить белых существенно ослабить королевский фланг.       Кусая ноготь, Рика напрягла ум, чтобы предугадать дальнейшие ходы. Её сознание влекло разнообразие вариантов, стратегий и многоликость ходов. Чёрные имели возможность свести игру на схемы построения фианкетто, и следующий ход Церидниха, после того, как Гирей-сан развил коня, навел её предположение, что именно это тот, вероятно, и задумал — атаковать пешками королевский фланг противника. Церидних, выдвинул своего коня, и глава пошел пешкой на пятое поле короля — Рика знала, что так и будет. Тот ответил пешкой на шестое поле ферзевого коня, потому что так надо было — это позволит ему подготовиться к тому, что тот, скорее всего, выведет ладью.       Пока Йонебаяши думал, Церидних достал из портсигара сигарету, заграничную, из папиросной бумаги, такой, в которую заворачивали самокрутки, постучал по крышке и прикурил от серебряной зажигалки. Рика подметила, что курил он как Ренджи — не держа сигарету между пальцами, а, прикусив фильтр зубами, удерживая её в уголке губ, чтобы не занимать руки.       Перебирая пальцами по столу, Церидних наигрывал скерцо для фортепиано Шопена правой рукой возле шахматной доски. От кончика сигареты вверх шел струйкой пепельный дым. После рокировки глава выдвинул свою ладью на четвертое поле, и после этого хода принц надолго завис, скрестив руки, изучая положение фигур на доске, и потом взялся за свою ладью, выдвигая её в центр. Рика заморгала. Что он делает? Охотится за конем Гирей-сана на четвертом поле ферзя? Церидних легко мог связать защищающую коня пешку своей ладьей. Теперь предугадать, что будет дальше, стало сложнее.       По мере того, как она прикидывала и отбрасывала возможные продолжений партии, в животе все туже затягивался узел. Рика оторвала взгляд от доски, на лицо принца, на котором не было ни тени слабости или сомнений — он разыгрывал свою партию как по нотам, что перестукивал рукой на столе. Её тревога усиливалась, и у неё возникло ощущение, что итог игры предопределен, как будто заранее известно, кто должен проиграть, как в завершенных партиях, записи которых читаешь в книгах, заведомо зная результат, и прокручиваешь их в голове только для того, чтобы выяснить, как к этому результату пришли.        Церидних затянулся, длинно выдохнул; дым, извиваясь, уплывал вверх, растворяясь в воздухе. Будто почуяв, что на него смотрят, он вскинул взгляд от поля. Ожидая увидеть в нем насмешливость, Рика опешила от того, что встретила вдумчивость и сосредоточенность. До этого мгновения казалось, что принц не воспринимает их игру всерьез, находя в происходящем лишь способ себя развлечь.        Спустя четверть часа партия перевалила за миттельшпиль. Церидних ринулся в атаку на его коня слоновой пешкой. Гирей-сан переставил ладью на четвертое поле ферзя, угрожая его слону, и тот немедленно переставил слона, отводя его от угрозы. Глава минут десять просидел, уставившись на шахматные клетки, пока не пошёл ладьей на поле ферзя. Церидних ответил ферзем на поле коня, снова угрожая поставить коня под бой своей пешки королевского слона на следующем ходу. Рика задержала дыхание, видя, что он устроил настоящий пешечный штурм на ферзевом фланге. Принц, несомненно, отличный атакующий игрок. Большинство шахматистов не умеют хорошо атаковать. Причина здесь не в том, что им не хватает определенных знаний, а в том, что им не определенного мышления, чтобы найти правильную атакующую комбинацию в сложной позиции — принц обладал этим мышлением, и теперь он раз за разом прижимал его фигуры к краю доски, гоня из угол в угол, вынуждая всё время защищаться, не давая и шанса прорваться вперёд, к центру. Глава маневрировал по доске, пока что уходя от его атак, и в то же время — Рика видела — размышлял над стратегией, над тем, как добиться перевеса партии в свою пользу. — Хм-м. А ты стал играть лучше, чем раньше… — задумчиво заметил Церидних после хода ладьей, который забрал надоедливую пешку, преследовавшую королевского коня по пятам. — Где успел? — Не твоего ума дело. — Какой ты враждебный! — неодобрительно прицокнув языком, Церидних, — Что же ты? Я ведь тебя похвалил. Но веди себя, как бука.       Гирей сложил на груди, слушал шуршание песка, отмерявшее его время. Если ничего не предпринять прямо сейчас, Церидних возьмет его слоновью пешку, и тогда дорога к центру будет свободна, но это ловушка. Как только он выведет коня вперёд, тот использует своего ферзя, который пока что стоит на дальней горизонтали и выглядит вполне безобидно, на его разоренный ферзевый фланг, и после этого все полетит к чертовой матери. Сделать ход пешкой ферзевого коня и дальше просто посмотреть, как события развиваются сами собой? Но тогда ему придется разменить слона на ладью.       Он пытался выстроить клин, который вернет игру к равенству позиций, но Церидних заранее предвосхищал все его попытки и разрушал планы, переставляя фигуры уверенной рукой, отмахиваясь от его фигур, как от назойливых мух. Стоило ему допустить промах, как он брал его за горло. К двадцатому ходу он создал угрожающие комбинации по всей доске, и хотя ни одна из них не была победной, количество угроз обеспечило ему серьезные проблемы. Ситуация становилась безнадежно закупоренной позиции. Ходы белых фигур напоминали бегущих с корабля крыс. Этот сраный ублюдок… Партия продвигалась к эндшпилю, и пока что просвета на горизонте не было.       Гирей нервно ослабил ворот хаори; а его лицо как будто свело судорогой. Предчувствие неумолимо надвигающейся катастрофы заставило его потянулся к бутылке с сакэ, чтобы промочить пересохшее горло, а заодно приглушить ярость, и заметил, что у него дрожат пальцы. Отдернув руку, Гирей сжал её в кулак, но дрожь не прошла. Внутри всё сотрясалось, перед глазами поплыло, в затылке тяжелело. В глаза будто песка насыпали. Он снял очки, бросил их на стол, зажмурился, сжал уголки большим и указательным пальцами, посидел, собираясь с мыслями, и сквозь гул грохочущей в ушах крови услышал журчащий звук.       Открыв глаза, Гирей увидел перед собой наполненную чашу сакэ. Долгий миг он взирал в прозрачную жидкость в фарфоровой ёмкости, на свое собственное отражение. — Гирей-сан.       Он очнулся от голоса своей воспитанницы, повернул голову и посмотрел на неё. В серых глазах читалась тревога, но в то же время и не совсем понятное волнение; она поманила его рукой, попросив к ней наклониться.       На глазах Церидниха Гирей склонил голову. Девчонка, прикрыв рукой лицо и приникнув к самому уху, почти коснувшись его губами, что-то нашептывала ему, а тот слушал бесстрастно и отрешенно, будто священник в исповедальне. Наконец, Йонебаяши выпрямился. Его физиономия изменилась. Церидних сузил глаза, почуяв неладное. Он почти довел партию до эндшпиля, где планировал стереть его в порошок за четыре просчитанных хода, как тот вдруг поднял ферзя и опустил его прямо перед королем, на второе поле.       Церидниху не понравился этот ход, но ничто в его лице не давало об этом знать. Можно было пойти конем на четвертое поле ладьи или слоном на третье поле ферзя, но такие варианты показались ему слишком непредсказуемыми. Он некоторое время изучал обе идеи, просчитывая ходы, но вскоре отмел их и выдвинул ладью на вертикаль слона. Гирей ответил ему моментально, ходом королевской пешки на четвертую горизонталь. Это было открытое заявление о намерениях, и Церидних долго размышлял, прежде чем сделал ответный ход. Когда он наконец вывел ферзя на защиту, Гирей пренебрег возможностью сбить одну из его атакующих пешек и переместил свою пешку на одно поле вперед. Шах.        Церидних слегка качнул головой — слегка, но как-то демонстративно, театрально, — и на его губах появилась едва различимая улыбка. — Посмотрите-ка. Гирей, а твой ручной питомец поумнее тебя будет. Это он тебя, что ли, играть научил? Гирей не пошевелил и мускулом. Рика, вздернув подбородком, смерила его взглядом. — Не обращайте внимание на Его Высочество, Гирей-сан. Господин Хойгоджо просто почуял запах своего поражения и начал нервничать.       Церидних, скривив рот, усмехнулся. — Очаровательно. — промурлыкал он. — Гирей, я хочу твоего питомца себе. — Не все получают что хотят. — сказал тот, — Даже ты. — У представителей королевской династии есть преимущество — они всегда получают все самое лучшее. За сколько бы ты продал её мне? — Извините?! — от возмущения Рика поперхнулась воздухом. — Извинения принято. За сколько? Нет, погоди-ка, зачем тебе мои деньги, их у тебя навалом. Хм… На что бы ты её променял? Знаю, преданную душу дешево не выкупишь, но мы бы могли поторговаться. — он наклонился и положил руки на стол, уперев в него кончики пальцев. — Хочешь служить мне, Рики? Если согласишься, то с сегодняшнего дня будешь жить в королевском дворце. — Упаси Будда. Уж лучше я засуну руку в пчелиный улей. — Рика, — осадил её глава, хотя «осадил» сильно сказано, потому как он еле заметно улыбнулся, когда говорил это слово, будто пожурил. — Напомни-ка, а не ты ли собиралась прислуживать моей семье? — Не прислуживать, а защищать, Ваше Высочество, и королевской династии, а не лично вам. До тех пор я буду под покровительством Йонебаяши. — А как насчёт твоей клятвы верности?— голос его сделался ехидным. — Уже забыла? — Не забыла. Это вы позабыли, что я обещала, что поклянусь вам в верности как только стану гвардейцем. — сказала Рика, чувствуя, что краснеет от собственной дерзости. — Ухтыбожемой…. Понятно… Скажи мне честно, Рики, что ты обо мне думаешь?        Рика посмотрела в его лицо, ненавидя эти безмятежные черты и любуясь ими против воли. — Я не определилась с тем, какие выводы должна сделать о Вас как о человеке, Ваше Высочество, но… — Неужели после нашей краткой встрече во дворце ты не составила обо мне хоть какое-то мнение?       Ей захотелось его как-то уязвить, хоть чем-то задеть, но поставить его в неловкое положение всё равно что горохом об танк — не стоит и пытаться. — Если вам хочется знать моё мнение, то по-моему вы ведете себя, как примадонна. — съязвила она.        Это было страшной грубостью, но Церидних расхохотался, будто услышал лучшую шутку на свете. — Почему бы и нет? — спросил он, невинно дернув бровью. — Что плохого в том, что я веду себя, как примадонна? — Разве правила не предписывают королевским особам быть скромными? — Да кому нужны эти дурацкие правила? — проворчал Церидних. — Ты говоришь так, будто это качество похвально, но по мне оно совершенно бесполезно. — С чего вы это взяли? — С того, моя дорогая, что на скромности, как на хромой кобыле, далеко не уедешь.       Рика метнула в него сердитый взгляд и с раздражением уставилась на прядь пшеничных волос, упавшую на лоб, и поняла, что её больше всего бесило в нём — излишнее самолюбование. Нельзя сказать, что оно лишено оснований, но он как будто вовсе не знал, что такое совесть, порядочность и пристойнось, более того — не видел смысла в том, чтобы у этих чувств в принципе имелось право на существование в его душе. — Я с вами не согласна. — Бога ради, не соглашайся. Но это не делает тебя лучше других.       Эта реплика напомнила ей кое-какой эпизод из не столь отдаленного прошлого, но на этот раз не ощущала, что её сковывают нормы приличий и потребность в соблюдении этикета. Но не потому, что принц Церидних чхать хотел на то и на другое, а потому что совершенно не требовал этого от окружающих. — Я и не считаю себя лучше других, в отличие от вас. — По-твоему, я считаю себя лучше других? — Не по-моему, а так и есть. И вы упиваетесь этим. — А твой благодетель, надо полагать, тщательно скрывает свои таланты. — Гирей-сан достаточно скромен, чтобы не выпячивать себя напоказ, как вы. — О, поверь, отнюдь не из скромности, — по губам принца пробежала тень усмешки. Он пододвинул к себе бутылку, наполнил чашку, глотнул сакэ, посидел несколько секунд с и посмотрел на неё. Пришлось приложить некоторые усилия, чтобы выдержать взгляд принца. — Мне пришла в голову отличная мысль, как сделать нашу игру интереснее. Садись-ка ты за стол. Я буду играть с тобой. Продуешь — не видать твоему покровителю сделки как своих ушей. А если выиграешь, то будет ему контракт.       На мгновение воцарилась полная тишина. Рика вытаращилась на него, не веря своим ушам, и повернулась к главе. На его лице никаких эмоций. Оно ничего не выражало. Он даже не взглянул на неё, продолжая смотреть на Церидниха. — Ну, что скажешь? — Зачем вам это? — только и получилось выдавить у неё, и поняла, до чего глупый вопрос задала. Стоило вспомнить, как на королевской свадьбе тот предложил найти того мальчика-чамара с фестиваля и выписать чек на миллион дзени, если она обыграет его в ханафуда. Да, от этого человека можно ожидать все что угодно. Тогда Рика подумала, что он просто чудак, но потом, в процессе игры, стало понятно, что хоть с головой у него полный порядок, но личность он, мягко говоря, сумасбродная. Ей ещё не доводилось сталкиваться с представителями подобной породы, распущенными, своенравными, эгоистичными существами, которые следуют зову своих капризов и прихотей, без оглядки вытворяют всё что хотят подобно хищникам, ведомым голодными инстинктами, что охотятся на диком просторе, но настигают и рвут дичь не ради пропитания и выживания, а ради удовольствия, чтобы избавиться от скуки. — Г-гирей-сан… — Рика, я разрешаю тебе поступить как ты захочешь. — не дав ей договорить, сказал глава.       Рика сглотнула, ощущая, как на неё давит груз ответственности. Похоже, от её решения зависит, получит ли Гирей-сан желаемый контракт, и как только она осознала это, то воспылала к Церидниху лютой ненавистью. Он будто знал, что если она согласиться и проиграет, то никогда себе этого не простит, и пойти в отказ не может, потому что иначе сделки тоже не будет. Рику сковало неприятное ощущение, будто она мошка, барахтающаяся в паутине между пауками-птицеедами.       Нет, все это сейчас неважно. Важнее то, получится ли у неё победить его. Рика прокрутила всю партию от первого до последнего хода, чувствуя, как в животе разрастается ледяной ком. Шансы невелики. Церидних был хорош, он был почти также хорош, как Сейширо-сан. Но ведь однажды ей удалось сокрушить Сейширо-сана, не так ли? Да, всего один-единственный раз, но…       И тут внезапно Рика поняла, что до смерти хочет победить, что ей позарез нужна эта победа, что ничто так сильно ей не было желаннее прямо сейчас, чем утереть нос этому несносному принцу. — Хорошо. Но вы сделаете ещё кое-что. — Что же? — Вы исполните одно моё желание. Любое.       Подперев кулаком нижнюю челюсть, Церидних глядел ей в глаза несколько долгих-долгих секунд. Вспомнив, как он ставил её в похожие условия на свадьбе отца и своей пятой по счету мачехи, решила взять реванш? Ну-ну. — Договорились. Всегда считал, что сделки с Дьяволом интересны тем, что не всегда понятно, с какой стороны Дьявол. — Нет. Вы должны поклясться.       Девчонка сказала ему поклясться всеми святыми, душой своей матери и своей честью. Церидних, который не имел никакой чести, не верил в святых, а уж тем более в душу своей матери, поклялся.       Глава уступил ей место, не проронив ни слова. О чем он думает? Рика села на дзабутон и постаралась взять себя в руки, но страх ощущался остро, как зубная боль.       Фигуры заняли исходные позиции. Рика выдвинула королевскую пешку на четвертое поле. Церидних сыграл ферзевым конем на шестое поле. Её ладьевая пешка заняла четвертое, и когда он выдвинул пешку, ставя её рядом с конем, Рика почувствовала, как у неё скрутило живот. Защита Грюнфельда. Она разыгрывала её с Сейширо-саном только один раз. Дебют был сложным и предполагал множество ходов, о которых она знала совсем мало, лишь то, что запомнила из книг.        Церидних выдвинул ферзевую пешку на пятую горизонталь; они разменяли пешки. Чтобы сохранить пешки в центре, Рика решила развивать королевского слона. Дальше её мысль не простиралась, хотя ей хватало сообразительности, чтобы понимать, как невелики её шансы на успех. В ответ принц пошёл конем на пятое поле слона. Ход казался подозрительным. Рика почувствовала напряжение в животе. Она делала ходы крайне осторожно, подолгу рассматривая положение на шахматном доске, чтобы нащупать слабые пункты позиций противника. Неуверенность усиливалась от того, что, пока она нервничала, принц выглядел беспечно, и совсем уж тревожно ей становилось, когда на его лице вдруг появилось безмятежно-бессмысленное выражение.       Она выдвинула пешку королевской ладьи. Церидних продолжал натиск, не давая ей развить слона. Остановить его наступление было непростой задачей. Чтобы ее решить, ей пришлось уступить заработанное преимущество в одну пешку, отдав свою, а как только она это сделала, тот сдвоил ладьи на вертикали короля, не собираясь ослаблять атаку.       Рика уперлась локтями в колени, свесила голову и усилием воли постаралась расслабиться, очистить сознание от посторонних мыслей. Ей не хотелось затевать слишком хитрые маневры, считая это попросту опасным, и потому она сосредоточилась на выстраивании тактики защиты, перебирая варианты и возможности, поле за полем, вертикаль за вертикалью, способы окружить его слабые фигуры, обойти его ловушки, ввести его в заблуждение, сломать защиту и заставить отступить.       Рика выдвинула пешку на пятую горизонталь. Церидних посмотрел ей в лицо. Она спокойно встретила его взгляд. Девчонка смотрела на него испытующе, пронзительнее, чем мог бы смотреть иной взрослый. Казалось, этот взгляд пробирается даже сквозь кожу, проникая в самую глубь, вынося категорическое суждение о симпатии, о презрении, об отвращении, о ненависти. Он напоминал ему глаза матери — о да, та могла растоптать тебя одним взглядом, уничтожить, унизить тебя перед самим собой, выворачивая наизнанку душу вместе с твоими самыми гнусными чувствами. Казалось, все самое грязное, греховное обнажалось перед этим взором. Но в то же время во взгляде этих глаз была сила, которая сильнее слов, очевидности, чувства и воли, неопровержимая, необоримая; она входит подобно тому, как входит в легкие воздух, которым дышишь, наполняя, заполняя до отказа. Эта сила обладала даром возвеличивать не меньше, чем положение, род и титул, подпитывать значимость и внушать исключительность, подчеркивать величие.         Церидних провёл языком по внутренней стороне щеки, по нежной, податливой плоти. Ему захотелось вырвать их из этих глазниц и присвоить себе, и в тот же миг разум, привыкший в вспышкам мрачных причуд своего хозяина, под приливом возбуждения принялся за работу. Мысленно он уже рассуждал, как ему лучше вытащить глазные яблоки, чтобы не испортить их качество, и готовил себя к решению важных проблем. Не то чтобы он занимался этим часто, но даже тот опыт, что у него был, дал ему понять, что глазные яблоки очень прихотливы в обращении. Все надо делать быстро, и это совсем не тот случай, когда можно попросить кого-нибудь помочь или спросить совета, хотя мысль об этом ужасно увлекательна. Он поставит их к глазным яблокам Курута, оставив местечко, если ему вдруг захочется ещё. — Ваше Высочество?       Оторвавшись от мыслей, Церидних рассеянно окинул взглядом доску (опрометчиво — он об этом ещё пожалеет) и выдвинул коня на шестое поле ладьи. Голос малолетней воспитанницы и вид шахматных фигур помогли ему укротить охватившую его страсть. Нет, этого делать нельзя, хотя возможность чрезвычайно его возбуждала. Во-первых, детей он не трогал. Не потому что был приверженцем убеждения, что всякое деяние, которое причиняет детям вред, недопустимо и аморально, а потому что был равнодушен к этим безыскусным созданиям. Он любил развлечься с жертвой перед тем, как забрать у неё то, что ему пришлось по вкусу — прелюдия для него была важнее, чем кульминация, а дети были для этого непригодны. Во-вторых, ему не хотелось вызывать не себя гнев оябуна Хейл-Ли, учитывая, что тот был осведомлен о его грешках — не только о его, впрочем. Церидних подумал, что со стороны Сейширо было не слишком-то разумно отсылать свою подопечную к Йонебаяши, учитывая, с кем они тут все имеют дело. Или это не просчет, а один из его планов? Планов его планов…       Оценивая положение фигур на доске, Рика даже не подозревала, что творится в извращенном уме этого человека, и сделала ход. Церидних использовал слона для расправы над её ладьей, лишив её ферзя защиты. Закусив губу, Рика промедлила всего секунду и занесла руку над доской, а когда ее пальцы чуть коснулись слоновьей пешки, она передумала и атаковала его ферзя конем, оставив собственного ферзя под боем. Церидних перенес своего ферзя ровно туда, куда и предполагалось, и Рика увидела удачный момент поставить «вилку» королю и ладье. Данная атака предполагает, что одна фигура атакует две или более фигур противника одновременно, и поскольку противник обычно может спасти только одну фигуру, другая часто теряется. Церидних, конечно же, отвел короля от удара, и она смела его ладью доски. Он взял взамен ее ферзя. Она осталась без сильнейших фигур на доске, но на то и был рассчет — ограничить простор его коня, который неумолимо продвигался к королевскому флангу, заставив его отступить на менее сильное поле. Но жертва ферзем далась ей нелегко — Рика могла лишь бессильно наблюдать его гибель, надеясь, что она не будет напрасной, чувствуя себя капитаном, на глазах которого терпит крушение корабль, увлекая с собой в бездну все её богатство.       Она вступила в окончание без ферзя. Такое бывало раньше, но если она не избавиться от опасного коня на шестой горизонтали, тот размажет её по шахматному столу за меньшее время, чем тлеет палочка благовоний. Нужно быть осторожной — любая неточность в действиях может дорого обойтись. В душе был страх совершить ошибку.       Отовсюду доносилась истошная песнь цикад. Поставив локти на стол, Рика обхватила руками гудящую голову и вперилась в доску, погрузившись в изучение текущего положения на доске, анализируя позицию каждой фигуры. Ей хотелось убрать с доски его коня, хотелось так страстно и отчаянно, что убила бы за это, и, просидев почти двадцать минут, придумала, как это сделать. Позиция принца после всех разменов была сильной, но у него есть слабая ладья, и Рика нашла способ, как использовать его против владельца. Если она сумеет подобраться к ней, можно будет разменять на нее коня и уравновесить силы. Как только идея пришла к ней в голову, она воспряла духом, опустила руки и без колебаний выдвинула пешку. — Ходите.        Церидних раздумывал над ходом куда меньше её, взялся за оставшуюся ладью и переместил её туда, куда она надеялась. По хребту прошла приятная дрожь волнения. Рика повела пешку по доске, неспешно, методично, продолжала продвижение вперед, пока не добралась до шестой горизонтали. Пока все выглядело так, что вынуждает его к спонтанному наступлению.       Рика преследовала его коня с той же неотступностью, с которой голодный тигр гонит свою добычу в прериях, не сомневаясь, что скоро вцепится ей клыками в глотку, и та издохнет, истекая кровью. Через четыре хода Церидних забрал ее королевскую пешку. Рика поставила коня на шестое поле слона. Церидних покосился на неё, но забрал коня, иначе уйти от них шаха было невозможно. Вместо того, чтобы закрепить его позицию, тем самым создав преимущество для будущего наступления, белые торжествующе раздулись и кинулись на последнюю оставшуюся в живых ладью, усыпившую бдительность коня на пятой горизонтали. Сложившийся расклад застал его врасплох, и он думал над следующим ходом почти десять минут. Следующие три хода белые предпринимали не слишком плодотворные попытки отогнать её слона от короля, снова сосредотачиваясь на одной единственной фигуре. Церидних снял оставшегося коня с диагонали; она переставила слона, предлагая фигуру в жертву черному ферзю, но если ферзь собьет слона, это позволит ей поставить ему шах.        Церидних прикрыл глаза. Его мысли скользили над поверхностью шахматной доски, складывая и разрушая комбинации фигур так, чтобы черные не смогли остановить продвижение слона. Он ещё мог выиграть. У него был шанс — небольшой, однако, но был — сходив ладьей, он изменит расстановку сил в свою пользу…       Нет. Пожалуй, он позволит этой дурочке победить. Позволит ей насладиться победой. Он размышлял об этом из чистого садизма. Забавно будет посмотреть, как дрогнет лицо Гирея, когда до него дойдет, что соплюхе удалось то, чего он ни разу не смог — победить его. Разве Гирей не возненавидит её от этого ещё больше? Что он с ней в итоге сделает? Девчонка была предана ему, как собака, но спасет ли её это? Навряд ли. Поразительно, как он ещё не удавил малявку, учитывая, что та соединяла в себе всё, что он втайне жаждал иметь. Потому что опасался оябуна Хейл-Ли? Может быть. Но его ненадолго хватит. Скоро страх исчерпает свой лимит. Гирей попытается свалить Сейширо, чтобы выбраться из хватки, которой тот сжимает его за горло со всеми его секретами и грязными делами, потому что у него нет другого выбора — он слишком зависим от Хейл-Ли. Кому нравится, когда твою жизнь держат в кулаке?       Церидниху было интересно, к чему всё приведет. Ему доставляло истинное наслаждение сеять хаос и разрушение. Его философия — чистый хаос, лишенный морали. Поэтому он взял своего короля но, вместо того чтобы уложить его набок, подбросил вверх и затем перебросил его ей. Девчонка словила короля, сжала его в кулаке и вскинула глаза. Волосы Церидниха были взъерошены, на губах застыла кривая усмешка. — Твоя победа.        Рика услышала свой собственный вздох. Она чувствовала себя разбитой и изнуренной, как никогда в жизни, даже после самой жестокой тренировки Дзисай-сенсея. Голова болела, мышцы ныли от долгого сидения за шахматной доской. — Сделка твоя. Поздравляю. — обратившись к главе, сказал Церидних, скрестил руки на груди, развалился на подушке, прислонившись спиной к стропиле, и поглядел на неё из-под полуприкрытых век. — Ну что, придумала желание? — Придумала. Я хочу, чтобы вы исполнили любое желание Гирей-сана. Любое. Всё что он пожелает. — Серьезно? — Серьезнее некуда. — А я мог бы устроить тебе аудиенцию с отцом. Мой отец — король, если что. — Благодарю за вашу щедрость, Ваше Высочество, мне ничего от вас не надо. — с подчеркнутым официозом повторила Рика и услышала откуда-то из глубины сада чьи-то приближающиеся шаги.       Это был Жердь, который выглядел весьма взволнованным. При виде принца Какина тот застыл, после чего, выгнувшись в лизоблюдском поклоне, рассыпался в извинениях, трепеща от почтительного страха. Глава махнул рукой, и тот подошёл к нему, до конца не разгибая спину, наклонился к его уху и что-то проговорил, очень тихо — Рика, хоть и сидела рядом, услышала лишь шуршание его торопливо пришептываюшего голоса. — Прошу меня извинить. — произнес глава, поднимаясь на ноги.       Он ушел, и Рика осталась с принцем Цериднихом наедине. Он вытащил сигарету из портсигара, закурил, потом небрежно швырнул тот на стол. — Курить умеешь? — отгоняя дым от лица.       Рика посмотрела на сигарету, потом на него, не понимая, шутит он или нет. — Мне девять лет.       Он рассмеялся — легко, беззаботно, точно парень, предлагающий глупой девчонке сигарету, обнажив в улыбке красивые и крепкие зубы. Она думала, что у всех, кто курит, зубы обязательно должны быть с желтоватым налетом от табака, но у принца они были безупречного белого цвета. — И что?        Церидних затянулся, продолжая смотреть ей в глаза. Рика ответила ему вызывающим взглядом. Его загорелая кожа лоснилась от пота. — Молодец, Рики. У тебя и впрямь большой потенциал. Этот твой манёвр слоном был неожиданным. Как же я его проморгал? Да, очень… Блестящий ход. — Может быть, Ваше Высочество. — Не прибедняйся. Это не временный подвиг, а мастерский ход… Гордись своей победой. Если даже не принимать в расчет твоё честолюбие, она тебе была тебе была явно нужнее, чем мне.       Рика нахмурилась. Нужнее? — В каком смысле? — В каком? Ну что ты. Даже не представляю что сделал бы с тобой твой благодетель, если б ты проиграла.        Рика сидела, с напускным безразличием глядя мимо его головы, хотя его слова взболамутили в ней целую бурю. Она потрогала языком дырку на месте выпавшего зуба, чувствуя гладкий бугорок в лунке — коренной зуб. — Зачем вы тогда сказали мне те слова? — М? — небрежно отозвался он. — О чем ты? — Когда я уронила королевскую вазу. Вы подошли ко мне и сказали, что я чучело из занюханной сельской дыры. Зачем мы это сделали? — А-а, ты про это… Ты и есть чучело из сельской дыры. Что, разве не так? — Рика уязвлено вспыхнула, но смолчала, однако тот не закончил: — Если бы ты начала реветь у всех на глазах, как младенец, то все бы окончательно испортила, а так сохранила оставшиеся крупицы достоинства.       Малявка смотрела на него с отвращением, с самым настоящим отвращением. — В вас вообще есть хоть капля сострадания? — Сострадание? Пожалуй, нет. — Вы… Да вы… Вы какое-то исчадие ада! — Я знаю. В раю мне нечего делать. Там скучно. Одни монашки, бедняки и терпилы. — Губы его разомкнулись, появился кончик языка, смочили слюной верхнюю губу. — Видел твоего друга на коляске. Выглядит не комильфо. Что это с ним случилось? — Не вашего ума дело. — огрызнулась Рика. — Зря ты не согласилась служить мне во дворце. Я бы с тобой обращался лучше, чем здесь. — Со мной хорошо обращаются. — Да что ты. Ты подожди. Скоро от тебя останется то же, что от этого мотылька. — Какого ещё мотыль?… Не успела Рика закончить, как — БАМ! — принц с размаху ударил ладонью по столу, на который село насекомое.       От неожиданности Рика подскочила. Он развернул ладонь, и она увидела на коже мокрый след с ошметками от раздавленного тельца и сломанных крыльев. Сняв с неё прилипшие останки умершей букашки, Церидних выбросил их на траву и осмотрел свою ладонь. По её телу пробежала слабая судорога ужаса. — Знаешь, в чем между нами разница? Единственная разница? Вовсе не в том, что я из королевской семьи, не богатстве и не в пропасти между нашим с тобой положением. Лишь в том, что я родился в преисподнее, а ты упадешь туда с небес. — его улыбка напоминала оскал. — Вижу, ты не понимаешь, о чем я толкую. Ничего, я объясню. Ты ведь знаешь, что такое неопалимая купина? Наверняка знаешь, ты же у нас девочка эрудированная. — Рика знала, но молчала. — Это куст, который Моисей, согласно ветхозаветной повести, видел горевшим в огне, но не сгоравшим. Куст этот на самом деле прообраз Богоматери, которая родившись на грешной земле, пребыла безусловно чистой, непричастной греху, не познавшей беззакония. Так вот, моя милая Рика, человек не неопалимая купина. Его душа не нечто нерушимое и безгрешное. Это всё навет. Все мы во грехе. И ты тоже будешь во грехе.       С силой уперев сжатые кулаки в колени, Рика, обливаясь потом, сидела в напряжении, точно натянутая тетива. Она не смогла выдержать его испытующий, мучительный взгляд, и отвела его в сторону.       Вернувшись, глава положил руку ей на плечо. — Всё в порядке, Рика?       Не способная вытолкнуть из себя слова, она утвердительно кивнула, надеясь, что на лице у неё вменяемое выражение. — Мне уже пора, — произнес Церидних, взглянув на часы на запястье, и протянул руку над столом. — Согласно правилам спортивной этики, после сыгранной партии принято пожимать друг другу руки.        Увидев, какую руку тянет ей Церидних, Рика похолодела, и всё же протянула свою, коснувшись его кончиками пальцев, чтобы не прикасаться к останкам мёртвого мотылька. Но Церидних ухватил её ладонь и крепко сжал в своей, большой и шершавой, с грязноватой каймой под большим пальцем, которая при ближайшем рассмотрении имела бурый цвет.       «— А если тот, кого ты будешь вынуждена защищать, настоящий монстр? Может, я по ночам убиваю топором людей и сдираю с них шкуру. — Вы не похожи на того, кто убивает людей. — А ты представь».       Рика вырвала руку, прижав её к себе так резко, словно в последнюю секунду вырвала её из капкана прежде чем тот захлопнулся. — Перед тем, как идти служить в королевскую гвардию, тебе бы нервишки в порядок привести. — «Уйдите, уйдите вы уже наконец, просто сгиньте» — молила Рика про себя, ощущая в груди мерзкое щемящее чувство, безотчетный страх перед этим чудовищем. — Благодарю за игру.        Бросив глумливую фразу, будто подаяние нищему, принц Какина поднялся из-за стола, бросил на Гирея взгляд с отчетливым на намёком, повернулся к ним спиной и спустился с энгавы. — Рика, — позвал её глава, но она не пошевелилась. Он окликнул её снова, и она повернула голову и, смотря на него безучастно, моргнула. Глава сел перед ней на корточки, снял очки и разглядывал её, будто перед ним было сложное произведение искусство, которое требовало время и изрядного умственного напряжения, чтобы его осмыслить. — Не дай ему отравить себе победу. Он только того и добивается. — Вот как, — пробормотала она в смятении. — Но принц не выглядит так, будто огорчён проигрышем. — А ты думаешь, он тебе это покажет? Утерев кистью вспотевший лоб, Рика вымученно улыбнулась. — Гирей-сан, мне вас ждать? — Да. — сказал он. — Жди меня здесь.       Церидних ждал его возле багрянника с разросшейся, разлапистой кроной с ветвями, обильно покрытыми листьями, приобретавшими день ото дня всё более рдяный оттенок. — Что, даже чаем не угостишь? — Чаем ты можешь и у себя дома угостится. — Сама гостеприимность. — проворчал Церидних. — Может, хоть проводишь?       Гирей сделал приглашающий жест по направлению к воротам, мол, прошу. Церидних прошел мимо, и он пошёл следом. — Попытайся не выглядеть таким довольным. — Что ты, и в мыслях не было. — И всё же вижу твою фарисейскую ухмылку. — вместе с этой фразой он вытащил портсигар и прикурил, перед этим постучав сигаретой по крышке, предложил ему. — Будешь? — Нет. — Нет так нет. — засунув портсигар в задний карман. — На нет, как говорится, и суда нет. — Как обстоят дела с Риндо? — С Риндо? — переспросил Церидних, наморщив лоб. — А-а, ты про наш пакт с господином Сейширо… Нет, пока не дошли руки. И к тому же, я ещё не придумал, как обаять неприступного вояку, чтобы тот по доброй воле выдал мне государственные секреты. Оружие на складах за несколько недель никуда не денется, а мне нужно быть уверенным, что дельце, в которое наш с тобой дорогой Сейширо-доно пытается нас втянуть, не повлечет за собой проблем в будущем. — В каком это смысле? — Прежде чем влипать в масштабный замес с международной торговлей оружием, я хотел разнюхать, что представляет собой этот бамендийский фрукт. И наслушался всяких легенд про этого Куросе. — Например? — Сам он был летчиком из воздушного десанта у себя на родине, управлял каким-то перворазрядным истребителем, пока на этом же истребителе не смылся из армии. Его поймали спустя три года где-то на острове Макасаран, подвели под трибунал и посадили в Сабах. Это строго охраняемая тюрьма для комбатантов, дезертиров и военных преступников в Союзе Митен и возглавляет, к слову, третью строчку в хит-параде тюрем после Беракдара и Гароны. Казенный дом стоит прямо посреди пустыни — на двести километров во все стороны кроме тюремщиков и песка ни хрена, но каким-то образом ему удалось оттуда смыться во время бунта заключенных. После этого начал приторговывать на чёрном рынке списанным правительством оружием и бронетехникой, оставшимися после войны между Западным и Восточным Горуто, и спустя какое-то время связался с Шинво. Стал у них «перегонщиком» — гонял для них контрабанду через границу в ближайшие республики туда-сюда, перекупал у оружейных браконьеров винтовки, автоматы, пулеметы, ракетные боеголовки, словом, все, что остается на поле сражения. — И что? — Ты погоди, дослушай, — Церидних стряхнул пепел. — Что-то мне подсказывает, что торговля оружием — не единственная цель, почему Сейширо решил соблазнить этого Куросе. — Что? — «Золотой треугольник». Лантау, Каннауджи и Мальва — главные пункты производства героина в Юго-Восточной Азии, сотни акров опиумных полей. Каннауджа и Лантау принадлежат гурельцам из картеля Бардар, а юг Мальвы в распоряжении картеля Шинво из Хаса. В Какине опиум выращивают только под Хинтада и в Сенге. В Хинтада их держит под контролем клан Ёсио, а в Сенге — Хейл-Ли. Шинво поставляет свой героин в Вергерос и страны Союза Митен, а гурельцы в основном на запад, в Йорбиан и Минво. Итог стратегического союза между наркокартелями. — М. Разве наркоторговля — бизнес не материковых синдикатов? — Так и было. Ещё лет пять назад Баменди, Элияху и Далат принципиально работали с группировками Шинво. Им принадлежал весь «Золотой треугольник», пока не вспыхнула война между хассийцами и гурельцами за власть. В итоге победили гурельцы и оттяпали у Шинво опиумные поля, оставив им нищий кусочек на Мальве. Я думаю, — Церидних сделал паузу, чтобы затянуться. — я думаю, боссы Хейл-Ли и Шинво сообразили, сколько бабок они смогут зашибить, если объединятся, чтобы выпереть Бардар из «Золотого треугольника». Короче, все идёт к тому, что Хейл-Ли с картелем Шинво будет контролировать весь Кальдерский трафик героина. При условии, что дело с торговлей оружием выгорит. Сейширо говорит, что хочет занять пустую нишу в Какине, но фиг его знает. Может, эта бамендийская птичка и будет гнать оружие на Запад, чтоб снаряжать революционеров и террористов, но я думаю, в ближайшее время нам стоит ждать войну наркокартелей под боком. Боюсь представить, что будет… Наша змея хочет пожрать крокодила, который ему не по зубам. — Змея знает много способов, как обвиться вокруг шеи и взять в удушающий захват. — сдержанно отозвался Гирей, спрятав руки в рукава хаори. — Н-да, это точно, это точно… В последнее время я всё думаю, какой же всё-таки головокружительный взлет даровали тебе боги. — покачав головой, протянул Церидних, глубоко вдохнув дым, медленно-медленно его выдохнул. — А ведь ничто не предвещало подобного исхода. Некоторые, правда, назвали бы твои методы на пути к вершине довольно сомнительными, но в конечном итоге все помнят того, кто получил всё, а не то, как он этого добивался?       Поглядев на него, Гирей усмехнулся. Несносный принц, рожденный из королевской утробы, принадлежавшей женщине, чьей главной целью в жизни после брака с королем было увидеть в будущем на троне Какина одного из своих отпрысков, не извлекал ни малейшего капитала из того, что было ему даровано. В другой день Гирей бы промолчал, зная, что Церидних только и ждёт ответа — тот обожал конфликты и упивался ими. Но на сей раз у него было отличное настроение, которое ничто не могло и портить, и потому он позволил себе зубоскальство: — Надеюсь, ты не забываешь, Церидних, что ты пока что всего лишь младший сын Её Величества Уммы. Твой старший брат добивается успехов на поприще военного искусства, завоевывает поддержку армии, учавствует в собраниях Дайдзёкан, взял в жены дочь высокопоставленного генерала, обзавелся наследником, ещё одним претендентом на трон… А что ты сделал для того, чтобы тебя захотели называть королём? Проматываешь наследство на произведения искусства, устраиваешь вечеринки для богемы и ходишь на оперы и балет со своей шлюхой? Дочерью Хайга Куроды, Китагава или как её там. Или ты решил, что Сейширо принесет тебе корону в зубах? — Тебе же принес. — Потому что я выполнил свою часть сделки. Долго ли при нынешнем раскладе он будет считать, что ему выгодно поддерживать тебя, а не Бенджамина? — Интересно, с каких это пор ты печешься обо мне. — протянул Церидних без тени раздражения. — О, я не пекусь. Это ведь твоя жизнь и твое желание занять трон. Желания лезть в нее, поверь, у меня нет. Но в тебе слишком много гонора, как верно подметила моя воспитанница, причём неясно с чего. С того, что боги даровали тебе твои таланты? И какой же в них прок, если ты только красуешься ими, как павлин своими перьями? — Гирей взмахнул веером. — Я слушаю всякие слухи, Церидних. Никто всерьёз не верит, что ты можешь стать королём, не так ли? Все считают, что тебе далеко до твоего брата и делают ставки на Бенджамина. Видишь ли, любой здравомыслящий человек поставит на надежного и сильного скакуна, а не на того, кто способен лишь гарцевать на публику… И ведь он так похож на короля. Я думаю, тебе претит одна мысль, что ты останешься его тенью, но пока всё к этому и идёт. Зная тебя, ты, конечно, не вынесешь, если Бенджамин заберет у тебя трон и станет королём, и сделаешь все, чтобы этого не допустить. Так что у нас с тобой больше общего, чем ты думаешь.       Рот Церидниха скривился. — А ты, я смотрю, с тех пор, как прикончил папочку и стал главой клана, успел обнаглеть. — Никому не нравится слышать правду, Церидних, и ты не исключение. Хоть и притворяешься, что тебе всё равно. — ответил Гирей, пропустив мимо ушей про отца.       Ухмылка прошлась по лицу Церидниха. — Помнишь, что сказал блаженный Иисус? «Вынь прежде бревно из твоего глаза, и тогда увидишь, как вынуть сучок из глаза брата твоего».       Ни одно из слов Йонебаяши не тронуло его бездонную, чёрную и страшную пустоты его души, пребывавшую в ладах с его умом и сердцем. Сравнение с Бенджамином его нисколько не задело, а только подстегнуло подобно тому, как все мы ощущаем дуновение соревновательного духа, когда нам бросают вызов. Он станет королём, потому что он может им стать, а не для того, чтобы что-то кому-то доказать, как жалкое сопливое дитя, которое жить не может без родительского одобрения, как его старший брат. Всё-таки прав был Сартр, насчёт ада. Ад — это когда ты не можешь взглянуть на себя никак иначе, как глазами другого человека... Борьба за престол вызывала у Церидниха почти спортивный интерес — убийственное дерби со ставкой в качестве короны. В этом не было ничего связанного с его собственным «эго», что он не нуждался в столь примитивных способах самоутверждения, как доказывать что-то кому-то. Его желание занять трон исходило исключительно из собственной уверенности в себе и понимания, что он способен на это — стать королём.       Однажды, когда ему было шесть или семь лет, мать рассказала ему, что Бенджамин был зачат после самой удачной в жизни отца охоты — в тот день принцу Насуби удалось выследить и прикончить черного гризли весом в тысячу фунтов. «Поэтому у твоего брата сильный дух и благотворная карма» — сказала мать таким тоном, словно собственными руками заколола того гризли. После этого Церидних спросил, как был зачат он, но мать ему ответила, что не помнит. Он не почувствовал обиды, но подумал, что, должно быть, о таких вещах положено помнить только когда у тебя рождается первый ребёнок. Да, Бенджамин… Бенджамин был первым — первенец будущего короля, первый принц, первый наследник. Мальчик появился на свет в месяц ивы, роды прошли гладко и в срок. Весь двор поздравлял короля и королеву, осыпал благословениями и подарками, монахи в Аой-дзи молились за здоровье и благополучие новорожденного три дня и три ночи, а астрологи предсказали ему замечательную жизнь, которая оставит след в истории.        А он родился четвёртым. В Какине число «четыре» считалось крайне несчастливым — произношение этой цифры звучит также, как «смерть», и все боялись, что это навлечет на ребенка беду. «Ох, бедняжка» — со вздохом качали головой придворные, с тревогой переглядываясь между собой. — «Будем молиться за его карму». Как будто у него на затылке три шестерки, ей-богу. По иронии судьбы роды королевы прошли тяжело — Умма стала бесплодной. Он уничтожил матку собственной матери — не роды, а прямо-таки сокрушительный марш, который она до сих пор не может ему простить. Дети в королевской семье не только утверждают власть и положение королевы, но и повышают шансы на то, что кто-то из её отпрысков в будущем займет престол, а значит гарантируют её выживание как королевы-матери. Время от времени он замечал, как мать смотрит на Дуазуль, которую отец успел за время их брака обрюхатить аж четыре раза, как смотрит на весь её выводок, не столь уж и безнадежный по сравнению с теми болванами, которые родились у остальных жен, и понимал, что та истекает завистливым ядом, как плодовитость Дуазуль заставляет её мучится. Предсказатели не обещали ему необыкновенного счастья, как Бенджамину, нагадав, что карма его будет тяжела, несчастна, полна бед и разных трудностей на жизненном пути. В детстве, когда услышав о предсказании, он счёл его глупым и сжёг в курильнице на семейном алтаре, а сейчас, вспоминая, и вовсе находил забавным.       Выкинув окурок в куст лилий, Церидних сказал: — Что ж, увидимся. На выходных я уезжаю в Немуро, потом встретимся, все утрясем, обговорим все детали. И твое желание, понятное дело… А, ты, конечно, наслаждайся своим триумфом.       Присвистывая на ходу, Церидних ушел.       Какое-то время Гирей простоял на вершине лестницы, провожая его взглядом, пока в его душе снова не воцарилась привычная холодная ночь, которая была нужна ему для того, чтобы сделать его сознание ледяным и ясным.       На обратном пути он шел мимо додзё. Бросив на него взгляд, Гирей остановился. Голову его посетила мысль о том, когда в последний раз он переступал его порог. Десять лет назад? Двенадцать? И в ответ из памяти, с самого дна, словно мусор из сточной канавы, вспыли воспоминания, которые он давным-давно похоронил в её недрах.       Гирей стоял у прикрытых сёдзи, подслушивая разговор своей бабушки и отца. Спор их длился… долго. Очень долго. Он стоял, привалившись плечом к створке. В коленях у него пекло, тянуло горячей болью. С тростью стоять было бы полегче, но он оставил её в додзё, и доковылял до кабинета на своих ногах. — Я думаю, ты совершаешь ошибку. — Думай что хочешь, а решение я принял. — Инумацу… — Я всё сказал. — бескомпромиссно перебил её отец, едва размыкая угрюмо сжатые челюсти, и добавил с нажимом, когда увидел, что бабушка, побагровев, приготовилась что-то сказать: — Я прошу тебя, хватит со мной спорить. Обсуждать больше нечего.       В его голосе слышался намёк на то, что разговор окончен и последнее слово должно остаться за ним. В глазах бабушки сверкнул гневный огонёк. — Ты об этом пожалеешь. — Очень в этом сомневаюсь. — хмыкнул Инумацу, по-прежнему не отрываясь от бумаг, разложенных на столе. — У него несносный нрав, который требует воспитания. Если он останется тут, то я окажу ему медвежью услугу. В пансионе его научат дисциплине и, возможно, даже обнаружат перспективы. Он не слишком умный и способный, не говоря уже о том, что его здоровье оставляет желать лучшего, но какое-то применение ему должно найтись. — Ты требуешь от него слишком много! Он же ещё совсем ребенок. Он нуждается в нашей заботе и поддержке, а не в жёстком воспитании, закалке характера и дисциплинарной порке! Ты не хочешь его видеть, словно твой сын увечный или дурак… — Гирей не дурак. Он просто слабый. — отрезал Инумацу; его глаза, лишенные всякого выражения, были устремлены в документы.       Итори потрясено молчала. Глядя на него, ей пришлось напомнить себе, что это её сын, а не чужое, холодное существо с жестким, неласковым взглядом. — Ему всего лишь десять лет. Что бы его мать сказала на то, что ты отсылаешь вашего сына с глаз долой? — Всякий раз, когда у тебя заканчиваются разумные аргументы ты прибегаешь к тому, что упоминаешь мою покойную жену. — несмотря на отчужденность вида, слышно было, что он на пределе, но пока что сдерживался. — А что мне ещё говорить, если ты меня не слушаешь? Ни меня, ни отца! Что прикажешь мне делать?! — Взять пример со всех остальных, не вмешиваясь не в своё дело. — моментально последовало в ответ. — Я сам буду решать, как мне поступить, если позволишь. Он поедет в пансион. — Орин… — Орин здесь нет, и поэтому нам никогда не узнать, что бы она сказала! — наконец, взорвался отец, потеряв самообладание. — Никогда, слышишь меня?! Или выкопай её из могилы и оживи, чёрт бы побрал, чтобы мы с тобой смогли спросить её мнения о том, как воспитывать этого ребёнка!       Повисла несокрушимая тишина. Итори, онемевшая, смотрела на сына. — Этот ребёнок — твой ребенок, Инумацу. Твой.       Отец набрал в легкие воздуха, перевел дыхание и устремил на бабушку долгий, задумчивый взгляд. И ничего не ответил.       Гирей смотрел на могучую фигуру отца и думал о мёртвой матери, которую никогда не видел, но чей призрак, казалось, появлялся каждый раз, когда они оказывались с отцом в одной комнате. В нем вскипела злоба. Матери не было в живых уже десять лет, но отец продолжал носить обручальное кольцо. Ему было интересно, где кольцо мамы. Наверное, в могиле, похоронили с ней. Как-то раз он захотел откопать её и проверить. Он не боялся трупов, тем более, за столько лет от ее тела уже не должно остаться ничего, кроме косточек.       Постепенно злость остывала, а на смену гневу пришло чувство замкнутости. Он снова пребывал в своем коконе, пройдя очередной бесполезный цикл: надежда превращалась в отчаяние, отчаяние — в злобу, злоба — в тупую пассивность.        Не став дослушивать спор, Гирей вернулся в додзё. Он приказал служанке, девочке лет восьми, помочь ему таби на шнуровке. Когда она завязала шнурки, он отшвырнул её от себя пинком. Она так и осталась лежать в углу, дрожа и надеясь, что больше ничего он ей не сделает, вжимаясь в стену. Наклонившись, он взялся за боккэн и встал в стойку, как учил сенсей. Как будущий глава клана Йонебаяши, по традиции он обязан был овладеть кэндзюцу. Он тренировался несколько месяцев, превозмогая боль в каждом кусочке своего тщедушного тела. Хуже всего было локтям и коленкам, которые выкручивало от боли каждый раз, когда он поднимал над собой деревянный снаряд; к вечеру после тренировок суставы в тех местах краснели и опухали до того, что он не мог до них дотронуться, но все равно упрямо ходил на тренировки каждый день. Однако несмотря на упрямство и усердие, он так не смог овладеть ни одной катой, лишь неумело размахивая боккэном. После каждого удара, который он наносил, меч выпадал из его тонких и слабых рук, а когда били его, то от боли он сразу начинал плакать. Видя разочарование в глазах наставника, Гирей яростно ненавидел и его, и проклятый снаряд, который не желал ему подчиняться.       Сейчас в додзё Гирей был один. Спустя какое-то время он выбился из сил — его одолела одышка, перед глазами от усталости все темнело. Он был весь в поту. Обернувшись, он увидел, что пока он был занят катой, мелкая служанка уползла из додзё, как собака, поджавшая хвост, будто догадалась, что если останется, ей мало не покажется.        Позади послышался шорох. Гирей обернулся. На пороге додзё стояла бабушка. — Отец придёт на тренировку? — хрипло спросил он. — Ты же знаешь, он… — Знаю. Он очень занят. У него много дел. — не получив ответа, он сказал: — Больше он не будет приходить, да?       С щемящим ощущением в груди, Итори глядела на внука с болезненно-тревожным видом. — Сними-ка менганэ. Нам с тобой нужно поговорить.       Гирей с досадой морщиться, но снимает защитную маску. В свои десять с небольшим тот стал настолько похож на Орин, что это просто пугало. Итори не могла понять чувства Инумацу, когда он смотрел на своего сына, но могла себе их представить. Ему не раз говорили, что с каждым днем он все больше напоминает свою красавицу-мать, и вот она, казалось, впервые увидела это сама. Материнские были не только льдисто-голубые глаза, обрамленные длинными ресницами, но и точеный подбородок, волосы, белые, как иней. Он был настолько миловидным, что если бы не стрижка и одежда, трудно было бы понять, мальчик перед тобой или девочка.       Итори усадила его на веранду, окружающую додзё, сама села на колени рядом, пригладила ему взлохмаченные волосы. — Зачем он отправляет меня в пансион? — спросил он, не выдержав. — Почему я не могу остаться?       Растерявшись, Итори не сразу нашлась с ответом. Понятно, внук подслушивал их разговор с Инумацу… Сколько же он успел услышать? — Я понимаю, тебе страшно. Но рано или поздно тебе придется пойти в школу. Ты должен получить образование, завести себе друзей, проводить время со сверстниками, а не с бабушкой. — Итори попыталась отшутиться, но внук пробормотал: — Мне не страшно. Я просто не хочу уезжать. — Понимаю, я понимаю, но… — Он отсылает меня в пансион, потому что хочет наказать? — Нет, милый мой, разумеется, нет, тебя ни за что не наказывают, — ответила Итори, взяла его за руку, сжала её в своей. — Послушай, меня. Отец заботиться о тебе, и хочет, чтобы ты вырос сильным. Я знаю, часто он кажется тебе черствым… к сожалению, у него плохо получается выражать ласку, и я вижу, как ты из-за этого переживаешь. Но он тебя любит, поверь мне, это правда. Ты можешь сомневаться в этом, но я точно знаю, что он тебя любит. Твой отец — мой сын, а кто знает своего ребёнка лучше, чем его мать? — Гирей не ответил. — Я попробую переубедить его, хорошо? — Угу. — ответил он, а сам подумал: нет, не переубедит.        Бабушка отпустила его руку. Гирей сполз с веранды. Погода стояла сырая, влажная после дождя, неба светило солнце. Сев на корточки, он перевернул камень, под которым притаился целый рой красных муравьев. Те сразу же бросились врассыпную, удирая от света. Он чувствовал их йодистый запах, смешивавшийся с запахом сырой земли и свежескошенной травы, в котором ползали букашки, личинки насекомых, дождевые черви. Выцепив из земли червяка, он бросил его муравьям, словно кинул зверю кусок мяса. Муравьи среагировали моментально. Червь начал корчится и извиваться, а муравьи впивались в их нежную розовую плоть. Потом он взял ещё одного червяка, пожирнее, который пытался спастись, вкручиваясь в рыхлую почву, и кинул к скукожившимуся собрату, что со всех сторон облепили муравьи. Казалось, если прислушаться хорошенько, можно было слышать их вопли. Тем не менее, черви ему нравились больше, чем муравья. Муравьи — мелкие, ничтожные существа. Когда льешь на них кипяток, они просто сворачиваются и дохнут. А черви извивались и корчились — им явно хотелось жить. Они отчаянно сопротивлялись умерщвлению, ни за что не давали себя погубить, брыкались и боролись. Гирей смотрел на землю. Первый уже почти сдох, но второй еще был жив и пытался уползти куда угодно.        Итори с тревогой наблюдала за тем, с каким видом внук их изучает — он сидел, скрестив ноги и прикусив ноготь на большом пальце, смотря на червей, как зачарованный. Она тронула его за плечо, чтобы отвлечь, но тот отбросил ее руку в своей дерганой манере, словно ученый в лаборатории в разгар эксперимента, который не хочет, чтобы ему мешали. — Милый, ты бы их не мучал. — Все равно эти твари скоро умрут. — пожал он плечами. — Если муравьи не убьют, так птица слопает.        Итори вздохнула. Если бы не самообладание, если бы не разумный взгляд на вещи, свойственный её характеру, то бы решил, что её внук одержим злым ками. Он не был похож на нормального ребёнка — вечно сидит где-то один, замкнутый в себе, наедине сам с собой. С другой стороны, и Инумацу в детстве был не самым общительным ребенком, тоже предпочитая уединение, в отличие от своей старшей сестры. — Гирей, посмотри на меня.        Он неохотно поднял взгляд на бабушку, но она почему-то молчала, только что пристально вглядываясь в его лицо, будто искала в нём что-то. Гирей насторожился, решив, что она что-то от него скрывает. — Что?        Но та, слабо улыбнувшись, погладила его по щеке. — Ничего… Я пыталась вспомнить, когда последний раз видела тебя смеющимся. — Вы хотите, чтобы я смеялся, обаа-сама? — спросил он, глядя ей в глаза. — Если надо, я засмеюсь.        Итори застыла, не зная, что сказать.       Спустя неделю, одетого в униформу ученика пансиона Аядзуме, камердинер привел его к отцу перед отъездом в Канагаву. Накануне, пока прислуга паковала его вещи в дорожный чемодан, к нему с бледным, виноватым лицом зашла бабушка. Сев рядом на постель, она попыталась его обнять, но Гирей, исходившийся желчью и обидой с того момента, когда узнал, что его собираются вышвырнуть в пансион, вывернувшись, отбросил её руки, отсел подальше и отвернулся к стене. Бабушка начала плакать и просить у него прощение за то, что не сумела переубедить отца, но он был неумолим. Уставившись в стену, он игнорировал её до тех пор, пока та, расстроенная и заплаканная, не ушла из его комнаты.       Они с отцом стояли и смотрели друг на друга. В его присутствии ему всегда казалось, что рядом совсем никого нет — тот вел себя безучастно, становясь как будто безликим. Находясь с ним в одной комнате, Гирей старался не смотреть на него. — Желаешь что-то сказать мне? — Я не хочу уезжать в пансион, одзи-сан. — прошелестел он. — Пожалуйста, позвольте мне остаться. — Никто не спрашивает, чего ты хочешь. — сухо сказал отец. — Ты уже не грудной ребенок. Постарайся, чтобы я мог гордиться тобой. Не позорь имя клана. Не заставляй меня пожалеть, что я позволил тебе родиться. Ты понял?       Гирей кивнул. Отец протянул руку к его лицу, но он увернулся, избегая прикосновения его ладони, и задумчиво посмотрел на него. — А если у меня не получится?       Отец, пристально глядя на него, опустился перед ним на колено, положил ладонь ему на плечо. — Если это невозможно для тебя, то так тому и быть. — Безо всякого выражения в голосе произнес отец. — Может, я слишком много от тебя жду и вместо того, чтобы мучать тебя своими ожиданиями, мне стоит смириться, что ты слабый. Иначе говоря, ты можешь перестать стараться, если хочешь. Я тоже перестану ждать от тебя чего-то большего. Но тогда тебе стоит знать, что моим наследником ты не будешь. — с плеча убралась ладонь. — Ты понимаешь, о чем я тебе говорю?       До него — пощечиной — дошел весь смысл этих слов. Гирей молчал, глядя на отца пустым взглядом, не понимая, как ему реагировать на его слова. Наверное, тот ждёт, что он, как раньше, будет заверять его в сыновьей преданности, что он постарается, что изо всех сил будет стараться оправдать свое рождение... Но потом подумал — а разве кто-то просил рожать его на свет? Нет. Но он здесь, живёт в этом мире, и годы своего детства тратит на то, чтобы клянчить внимание родителя, который даже его не хотел. Порой казалось, что еще находясь в утробе он будто знал, что выживет и появится на свет, только если погубит свою мать — её сердце остановилось, не выдержав намерения родиться во что бы то ни стало. Впрочем, в каком-то смысле он ведь смилостивился и подарил ей быструю и безболезненную смерть вместо того, чтобы обрекать на родовые муки.        Взращиваемый в плохо скрываемой ненависти своего живого родителя, в отвержении и жалости бабушки, в Гирее постепенно росло презрение к собственной семье, по большей части именно к родителям. Эгоистичный отец, зацикленный на своем горе, из-за которого ему пришлось потратить большую часть своей жизни на самоутверждение в попытках доказать, что он достоин жить, но тот все равно видел в нём только убийцу его жены. И мать, ещё одна слабоумная эгоистка, понимавшая, что скорее всего умрёт в родах, но все равно пожелала выпростать из себя младенца, обрекая его на одиночество. Зачем? Просто потому что они самые настоящие эгоисты. Они оба не задумывались о последствиях того, что делают, называя это любовью.        И он понял, что никогда не найдет удовлетворения в любви. Любовь ломает и унижает человека хуже всего, больнее, неисправимее, это ошейник с цепью, который подчиняет, ставит на колени и превращает его в раба. Любовь — это ложь. Грязное чувство, которое делает людей слабыми, а это значит, любовь могла быть лишь ничем иным, как инструментом контроля. И хоть он сам никогда не испытывал любви, он был способен в полной мере осознавать всю её разрушительную силу.       Вернувшись, Гирей увидел свою воспитанницу за столом, отрешенно разглядывающую шахматную доску. — Что ты делаешь? — поинтересовался он. — Пытаюсь в точности запомнить этот момент, чтобы при желании мысленно в него вернуться. — сообщила Рика. — Знаете, вы правы, Гирей-сан. Я ведь обыграла самого принца. Принца! — и помотала головой, из неё полился смех, в котором слышался победный звон и песнь кимвалов.       Смех все лился и лился из неё безудержным потоком, но восторг от победы будто отяжелел в одночасье, когда Рика осознала, что ни мама, ни Нацуки с Ишидой об этом не знают. Столько всего ей хотелось сказать им, тысячи вещей, что с ней произошли, если не миллион, и как же жаль, что ей никогда этого не удастся. — Я нисколько в тебе не сомневался, моя девочка, — присев подле неё, он вытащил сложенный платок из рукава, вытер ей слёзы с щек. — П-правда? — спросила Рика, почему-то засмеявшись, хлюпнула носом и вытерла под ним кистью. — Вы были уверены, что я выиграю? — Разумеется. Я знал, что ты справишься. Иначе и быть не могло. Ты же не позволила бы напыщенному королевскому снобу отнять победу, не так ли? — в его улыбке прятался (а может и не прятался) намёк, и Рика прыснула, пряча взгляд. — Ты умница. — Э-эм… да я… ну… — разволновавшись, заикаясь пролепетала Рика, неуклюже реагируя на комплимент. — Я просто… Я не хотела ему проиграть. Я ни за что не хотела проиграть. — сказала, будто делилась секретом, заставив его отпустить снисходительный смешок. — Вы же мной довольны? — Ты в этом сомневаешься?        Воспитанница посмотрела прямо на него с невероятно серьезным видом, и он понял, что за этой её фразой скрывалось что-что еще, что-то очень серьезное. — Вы больше не сердитесь на меня? Из-за… Шиоты-сан. — Нет, Рика. Об этом нет и речи.        Гирей увидел, что у неё после сказанного будто отлегло от сердца, лицо прояснилось от облегчения. Её кожа блестела на солнце, каждая ресничка пылала золотистым огнем, все эмоции как на ладони, открытые, уязвимые. Он погладил костяшками пальцев бледную впалую щеку — её взгляд понежнел, на коже зарозовел румянец, и дитё, как обычно, прильнуло, потянувшись к желанной ласке, в которой так нуждалось. Девочка ещё не вошла в пору юности, пребывая в самом цвете чистой, непорочной поры детства, и все эмоции были запечатлены на нём столь отчётливо, что не нужно было гадать, что происходит у неё в душе. Когда держишь в руках подобное хрупкое, невинное, безобидное существо, ощущаешь особую власть — все равно держать в плену единорога. — Гирей-сан, я бы хотела написать о сегодняшней партии с принцем Сейширо-сану. Вы позволите?       Гирей смотрел на воспитанницу несколько долгих мгновений, размышляя о давно созревшей и насущной проблеме, которую поворачивал в своей голове и так, и сяк, соображая, как следует её грамотно решить. Он потратил на её решение несколько дней, перебрав все возможные варианты развития событий, и лишь накануне смог к нему придти.        Поднявшись на ноги, он протянул ей руку. — Ты пройдешься со мной?        Вложив свою ладонь ему в руку, Рика встала с подушки, и он повел её к лесу.       Идя к якудза, Гирей знал, что в сущности, заключает сделку с Дьяволом. Сейширо было выгодно избавиться от его отца. Он сам признавался ему в этом — из-за того плана о продаже конфискованного оружия со складов в Гонтанго и Сенге, который оябун вынашивал долгое время. Отец был категорически против этого предприятия и не собирался помогать Сейширо. Клану нужны связи с якудза, но в последние годы отец отодвигал Хейл-Ли от себя и от клана всё дальше и, как полагал Гирей, планировал вовсе разорвать с ними связи. Тут, вероятно, не обошлось без влияния его деда — Ринтаро всегда питал ненависть к якудза и не желал иметь с ними ничего общего.       Якудза и кугэ ни в одну эпоху не были союзниками — скорее врагами, подписавшими друг с другом договор о перемирии ради общей выгоды. Кугэ скрыто обеспечивали протекцию для дел, что проворачивала организованная преступность в городе от получения прибыли с подпольных игорных домов, проституции, секс-туризма, рэкета, продажи контрафакта, краденых и поддельных произведений искусства, акций компаний и биржевыми махинациями до торговли опиумом, оружием и людьми. Это было невероятно эффективное сотрудничество. Связи кугэ с политиками и полицией обеспечивали им практически безграничные возможности для любого незаконного рода деятельности. Долю с прибыли кугэ «отмывали» через одну из многочисленных подставных компаний, которыми владели якудза, приобретая у них некий «товар» или «услугу» (по бухгалтерской документации — никакого товара и никаких услуг, разумеется, не существовало и в помине) и инвестировали в акции, долгосрочные облигации, строительные проекты, нефть, металлы, искусство и недвижимость. С кем оябуны Кси-Ю и Ча-Р распивали сакэ, обсуждая сделки, Гирей не знал, но догадки у него имелись. Ему точно было известно, что Ли, босс Ча-Р, был в некоем отдаленном родстве с Нейджире, так что он вполне мог иметь дела с Акирой, а его подопечным в предстоящей борьбе за престол будет кто-то из сыновей Дуазуль. Сейширо же бросит все силы, чтобы посадить на престол Церидниха. Знает ли Умма о том, что её младший сынок якшается с якудза? Одному Богу известно. Но он это выяснит. Лучше знать об таких вещах заранее, чтобы понимать расстановку сил. С другой стороны, Умма осведомлена о том, что Йонебаяши ведут дела с Хейл-Ли — не могла не знать, и в свете того, что Шиота чрезвычайно близка с Уммой, связь Церридриха с Хейл-Ли может предстать в её глазах конфликтом интересов.       Три года назад Сейширо в первую же секунду понял, зачем он к нему пришел, и не стал ходить вокруг до около. Оябун предложил ему план — долгий, тщательный, кропотливый план, как заставить всех поверить, что его отец болен, и умер от болезни, не оставив завещания взамен на то, что он, став главой, обеспечит Хейл-Ли всеми доступными ресурсами для осуществления плана с торговлей оружием. Гирей понимал, что за обладание чем-то, чего он страстно желал, для осуществления своих амбиций, ему придется заплатить ужасную цену, а если замысел раскроется, и все узнают, что он травит отца, месяцами подмешивая ему в воду, в чай и в еду экстракт наперстянки с помощью подкупленных слуг и кое-кого из его ближайшего окружения, за это его казнят — его повесят, и тогда конец всему. Или прихвостням Сейширо не удастся избавиться от завещания и юриста отца прямо накануне смерти, чтобы тот не успел его переписать, и найти ещё одно завещание, которое тот составил буквально за неделю до того, как издох, словно подозревал, что кто-то помогает ему отправиться на тот свет. Или его мог раскусить Ринтаро — единственным человек, которого ему стоило бояться. Но желание было сильнее страха потерять жизнь, и когда Сейширо изложил ему весь план, воля к свершению задуманного овладела им ещё сильнее, чем прежде, ибо эта воля диктовалась не чистым вожделением, но еще и взвешенным решением.       Однако сейчас он находился в шатком и опасном положении. Ему во что бы то ни стало нужно было прибрать к себе «Аомори», чтобы укрепить свои позиции в клане. Он знал, что сумеет справиться, если ему удастся скинуть прежнее поколение с насиженных своими властолюбивыми задницами кресел и взять контроль над семейным бизнесом полностью в свои руки — и в руки доверенных лиц. За Андо последует очередь Канаме, но до того, как придёт время завладеть «Йохберг» у него имелось достаточно времени для того чтобы решить, как это сделать.       Единственные, кто могли всё испортить — это Ринтаро и его дочь, сумасшедшая кровожадная мстительная стерва со своим внебрачным выродком. По их договоренности с Сейширо, Хейл-Ли должны в течение года после смерти отца избавиться от его деда, тётки и её сына — это было необходимо, чтобы ничто не помешало осуществить все его цели. Но вот уже прошло семь месяцев, близилась осень, а Сейширо всё не спешил выполнить свою часть уговора. Его беспокоило его бездействие, скользкие на вопросы, советы «набраться терпения» и «ничего не предпринимать самому». Но на самом деле причиной его волнения было знание, что оябун Хейл-Ли никогда не бездействовал. Если он медлил или не предпринимал никаких шагов, то он ждал. Ждал, и то всегда было осмысленное, в известной степени действенное ожидание. Во время такого ожидания что-то происходило.       Происходило существенное.       Но Сейширо не знал о том, что прежде, чем придти к нему на поклон, Гирей потратил много месяцев на то, чтобы узнать об оябуне Хейл-Ли больше, чем тот позволяет знать своему окружению, отталкиваясь от малоизвестного факта даже среди гокудо о том, что оябунами кланов якудза в Тансене становились рейкеры. Пусть его гниющий в могиле отец был о нём невысокого мнения, но он был отнюдь не глуп, а в настойчивости в достижении целей, видят ками, с ним мало кто мог посоперничать.       Когда-то Сейширо действительно был монахом в Шинкогёку — ещё до его рождения, и до рождения его отца. Что за женщиной была его мать, как и когда он попал в храм и при каких обстоятельствах это произошло не было известно никому. Все эти тайны были покрыты завесой мрака, и Гирею были бы они глубоко безразличны, но одна вещь все никак не давала ему покоя, а именно — отсутствующий шрам королевского бастарда. Сиёку.       Сей факт мог означать одно из двух — или нынешний оябун Хейл-Ли был самозванцем, в чем Гирей сомневался, иначе бы Кси-Ю и Ча-Р его давно раскусили, или же он не был никаким бастардом. Как невероятно это не звучало, но с немалой долей вероятности Сейширо мог быть законным ребёнком прошлого короля Дайсаку, но с этой поразительной теорией были сопряжены определенные несостыковки и сложности, связанные с законами о престолонаследии трона Какина. Когда один из наследников короля, принц, становится королём — в результате смерти предыдущего или отречения — то по традиции отсылает жен предыдущего короля в ссылку на остров Накисавамэ в монастырь Хоко-дзи. Монастырь, как и весь остров, был строго изолирован от внешнего мира. Никто не имел права ступать на ту землю, и оттуда не поступает никаких вестей. Братья и сестры короля подписывали соглашение о том, что ни они, ни их потомки никогда не станут вмешиваться в политику, но после взошествия нового короля на престол их, как и жен, тоже больше никто никогда не видел.       Исходя из всех имеющихся фактов, по самым мрачным предположениям жен предыдущего короля и их детей лишали жизни для того, чтобы обеспечить неприкосновенность власти нового. Этот кровавый обычай чем-то напоминал закон Фатиха во времена Османской империи, когда при воцарении султан мог воспользоваться правом казнить ни в чём не виновных братьев.       Допустим, каким-то непостижимым образом нынешний оябун Хейл-Ли — со своей матерью или без значение не имеет — выжил. Разумеется, он ни при каких обстоятельствах не может раскрыть свое истинное происхождение иначе королевские головорезы из «Бунтай», находящиеся под протекцией Санада Риндо, его прирежут, и вынужден довольствоваться положением рейкера, а наплести про шрам можно что угодно. Но оябун Хейл-Ли честолюбивее, чем пытается казаться. В свое время он задурил голову боссу Айдзукотэцу, самой крупной преступной организации на севере с несколькими тысячами гокудо, поимел его и взял власть над кланом, подмял под себя его внука, его наследника, вытащив его из тюрьмы Ривада, после чего нацелился на Тансен. Предыдущий глава Хейл-Ли погиб несколько лет назад, когда семья была практически полностью уничтожена Кси-Ю и Ча-Р. Предыдущий оябун, Хираока, потерял много людей из-за войны кланов якудза и почти был готов сдаться Лонгбао и Ли, но в последний момент, в шаге от краха, с помощью главы Айдзукотэцу, Хейл-Ли смогли одержать верх. Оябун не смог вынести такого позора и перед тем, как совершить самоубийство, объявил Сейширо своим камбу-ацукай и передал всю власть над кланом ему. То был грамотно, тщательно спланированный расчёт. Главный вопрос в том — а что же дальше? К чему же на самом деле стремится этот человек?       Он знал: ответ на этот вопрос даст ему власть над и заткнет Сейширо рот до конца его дней — неужто этот змей думает, что он так просто позволит ему жить с его тайнами, которые тот носит в своей коварной голове?        Намеки, которые подталкивали его по верному пути к истине, появились с появлением подопечной оябуна в его доме.       Рика, как поначалу полагал Гирей, была детенышем, которому предстояло отрастить клыки, выпустить когти и вырасти во взрослого, дикого и опасного зверя-людоеда — такого же зверя, как и все дети, что годами подбирал Сейширо, как своих санро-кай, как Ренджи Садахару, ломая им хребет и выращивал их на своих условиях, ковыряя их души с дотошностью великого сердцевидца, который считает себя настолько проницательным, что решает, что в его власти прокладывать людям жизненный путь, по которому они покорно пойдут. Но со временем, наблюдая, слушая этого ребёнка, внимательно изучая каждое письмо, что он получал от своего драгоценного учителя, Гирей начал сомневаться в планах оябуна на её счёт. Она была намного ценнее для него, чем он думал. Очевидно, тот считал, что её потенциал нельзя оценить даже на вес золота, и по письмам Гирею даже казалось, что Сейширо каким-то образом следит за ней в поместье — то предостережение, что вскользь бросил ему оябун в тясицу в Хойгоджо-но-имя во время свадьбы короля и королевы, как будто на это намекало. Однако не это предостережение зацепило его разум, а то, что тот произнес перед тем, как уйти.       «— Помни, что Рика принадлежит мне, вся, со своей головой, телом и всеми его потрохами. Прошу тебя не забывать об этом. — Сейширо не сводил с него глаз. — Разумеется. Не забуду ни на минуту. — Гирей усмехнулся. — Вы хотите сделать из неё следующего главу Хейл-Ли? — Если бы я хотел сделать из неё свою преемницу, то не отправил бы её в твой клан. Хотя первое время я подумывал об этом… Хм… Оябун? Безусловно, ей бы подошла эта роль. Быть моей наследницей… Глава Хейл-Ли. Это было бы прекрасно. Впрочем, нет. Рика будет заниматься политикой. Нинкё дантай. Но для этого нужно пристроить её во дворец и с такими покровителями как вы это получится быстрее всего. — Политикой, значит. Понимаю. И как именно вы хотите этого добиться? — Какой смысл рассуждать о том, сколько скипидара и льняного масла смешивает художник? Важна только картина».        Политика. Сперва он не придал значения тому, что сказал Сейширо, и не попытавшись понять, что тот имел ввиду. Поначалу Гирею вообще не было никакого дела до того, что тот собрался сделать с ребёнком. Его интересовало лишь то, для чего он хочет протащить её во дворец, что за план на её счёт тот вынашивал в своей коварной голове, и как этот план повлияет на его собственные. Он мучился подозрениями и догадками долгое время… Ровно до тех пор, пока спустя несколько часов после того разговора в тясицу, до него, наконец, не дошел истинный смысл того, что скрывала в себе слово «политика». И тогда все встало на свои места.        Гирей повел её к каменной скамейке под исполинской криптомерией. Очистив её от сброшенных листьев, густого, тёмно-зеленого цвета, блестящими, будто маслянистыми, он сказал: — Присядь, Рика.       Рика опустилась на скамейку. Гирей сел рядом. Воспитанница сложила руки перед собой, посмотрела на него в ожидании. На её губах все ещё блуждала улыбка, вызванная ликованием победы, от чего её лицо, подсвеченное внутренним торжеством, имело выражение полной безмятежности. — Ты помнишь о нашем с тобой разговоре на днях? О Сейширо-доно.       Рика кивнула, ещё не понимая, к чему клонит глава. В тот вечер, после свадьбы… Гирей-сан спрашивал её, не дурно ли он на неё влияет, и потом ещё долго думала, почему он спросил её об этом. Что это было? Ему не по нраву, что она, будучи воспитанницей его клана уже несколько месяцев, до сих пор цепляется за храм? Или он видит что-то предосудительное в их переписке? Такахаси тоже относился к её общению с монахом с подозрением, мол, его внимание к ней выглядит странным. Сейширо-сан ей не друг, он взрослый, взрослые с детьми не дружат.        Рика вовсе не относилась к монаху, как к своему другу — не только потому, что это, с её стороны, было бы вопиющим неуважением к нему, но и потому что Сейширо-сан был для неё фигурой намного значительнее. Он был не просто её учителем, а наставником, тем, кому она могла бы доверить всё: свои самые большие секреты, свои страхи и тревоги, свои мысли и желания, уверенная, что он стал бы осуждать её или передавать их кому-то еще. Чувства, которые Рика испытывала к нему — уважение, благодарность, трепет, ужас, восхищение — скорее годились для божества, чем для другого смертного, особенного такого, которого знаешь лично.        До того как Такахаси рассказал о покровителях Шигкогёку из Тансена, Рика, готовая ухватиться за все, что обещало ей спокойную жизнь, какое-то время мечтала о том, что Сейширо-сан однажды захочет удочерить её. От этого ей становилось жить чуть легче — в этих мечтах, рожденных из отчаянной тоски по родным, было что-то утешительное. Уезжая из Касане, Рика всей душой надеялась, что они с Ренджи станут семьей, но этого не произошло, и тогда эти чаяния жадно перекинулись на взрослого, который готов был дать ей хотя бы крохи внимания и заботы, и она позволяла себе фантастические мысли, что будто бы он — её отец. Рика не говорила об этих унизительных, позорных фантазиях даже Такахаси, стыдливо храня их в себе. Пожалуй, если б Сейширо-сан услышал их, то, наверное, потрепал бы её по голове, посмеявшись, и, быть может, высказал бы сожаление, что это, увы, не так. Шанс стать воспитанницей знатного клана не оборвал мягкий шлейф ласковых грёз — нет да нет Рика возвращалась к ним, особенно в моменты, когда читала письма своего учителя. Сейширо-сан относился к ней так, как Рика всегда мечтала, чтобы её собственный отец относился к ней: уделял время, хвалил за успехи, интересовался её мыслями, утешал, переживал за неё и не забывал даже находясь в тысячах миль. Он был не обязан делать всё это, однако по-прежнему отвечал на её письма и продолжал издалека заботиться о ней. — Ты по-прежнему получаешь от него письма? — Да, Гирей-сан. — Ветер шумел в кроне криптомерии, раскачивая ветки, скользнул по коже, одаривая мимолетным касанием. И потом глава клана сказал то, от чего её бросило в холодный пот: — Я хочу попросить тебя больше ему писать.       Внутри все оборвалось. Сердце будто вспыхнуло огнем. Ей хотелось вскочить и закричать «НЕТ», но для этого потрясение было слишком велико.        — Как… — Рика смотрела на главу пустым взглядом, не веря собственным ушам. — Как это?… Почему? — Я полагаю, ответ вполне очевиден, Рика — ты больше не в Шинкогёку. Сейширо-сан больше не твой учитель. У тебя появились наставники, которые обучают тебя всему необходимому, чтобы ты смогла добиться всего, что от тебя требуется и чего ты сама желаешь. Все знания, которые тебе необходимы для того, чтобы открыть двери в Хойгоджо-но-мия как королевский гвардеец, ты получишь здесь. — Конечно, вы правы, Гирей-сан... Я очень благодарна Канемаки-сенсей, Мизури-сенсей и всем остальным за то, что они делают для нас… Но… ведь Сейширо-сан… Понимаете… — Рика, рассыпаясь, смотрела на главу клана, который слушал её, пронизывая своим взглядом из-за очков. — Сейширо-сан не просто мой учитель… Гирей-сан, я говорила вам, что когда Ренджи оставил меня в Шинкогёку, всё это время Сейширо-сан мне помогал. Он вообще был единственным, кому не было всё равно, что со мной будет, и я не могу… Не могу я… — Не зная, как объяснить, каково это — жить в мире где ты никому не нужен, а потом обрести того, кто хочет о тебе заботиться, Рика заговорила скомкано, торопливо, захлебываясь в словах: — Это он подготовил меня к встрече с вами, благодаря ему я здесь. Без него я бы не получила шанс на жизнь, которую вы подарили нам с Такахаси в Тансене. — Рика, я всё это знаю и прекрасно вижу, с каким уважением ты к нему относишься, раз называешь его своим учителем. Но я уверен, что тебе ни к чему продолжать поддерживать отношения с этим человеком. Я знаю, как ты близка с ним, но это пора прекращать. Это ни к чему хорошему не приведет.        Его суровый тон не соответствовал сочувственному выражению лица. — Но почему?… — «С этим человеком?». — Гирей-сан, если вас беспокоит… если вы сомневаетесь в намерениях Сейширо-сана, я могу вам показать его письма! Все до одного! — выпалила Рика. — Я отдам вам их, чтобы вы убедились, что в них нет ничего плохого, клянусь ками! Я могу… Я могу давать вам свои письма перед тем, как отправить, и вы будете читать то, что отвечает мне Сейширо-сан, и если вам покажется… если вы посчитаете, что в них есть что-то, что вас настораживает, я больше не буду писать.       Рика собиралась вскочить со скамейки, но он положил руку ей на плечо. — Ты со мной споришь?       Капли пота упали ей за ворот кимоно и покатились струйкой по липкой спине. Если она скажет, что не согласна, то потеряет его расположение, а если попробует возразить… Её тело оставалось неподвижным, но внутри прокатилась волна страха. Куда ни кинь, всюду клин. — Извините, господин, простите меня, — заторопилась Рика — слова прямо хлынули из нее. — Я не спорю, но я только хотела сказать, что… Прошу вас, поймите меня. Простите меня, но почему вам… — «Нет, нельзя говорить «не нравится». — Почему вы против? — Потому что Сейширо-доно больше не часть твоей жизни. Теперь ты воспитанница клана Йонебаяши. Все, что тебе нужно, ты получишь здесь. Это во-первых. А во-вторых, — глава вздохнул, поджав губы. — Меня беспокоит его внимание к тебе. Ты уехала из Шинкогёку, но он все ещё продолжает поддерживать с тобой общение. Я считаю его навязчивым и, признаюсь, меня это настораживает. Если бы это было всего одно письмо, то я бы закрыл на него глаза, но ты по сей день получаешь от него письма. Каждые две недели. Сейширо-доно больше не твой учитель, ему больше нечему учить, ведь все необходимые знания ты с другими воспитанниками получаете от наставников, которых я держу здесь для вас. Поэтому я хочу пресечь эту переписку, чтобы не случилось непоправимого. — Я не понимаю… — Хорошо, Рика, я буду говорить, как есть, чтобы ты меня поняла. Твое общение с ним неприемлемо. Ты ещё мала и, как я вижу, находишься под сильным… влиянием Сейширо-доно. Он завоевал твое доверие и уважение, ты хочешь равняться на него, поэтому неудивительно, что тебе не приходит в голову, что его столь тесное общение с тобой ненормально. — Ненормально? — тупо повторила Рика, пытаясь найти понимание в том, о чем говорил ей глава. — Почему? — Потому что это неприемлемо. — последовало. — Голубка, ты понимаешь, что я хочу до тебя донести? Я не могу быть уверенным, что он не хочет тебя причинить тебе вред.       Рика молчала. Она просто не знала, что сказать. Посмотрела на свои руки. Потом на него.       И тут ей вспомнилась история с Хиори. Рика чуть со скамейки не упала. В голове завихрились сотни, тысячи картинок о каждом моменте, проведенном с монахом, но ни в одном из них — ни в одном — не видела ни намёка на то, что Сейширо-сан вёл себя с ней как-то подозрительно. Да, её отношения с Сейширо-саном сильно отличалось от тех, что у неё были со взрослыми до того, как её привезли в Шинкогёку, но он не позволял себе какие-то странные вещи по отношению к ней, не делал с ней чего-то непозволительного, того, о чем её предупреждали в школе, не заставлял её делать то, чего ей делать не хотелось.       Рика зажмурилась, в ужасе от того, что вообще позволяет себе задуматься о монахе в этом ключе, но мысли уже было не остановить. Чем дольше она позволяла себе об этом думать, тем больше разыгрывалось её воображение, и через какое-то время Рика уже не была так во всём уверена, особенно когда из дальних уголков памяти поползли воспоминания и сказанные в них чужие слова. Рика вспомнила, как они с Такахаси несколько недель назад сидели у озера, их ссору, катализатором которой стало то, что он завёл с ней разговор о монахе. Тогда она была страшно возмущена его намёками о том, что её учитель, мол, неблагонадежный человек и вообще какой-то чудак. Рика все не могла уразуметь, что Такахаси хочет до неё донести, потому что ему, судя по всему, его отношение к ней виделось иначе, а его повышенный к ней интерес — уж слишком повышенный для взрослого по отношению к постороннему ребёнку. Она видела со стороны Сейширо-сана лишь его покровительство, которое он выражал в стремлении её обучать, сделать её умнее, мудрее, чем есть, подготовить к взрослой жизни, монах относился к ней, как к своей ученице… так или нет?       Лицо свело спазмом. Она почувствовала себя перепуганной и слабой, как маленькая девочка, не способная устоять перед обаянием совратителя. На отравленной почве мысли начали безудержно плодоносить, и Рика едва не затрясла головой, желая вытряхнуть, выбросить их оттуда, но это было невозможно. Вмиг Сейширо-сан превратился в её затуманенном сознании в постороннего человека, в ненадёжного, в опасного взрослого, который проявляет неподобающий интерес к ребёнку, замышляющий сделать с ней что-то плохое. — То есть… мне нужно… я должна… мне больше нельзя отправлять письма в храм? — как заторможенная повторила Рика, будто не понимала, что от неё хотят, хотя, разумеется, все уже поняла. Только принимать не хотела. — Именно об этом я тебя и прошу. Ты выполнишь мою просьбу? — мягко спросил глава. Он видел, как озадачена его воспитанница, на лице — буря смятения. — Я… — Она не могла сказать «я не могу» — как после того, что произошло, она скажет «я не могу»? Рассудок взывал — кивни, но Рика не могла это сделать, как ни старалась, и сидела, не в силах вымолвить ни слова, и оцепенело таращилась на него, рискуя выдать своё сопротивление. — Г-гирей-сан, мне… Мне правда нужно это сделать?       Гирей даже растерялся. Выражение уверенности на лице сменилось тревожной нахмуренностью. — В чем дело, Рика? Ты сомневаешься в том, что я делаю это для твоего же блага? — он крепко сжал её руки. — Разве ты не давала мне обещание, что ты будешь доверять мне?       Рика испугалась, что все-таки рассердила его, но с потерянным видом молчала. Плечи её поникли. Глава сжал её пальцы чуть крепче, призывая к ответу, и Рика моргнула, приходя в себя. — Нет. Нет. Простите, Гирей-сан… Пожалуйста, извините меня. — произнесла она так тихо, что усомнилась, сказала ли это вслух. — Так мы с тобой договорились? — Если вам угодно, — прошептала она. Его пальцы разжались, скользнули, поглаживая, по руке. Он не сомневался в её послушании. — Рика, я прошу тебя об этом не потому что хочу лишать тебя близкого человека. Ты больше не привязана к Шинкогёку, и чем скорее ты забудешь о том, что оставила позади, тем будет лучше для тебя. Так будет правильно. И он вскоре о тебе позабудет.       Еле заметный кивок. Слабо сжатые кулаки бессильно лежат на коленях, а взгляд устремлен вперед. — Да. Я понимаю. Если вы считаете, что так будет правильно. Конечно, вы знаете, как лучше. Простите, что спорила с вами. Я всецело… Я доверяю вам, господин. Я сделаю, как вы скажете. Благодарю, что заботитесь обо мне. — и, сглотнув, попросила: — Но позвольте мне отправить Сейширо-сану последнее письмо. Пожалуйста. Пожалуйста.       Рика склонила голову. Томительное молчание. Она умоляюще смотрела на него, в ожидании ответа, пока он не качнул головой. — Хорошо. Но перед тем, как отправить, ты мне его покажешь.       Рика кивнула. Он заверил её, что она может не сомневаться, что все, что он делает, направлено на ее благо, и у него большие планы насчёт её будущего. Рика почти не слышала его, по инерции соглашаясь со всем, что он говорит. — Да, господин.       Глава поднялся со скамьи. — Надеюсь, ты понимаешь, что если ты попробуешь меня обмануть, то я буду очень разочарован. — Да, Гирей-сан.       Рика глубоко поклонилась, не поднимая головы до тех пор, пока он не ушел, скрывшись из виду в глубине сада. И только тогда, отступив назад, спряталась за криптомерию, села на корточки, прижавшись спиной к стволу, и заплакала. Беззвучно. Не изменившись в лице. Слёзы стекали по щекам и капали на шею, за ворот кимоно. Несколько из них упали вниз, орошая толстые корни, ползущие по земле, густо поросшие мхом. Плечи её сотрясались от рыданий. Всхлипнув, Рика отругала себя и приказала перестать лить слёзы.        От ствола исходило удивительное тепло, словно в огромном, в десять обхватов дереве струилась кровь, как в живом существе. Небо сотрясли раскат грома. Ветер усиливался, надвигалась сильная буря. Весь лес, казалось, зашумел разом, когда ветер с горы Райдзен, прокатился по склону, взбаломучивая листву. Небо стремительно чернело, с севера наплывало все больше и больше низко висящих, тяжелых туч. В воздухе трещало электричество. Гром вновь сотряс воздух, мир вокруг загремел, и первые капли упали ей за шиворот.       Небеса разверзлись, и ливень обрушился через несколько секунд. Потоки дождя хлестали землю. Вода стекала по спине, но Рика не двигалась. Холодное мокрое кимоно облепило тело, но она не могла оторваться от старого дерева. Рика вообще не замечала дождя. Глаза были закрыты, как двери храма, где хранится потаенный Будда.       Даже если глава ошибается на счёт Сейширо-сана… насчёт всего остального, наверное, он прав. Наверное, ей вправду следует оставить жизнь в храме позади, как и свое прошлое. Наверное, это пойдет ей на пользу. Здесь теперь её жизнь, в Тансене, в клане Йонебаяши, а Шинкогёку остался позади. Рика была готова принять это как неизбежный жизненный этап, как жестокий, но необходимый поворот судьбы, который нужен для её взросления. От Сейширо-сана не зависело её будущее, а от её учителей в поместье и от воли главы клана — зависело. Она была полностью в его власти и не имела никакой другой опоры в жизни. Если нужно было принести в жертву её связь с монахом, чтобы получить будущее, которое ей обещали, то с обливающимся кровью сердцем она разорвёт эту связь. Рика не верила, что монах желает ей зла. Но разве ей, ребёнку, в девять лет, было виднее, чем взрослому человеку, что на уме у другого взрослого? И хоть она не могла вспомнить ни одного случая, ни одного момента, которое намекнуло бы ей, что намерения Сейширо-сана по отношению к ней отнюдь не добрые, слова Гирей-сана посеяли в ней сомнения, и эти сомнения разрастались отравленными корнями, опутывая крепкое, нерушимое дерево веры монаху.       Если Сейширо-сан, которому она безгранично доверяла, настолько жесток и бессердечен, то весь мир должен быть страшнее Дьявола.

***

      Наклонившись к нижнему ящику, Морена перебрала стопку свежего, выглаженного постельного белья, вытащила комплект, лежавший, посередине, с кружевом макраме на наволочках и пододеяльнике из высококачественного сатина. Стянув с кровати смятые простыню, пододеяльник с наволочками, она запихнула их в корзину, взяла пахнущее смягчителем белье, встряхнула его и ловко, буквально за минуту, постелила постель, после чего накрыла её покрывалом и поправляла его со всех сторон, разглаживая складки, пока не убедилась, что всё выглядит безукоризненно. Обычно прислуга занималась бельем по утрам, но из-за подготовки к Обон, к которому в поместье Йонебаяши ожидалось прибытие множества членов клана, весь график шёл наперекосяк.       Отнеся корзину в прачечную, Морена вернулась в покои, чтобы закончить уборку. Подойдя к алькову, она вытащила засохшие цветы из кэндзана в высокой вазе с узкой горловиной, тщательно вымыла держатель от волокон старых стеблей, сполоснула вазу, опустилась на пол и принялась составлять икебану из растений, которые принесла из сада по дороге из прачечной. Постелив льняную ткань, она разложила на ней сосновые ветки, побеги папоротника-орляка и хвоща, белые хризантемы и принадлежности для икебаны. Взяв нож с остро наточенным лезвием, Морена принялась подготавливать цветы для композиции, размышляя над аранжировкой. Например, сосновые ветви могли бы символизировать скалы и камни, белые хризантемы — реки или небольшие ручейки, закрученные побеги папоротника с хвощом — лесную чащу, а если добавить эремурус, то благодаря его крупному стреловидному цветоносу с белыми цветками с получится дымка, окружающая скалы…       Погрузившись в себя, Морена едва услышала, как за спиной, открываясь, зашуршали сёдзи.       На пороге стоял Андо, держа в руке пиджак. В рубашке безупречной белизны, под угрюмым лицом туго завязанный галстук, штанины идеальными складками лежали на черных, начищенных до блеска туфлях.       Морена почувствовала в животе напряжение, но не изменившись в лице, она отложила нож в сторону, согнулась в поклоне и принялась собирать с пола листья с кусочками стеблей, чтобы убраться из покоев восвояси, как услышала: — Ты не мешаешь. Делай свои дела.       На какую-то секунду Морена застыла в согбенной позе. Пройдя мимо неё, Андо сел за стол в кабинетной части комнаты, где стоял дубовый письменный стол. Она взглянула на него и тотчас отвела взгляд, заставляя себя сосредоточиться на икебане.       Какое-то время в покоях стояла неколебимая тишина. Морена не видела, что он наблюдал за тем, как она доставала из ведерка с водой хризантемы, одна за другой внимательно их осматривала, потом опускала в ведерко руку с ножницами и обрезала стебель под водой. Когда она вертела в руках очередной цветок, тень от него металась по татами. — Мы уезжаем на следующей неделе. — сказал он. — Готовься к четвергу. — Да, господин. — произнесла Морена, разглядывая только что обрезанный цветок, не обращая внимание свинцовую тяжесть, разлившуюся в груди после этих слов. Следующая неделя. Раньше, чем рассчитывалось, намного раньше. Морена была уверена, что он не покинет поместье, пока не решится вопрос об управленческом составе «Аомори», но, по видимому, дела приняли куда более серьезный оборот. Гирей бросил ему вызов? Хочет встать во главе «Аомори»? Одни ками знают, какие замыслы вынашивает в своей главе новоиспеченный глава клана.       Проверив длину каждого из стеблей хвоща, она прикинула будущее их расположение в вазе, буквально кожей чувствуя ожидание, повисшее в воздухе, словно невысказанный вопрос. — Почему ты выбрала для икебаны эти растения? — прорвался сквозь мысли голос Йонебаяши. — Они лучше всего подойдут для композиции, которую я хотела бы составить. — ответила Морена, и услышала, что её голос хрипит; она прочистила горло. — Но если вам они не нравятся, я могу их выбросить и сделать то, что вам больше по вкусу. — Разве я сказал, что они мне не нравятся? — Нет… Нет, прошу прощения. — запнувшись, сказала Морена, взглянув в его сторону. Пока она занималась икебаной, он сидел за столом и читал бумаги в скоросшивателе с плотным переплетом. Голубые глаза сосредоточенно скользили по строчкам сквозь прозрачные стекла очков, не пропуская, казалось, ни знака препинания. — Я просто предположила… Нет, это не важно. — её руки непрестанно двигались, расставляя в маленькие заржавленные иглы кэндзаны побеги. — Господин Андо… В прошлый раз вы сказали, что я шпионю для господина Ринтаро. Это неправда. — Я знаю. — отозвался тот, не отрываясь от бумаг. — И всё же ты не так проста, как кажешься. — Морена промолчала. — Тем не менее, мне следует извиниться перед тобой.       Высказанные слова ввергли её в замешательство. — Андо-сан, уверяю, вам не нужно просить прощения у служанки. — Это предосудительно? — хмыкнул он, дёрнув бровью. — Это неуместно. — подчеркнуто вежливо поправила его Морена. — Вы не можете передо мной извиняться. — Даже если я чувствую вину? — Вам не следует её чувствовать, Андо-сан. Постарайтесь забыть о ней как можно скорее. В вашей душе не должно быть места для беспокойства о моих чувствах. Не причиняйте себе излишних неудобств. Если что-то не так, это не ваша вина, а только моя. — Морена поставила кэндзан в вазу. Прямые линии хвощей смешивались с изгибами сосновых веточек и папоротников, хризантемы располагались разной высоте, следуя замыслу творца в искусственно созданной системе, формировали горный поток реки, бушующей меж скал. Поставив икебану в токонома, прежде, чем уйти, служанка почтительно поклонилась какэмоно и композиции, задержав на ней взгляд на краткое мгновение. Цветы в токономе смотрелись как нельзя лучше. — Вы не хотите сакэ? — Нет. Принеси чай. — Закуску? — На свой вкус.       Морена спустилась на кухню, где никого не было и прихотливо разложила по тарелочкам на подносе еду: салат из огурца и сушеной ламинарии, унаги в имбирно-кунжутном соусе с рисом и осьминога с тэппанъяки, после чего приготовила чай. Пока грелась вода для чайника, она стояла, крепко сомкнув веки и оперевшись руками об столешницу.       Вернувшись с подносом, Морена наполнила чашку, наклонившись и придерживая длинный рукав хадаги, чтобы не коснуться им стола, пока наливала чай. — Весьма изящно.       Морена сдержанно кивнула. — Это моя обязанность — делать то, что будет полезно и приятно, только и всего. — Только и всего… — повторил Андо так, словно пробовал на вкус каждую букву, взял чашку, глотнул чай и подержал его какое-то время во рту. — Еще не передумала?       Опуская чайник на поднос, Морена замерла.       С того дня в саду она только и думала о поручении Шиоты-сан, с ним просыпалась и засыпала, оно пробивалось в сознание в самые неожиданные минуты, пролезало вперед всех её мыслей и каменело там, будто тролль, и чем дольше Морена оттягивала его исполнение, тем больше сомневалась, хватит ли вообще у неё на него стойкости и сил. — Вы будете меня принуждать? — Нет, не буду. — Но вы уверены, что я соглашусь. Почему? — Потому что ты хочешь быть где угодно, но только не здесь. Я не прав?       В животе скрутился тугой ком и застрял где-то внутри мотком колючей проволоки. Ответ последовал не сразу. — Это не так. — выдавила Морена. — Неужели? — он повернулся и посмотрел на неё, как человек, который давным-давно привык слушать чужое вранье. — Знаешь, кого я вижу перед собой? Девушку, которая жалеет о том, что её не оставили умирать на той помойке в Шионе. — ответа не последовало. — Свою честь ты, конечно, можешь хранить… для того, кто твоего положения. Выходца из низшей касты, такого же чамара, как и ты. У тебя есть выбор. Возвращайся в Шион, найди себе мужчину, который приведет тебя в свою лачугу, где вы будете жить в нищете с оравой детей, таких же чамаров, как и вы. Хочешь туда?       Морена отрешенно смотрела на него, не отводя взгляд. Где-то внутри заныла гордость, которая в детстве была источником почти всех её бед — гордость ненужная, не пойми откуда взявшаяся, которую не вытравила ни жизнь в приюте, ни голод, ни нищета, ни побои, ни укрощение в клане, чьи представители научены с ранних лет, как ломать и принуждать людей, чтобы получить то, что им нужно, растаптывать чужие судьбы, прощупывать слабость, чем манипулировать и как устрашить.       Ему было достаточно было одного разговора с ней, чтобы распознать её страхи. Что, разве они не видели её насквозь? Все они — и он, Шиота-сан, и госпожа Итори? Они всё про неё знали, и пользовались этим, а ей ничего не оставалось, кроме как принимать правила игры. Не только из-за того, чтобы остаться за пределами Шиона, не потому что иначе было не выжить. Её щедро награждали за преданность. Её научили читать и писать, в детстве ей позволяли присутствовать на уроках гувернанток и преподавателей, которые обучали детей клана до того, как тех отправляли в частные школы, узнавать о мире то, что позволяли ни одному чамару, разрешали есть с ними за одним столом, делили с ней чай. Она стала личностью, способной мыслить, с голосом, выражающим эти мысли, и даже с какими-то правами. Можно даже сказать, что она — при всех недостатках, свойственных людям её сословия, и при всей своей необразованности, почти приобрела нечто вроде личной индивидуальности.       А теперь из-за интриг, в которые её втянули против воли, у неё собрались всё это забрать и сделать чьей-то подстилкой. Морена терпеть не могла, когда вещи не называли своими именами — любовница та же шлюха, просто словом зовет себя благозвучным, но суть от этого не меняется. Кто знает, может, Шиота планировала это давным-давно, и ждала, когда она подрастёт, созреет, как женщина, чтобы использовать то, что у неё между ног — орудие помощнее, чем глаза и уши.       Хотя не проходило дня, когда бы её не преследовала неприятная мысль, что когда-то придёт день, когда ей предстоит платить по счетам за то, что ей удалось не сгинуть в Шионе, Морена никогда не думала, что будет расплачиваться своим телом. Отчего-то она была уверена, что избежит этой судьбы. Странно, что ей приходили в голову такие самонадеянные мысли. Можно было бы посмеяться над собственной наивностью, но смех куда-то подевался.       Шиота никогда не скрывала, что использует её для своих целей — в её характере всегда прослеживалась прямолинейность, корысть и твердость намерений. Больше остальных Морене были противны люди, которые скрывали свое нутро под маской добродетели, и потому она уважала Шиоту, хотя и в то же время где-то в глубине души и ненавидела. Она знала, что если перестанет быть полезной, то от неё избавятся, как от расходного материала, но это… было выше её сил. Что делать? Сопротивляться? Цепляться за остатки своего достоинства, ползать на коленях, уговаривать не унижать её этим указанием? А был ли в этом толк?       Нет. Это уж вряд ли.       Её зазнобило. Её охватило желание немедленно выйти вон и уйти куда глаза глядят, бежать, ради бога бежать прочь, прочь от этих людей, перевалить за горы, и пройти без остановки тысячу миль до Сенга, а оттуда до какого-нибудь бедного почти безлюдного поселения на краю Федерации, вроде того, в котором жила Рика со своей семьей, и прожить там остаток своих дней.       Морена никогда не думала использовать свою внешность, чтобы найти легкий путь в жизни, хоть и знала, что стоило ей согласиться на одно из тех предложений, что пытались навязать ей мужчины, обладавшие властью и состоянием, это навсегда избавило бы её от нужды. Но она всегда выбирала оставаться служанкой, зарабатывать на жизнь собственным трудом и ни за что не променяла бы свое достоинство на богатство — кроме собственного достоинства у неё не было больше ничего. И всё же однажды она чуть не дала слабину. На те деньги, что предлагал ей один кугэ, она могла бы уехать из Какина, через Сенг, как беженка, и начать новую жизнь за его пределами. Когда Морена всё это представила, всё жалкое убожество, что из себя представляла её жизнь, на миг растворилась в свободе. Но потом здравый смысл взял свое. Что ей светило в чужой стране без образования? Она умела читать, но с трудом писала, и, как дитя, ничего не знала о мире за пределами Какина, только то, что ей было известно из книг. Необразованная, беспомощная, уязвимая, без родичей, друзей и каких-либо связей, какая судьба ждала бы ее в том мире? Той же служанки, уборщицы и поломойки.       Ей хотелось лопнуть, взорваться, чтобы не захлебнуться самой собой. Морена была почти была готова нарушить все обещания, но тут её будто как током шарахнуло.       «Ринтаро-сама, его дочери и внуку грозит опасность, а все, что тебя беспокоит, это твоя гордость?».       Вздох застрял где-то в глотке. Разве её долг, её преданность госпоже Итори и господину Ринтаро, их детям — не самое важное? Разве она когда-то не поклялась себе, что будет исполнять их волю столько, сколько её хватит? У преданности есть начало, но конца у неё нет, и когда речь идёт о долге, нельзя приносить полжертвы — жертва должна быть безоговорочной.       И Морена не сделала этого. Никуда не сбежала. Она осталась на месте и не поддалась желанию, хоть оно и было сильным — страшно сильным.       «К черту… К чёрту всё. Я приму все что меня ждёт. Ничего не бойся. Тебе надо исполнить свою роль за нечто более важное, чем твоя жизнь, ради тех, чья жизнь имела смысл и чья смерть, в отличие от твоей, будет напрасной». И ведь у неё было обещание, данное ей Шиотой — обещание найти её родителей.        Если бы кто-то впрямую задал ей вопрос, почему она этого хотела, Морена не смогла бы на него ответить. Она просто хотела знать, кто эти люди, кто поступил столь эгоистично, вдохнув в неё жизнь, после чего бросил умирать. Ей нужно было знать, чтобы утвердиться в праве собственного существования. Больше у неё ничего не было. Она все детство настойчиво, требовательно пыталась заявить о себе, что существует как нечто реальное, живое, не просто как ошибка. Ей нужно было знать, что она не появилась из ниоткуда, даже если и родилась нежеланным ребенком. Но всё же ей дали возможность появится на свет. Это что-то да значило, должно значить, ей хотелось в это верить. Кроме этой веры больше у неё ничего не было. Эта вера поднимала её на ноги по утрам и заставляла жить, какой бы невыносимой не была жизнь.       Под складками хадаги Морена крепко сжала пальцы в кулак, что ногти впились в кожу. Если Андо поймет, что она шпионит для Шиоты, то ей конец. Она даже не доживет до ссылки в Шион — он свернет ей шею и прикажет избавиться от её тела, выкинуть его в сточную канаву или на помойку, и закончит она свою жизнь там же, где та и началась. Как сделать так, чтобы он ни о чем не догадался?       Что ж, у неё было достаточно времени, чтобы это обдумать. — Господин, вы позволите мне высказать свое мнение? — Говори. — Простите, но я считаю, что не гожусь вам в любовницы. Более того, я уверена, что буду худшей любовницей из всех, что у вас были. — И почему же? — Вы действительно хотите услышать моё мнение? — Если бы не хотел, то не задал бы тебе вопрос. — стряхнув пепел, отозвался Андо, посмотрел на неё. Морена встретила его взгляд. Потом взглянула на пачку сигарет, лежащую на столе и сама не сознавая, что говорит, попросила: — Можно?       Андо вскинул брови — удивленно. — Ты куришь? — Нет. — Правда, но не совсем, если учесть, что в детстве у неё был опыт курения, хоть не по своей воле.       Взяв пачку, Морена вытряхнула из неё сигарету, делая вид, что не замечает, как он за ней наблюдает. Вставив сигарету между губ, она подожгла кончик спичкой, затянулась и зашлась в кашле, когда горячий дым обжег ей горло. Перегнувшись через стол, Андо выдернул у неё изо рта сигарету, затушил в пепельнице, смял в ней бычок. — Побаловалась и хватит, — хмыкнул он, но без раздражения, словно несмышленному ребенку. — Что ты хотела мне сказать? — Видите ли, Андо-сан… — начала Морена сиплым голосом, но ей пришлось остановиться. К ней подвинули чашку с остатками чая. Морену взяла чашку, но к губам не поднесла — по правилам слугам запрещено пить и есть из той что посуды, что хозяева, и уж чамарам тем боле. Но раз он не брезгует сделать из неё свою любовницу, было бы глупо полагать, что будет гнушаться пить с ней из одной чашки: — Я ведь служанка, Андо-сан. Я знаю, как прислуживать и ничего больше. Меня только этому с детства и учили. Я умею стирать, убираться, мыть, готовить, шить, подавать на стол, всё что угодно по хозяйству, любые поручения — всё что не попросите, я сделаю. Могу следить за детьми, опыта у меня ещё с приюта достаточно. Я даже знаю, как ухаживать за скотом. Но… — Андо увидел, как её губы скривились, и её лицо — как бы невероятно это не было — на миг стало по-настоящему уродливым. — Я ничего не знаю о том, как доставить мужчине удовольствие. Понятие не имею, как кого-то ублажать. — Меня не волнует твоя неопытность. Я уже говорил, что если бы мне нужно было только твое тело, то я бы нашел кого-то другого, более опытного, и на тратил бы своё время на этот глупый разговор. — сказал он и двинул плечом, чтобы облегчить ноющую боль в спине. — Так отчего же тратите?       Морена нутром чуяла, что это важно. Что ответ поможет угадать и нащупать у него самое чувствительное место. — Почему я? В мире полным-полно женщин, которые, не задумываясь, станут вашими, стоит вам только поманить их.       Тот выпустил в воздух дым, окинув ее рассеянный взглядом. Он ничего не говорил столько времени, что Морена решила, что не дождется его, как он сказал: — Тебя это не должно волновать. — Вы предлагаете мне стать моим данна. Я не имею право знать? — Нет. Тебе и не надо. Это только все испортит. — Из-за красоты? — Красоты? Нет. Красота крайне мимолетна. — Андо хрипло усмехнулся. Впрочем, ладно, грех лукавить — при виде неё он ловил себя на том, что на некоторое время — на четверть минуты, на полминуты, может быть — забывал весь мир и все свои дела, что, вообще-то, не случалось с ним даже во сне, совершенно растворяясь в созерцании чамарки и потом не мог припомнить, чем он, собственно, был так занят. — Многим мужчинам достаточно видеть перед собой хорошенькое личико, но кроме внешности у женщины больше ничего нет, то рано или поздно от любой раскрасавицы начинает выворачивать. — Тогда… — У меня есть привычки… Слабости. Я выбрал тебя, потому что ты способна их удовлетворить. Это все, что ты должна знать.       Морена сглотнула. Протянулась пауза. Она умышленно медлила, подбирая слова. — И вам не противно желание быть со мной? Моё происхождение принизит вас. Я чамар, который вырос среди вонючих отбросов, в Шионе, одним словом… — Я знаю, что такое Шион, Морена. — Если вы никогда не были в Шионе, господин Андо, то вы ничего не знаете о нём. И даже представить не пытайтесь. — И что, оно настолько ужасно? — О да. Шион кишит чамарами, нищими голодранцами, смердящими неряхами, якудза и шлюхами с гнилыми зубами и сифилисом через одну. — губы Морены тронула циничная, довольно неприятная усмешка. — Что если кто-то узнает о том, что вы связались с чамаркой? — Тебе не стоит волноваться обо мне. Если об этом станет известно, тебя ждёт худшее наказание. — Для чего же мне в таком случае соглашаться на ваше предложение?       Андо резанул ее тяжелым взглядом, и Морена заткнулась. У кугэ, как и у всех смертных, бывают увлечения, они так же совершают ошибки. Конечно, изредка, когда девушка очень ему понравилась, он может позволить себе проявить интерес к более серьезным отношениям, не на ночь, а на более длительный срок, разумеется, с обещанием золотых гор, и большинство служанок с радостью примет подобное предложение. Да, с радостью. Но служанке, вступающая в отношения подобного рода, остается только молиться, чтобы её не уличили. — Знаю, вам трудно понять то, что я говорю, ведь вы не привыкли получать отказ. Пусть я родилась в трущобах и у меня низкое происхождение, но я, хоть и не ровня вам, все же человек. Вы просите забыть меня о достоинстве и самоуважении в угоду собственной прихоти. Хотите — верьте, хотите — нет, но мне от вас ничего не нужно. Я вполне довольна своей жизнью. Если бы вы были на моём месте или имели представления о том, где я росла, то вы бы меня поняли. Я служанка, но я вполне довольна своим положением. Меня уважают, во мне нуждаются. Но вы хотите лишить меня этого. Ради чего? Чтобы я вас развлекала, читала стихи и грела вам постель? Потому что вы пресытились своими любовницами и вам хочется нового? Несколько дней назад вы назвали меня дурой, потому что я не понимаю, сколько возможностей моя красота может мне дать, но это вы не понимаете, о чем говорите. Я одна в этом мире, Андо-сан, но я в нём выживаю без чьей либо помощи. Я с самого рождения сама по себе, и какого бы уничижительного мнения вы обо мне не были, я смогу выжить, полагаясь только на себя. И я клянусь, что отдала бы всё, чтобы её не иметь, быть тенью, которую никто не замечает, чтобы мне не пришлось иметь дело с мужчинами вроде вас, которые…       Морена умолкла, пресекая себя от дальнейших слов, которые могут дорого ей обойтись. Но она и без того сказала достаточно для того, чтобы заработать себе билет в один конец в Шион. — Которые — что?       Угрюмая, мрачная физиономия Андо не изменилась, но она видела — он слушал каждое её слово. Её грудь тяжело поднималась и опускалась. Огромным усилием воли она сдерживала дыхание, но капли пота падали непрерывно. Сев на колени, Морена склонила голову. — Простите, господин. Это было непозволительно. Я не хотела проявить неуважение. Пожалуйста… Пожалуйста, забудьте обо всём, я сказала.        Он глядел на неё, откинувшись в кресле и скрестив руки на груди, и заметила, что он смотрит не ей в лицо, а прямо на её шрам. Проведя рукой по отросшей на челюсти щетине, он поднялся, обошел стол, встал перед ней, сложив руки на груди, будто не знал, что с ней делать. Он не нависал над ней, но ей все равно стало не по себе. Морена не поднимала голову. — Что, не нравится, когда на тебя смотрят сверху вниз? — Нет. — отозвалась, едва разомкнув губы, чуть не сказав «Я привыкла». Не сказала. Тот же хмыкнул, будто не поверил ей. — Если ты беспокоишься за свою безопасность, то я обещаю, что обеспечу тебе защиту. Ты можешь мне доверять.       Нет, не может. Ему нельзя верить. Он не лучше других. Они все что угодно скажут, только бы получить что хотят, все они. Сколько себя помнила, она всегда была подозрительной, мнительной, настроенной на опасность, и поэтому до сих пор не привлекала к себе внимание. И разве не этому её учили? Никому не доверять. В глубине души она не доверяла даже себе.       Её тронули за руку. Властный жест. Горячая волна паники захлестнула её. Дыхание участилось. Сейчас всё и начнется. Прямо сейчас, так сразу, не дав ей ни минуты, чтобы расстаться с собой прежней. Ну и хорошо. Чем быстрее все произойдет, тем лучше. Меньше мучится в ожидании. Морена зажмурилась… …но рука потянула её вверх, заставляя встать. — Сядь.       Судорога услужливости, напрягавшая её затылок, и унижение, сгибавшее спину, оставили её в покое. Морена села на стул. Андо встал напротив неё, привалившись поясницей к краю стола, сложив руки и позволил себе некоторое время просто смотреть на чамарку. — Послушай-ка меня.       Не отозвавшись, она продолжала сидеть, потупившись и глядела на него тем взглядом, который якобы выдает боязливость, но на самом деле скрывает настороженность и напряженность. — Допускаю, ты решишь, что я лгу, но твое достоинство и моральные принципы вызывают у меня некоторое восхищение… хотя я так и не понял, на что тебе они тебе сдались. И я готов поверить, что ты дорожишь ими настолько, что никогда не стала бы марать её доступностью для мужчин.       Морена чувствует, как ей становится труднее дышать. В затылке нарастала боль. Мысли мчались по своей собственной траектории, хаотично и разобщенно. По тону она поняла, что это своего рода комплимент, но он вызывал у неё лишь презрение, которое заставило её разомкнуть губы и сказать: — То, что у служанки моего происхождения есть принципы и гордость, вас, я вижу, удивляет. — Не спеши хвастаться принципами — подожди, когда жизнь их проверит.       Морена не знала, что на это сказать. — Я дала вам слово, что буду служить вам столько, сколько вы пожелаете меня видеть в своем доме. Хоть до самой смерти. Я буду счастлива, зная, что обеспечена работой на многие годы. — Тебя способна осчастливить такая мелочь? — Это не мелочь. Это больше, чем вы думаете. Будучи младенцем, родители оставили меня умирать на свалке в Джундайре посреди мусорный куч и отхожих мест. Мне повезло, что воспитатель из приюта неподалёку услышали мой плач. Многие бы прокляли такую судьбу, но порой тяготы жизни воздаются. Ваша семья спасла меня от участи пропасть в трущобах. Если бы я осталась в Шионе, то меня бы ждала либо рабская работа на фабрике за еду либо бордель — ожидаемая судьба для девочки-чамарки в трущобах. Я даже не уверена, дожила бы до своего возраста, если бы осталась в Шионе. Поверьте, я знаю о чем говорю. Когда я попала сюда, мне обещали, что если я буду хорошо делать свое дело, то никогда не буду нуждаться… Не знаю, поймете вы или нет, но это обещание годами давало мне защищенности и покоя. Но став вашей любовницей, я их потеряю. Это неизбежно. Мы с вами знаем, что придёт время, когда вам надоест мое общество, и вы больше не захотите меня видеть. Мужчинам быстро надоедают одни и те же люди и вещи. И когда вы избавитесь от меня, мне некуда будет идти. Я больше не смогу быть работать на вашу семью, и мне придется вернуться в Шион. Я не прошу вас… — Посмотри на меня, Морена.       И Морена подчинилась, взглянув в его жесткие, холодные глаза, хотя его манера речи смягчилась. Андо какое-то время смотрел на неё, будто что-то решая про себя. — Я понял, что ты пытаешься мне сказать. — сказал он, глядя в содержимое стакана, выпил его залпом. — Говори уже, чего ты хочешь. — Андо-сан… — Обойдемся без экивоков. Я сразу обозначил, что предлагаю тебе сделку. Ты получишь всё что нужно, если в твоей верности у меня не будет сомнений. В Шион ты не вернешься. Я об этом позабочусь. — Он взглянул на неё, словно хотел увидеть выражение её лицо после того, как прозвучали эти слова. Но Морена думала только о том, что на самом деле скрывалось за ними. — Но, как я понимаю, у тебя есть какая-то особая просьба?        То, как он говорил обо всём этом — сухим, деловым тоном, будто обсуждал с руководящим составом «Аомори» текущие рабочие вопросы или сделку с бизнес-партнером — каким-то образом вернуло ей спокойствие, заземлило её и даже вызвало смех. Ей стоило усилий, чтобы сдержать его. Финансовое соглашение. Он жил в мире, где люди отождествляются в рыночной логике. Любую вещь — и любого человека — можно свести к стоимости, включив её в обмен. Деньги все сводят к однообразию, человеческое желание рационализируется… Неужели он правда думает, что она, как и все его любовницы, потеряет голову от денег, которыми он собирался оплачивать доступ к её телу? Эти мужчины… Они вечно никого не слушают, кроме самих себя. Им кажется, будто у всего есть свой ценник, что всех можно купить, и деньги обеспечат им всё, а когда не получают, что хотят, то злятся, как малые дети. Да, с ними и следует обращаться, как с детьми — кормить, ласкать, давать им грудь и говорить с ними самым примитивным языком. Почему-то они настойчиво убеждены в том, что деньги принесут им счастье — и сделают счастливыми других, вот только заработав все деньги мира, они ищут то, что нельзя купить ни за какие деньги, словно сама судьба дает им щелчок по носу. — Есть. Если я приму ваше предложение… Прошу, окажите мне милость. — Я слушаю.       После того, как она закончила говорить, молчание длилось невероятно долго. Морена ощущала свое неровное сердцебиение, пот на висках, собирающийся в капли, бежавший по шее, спине и бедрам. Служанка сидела, замершая в напряжении в ожидании его слова. — Ладно. Я выполню твою просьбу.       Морена опустила голову и прогнулась в поклоне, уткнувшись лбом в татами, после чего, не поднимая взгляд, услужливо предложила: — Вы позволите приготовить ваши покои ко сну?       Андо что-то хмыкнул, что, надо думать, было согласием.       Оставшееся время он следил за тем, как служанка наводит в комнате порядок и уют: унесла посуду, прикрыла створки окон, разложила на постели чистую ночную юкату, приглушила свет в светильниках, поправила цветы в икебане, и до того стоящие в вазе с той безупречной неприхотливостью, как они, живые, росли бы в почве в саду. Принеся свежую воду в графине и поставив на столик у кровати, она подошла к нему и помогла ему переодеться в юкату, завязав пояс замысловатым узлом, подняла голову, посмотрев ему в глаза — Андо прочитал в них не то покорность, не то вызов. — Ты стала смелее. — заметил он. — Вам это не по вкусу, господин? — невозмутимо поинтересовалась служанка, развесив ночное кимоно на уйчио. Чиркнула спичкой, Морена наклонилась к курильнице, подожгла палочку благовоний, дуя, чтобы раскурить. — Если вы хотите, чтобы я помалкивала, съеживалась при виде вас, ползала на коленях и пресмыкалась перед вами, чтобы я прибегла ко всем этим женским штучкам — скажите, и я это сделаю. Вы хотите от меня этого? — Нет, Морена. — опускаясь на постель, и — со смешком, в котором вибрировала едкая ирония: — У меня с этим и жена справляется. — Послушание важно для женщины. Женщина не имеет той свободы, которой пользуется мужчина — в большей или меньшей степени, — и это правильно, да? Мир принадлежит мужчинам, не так ли? — Да, — протянул Андо, не сводя с нее глаз. — И да и нет.       Служанка чему-то улыбнулась. Её руки поставили благоухающую курильницу на столик возле его постели. — Господин Андо, вы смогли решить свою проблему? — Проблему? — переспросил он, положив локоть на бедро. Йонебаяши неотрывно следил за её перемещениями по спальне, как старый ирбис за добычей, мелькающей меж тростника, возможно, даже с удивлением, будто ожидая, что девушка в любую минуту превратится в нечто иное, более будничное. Но она с каждой секундой она скорее становилась более ослепительной, почти как нимфа, по ошибке блуждавшая среди обычных людей. — В прошлый раз, когда я подавала вам сакэ, вы упоминали о некоей проблеме, с которой пытались разобраться. Было заметно, что эта проблема не давала вам покоя, и вы не могли из-за неё получить удовольствие от отдыха. — она обратила к нему краешек щеки — в уголке разреза глаза блеснула черная точка зрачка, направленная прямо на него. — Даже сейчас? — Мои проблемы не твоя забота. — Прошу прощения. Я не хотела быть навязчивой. Позвольте только вас спросить: ваш ответ это ваши истинные мысли или вы думаете, что должны были ответить именно так?       Лицо его не поменялось. Маленькие ставни были прикрыты, но сквозь просвет можно было слышать шелест листвы в кронах, журчание воды в цукубаи. Луну затянули облака. Слышались крики козодоев, доносящиеся из лесной чащи. — Вы не обязаны открывать мне свою душу. Но какими бы ни были ваши трудности, я уверена, вы сумеете с ними справиться. — Вот как?       Служанка подошла к нему и опустилась перед ним на колени. Сняв с его ног таби, отложила их в сторону, после чего взяла его руку, подняла к своей груди, туда, где сердце, словно желая, чтобы он почувствовал исходящее от неё тепло, потом прижала к своей щеке — с большей нежностью, чем он мог себе представить. Под ладонью он ощущал восхитительную мягкость её кожи. В её касаниях была настоящая женская ласка, которую он не ощущал очень давно. По телу пробежала дрожь, усиливая томление. Ни одну, даже самую опытную, самую искусную любовницу, нельзя было этому обучить — с этой властью либо рождаешься либо нет. Жена уж тем более никогда не касалась его так. Вся их супружеская близость за двадцать пять лет брака свелась к дюжине пресных актов совокупления для того, чтобы обзавестись потомством: он брал ее сзади, чтобы не видеть лица, и стремился покончить с этим мерзким делом как можно скорее, пока Арисава безропотно и беззвучно принимала его в себе, после чего они расходились, надеясь на то, что та понесет сына и им больше никогда не придется это повторять.       Морена смотрела ему прямо в глаза, по капле вливала в его собственные нечто, от чего его дыхание участилось, на лбу выступил пот, а горло перехватило, как у юнца, впервые прикоснувшегося к женщине. От неё исходила необычайная чувственность, хотя она, казалось, вовсе об этом не заботилась. Под покровом просторного хадаги из ситца едва угадывались формы её бедер и груди, с губ струилось ровное, горячее дыхание. Свежий, травянисто-древесный, чуть пропыленный аромат веял от ложбинки в вырезе на шее, как ровный бриз. Эта девчонка говорила о том, что никогда не была с мужчиной, но помилуй Бог! Один подобный взгляд поставил бы любого из них перед ней на колени, заставил ползать у неё в ногах, как жалкое похотливое животное, истекающее слюной и способное лишь на низменные инстинкты. — Вы справитесь со всеми трудностями, господин. Всё будет, как вы захотите. Иначе и быть не может, не так ли?

***

      Управляющая прислугой в поместье Йонебаяши обладала беспощадным чувством порядка и справедливости, и за все три десятка лет преданному служению клана можно было насчитать по пальцам одной руки, кто удовлетворял её строгим требованиям.       Потому, узнав о том, что Морена уходит, она с сожалением хмыкнула. Девчонка пахала как лошадь, скромно, с почти рабской готовностью выполняла все поручения, которые она ей поручала, и выполняла их безукоризненно; она помнила обо всех привычках, знала все тонкости предпочтений, все ньюансы распорядка дня членов семейства и умела предугадывать их желания раньше, чем они озвучивали их вслух, была почтительной и обходительной. Со временем Сидан совершенно открыто стала перекладывать на неё не только самые серьезные поручения, но и обучение новых слуг. — Жди, когда я поговорю с Гирей-сама. — Да, госпожа. Извините меня за хлопоты. — Морена поклонилась.       Сидан прислала за ней раньше, чем Морена ожидала, и сказала приготовить ему чай.       Глава клана Йонебаяши сидел на энгаве, читая чье-то письмо. Слуга оповестил его о её приходе. Тот кивнул, и ей позволили приблизиться к нему. Морена опустилась на колени на энгаве, поклонилась и выпрямила спину, но не до конца, иначе это было бы неуважением.       Когда её привели в клан, сыну тогдашнего главе клана только исполнилось четырнадцать лет. В то время он учился в пансионе в Учитаке и приезжал в отчий дом несколько раз в год на каникулы или семейные праздники, и производил впечатление закрытого, отстраненного, немногословного подростка. Несмотря на то, что в поместье в те дни приезжали и другие дети, его сверстники, с ними он не только не общался, но и вёл себя так, словно они ему мешали. Он предпочитал их общество либо своей бабушке, либо уединению в библиотеке или в глубине сада, где Морена чаще всего издалека замечала его фигуру, когда бегала с поручениями. Там он проводил свое время в полной тиши, наедине с книгами, и в целом большую часть дня отводил именно чтению. Читая, он сидел совершенно неподвижно, лишь время от времени поднимая глаза от страниц, чтобы цепким, медленным взглядом оглядывал то, что его окружало, и снова погружался в чтение. Проникнувшись привязанностью к госпоже Итори, Морена предпринимала попытки найти в себе симпатию к её внуку, хотя с первой встречи у неё возникло предчувствие, что с ним что-то неладно. Со временем она поняла, что это невозможно. Он внушал ей неосознанный страх. Она не только хотела к нему приближаться, но и старалась не попадаться ему на глаза, когда он появлялся в поместье. Её от него в дрожь бросало. — Добрый день, Гирей-сама. Вы хотели меня видеть?       Обычно в семьях кугэ дела, связанные с прислугой, решались главной служанкой, той, у которой в подчинении находятся все остальные, кою роль выполняла Сидан, совместно с супругой хозяина дома, или его ближайшей родственницей. Глава был не женат, и в текущих обстоятельствах обязанность следить за поместьем могла бы взять на себя Арисава как его двоюродная тётя, но что её собственные слуги, что слуги в поместье, знали, что от её управления будет больше вреда, чем пользы. Арисава, рассеянная, забычивая и неряшливая, совершенно не умела вести домашнее хозяйство, и в Датокобэ большую часть из обязанностей вечно скидывала на свою служанку, Аясэ, очень ответственную, исполнительную и немного дерганую девушку (дай ей бог сил, здоровья и терпения), которая пусть и справлялась с горой тех обязательств, которые горе-хозяйка ежедневно сыпала на её голову, но все время выглядела так, словно была на грани нервного срыва. — Вы уже обсуждали это с госпожой Арисавой, Аясэ-сан? Она не против, что я буду вашей служанкой? — спросила Морена накануне, когда Аясэ позвала её к себе в комнату. Служанка говорила с ней, не отрываясь от вороха чеков и расходных счетов, которые проверяла, высунув кончик языка. — Ох, ну что ты, конечно же нет! Арисава-сама только…э-э-э… рада пополнению в виде опытной и расторопной прислуги вроде вас, Морена-сан… Уж я-то точно. Я много о вас наслышана. Казуки-доно вас очень нахваливала, и я очень, очень надеюсь, что каждое её слово правда. Видите ли, в последнее время мне не хватает рук, чтобы все успевать. Хоть Кайен-сан… ой, то есть, госпожа Киндай, и уехала, но работы от этого не убавилось, наоборот, её как будто бы стало даже больше… — Сегодня утром со мной говорила Сидан. — закинув ногу на ногу, Гирей отложил письмо на столик и обратил на неё взор. Она заметила, что у него дрожит рука. — Значит, ты хочешь покинуть поместье и служить в доме моего дяди в Датокобэ? — Верно, господин. — ровно ответила Морена. — Могу я спросить, почему ты этого захотела? Есть причина? — Господин Гирей… — Тебя что-то не устраивает в твоей нынешней службе? — не дав ей договорить, закинул он очередной вопрос. — Тебя не устраивает твой заработок? — Ни в коем случае. Я им довольна, — Морена не слукавила. В месяц, после вычета расходов на еду и на жилье на территории поместья Йонебаяши, она получала где-то восемнадцать тысяч дзени. Учитывая, что тратить деньги ей было практически некуда, ей вполне хватало этой скромной суммы на жизнь, и даже удавалось кое-что откладывать. Морена ничего к этому не прибавила, ожидая очередного вопроса. Но глава клана дёрнул бровью, взывая к продолжению. — Гирей-сама, уверяю, меня полностью устраивает моя служба в вашем доме. В ней нет ничего, что мне хотелось бы поменять, но Аясэ-сан нужна помощь. Аясэ-сан одна из слуг господина Андо и госпожи Арисавы. Им не хватает прислуги в Датокобэ, и Аясэ-сан попросила у Сидан разрешение взять одну на место той, что недавно ушла. — не моргнув глазом, невозмутимо солгала Морена. — Им нужна опытная служанка, и ей порекомендовали меня. — Аясэ-сан попросила? — Да, господин. — На место той, что ушла. — Да. — она терпеливо ответила на вопрос во второй раз. — Ясно. И Сидан не против, чтобы ты ушла? — Нет, господин. По-крайней мере, я не услышала от неё категорического отказа. Сидан-сан сказала, что если вы дадите свое разрешение, то меня отпустят в Дато… — Как давно ты живешь в поместье, Морена? — Простите? — Как давно ты служишь моему клану?       Она втянула воздух через крепко стиснутые челюсти, приказывая себе сохранять самообладание, подняла глаза на молодого господина и встретила безучастное выражение на бледном, точеном лице. Его полупрозрачная кожа не имела изъянов. Взгляд голубых глаз, обрамленных бесцветными ресницами, нельзя было ни во что истолковать. На несколько секунд Морена осмелилась задержаться на нём, угадывая в них черты Инумацу-сама — не нашла ни одной. — Почти десять лет, Гирей-сама. — ответила Морена. — О, целых десять… Немалый срок. — заметил он, положив руку на столик из эбенового дерева, постучал указательным пальцем с золотым кольцом по лаковой поверхности. — И за это время у тебя никогда не возникало желания служить кому-то другому? — Прошу прощения, господин, но моя верность вашей семье это запрещает. — смиренно ответила Морена. Её пальцы по-прежнему стояли перед сложенными коленями, не отрываясь от пола. — Ты готова служить нам до самой своей смерти? — Да, если вы позволите. Для меня это будет великая честь.       Постукивая пальцем по столу, Гирей подпер голову кулаком. Морена сглотнула, ощущая на себе тяжелый взгляд Йонебаяши. — Послушай, Морена… ты ведь знаешь, что случится, если я уличу тебя во лжи?       Гирей посмотрел на служанку: та, казалось, окаменела. — Да, Гирей-сама. — вымолвила она. — Мне об этом известно. — Не волнуйся, это не угроза. Конечно же, нет. Просто небольшое напоминание. Напоминания важны, ведь всем людям свойственно со временем кое-что забывать. Я знаю, что ты разумная и столько лет образцово выполняешь свою работу именно потому, что не забываешь о правилах. — он взял чашку, стоящую возле разбросанных листьев письма, сделал из неё глоток. Морена попыталась угадать, что бы в ней могло быть. Чай? Сакэ? — Ответь мне на один вопрос — почему бы тебе не уехать в Уракаме?       У неё сбилось дыхание. Сохранять спокойное выражение лица теперь было трудно. Он задавал ей вопросы непринужденным тоном, но ощущение было такое, словно она превратилась в мышь, которая знает о присутствии беркута, но не понимает, откуда он нападет. — Почему вы решили, что мне бы хотелось в Уракаме? — Потому что там живёт мой дед, который тебя очень ценит. Зачем же тебе уезжать в Датокобэ, когда есть более тёплое местечко? — Гирей-сама, я служу там, где я больше нуждаюсь, а не там, где мне больше нравится. После похорон вашего отца, перед отъездом в Уракаме, Ринтаро-сан ясно дал понять, что не нуждается во мне в качестве служанки. К тому же, я никогда не была в Уракаме. Я всю жизнь служила в родовом поместье Йонебаяши, и привыкла к жизни тут. Позвольте также сказать, что хоть Ринтаро-сан тепло ко мне относится, но я ему не родня. Я всего лишь прислуга.       Гирей сперва подумал, ему показалось, но потом — нет, не показалось: чамарка говорит с ним, цедя сквозь зубы. Гирей изучал служанку взглядом. Внебрачный выблядок короля и одной из сотен его любовниц смотрел прямо перед собой прозрачно-зелеными глазами — фамильными глазами Хойгоджо. И не загнанным взглядом убойной овцы. — Конечно. — с приглушенной усмешкой согласился он. — Всего лишь.        Очень милая история. Почти правдоподобная с одним «но» — он знал, что Морена лжёт, потому что Сидан, которая уже много месяцев, еще до смерти отца, была его глазами и ушами в поместье, проболталась, как одна из её доверенных служанок видела, как на днях чамарка провела несколько часов в покоях Андо, и вышла оттуда после полуночи — лохматая, в непотребном виде и от неё несло сакэ. Управляющая прислугой получила щедрое вознаграждения за сведения. Не пройдет и месяца, как тот запустит руку ей под юбку, и девка уляжется к нему в койку, где будет раздвигать перед ним ноги. Интересно, а не чья-то ли это идея подложить её под него? Хотелось бы знать. Если он прав, то скорее всего это Шиота — Ринтаро слишком дорожит этой девкой. Ну и славно. Главное убрать ее отсюда подальше. Пусть дядя резвится с ней сколько душе угодно, пока не поймет, что девка сливает все, что видит и слышит в доме, он будет уже скомпрометирован со всеми потрохами. Такие, как эта грязная тварь, ни на что большее и не годятся, кроме как пользовать их, как пользовал в свое время их матерей ненасытный король, заделывая им своих ублюдков, только эта будет ещё и шпионить.       Гирей глядел на неё, подперев голову кистью руки. В его лице нельзя было угадать того отвращения, что он испытывал к ней. Нет, вряд ли это чувство можно было даже называть отвращением… С самого первого дня от неё разило чужой перегретой похотью, чьей-то жаждой обладания, словно плотоядные взгляды, направленные на неё за все годы, оставляли на ней свой след, наделив её специфическим запахом, который был ему противен. От жен короля тоже несет этим поганым, вязким, телесным душком, животной вонью случки, как от суки в разгар течки, разило из каждой поры в коже, в поте их подмышек, волос шеи и между ног.       Или ему не отпускать её? Гирей не мог решить, что с ней делать. Он мог бы манипулировать ей, как советовал Сейширо, чтобы доводить до Шиоты ложные сведения. Разве не для этого они с Ринтаро оставили её тут, а не увезли с собой в Уракаме? Ещё несколько месяцев назад он был уверен, что они плетут замыслы вместе, но после глупой, безрассудной, столь несвойственной рассудительному, сдержанному деду, попытки убить его с помощью Золдиков, Гирей понял, что Шиота вынашивает планы и действует без участия своего отца. Так что вполне вероятно, что Морена сидит на поводке именно у Шиоты. Нет, от неё лучше всего избавиться. К тому же, что-то подсказывало ему, что если бы чамарка доносила до её ушей что-то полезное, то не отправила бы её в Датокобэ…        Знает ли его тётка о том, что она рейкер? Не исключено. Ринтаро, во всяком случае, точно об этом известно. Другой вопрос, что от девицы как от рейкера, нет никакой пользы. Претендовать на трон Какина она не может. Королевские бастарды не вправе ни на что претендовать. Их участь — прозябать до конца дней, не имея возможности освободиться от своего ничтожного бремени. Технически бастардка не была чамаром или, по-крайней мере, точно об этом неизвестно — смотря кем была ее мать. Но король имел множество женщин помимо своих жен, от высокородных до чамарок, поэтому вероятность была, а шрам сиёку, клеймо рейкера, слишком похож на доро-мон урожденных низшей касты. Это было сделано специально — своего рода издёвка над тем, что их рождение, по негласным законам сулит им почти то же убогое существование, что у чамаров. И ничего более. Потому-то рейкеров было не так-то много: женщины, когда понимали, что понесли, выбирали избавляться от детей, нежели оставлять, тем самым подписывая приговор на жизнь, которую многие из этих детей наверняка не раз прокляли. И эти женщины не могут сбежать — любая попытка скрыть рождение ребенка или спрятать его от короля обречена на провал. Если они принимают решение оставить ребенка, то их держат взаперти до самых родов. Новорожденному присваивают одну из фамилий — Адзу, Нитта, Кацуёри или другое из специального списка, которые разрешено иметь внебрачным детям — режут лицо, после чего мать с ребёнком выкидывают на произвол судьбы. Они вынуждены вечно прятаться в тени, жить, выживая, как крысы, и селятся в трущобах. Единственный путь, благодаря которому рейкер мог возвыситься — войти в клан якудза и стать гокуда. В Тансене только рейкер мог занять место оябуна. Все нынешние оябуны кланов Ча-Р, Кси Ю и Хейл-Ли, Ли, Лонгбао и Сейширо — внебрачные дети предыдущего короля, Дайсаку.       В этот момент некая мимолетная мысль задела разум Гирея Йонебаяши, но тут же исчезла, одарив его лишь кратким ощущением, будто какое-то незримое существо склонилось к нему и легонько дунуло в ухо. Морена. Необычное имя для незаконного выродка. В древней мифологии цивилизаций Старого мира — божество, связанное со смертью. Вряд ли её мать была чамаркой. Чамары — грязное, скудоумное, необразованное племя, которое не то что читать и писать, и двух слов связать не в состоянии, лопоча между собой, как обезьяны. Если даже её мать не чамарка, то могла быть кем угодно, хоть служанкой, хоть фрейлиной, хоть одной из кугэ. — Хорошо… Уезжай, я не против. Но если ты уйдешь, то обратно в поместье ты не вернешься. Это понятно?       Морена не вымолвила ни слова, склонилась ниц. — Да, господин.       День был серым, пасмурным и клонился к сумеркам. Тонкий серп месяца висел низко над горизонтом, сырой воздух стоял без движения. Голова у неё раскалывалась от боли — в висках пульсировало с такой силой, словно внутри её черепа злобный татаригами пытался расколоть его топором, чтобы вырваться на свободу. Массируя висок, Морена шла прочь от поместья, задыхаясь, но не ускоряя шаг, шла все быстрее и быстрее, и уже почти перешла на бег, как издалека, приближаясь к пристройке, где живёт прислуга, увидела сидящую на ступеньке Рику, листающую на коленях журнал. Услышав шаги, она подняла голову. — Кроха? — служанка вскинула брови — Ты что тут делаешь? — Я ждала вас. — отозвалась Рика и добавила, застенчиво поглядев на неё: — Простите, я не вовремя? — О, нет. Вовсе нет. Нет, я… — казалась до странного сбитой с толку, взгляд у нее был какой-то растерянный, застывший. Она взглянула на старенькие наручные часики на запястье, спрятанные под рукавом хадаги. — Но я была уверена, что у тебя в это время тренировка с Дзисай-саном. — Тоджи-сан сказал, что сенсей перенес тренировку на завтра. — пояснила, разглядывая коричневый поясок на её хадаги, который был расшит затейливым узором из крошечных красно-алых ромбиков. — Мне нравится ваш ханхаба оби. Вам идёт. — Спасибо, кроха, — со смешком сказала Морена, попытавшись не скривится — только и думала о том, по каким сусекам искать где в их с Нанао комнате валяется таблетка, чтобы унять пульсацию в голове и тупую тянущую боль внизу живота из-за месячных. «Быть женщиной — чертова мука». — Что у тебя тут? — А, — вытянув руки, Рика продемонстрировала ей журнал «Десерты для гурманов» с напечатанной на обложке фотографией яблочного кобблера с подпеченной корочкой, политого ванильным соусом («Двенадцать сезонных моти с хакуто», «Песочный торт с лимонным кремом и глазурью из белого шоколада с фисташкой», «Крем-брюле с солёной карамелью»). — Это кулинарный журнал. Продавец в киоске сказал, что в нём куча рецептов. Я хочу приготовить Такахаси на день рождения торт, но я не знаю, какой из них выбрать… И я не умею готовить торты. Вы мне поможете? — Так вы с Такахаси помирились? — спросила Морена с улыбкой, но Рика, сделав вид, что не расслышала, принялась сворачивать журнал в тугую трубочку. Вид у неё после высказанного предположения стал нерадостный. — Рика? — Кхм-м… — почесывая нос, Рика отвела взгляд в сторону. — Не совсем… То есть… Нет. — со вздохом. Плечи её поникли. — Но я всё равно хочу сделать торт… И подарок у меня уже есть. Если мы даже не помиримся, я что-нибудь придумаю. — Скучаешь по нему, да? — спросила Морена тихо, с печалью, погладив её щеку согнутыми костяшками пальцем. Морена смотрела до того обезоруживающе, что изворачиваться показалось глупым и ненужным. — Да нормально всё. — коряво усмехнулась Рика, но, поймав взгляд служанки, вздохнула. — Ладно, не всё нормально. — Некоторые вещи бывает слишком трудно объяснять. Такахаси был для неё воздухом, а теперь ей нечем дышать — как такое объяснишь? — Ты пробовала говорить с ним? — Нет, — Рика пожала плечами и машинально ковырнула заусенец. — Зачем? — Чтобы сказать, что чувствуешь. — А толку-то. — пробормотала она, невольно обернувшись в сторону поместья, словно её тянуло туда непреодолимой силой. — Это ничего не изменит. Я дура, Морена-сан. Я ведь думала все это время, что его можно вылечить, а на самом деле нет и никого не слушала. Если б я не уговорила его уехать в столицу, то он бы не был сейчас в инвалидном кресле. Всё из-за того, что я наобещала ему, что он будет как все, и он мне поверил. Такахаси хоть на костылях, но хотя бы сам ходил, а теперь неизвестно, что будет с его ногами. — Рика, это полная чушь. Тут нет твоей вины. Ты хотела как лучше. — Ага. И что получилось? — она криво ухмыльнулась с болью в глазах. — Ладно, не важно. — сказала она таким — «проехали» тоном. — Ничего, кроха, всё образуется. Помиритесь, никуда не денитесь. Такахаси тебя ни в чем не винит, даже не думай, и ты сама не смей себя корить. Ну? — служанка села возле неё на корточки, потрепала по прядкам на затылке с сочувственной улыбкой. — Веришь мне? — Рика дёрнула плечом. — А с тортиком я тебе помогу. — Морена-сан, с вами все в порядке? — Конечно. Что может быть не так? — продолжая улыбаться, Морена встала, смахнула пот со лба, но её улыбка была какой-то нервной. Глядя на служанку, Рика прищурилась. В последние дни в служанке появилась вязкая, еле уловимая нездоровость. Морена выглядела увядшей, блеклой и дряблой, как цветочные отходы: тёмные круги вокруг глаз, отрывистость в голосе, едва заметная глазу напряжение в осанке. — Пойдем в дом, кроха. Ну и пекло! Жара стоит прямо невозможная. Душно же, скажи? Я слышала утром по радио, что после обеда обещают грозу, но на небе что-то пока ни облачка. — Да… Грозу… — промямлила Рика.       Морена повела её в дом. Зайдя на кухню, Рика расслышала звуки популярнейшей программы на «Соно Котоба Какин», до нереального знакомый голос диктора, который озвучивал номера победителей популярнейшей такаракудзи «Йосида» («Призовой фонд — сто миллионов дзени, др-р-узья мои! Я надеюсь, каждый из вас, кто слушает нашу радиостанцию прямо сейчас, успели сходить в храм и помолиться госпоже Бэнтэн!»), дурманное спокойствие — то же теплое мурлыканье вечернего радио, под которое она так часто слышала, когда приходила в прозекторскую к Нараки и Шиф. Стопки книг на полу — поваренные книги, старые романы, газеты, журналы; полки тесно уставлены дешевым фарфором — с полдюжины разных узоров. Возле окна у старенького телескопического телевизора сложила руки в благословении деревянная фигура Хотэя и чётки. Струны дождя неслись по серому подоконнику, на котором стояли вазы из стекляшек с сушеными, скрученными листьями папоротников, веточки черемухи, тополя и вербы с узкими листьями и пушистыми сережками. Рика поигралась с одной из них и увидела банки с мутным желтоватым содержимым, в котором плавало нечто похожее на трутовик, который растёт на стволах деревьях. — А это что? — Это комбуча. Чайный гриб. — Чайный? — Рика наморщила лоб. — То есть, этот напиток…э-э-э… грибной чай? — Не совсем. Гриб растёт в сладком чае, и получается напиток, который также называется, комбуча. Кажется, Нанао растит эти свои грибы на ассаме. — Он вкусный? — На любителя, кроха. Их выращивает Нанао. Вычитала в каком-то журнале, что комбуча помогает бороться с тягой к сигаретам. Пытается бросить курить. — пояснила Морена. — А-а. — протянула Рика, чуть-чуть приподняла марлю с горлышка, принюхалась и сморщила нос. — Фу-у-у! Пахнет, как потные носки! — поспешно вернув марлевую тряпочку на место, она ставит банку на подоконник. — Будем надеяться, что на вкус он лучше чем на запах. — Морена засмеялась.       К пробковой доске над банками с комбучей прикреплен гвоздиком листочек с расписанием, кто когда смотрит свои телепередачи. Рика увидела, что напротив вечера пятницы — а сегодня была пятница — стоит имя Морены. — Морена-сан, а вы какую передачу любите смотреть? — М-м, есть такая программа, «Сибай»…— протянула служанка, наводя порядок на плите. — Не то, чтобы моя любимая, но когда ничего интересного по каналам не нахожу, то включаю её. Это телевикторина. Ведущий задает много интересных вопросов о истории, географии и дзюнбунгаку. Я оттуда много чего узнала. Тебе бы тоже понравилось. — О, вы любите телевикторины?! Хотя ничего удивительного, вы же поклонница кроссвордов… Знаете, Нацуки обожал «Кто хочет стать миллионером». Вы видели её? — Да, пару раз, но она идет не в мое время по расписанию. В ней есть интересные вопросы. — Ага. Мы как-то с Нацу смогли до пятого вопроса, представляете? — Кажется, в этой передаче вопросы разделены по уровням, разве нет? Первые пять это, вроде как, самые лёгкие вопросы. — Ну спасибо, Морена-сан, я поняла ваш намёк. — пробубнила Рика. — Кроха, я не намекала на то, что ты глупышка. — Сейчас я смогла бы ответить на больше вопросов. На семь уж точно. Или даже на десять! За десять вопросов дают сто пятьдесят тысяч дзени. — Я вообще в этом не сомневаюсь.       Морена усадила её за стол, сдвинув в сторону старые газеты, разгаданные сборники судоку и номера журнала «Асахи», протерла его тряпочкой от кофейных пятен и крошек. Рика залезла на стул, Морена уселась рядом, закатывая рукава хадаги. — Показывай, кроха, что тут у тебя. Я, правда, признаюсь, не слишком часто занимаюсь выпечкой, опыта у меня для сложных рецептов будет маловато.       Рика с готовностью раскрыла журнал. Издание предлагало множество рецептов разнообразных десертов, включая те, что были популярны на Западе, традиционных, включая нингё-яки, и когда Рика впервые пролистала журнал, глаза у неё разбежались: шоколадный торт с арахисом и соленой карамелью, лимонный тарт из песочного теста с миндальными хлопьями, муссовый торт с кофейными коржами, облитый шоколадом, из слоенного теста с мёдом и заварным кремом, с вишней в коньячной пропитке и сахарной пудрой… По сладкому она сходила с ума, и готова была уминать пирожные на завтрак, обед и на ужин — да хоть вместо завтрака, обеда и ужина. Даже Такахаси, который к сладкому тоже был неравнодушен, и то за завтраком косо поглядывал на то, как она поглощает ягодный джем и шоколадную пасту прямо из банки. — Мне больше всего понравился этот, — сглатывая слюну, Рика ткнула в картинку с бисквитным тортом со сливочным кремом, взбитыми сливками и свежей клубникой. — Такахаси обожает взбитые сливки. Мама готовила нам на день рождения похожий. — Хм-м… — Морена бегло пробежалась взглядом по рецепту, — Ну что ж, по описанию как будто не так уж и сложно. Будь по-твоему, давай попробуем. — Прямо сейчас? — с удивлением спросила Рика. — Как я уже говорила, кроха, я не сильна в выпечке, поэтому мне нужно опробовать рецепт прежде, чем делать его для Такахаси. Когда у него, кстати, день рождения? — Двадцатого августа. — ни на секунду не задумавшись, ответила Рика. — Ему исполнится двенадцать. А у вас когда день рождения, Морена-сан? — У меня-то? Второго сентября.       «В сентябре?!». Рика ужаснулась. У Морены день рождения через две недели, а она растранжирила почти всё, что отправил ей Сейширо-сан! И на что, собственно, кроме подарка Такахаси и книжки? На шоколадные батончики и мармелад с жвачкой! Сколько у неё осталось, дзени шестьсот-семьсот? Надо было узнать о её дне рождении ещё давным-давно! Ну почему она такая дура? И что теперь делать? Нельзя же было ничего ей не дарить. Нет, ни в коем случае. Она была просто обязана что-нибудь придумать. — Что это с тобой? — спросила Морена, увидев, наверное, какое у неё сделалось лицо. — Эм-м… Ничего, — Рика, кашлянув, оглянулась вокруг, и спросила, пока Морена хлопотала, вытаскивая из холодильника, шкафчиков и ящичков нужные ингредиенты. — А с кем вы будете праздновать? — Я не праздную дни рождения, кроха, — невозмутимо ответила служанка, садясь на корточки, чтобы вытащить железную банку с мукой. — Чего? — спросила Рика таким тоном, словно Морена призналась ей в том, что по ночам занимается спиритическими сеансами. — Как это — не празднуете? Почему? — Потому что не праздную. — Исчерпывающий ответ, Морена-сан, — хмыкнула Рика, обводя пальцем пятнышко на скатерти. — В том месте, где я росла, никто не праздновал дни рождения. — Морена воздрузила на стол муку, пачку сахара, сливочное масло в маслёнке, яйца, ванилин и разрыхлитель. — К тому же, я даже не знаю, точно ли в этот ли день родилась. Воспитатели нашли меня, как сами говорили, шестого сентября, и предположили, что раз мне несколько дней от роду, то значит можно выбрать любой минувший день. Я могла родиться и тридцать первого августа. Думаю, нет смысла праздновать день рождения, если не знаешь, когда он на самом деле. — Вы можете думать, что родились второго сентября. — скрестив руки на столе, Рика уложила на них голову. — Я бы так и поступила, если бы точно не знала. У любого человека должен быть день рождения. — Неужели это так важно? — Это очень важно. Это праздник для тех, кто вас любит, и повод для радости для людей, которые встретили вас, что вы есть в их жизни благодаря тому, что вы появились на свет. То, что вы родились, большое счастье. — Рика отвела взгляд в сторону окна. — Жаль, что вы так не считаете.       Остановившись, Морена повернулась и взглянула на Рику. В её словах мелькнуло что-то неуловимо знакомое — обрывок ускользающего ритма, отдельные слова, которые она будто уже когда-то слышала. Её губы зашевелились, как у немого в попытке произнести какие-то внятные звуки, но звуков не вышло. — По-твоему, это счастье? — А почему нет? — в ответ. — Меня каждый день радует мысль, что я увижу вас, несмотря ни на что, даже если вы куда-то спешите и у вас нет времени со мной поболтать. Прямо тут теплеет, как будто греет солнышко, — Рика ткнула себя в грудь. — а это вы. Ваша забота и вообще… Всё что вы для меня делаете. И Такахаси к вам привязался… Вы нам как старшая сестра. — Рика, закусив губу, замолчала. — Но когда я думаю о вас, мне становится грустно. Из-за того, какой жизнью вы живёте. Это нечестно. — В мире много нечестного творится с людьми. — Если бы я могла что-то сделать для вас… — Тебе не нужно думать обо мне, Рика. Я больше волнуюсь за тебя.       Рика взглянула на неё, и каким-то образом поняла, что скрывалось под последней фразой. — Гирей-сан сожалеет, что тогда вышел из себя. Он попросил у меня прощения. — Хорошо.       Морена молча ссыпала муку из банки в мерный стакан, не произнося ни слова. Стояла такая тишина, что слышно было, как жужжит пара заблудившихся мух. — Вам не нравится Гирей-сан? — Мне не может нравится или не нравится глава клана, Рика. — сказала Морена с некоторым усилием. — Я живу в его доме, и с моей стороны было бы вопиющим неуважением обсуждать как господина Гирея, так и членов его семьи… — Но вам он не нравится.       По лицу Морены пробежала тень. Всякий раз, когда она думала о том вечере, всё в ней будто закипало, злость лезла к ней в душу и заставляла звереть, причем очень, очень сильно. В действительности вопрос стоял только один — его-то и задавал внутренний голос Морены, голос, в отличие от эмоций, холодный и полный прагматизма. Он спрашивал: (Будет ли она в безопасности?)       Глядя со стороны на то, как молодой глава Йонебаяши ведет себя с воспитанницей, Морена задумывалась о жажде власти иного рода... О жажде власти под видом заботы. И этот же голос задавал иной вопрос: (Насколько он опасен?)       На самом деле эти вопросы имели не бог весть какие решения. Вернее, решений никаких не было. Морена ничего не могла сделать, чтобы быть уверенной, что Рике ничего не угрожает. Не было никаких гарантий, что с ней или с другими детьми не могло не случится непоправимого, того, что заставит её всю оставшуюся жизнь ежедневно, ежеминутно жалеть о том, что её не было рядом. Но даже оставшись в поместье, что она могла сделать для неё, кроме того, что придти на помощь, утешить и поддержать? Да ничего.       Морена вдруг осознала, что её небезразличие к её жизни приняло личный характер и мучилась над этими вопросами, судорожно выискивая решение, и в попытках найти его ей не пришло в голову, как горько-ироничны эти мысли: ещё несколько недель назад она засыпала с твердым убеждением, что в своей жизни будет нести ответственность только за саму себя, никого в неё не впуская. А теперь искала варианты, что сделать, чтобы защитить этого ребёнка… — Рика, ты думаешь, что глава наказал тебя заслуженно? — задавая вопрос, Морена тщетно пыталась говорить ровным тоном, хотя ей не стоило задавать этот вопрос — с её стороны это было своего рода манипуляцией. Но она не могла отделаться от желания узнать, что могло спровоцировать его… и каковы шансы, что это произойдет снова.       Ковыряя корочку на губе, Рика, взглянув на неё, жмёт плечами, отводя взгляд. Служанка вздохнула. Она уже пыталась осторожно выспросить у неё, но девочка в своей манере упорно помалкивала, отнекиваясь и даже окольными заходами ни в чем не признавалась. Она понятие не имела, что происходит у той в голове. Но хуже всего было не молчание. Она видела губительное чувство вины и желание получить одобрение, которое её беспокоило — сильно беспокоило. Даже когда они были наедине, Морена замечала, как порой Рика заглядывает ей в глаза, словно пытается залезть к ней в голову, прочесть её мысли, предугадать её желания, ищет в них какой-нибудь намёк, как ей угодить. — Я не знаю. Может быть. — Почему? — Потому что я обманула Гирей-сана. — Как это — обманула? — Не сказала ему о том, о чем должна была сказать. — пробормотала Рика и тут же закрылась, забралась в себя, уползая прочь. Снаружи загремели раскаты грома, небо затянуло серостью и вскоре по козырьку снаружи принялся накрапывать дождь. — Морена-сан, а когда мы будем готовить торт? Я хочу сделать крем, можно? — Рика потянулась к маслёнке, но Морена шлёпнула её по ладони и строго сказала: — Сначала — мыть руки. Бегом. И не забудь про мыло.       Метнувшись к раковине, Рика быстренько помыла руки, вернулась и встала за стол, с готовностью глядя на служанку. — У нас есть все что нужно? — Вроде бы, да, но перед тем, как начать, мы с тобой ещё раз сверимся с рецептом… — она взяла венчик из сотейника, поглядела на него, будто не могла припомнить, зачем это нужно, положила на место. На вылинявшей юбке до щиколоток цвета горчичных зернышек светлело несколько пятнышек от муки. — Сезон клубники уже прошел, но для торта нам с тобой того что есть в огороде хватит. Достань-ка из нижнего ящика пергаментную бумагу, чтобы мы про неё не забыли. — Слушаюсь! — Сначала займемся тестом. — распорядилась служанка, когда Рика принесла бумагу. Так, давай смотреть, — Морена повела пальцем по строчкам, проговаривая себе под нос последовательность шагов. — Нужно разделить яйца на желтки и белки, всыпать к белкам соль, ванилин и половину сахара от общего количества и взбить до плотной пены… Яйца у нас тут. Знаешь, как работать с венчиком? — Морена-сан, вообще-то я почти полгода помогала мико на кухне с заготовками. Уж с венчиком я точно справлюсь. — Рика сказала это чуть ли не с гордостью, но в сущности то была средневековая пытка: режешь лук, терпя невыносимое жжение в глазах, чистишь мешками картошку, сидя на табуретке, согнув спину, лущишь фасоль, просеиваешь муку, замешиваешь тесто из нукапан, лепишь из вареного пресного риса сотни шариков, шинкуешь дайкон, кабачки, имбирь и огурцы для маринованных заготовок на зиму, делать тофу на нигари, от которого кожа на руках пекла и съеживалась, как после бани. — О, прости, я же не знала, что со мной опытный помощник! — отзывается служанка со смехом в голосе. Рика надула щеки — Морена что, смеется над ней? — Взбивать нужно, пока масса не станет сливочного цвета, как пломбир, и настолько плотной, чтобы оставалась на венчике. — А потом? — Потом, — Морена взяла в руку журнал. — «Желтки взбивать с оставшейся половиной сахара до лёгкого побеления…». — Это как? — Морена показала ей картинку. — А-а, понятно. Чтобы как сливочное масло получилось, да? — Похоже на то. Затем нам надо соединить взбитые желтки с белками, хорошо перемешать до однородности и добавить муку, но перед этим её нужно хорошенько просеять… Сито я принесла. Тесто у нас с тобой должно получится, если верить журналу, пышное, воздушное и нежное. Очень на это надеюсь, — пробормотала Морена, хмурясь, почесала переносицу. — Крем делать проще, нужны только сливки, сахарная пудра и ванильный сахар, но его лучше всего взбивать на холодной воде. — А это как? — заволновалась Рика. — Тут ничего сложного, я тебе покажу, а потом сама попробуешь. — взяв с крючка фартук из пеньки в бело-зеленую клеточку, Морена надела его на себя, поискала взглядом по кухне, взяла у духовки чей-то сложенный передник. — Поворачивайся, шеф-повар. — Рика повернулась, и служанка накинула передник на неё, завязав сзади узлом. — Разберемся сначала с тестом, потом пойдем соберем клубнику и займемся кремом… Помню, где-то на кухне завалялся кондитерский мешок, надо глянуть в шкафах, попробуем написать на торте, «С Днём рождения» или что-то в подобном духе… Я, правда, не знаю, как им пользоваться, но, как говорится, глаза бояться, а руки делают, да? В крайнем случае позовем кого-нибудь на подмогу или выложим конфетной присыпкой и кусочками клубники, ты согласна?       Захваченная энтузиазмом, Рика закивала.       Они провели на кухне больше двух с половиной часов и результат превзошел все её самые смелые ожидания. Торт получился намного лучше, чем Рика смела себе вообразить что на вид, что на вкус. Она, конечно, поучаствовала в приготовлении крема, нарвала клубники с куста в огороде и следила за тестом в духовке, но всю важную работу всё-таки проделала Морена, в то время как большую часть времени она путалась у неё под ногами, суя во всё нос, или крутилась рядом на подхвате, подавая служанке то лопаточку, то миску, то ложку, то масло, то сахар, то сотейник или засекала время, когда та просила.       Всё это время, несмотря на видимое спокойствие, Рика чувствовала, как от той веет какой-то взвинченностью, озабоченностью. Замешивая тесто, носком дзори служанка отбивала на полу частую, беспокойную дробь и с улыбкой отмахивалась, когда Рика на неё поглядывала. Ей было не по себе, но спрашивать, в чём дело, не спрашивала — Морена была молчуньей похлеще неё.       Когда Морена, надев рукавицы, вынимала торт из духовки (запах выпечки стоял на всю кухню), зашла Нанао — и остановилась, как вкопанная. При виде последствий готовки служанка замерла на пороге, с поднятой бровью оглядывая устроенный ими бардак: гору немытой посуды в раковине, стол в пятнах от крема, грязные ножи на разделочной доске, сугробы просыпанного сахара на столе. — Что это вы тут устроили? — Здрасьте, Нанао-сан! — бодро поздоровалась Рика, первая заметившая служанку. От близости к духовке щеки у неё пылали. — Здрасьте, — передразнила служанка немного сварливо. — Ну и кто всё это убирать будет? — Не бухти, Нано-чан, мы всё уберем. — отозвалась Морена, ногой закрывая дверцу старенькой, дышащей на ладан чугунной духовки. — Если Сидан увидит бардак, получите обе по шее, так что советую побыстрее. — Спасибо за предупреждение, Нанао-чан, чтоб мы без тебя делали, — с долей иронией протянула Морена.       Позже они с Мореной сидели на энгаве, пили чай, заваренный на листьях анчаны, нежно-сиреневый, как лепестки фиалки, и разговаривали. Служанка, как птичка, щипала тоненький ломтик торта, в то время как она слопала большой кусок, который взрослому было бы многовато, и ещё доела остатки за ней. — Ну что, по-моему, торт удался? — Не то слово, Морена-сан! Такахаси будет в восторге! — Я рада, что у нас всё получилось. — довольно кивнула служанка. — Приготовим его за день-два до дня рождения, чтобы бисквит как следует пропитался кремом.       Начался дождь. Надвигалась осень. Листья на клёнах, дубах и каштанах с каждым днём становились желтее и опадали. Прямо возле энгавы рос огромный клён, скрывая своей листвою небо. Морена взглянула наверх и заметила: — Ещё немножко — и будет очень красиво. Всё покроется жёлтыми листьями, а земля внизу вся будет засыпана золотой опавшей листвою.       Ливень иссяк, дождь теперь лишь слабо накрапывал, в прорехах между серыми тучами сквозило чистое небо. Робкий, тусклый свет прячущегося за плотной грядой облаков солнца освещал верхушки деревьев. Щебетали птицы, кормились насекомые, ручей, журча, впадал в озеро, где плавали листья кувшинок за дымкой нависшей над гладью завесой тумана, превращая сад в призрачный мир. Прошел дождь, усеяв каплями лепестки, мох, листья и закончился, сделав сад еще прекраснее, но вскоре воздух сотряс очередной раскат грома, дающий понять, что это всего лишь передышка. И летом, и весной, и зимой поместье рода не теряло своего гордого великолепия, но осенью приобретало особое очарование, осенью и дом, здешние края становились совсем другими — нагими, печальными, прекрасными, когда все было покрыто желтыми листьями гинкго, багровыми — клёна и бурыми — дуба, буйство позолоты и багрянца.       Погода клонила в сон. Какое-то время Рика держалась, зевая и поклевывая носом, пока несмело не придвинулась к служанке, ткнулась головой ей в колени и, свернувшись рядом в клубок, задремала.       Морена, помедлив, несмело притянула приластившегося к ней ребенка, с необъяснимой внутренней дрожью ощущая тепло маленького тела рядом, слыша сопение и умиротворенное дыхание дрёмы. Губы дрогнули в улыбке. Не желая будить, служанка поглаживала её по голове и по плечам. Обычно Рика вела себя сдержанно и не позволяла с собой нежничать, но порой вела себя, словно кошка — могла вдруг прильнуть, выпрашивая ласку, и как только получала, сразу же отстранялась. Но не в этот раз. Морена подумала, что, возможно, что-то случилось. Но могло ведь и не случится — разве того, что уже случилось, недостаточно?       Глядя на то, как на природу обрушивается дождь и слушая ровный шум его капель, Морена рассеянно пропускала меж пальцев короткие прядки волос, поражаясь тому, что это маленькое существо доверяет ей больше, чем она сама себе. Прижимаясь щекой к бедру, Рика сжимала в кулаке её хадаги. Служанка заправила за ухо упавшую на прикрытый глаз прядь волос, замечая, что синяк под ним стал желтее и постепенно сходил, а рана на губе почти зажила. Ни следов, ни шрамов, скорее всего, не останется, но не здесь. Пальцем Морена дотронулась заживающего рубчика, нежно-розового, покрытого корочкой, который скоро побледнеет и будет едва заметен для окружающих, но шрам останется с ней на всю жизнь в любом случае — Рика будет видеть его каждый раз при взгляде на свое отражение в зеркале.       При очередном раскате грома девочка дёрнулась; на лбу пролег залом. Морена разгладила его большим пальцем. Рика оказалась в мире, в котором ей не место, с установками, которых не должно быть у детей, уверенная, что не может быть слабой. Что если не хочет потеряться в жизни, то должна выгрызать её, не заслуживает счастья в ней безусловно и должна заработать на него право. В то время Морена видела по-настоящему смелого человека. Но видела и ужас. Страдание, выживание. Трагедию.       В такие минуты казалось, что жизнь это не дар, за которой люди должны быть благодарны, а бремя, которое они вынуждены нести против воли.        Воспитатели трущобных приютов в Шионе брали детей любого возраста и любого происхождения, лишь бы им платили — Шион производил ежегодно свыше десяти тысяч новых подкидышей, незаконнорожденных и сирот. Она пережила всех грудничков своего возраста, попавших в приют в то же время, что и она — все, кроме неё, померли до года, и пережила почти всех маленьких постояльцев возраста до пяти лет. Это было своего рода достижением для сиротского дома, чьи потери составляли восемь десятых подкидышей — выживали, в основном, дети от восьми до четырнадцати. Она хлебала водянистые супы с очистками, обходилась самым жидким и просроченным рисовым молоком, переваривала плесневый хлеб, испорченную рыбу, гнилые овощи и любые объедки, которые находила —траву, грибы, мертвых птиц, живя скорее животного, чем человека жизнью. На протяжении своего детства она пережила холеру, брюшной тиф, ветряную оспу, дизентерию, корь и дифтерию, укусы крыс, москитов, платяных вшей, змей, пауков, клещей и прочих летающих и ползучих тварей. У неё остались шрамы, и оспины — но ничто из этого её не убило. В четыре года, после укуса крысы, она заболела малой чумой, которая у детей обычно имела смертельный исход. У неё вообще не было шанса остаться в живых, но, против всякого ожидания, она выздоровела. Однажды, когда ей было шесть лет, дети сговорились её задушить. Они накинулись на неё скором и навалили ей на лицо кучу тряпья, и держали, пока она не перестала вопить и брыкаться, и не затихла. Убрав тряпье, дети увидели, что она была вся измочалена, истерзана, вся в синяках, но не мертва, и накинулась на них со всей злобой и свирепостью, которая в ней бурлила.       Даже воспитатели поражались её какой-то сверхестественной неубиваемости. Она была неприхотливой, выносливой и живучей, как приспособившееся насекомое, а безопасность, внимание, нежность, любовь и тому подобные вещи, в которых нуждается ребенок, Морена сама себя лишила в детстве, чтобы выжить — выросшая без любви, выжившая без душевной человеческой теплоты из одного только упрямства. Тот, кто подобно ей пережил собственное рождение среди отбросов, уже не так-то легко позволит сжить себя со свету.        И она жила, как одичалая, не ожидая лучших времен, пока в восемь лет в приют не пришел человек с моном клана кугэ на спине. Тогда её мир перевернулся с ног на голову. Тогда, по малости лет, Морене чудилось, будто жизнь её после этого невероятного во всех смыслах поворота судьбы станет совершенно иной нежели та, что готовилась для неё, останься она в Джундайре. Отчасти так оно и было — жизнь стала другой, теплее и сытнее. Но смысла в ней как не было, так и не прибавилось.       Так и текло время. Она жила свою скромную, неприметную жизнь, одинокая, как клещ, который сидит и вынюхивает, годами вынюхивает на расстоянии. Держась обособленно, не забывая, где её место, потому не чувствовала нужды перекраивать и переделывать себя — служение клану внесло некоторые коррективы, поумерив в ней злобность, загасив пыл и воспитав послушание. Морена сделала себя гладкой и плотной, чтобы ничто и никто не смог проникнуть внутрь и не растоптал её, с одним лишь желанием жить — бессмысленным желанием, потому как жить ей было не для чего и не для кого, и каждый день испытывала стыд за то, что жила, не понимая смыла собственного существования, готовая к тому, что так будет всегда, говоря себе, что её жизнь слишком ничтожна, чтобы наделять её смыслом и иметь над ней власть. Вся жизнь — в илистом болоте, болтаясь от берега к берегу, и деревья вокруг нависали над ней, заслоняли свет, так что было не разглядеть, впадала ли в её болото река. Казалось, что оно было закрытым миром, где она могла проплавать годы и десятилетия — всю свою жизнь, — слепо тыкаясь из стороны в сторону в поисках выхода, которого нет, которого там и не было никогда. Но…       Но. Ах это «но»…       Буддизм говорит, что любовь — спасительный путь из бездны одиночества и сожалений. Её собственный, небогатый жизненный опыт доказывал обратное. Что любовь — не спасение, а скорбь и бремя, и лучше идти по жизни свободным от бремени, в болезненно одинокой, но в безопасной тишине. Любовь заставляет принимать необдуманные решения, лишает осторожности и поднимает бури сильных и опасных эмоций — слишком опасных в её положении.       Но в последнее время её отстраненность стачивалась во что-то занозистое, зазубренное, разваливается на сухие щепочки, и придумывала любые отговорки, лишь бы не признавать, что привязалась к девочке. Нанао с хохотком говорила, что она, мол, впала в детство или в ней разыгрался неведомо откуда взявшийся родительский инстинкт. И Морена не могла сказать ничего в ответ. Сердце далеко не всегда внимательно к разуму. Не получалось умертвить непознанное доныне чувство, топившее все на своем пути, к этому живому, чуткому существу, пока ещё способному ответить теплом на тепло. Морена удивлялась своей любви, не зная, куда её деть и как с ней быть; ей хотелось в одно и то же время и лелеять, и нещадно бить это существо, чтобы оно превратилось во что-то сильное, пригодное для жизни в мире, в котором ему не место.       Спустя какое-то время Рика проснулась, но ей было слишком тепло и уютно, чтобы покидать колени служанки — уйдет, когда прогонят. Если б даже снаружи сгорел весь мир, она ничего бы не заметила. Но Морена её не прогоняла, и под шум накрапывающего дождя они то заводят, то обрывают путаную полубеседу. Несколько раз Рика уже почти снова засыпала, но изо всех сил старалась не заснуть, и вдруг услышала, как служанка окликает её до того серьезным голосом, что у неё живот свело. — Что такое? — спрашивает она, приподнимаясь на локте, и лицо у Морены такое замершее, такое строгое, что ей становится страшно. — Морена-сан? — говорит Рика. — Пожалуйста, скажите что-нибудь. Случилось что-то плохое? — спрашивает. Потом начинает умолять, потому что Морена все никак не соберется с духом. — Морена-сан, не надо так.       Она слышит, как служанка дышит — дышит медленно. — Я скоро уеду, Рика. — сказала она так тихо, что Рика усомнилась, правильно ли расслышала.       Сначала она не поняла. Ну, уезжает — и что? Морена раз в неделю всегда ездила по каким-нибудь поручениям в город. И тут она понимает, что её слова можно истолковать только одним способом. — Уедете? Куда? — В Датокобэ, с семьей господина Андо.       Рика моргнула. Морена смотрела перед собой, на поместье, скрытое за зарослями бамбукового тростника. Она вся ушла в этот взгляд, не замечая, что за ней наблюдают. — И надолго? — Надолго. — «Надолго» — повторила про себя Рика. Надолго — это растяжимое понятие, почти бесконечное. — Меня взяли служанкой к ним в дом. — Нет! — закричала Рика, и сама зажмурилась от того, что закричала: — Зачем?! — Потому что так было решено. — Но почему… Как… Почему вам?! Почему именно вы?! Пусть возьмут себе кого-то другого! Зачем им вы?! — Так получилось, что именно я должна уехать. К сожалению, с этим ничего не поделаешь. Мне бы хотелось остаться, но я должна уехать. Это мой долг. — голос служанки был чужим — словно речь шла о чем-то, чего ей не полагалось знать. Как будто она говорила ей что-то — и в то же самое время что-то скрывала. Это сбило Рику с толку. — Нет… Нет, Морена-сан, пожалуйста, останьтесь, пожалуйста! Ну прошу вас!       Морена увидела, что на её глаза навернулись слезы. Ей вдруг хотелось что-нибудь расколошматить. Разнести этот дом в щепки. — Так надо, Рика.       Морена повторяла и повторяла эти слова, пока Рика не залезла на неё, обнимая за шею, и уткнулась во влажную кожу носом, шумно пыхтя, стискивая так, что ей становится нечем дышать. За два с лишним месяца ее тело благодаря тренировкам стало крепче — по-прежнему худенькое, но уже с поджарыми мышцами, в ручках чувствуется крепнущая сила. От кожи Морены исходила смесь теплого мускуса кожи, сушеных листьев ветивера, соли и дождя. — Мне-то почему не сказать? — Голос девочки дрожал от обиды. Уголки её рта искривились, как у капризного ребенка. — Вас за что-то наказывают? — Нет, кроха, конечно же нет. Просто я нужна господину Андо и госпоже Арисаве. Прошу, поверь мне. — Морена посмотрела на неё в надежде. — Мне очень жаль, что я уезжаю.       Но девочка продолжала цепляться за неё, будто отчаянно пытаясь продлить время перед расставанием. — Что я без вас буду делать? — жалко промямлила Рика. Ее голос был хриплым и едва слышным. Она ненавидела себя за то, что распустила нюни, хнычет и причитает, как плакса, чуть что подкатывающие к глазам, за свою слабость, но боль и отчаяние закручивали её спиралью.       Морена погладила её по голове, похлопала по спине, стараясь успокоить, приободрить, говорила какие-то утешительные глупости, говорила, что будет скучать, обязательно будет, но вскоре она о ней позабудет, что все у неё в жизни наладится, всё будет замечательно, и еще какие-то лживые слова. Рика затихла, прекратив плакать, и ни на что не реагировала. — Как вы могли такое сказать? — в какой-то момент раздался глухой голос снизу. — Я вас не забуду. Это вы обо мне скоро забудете. — Кроха… — Пожалуйста, останьтесь! Зачем вам уезжать? Вы же хорошая служанка! Они не должны вас отпускать! — Всё уже решено. Я должна подчинится, у меня нет другого выбора… — Пусть тот, кто так решил, возьмет кого-то другого вместо вас. — продолжал упрямо твердить ребенок. — А вы никуда не уедете. — Это невозможно, я не… — Но вы даже не хотите попытаться!       Уткнувшись головой в бедро служанке, Рика спрятала лицо в складках её юбки. Не прошло и минуты, как Морена ощутила под рукой, как плечи задрожали, и услышала, как, заскулив, Рика расплакалась — её тело вскидывалось вместе с горькими, неудержимыми, неутешительными всхлипами. Морена вдруг почувствовала себя деревом с расшатанными корнями, которое вот-вот рухнет от порыва ветра. — Прошу тебя, не надо, — сумела выдавить она через силу, попытавшись сказать, что её отъезд не горе, чтобы лить по нему слёзы, но, судя по всему, для ребёнка это было самое что ни на есть горе, которое нельзя было пережить иначе, кроме как оплакать. Её отчаяние накрыло Морену с такой сокрушительной силой, что у неё внутри всё сжалось. Господи, помоги мне, прекрати эту боль, прекрати эту боль, сделай что-то, чтобы эта боль прекратилась. — Перестань, — выдохнув. — Милая, пожалуйста, хватит…       Но как бы служанка не просила, она не могла. Рика рыдала так долго, что уже сама не понимала, отчего, по чему и по кому. Сначала её оставили мама и старшие братья. Потом Ренджи. Хиде, Тецуро, Юи и все их с Такахаси друзья не отвечали на письма. От Шиф с Нараки тоже не было ответа. Скоро у неё не будет Сейширо-сана. И теперь ещё и Морена. Она и опомниться не успела, как прежняя, только налаженная жизнь рассыпалась у неё на глазах с такой скоростью, что голова шла кругом, и теперь у неё снова забирали людей безо всякого спроса и разрешения, одного за другим. Боги посылают добрые и худые времена, и желают, чтобы в плохие времена мы не причитали, а вели себя мужественно, но у неё уже не было на это сил. Зачем они сначала дают, а потом отбирают?         Морена подняла её за плечи, усадила к себе на колени. Ветер усилился, и тонкие кости заломило от холода. В тишине повисло нечто, чему не удавалось подобрать названия. Покрасневшими глазами Рика смотрела на неё в упор, потирая искусанные губы. На лице Морены застыло странное болезненное выражение. Рассердила её? Огорчила? — Кроха, я не прошу тебя понять. Ты и не обязана, потому что у тебя своя жизнь, а у меня своя, но прими, что так надо. Я должна уехать, и не могу поступить иначе, как бы мне не хотелось остаться. Я уже говорила тебе… Я говорила, что пока служу клану, то должна подчиняться и исполнять их волю. — И когда вы вернетесь? — Я не знаю. Через год. Может, два. Или больше. — солгала Морена. — Я не знаю. — Не знаете, — повторила в опустошительном смятении, а в животе будто что-то расплавилось, и снова почувствовала, как к горлу подкатывает ком, и пришлось приложить немало усилий, чтобы его проглотить.       Морена обняла её. Рика достаточно податливо подчинилась, но не обняла её в ответ. Будто держала в объятиях набитую войлоком куклу. — Мне бы хотелось сказать, что я скоро вернусь, но это зависит не от меня… Рика, посмотри на меня. Скоро Обон. В городе в эти дни проходит фестиваль. Мы можем сходить на него вместе, если только ты хочешь. — вместо ответа Рика уставилась на созвездие веснушек возле уголка глаза. Чем больше слов было сказано, чем больше девочка замыкалась в себе. — Ну, пойдем? Что скажешь? — Ладно, — пробормотала. — Давайте сходим.       Она замолчала, но и без слов было ясно, как она подавлена. Глаза её напоминали затянутые мыльной пленкой окна. — Хорошо, — Морена глянула на неё и пошевелила губами, пытаясь улыбнуться, но эта улыбка вышла натянутой, ненастоящей.       Девочка не ответила ни на слова, ни на улыбку, бросив на неё короткий взгляд, но постаралась не встретиться с ней глазами. Морена не могла её в этом винить. Она и сама не хотела бы смотреть ей в глаза.        Рика поднялась с энгавы, порывисто, будто вспомнив о каком-то деле, что позабыла сделать, сказала одними губами «Спасибо», и ушла, не оглядываясь. Угрюмо уставившись себе под ноги, она побрела в сторону поместья. Её сердце готово было разорваться на части.

***

      Такахаси выкатился на инвалидном кресле из коридора в прихожую, собираясь доехать до озера, чтобы посидеть там со сто раз перечитанным танкобоном «Пауэр-Клинеры». От того, что он больше недели безвылазно торчал в комнате, его уже мутило, и начались, как ему казалось, симптомы клаустрофобии. Такахаси не был уверен, что это именно клаустрофобия, но от нахождения в замкнутом помещении ему тоже становилось дурно.        Но не успел он подъехать к пороге, как в дверь стремительно вошла Рика — так кошки вырываются на волю из надоевшего помещения. Она прошла мимо, сунув руки в карманы, и даже не взглянула на него. Не было даже уверенности в том, что она его заметила.       Такахаси проводил её взглядом, а потом и вовсе развернулся в кресле, глядя ей вслед. Её шаги по лестнице были легкими — не звуки, а какой-то шепот, и двигалась она медленно и с трудом, как будто пополнела фунтов на двадцать. Они по-прежнему с ней не разговаривали, но Рику он знал, и знал, как та выглядит, когда что-то не так — вид у неё был отстраненный, словно она не вполне пребывала здесь, а находилась где-то глубоко внутри себя, там, куда даже ему доступ был воспрещен.        Такахаси выехал на улицу и покатил кресло в сторону озера через аллею церцисов.       День был жарким — настоящее пекло, один из последних дней лета и, наверное, самый жаркий. После грозы небо прояснилось, выглянуло солнце. Дождь нисколько не разогнал застоявшийся воздух, и в душном предвечернем зное даже птицы молчали, не имя сил на пение, и лишь вялое потрескивание цикад в кустах азалии и акации прорезывало раскаленную тишину. Крыши чайных домиков только что не дымились; солнечный свет бил прямо ему в глаза. В такие дни не столько видишь, сколько чувствуешь, слышишь, обоняешь: гудение пчел, перечный аромат нагретых на солнце лавровых листьев, странный минеральный привкус во рту, будто катаешь во рту камешек. Жара томила и давила, заставляя размякнуть, а каждое лишнее движение было будто покушением на запас жизненных сил.       Такахаси катил себя в кресле по тропинке, выложенной каменными плитняком, пыхтя от натуги. К середине пути по его лицу лил пот, проступая на волосах и стекая на лоб. Он ехал до тех пор, пока у него не разнылись мышцы в плечах, заставляя его остановиться, чтобы сделать передышку и отдышаться.       Сидя в тени криптомерии, Такахаси восстанавливал дыхания, пережидая, пока пройдет гудящая дрожь в руках, но даже в теньке было невмоготу. Перед глазами слегка плыло. Впечатление было такое, что ещё немного, и мозги начнут варится вкрутую. — Ужас, — пробормотал он. И где была его голова, когда он решил «прогуляться»? Лучше б сидел в комнате с вентилятором, ей-богу. Но в ней, надо сказать, было ненамного лучше — лопасти просто гоняли горячий воздух по кругу. Как же ему хотелось встать… Увы, его ноги, вернее то, что от них осталось, не дадут ему это сделать.       Если не обращать внимание на то, что он прикован к инвалидному креслу (не обращать внимание!), то в целом он чувствовал себя сносно. Но первые дни… было тяжко.       После операции у него начался сильный жар, который в первые дни сопровождался испариной. Ему казалось, что вся нижняя часть его тела превратилась в один оголенный нерв, поистервшийся с обеих концов; казалось, упади на него хоть капля воды, он весь зашипит и заискрит. А потом в левой ноге, под коленкой, появилась боль — жгучая, разрывающая, неустанная, неописуемая боль, которую Такахаси никогда ещё не испытывал, в ногу будто всаживали раскаленный штырь, просверливали, вкручивали прямо в кость. Малейшее движение вызывало взрыв такой боли, что у него темнело в глазах, а разум куда-то отъезжал, и он не мог думать больше ни о чем. И хоть большая часть времени в реанимации он провел в полубреду под действием обезболивающих, он помнил, что в краткие моменты прояснения рассудка, когда приходил в себя, эта боль набрасывалась на него, словно стая изголодавшихся шакалов, заставляя выть и корчиться на койке, пока медсестра не вкатывала ему в укол, от которого он почти мгновенно отключался. Вряд ли укол был предназначен для этого, но, по всей видимости, его организм, вконец вымотанный, был способен реагировать на него именно так.       На протяжении всех дней в него постоянно вливали капельницы с какими-то растворами разного объема и цвета, и после каждой он надеялся, что ему станет хоть чуть-чуть получше. Не становилось.       На пятый день пребывания в отделении интенсивной терапии он впервые увидел причину озабоченных лиц врачей, целыми днями снующих к нему туда-сюда. Такахаси догадался, что они снимали повязки и смотрели его ноги в то время, пока он спал — то ли им было так удобно, то ли они не хотели пугать его тем, что скрывается под повязками, то ли опасались, что он не дастся им из-за боли, то ли все вместе. Пока с ноги разматывали повязку, он сидел в постели, замерев со стиснутыми зубами, но когда последний моток бинта упал на пол, и он повернулся, то чуть не заорал.       Под коленкой — набухший, багровый, вздутый нарыв, размером с его кулак, извергавший мерзкую, расцвеченную желтыми потеками слизь вместе со струйкой кровавого зловонного гноя. Кожа вокруг нарыва была покрасневшая и отекшая. При виде нарыва в голове у него опустело — все мысли просто вылетели из неё, оставляя его наедине с… этой штукой. Она омерзительно выглядела, она омерзительно пахла, она сочилась мерзостью, и это было в его теле. Этот и был источник той невыносимой боли, вгрызшейся в его ногу и не отпускавший сутки напролёт.       Когда врач принялся вычищать нарыв от гноя, Такахаси, отвернувшись, пялился в окно, не обращая внимания ни на что. Крови он не боялся, но не мог спокойно смотреть на гной, на гниение и на то, как его тело в отчаянной попытке излечиться убивает часть себя. Осталась лишь изувеченная плоть. Бессильная. Вызывавшая разве что презрение. И в то же время жалость. Ноги, которые принесли ему столько бед, столько боли, ноги, которые его не слушались, мешали жить, испортили ему детство, на которые чужие люди тратили уйму денег. И все равно — они его. Это его ноги.       Он проторчал в больнице почти две недели. Раньше ноги никогда не болели так, что он даже сесть не мог, и сама боль была другой, и появлялась лишь когда он сильно перенапрягался. Но после операции уже к обеду у него не оставалось ни на что сил, и он целыми днями спал или, если не удавалось заснуть, лежал, считая минуты до сна. Он никогда так быстро не уставал. Когда его перевели в палату, непереносимая боль ослабела, но не ушла полностью — он засыпал под непрерывное глухое биение боли и под него же просыпался. Боль не имела паузы, не утихала круглые сутки, но терпеть её было можно — саднящий, действующий на нервы дискомфорт.       После того, как он начал садится на кровати, Такахаси чаял надежду, что скоро ему разрешать встать, пробовать ходить, но все эти надежды раскрошились об категорический запрет — только инвалидное кресло. И точка. Никаких костылей, никаких ходунков. Нога с пораженной инфекцией костью должна быть неподвижна. Вайшу-сан и другие врачи заверяли его, что кресло лишь временная мера, пока ему не удалят гнойный очаг из кости (опять операция!), но когда его прикатили к нему в палату, у него, неожиданно даже для самого себя, случилась истерика. Он жутко перепугал медсестру, которая попыталась его успокоить — без особого успеха.              Инвалидное кресло, воплощение его страшного кошмара, его личный Боггарт, стояло посреди палаты. При виде него Такахаси захлестывало отчаянием. Ему чудилось, что у кресла вот-вот появятся клыки, которыми оно плотоядно оскалится и прошипит: «Вот мы, наконец, и встретились, мой мальчик».       На следующий день во время обхода, Вайшу-сан сдержанным, но твёрдым, непререкаемым тоном вставил ему мозги, сказав, что без кресла его шансы поправится и встать на ноги будут нулевыми, и у него есть только два варианта — либо он бережет себя сейчас и пользуется креслом, либо упрямиться, но тогда может забыть о том, как ходить на своих двоих. Такахаси послушался. Ему больше вообще ничего не оставалось, кроме как делать то, что ему говорят.       Говорят, существует пять стадий принятия: шок, гнев, торг, отчаяние и принятие. Если бы Такахаси о них знал, то, скорее всего, он бы сказал, что барахтался где-то между стадиями торга и отчаяния, и потому внял словам Вайшу-сана. Он пытался приспособиться — ради своего же блага — к креслу, и к нему даже вернулась вера в то, что если он будет слушаться взрослых, то все каким-то образом исправится; думать, что Вайшу-сан его обманул, и он теперь прикован к креслу на всю жизнь, а его просто пока щадят для того, чтобы позже сообщить сокрушительные новости, было выше его сил.       Поначалу ему было трудно садиться в кресло и управиться с ним — он медленно ездил по своей палате и больничному коридору, то и дело останавливаясь, чтобы перевести дух, или ждал, когда пройдет нытье в руках от непривычной нагрузки.       Накануне перед выпиской, как раз после очередного параолимпийского марафона по отделению, к нему в палату зашёл доктор Вайшу. — Ну что, Такахаси, готов домой?       «Домой?». Такахаси даже сперва не понял, о чем это он, но потом до него дошло, что тот говорит о поместье Йонебаяши. Он так привык, что его дом — Шинкогёку, что даже по прошествии трёх месяцев при упоминании дома на автомате думал о храме на севере, спрятанном в лесу на холме Сингай, в его затишье, вдалеке от суеты остального мира, где он жил и жил себе, не вспоминая прошлое и не думая о будущем. — Готов, — отозвался Такахаси, запихивая учебники с тетрадками в рюкзак. Он дотронулся до них только раз, до операции, когда приходила Рика. — Тоджи-сан уже приехал?       В прошлом от сдержанности камердинера (или холодности, это уж как посмотреть) ему, бывало, делалось неловко, но в то утро Такахаси был только благодарен за его бесстрастность. Когда инвалидное кресло было загружено в багажник, и он сел в машину, тот только спросил его о самочувствии и, услышав «Ничего» больше к нему не приставал, и всю оставшуюся дорогу они ехали молча. — Ждёт тебя у поста. Я хотел перед выпиской на тебя взглянуть. — Такахаси отметил, что голос у Вайшу-сана серьезный, не пропитанный отвратительным оптимизмом, не бодренький, как у медсестер, которые, приходя ставить капельницы и менять повязки, намекали, что он не должен унывать, что ему надо набраться храбрости и мужества и преодолеть все трудности, как сильный мальчик, как будущий мужчина. Они говорили это так, словно он не имеет прав на отчаяние и безысходность, и его долг — натянуть на себя улыбку и преисполниться позитивом. Мальчики не показывают слабости. Они стискивают зубы и терпят. — Мы с тобой в следующий раз встретимся через неделю, чтобы обсудить с Джуё-саном операцию по удалению гнойного очага в кости. Мы тебе всё там вычистили, но пока ты ждешь операцию, нужно принимать антибиотики. Тоджи-сан уже обо всём договорился, медсестра, Мидори-сан, будет приезжать к тебе раз в день, ставить капельницы, заодно смотреть ногу. — Угу. — промычал Такахаси без энтузиазма. Капельницы. Класс.       Доктор потянулся, чтобы дотронуться до его руки или похлопать по плечу, но Такахаси отдернулся, но тот посмотрел на него понимающим взглядом. — Что-то я не видел твою подругу вместе с Тоджи.       При упоминании Рики в сердце кольнуло, но он устал, так измучился, так вымотался, что проигнорировал этот вопрос. На душе у него и так скребли кошки, и не было ни сил, ни желания отвечать что-то о Рике.       Быть таким, как сейчас, для него было хуже смерти. В первую неделю после возвращения из больницы, забывшись в привычной обстановке, однажды утром он свесил ноги на пол и попытался встать. Не несколько секунд от боли у него все потемнело в глазах, и он чуть не завыл в голос. Не успей он схватится за поручень, то рухнул бы на пол, и пришлось бы, сгорая от позора, звать на помощь, но, у счастью, упал на кровать, прокусив до крови губу, когда сдерживал крик. Он никогда не бросил о помощи, разве что в глубоком детстве, когда привыкал к костылю. Такахаси и сейчас ее не позволял, только если было совсем невмоготу.       Больше вставит он не пытался. Если тело здоровое — ждешь, что оно всегда будет тебя слушаться, постоянно, с полуслова. Тело больное — и ожидания другие.       Такахаси разрывался между попыткой примирится с тем, что его жизнь будет всегда, как сейчас, и надеждой — жалкой, глупой, упрямой надеждой — что она может стать чем-то иным, и соотношения смирения и надежды менялись каждый день, каждый час, порой каждую минуту.       После операции похудел фунтов на десять — хватило, чтоб это заметил доктор Вайшу и (вот стыдоба) прописал ему высококалорийные коктейли, которыми кормят раковых больных и голодающих детей, и он глотает их по три раза по дню, запивая водой известковый, липнущий к языку вкус. Он послушно соблюдает все предписания и гонит от себя мысли о вероятности, что он останется в инвалидном кресле, и в минуты затишья прокручивает в голове слова врачей о том, что ему нужно время, что костная инфекция лечится, долго, но лечится, что он должен восстановиться после операции. О процессе выздоровления люди всегда говорят как о чем-то неуклонном и предсказуемом, как о диагонали, которая стремится из нижнего левого угла графика в верхний правый. Его график напоминал скорее зубчатые горы и вершины, и его не отпускает сжимающее грудь чувство, что они что-то недоговаривают. За свою жизнь Такахаси навидался и больниц, и врачей, и потому был научен распознавать разные выражения на их лицах, особенно те, которое у них делаются, когда они что-то скрывают.       Следующие недели до конца августа должны стать последними неделями антибиотиков и капельниц. Вчера Тоджи отвез его в больницу на приём, где он прошел очередной раунд анализов и обследований. Ему снова выдавливали на ноги холодный прозрачный гель и водили по ней приборчиком, похожим на рукоятку от дубинки, после чего сделали рентген и прокатили в аппарате томографии, после которого он ещё какое-то время у него в ушах стоял звон. Такахаси какое-то непомерное количество времени провел в кабинетах один на один с врачами, которые ничего ему не говорили, а только сами задавали вопросы; Вайшу-сан был чуть ли не единственным из них, кто с ним хотя бы вёл диалог, благодаря которому он понимал, что с ним происходит.       Тот сообщает ему и Тоджи, что заражение никуда не делось, но хотя бы не распространилось дальше, кровь его стала лучше, а это значит, что лечение проходит успешно и с антибиотиками скоро будет покончено. Костная инфекция не дала никаких серьезных осложнений, не попала в кровь и не вызвала сепсис, которого они все боялись, особенно после его ангины. В сентябре ему сделают «небольшую операцию», во время которой удалят мертвый кусочек кости и какое-то время (несколько месяцев) после отмены очередного курса антибиотиков он будет под наблюдением перед тем, как решать вопрос о повторной операции на ногах. — У тебя две задачи: есть и спать, — сказал доктор после того, как куча врачей в его кабинете за закрытой дверью минут двадцать совещалась после изучения результатов. — Ты должен беречь себя и набираться сил. Через две недели будет осмотр, и к началу сентября ты должен набрать пять фунтов. Пять. — строго повторил он, увидев, что Такахаси закатил глаза. — И в идеале ещё десять потом. — и тут доктор Вайшу улыбнулся. — Понимаю, ты устал, но мы с тобой уверенно двигаемся к финишной прямой. Осталось потерпеть ещё чуть-чуть. Это большая победа, Такахаси. Ты справился. Ты молодец. И не смотри на меня таким взглядом, это действительно так.       Такахаси натянул на себя улыбку. Он и сам понимал, что это большая победа. Он, конечно, ни в чем не разбирался, но даже ему было понятно, что костная инфекция — очень, очень серьезно, и если бы он не отреагировал на лечение, то его шансы на то, что он не останется в инвалидном кресле на всю жизнь, были бы реально, реально в жопе. Если он останется в кресле, то больше не сможет притворяться, что когда-нибудь снова будет ходить, что когда-нибудь выздоровеет. Не сможет притворятся, что он не калека — взлетят его ставки в цирке уродов. Он навсегда останется человеком, которого всегда в первую очередь встречать по его немощи, по неполноценности, по тому, что он не такой, как все.       Но от хороших новостей ему почему-то сделалось тошно. Сидя перед доктором, он думал — надо радоваться, а вместо этого сидел раздраженный, в ступоре.       Пока Тоджи на обратном пути заполнял в регистратуре какие-то бумаги, Такахаси заехал в отделение медицинской реабилитации. Сам не мог сказать себе зачем. Ещё несколько недель назад он был уверен, что после операции большую часть времени будет проводить здесь, а не в процедурных кабинетах, где его всего истыкали иголками так, что медсестра, чтобы ввести ему лекарство через капельницу или взять кровь, ставила ему «бабочку» прямо в кисть («Придется потерпеть, золотко» — сочувственно говорила медсестра прежде, чем вогнать ему иглу в вену, и он терпел экзекуцию, отвернувшись и сцепив зубы. Как будто у него был выбор).       В зале занималось семеро детишек, всем лет по шесть-восемь, все с серьезными проблемами, и передвигаться самостоятельно никто не мог: кто-то был в инвалидном кресле, кто-то на костылях, кто-то с тростью. Повсюду были расставлены тренажеры для восстановления утраченных функций, которые поскрипывали, жужжали и щелкали все разом. Дети в хитроумных ходунках шли по беговой дорожке с черепашьей скоростью, держась за перекладину, другие, с параличом, на тренажерах по разработке суставов под руководством тренера выполняли упражнения, еле-еле двигая ногами туда-сюда; были дети, пристегнутые к длинным, гладким доскам на колесиках, напоминавшие укорочение доски для серфинга, и дети, которые ползали по коврику, подтягиваясь на обмотанных культях. Такахаси увидел девочку своего возраста с повязкой на глазу и без ног — они заканчивались на уровне колен — с которой врач перебрасывался пенопластовым мячом. Один мальчик, с детским церебральным параличом, подбадривамый родителями, пыхтел, стараясь выполнить упражнение, другой, на вид умственно отсталый, безучастно смотрел в одну точку, пока на него надевали приспособления для снятия тонуса с мышц.       Такахаси стало дурно и пулей вылетел из отделения с колотящимся сердцем. Он гнал в кресле с такой скоростью, что чуть не наехал на Тоджи, который его обыскался по всему этажу, и пока они шли к машине, отчитывал его, но он ничего не слышал, потому что в ушах у него ревела кровь, а перед собой он только и видел что этих детей.       Медсестра, Мидори-сан, как и сказал Вайшу-сан, приезжала к нему после выписки из больницы каждый день. Такахаси было её жалко — мало удовольствия в том, чтобы переться в такую даль ради того, чтобы кольнуть его в вену, сидеть час и уйти, потратив на дорогу туда-обратно в три раза больше времени. За все время Мидори-сан ни разу не дала намека на то, что подустала от езды и вообще была с ним очень милой, и даже приносила ему домашнюю выпечку. Но отчего-то Такахаси был уверен, что все их сопереживание, что медсестры, что врачей в больнице, не то чтобы неискренние, но они добры к нему в основном потому что им за это платят, и, надо думать, платят немало. Подобные мысли, возникающие время от времени в голове у Такахаси, заставляли его чувствовать себя неблагодарным, а если он вовремя их не прихлопнет, то ему становилось от них тошно. На него тратят кучу денег — для чего? С какой целью?       Ему хотелось спросить об этом Гирей-сана, он буквально изнывал от желания поговорить с главой, узнать, что будет с ним дальше, что он решил на его счёт или не решил, какое будущее его ждёт, но со страху все никак не решался. Тоджи как-то обмолвился, что Гирей-сан узнает от него обо всём, что с ним происходит, но его самого за все время с возвращения из больницы он ни разу не видел. Такахаси не обижался, и вообще и вообще с его стороны это было бы свинством, учитывая, сколько хлопот он всем доставляет. Но выносить этот тягостный антракт становилось совсем невмоготу — неопределенность мучала его, сводя его с ума, он весь издёргался, но так затянул с этим своим молчанием, что теперь и вовсе казалось, что открывать рот уже поздно. Лучше он будет просто ждать, когда Гирей-сан сам к нему придет или вызовет к себе, как в прошлый раз, когда сообщил об операции. Или нет? Что делать — непонятно. Если бы их дружба с Рикой не переживала кризис (еще одна причина, от которой ему было тошно), он бы попросил спросить у Гирей-сана насчёт его положения, но после того, как он пережил ещё одну напасть — ангину — он не мог даже взглянуть Рике в глаза, не то что просить за себя.       Бывало, просыпаясь от шума газонокосилок на рассвете, Такахаси подъезжал к окну и наблюдал за её дурацкой утренней пробежкой. Сидеть в инвалидном кресле, наблюдая за тем, как кто-то бегает это, конечно, особый вид мазохизма — пока ты слаб, болен и беспомощен видеть, как кто-то с каждым днем становится крепче, сильнее, менее уязвимым. Её маршрут пролегал вокруг озера, потом вокруг поместья, потом на холм, где стояло семейное святилище Йонебаяши, после чего к водопаду и обратно. Этот маршрут повторялся ровно пять раз и занимал где-то около часа. Рика хорошо бегала — быстро, бесшумно, целеустремленно. В конце пробежки она усаживалась на ступеньки беседки, чтобы отдохнуть и отдышаться, и со временем тратила на это все меньше и меньше времени.       Она делала всё для того, чтобы стать сильнее. С момента, как их привезли в Тансен, её жизнь имела чёткое направление и не сбивалась курса, тогда как его увязла в стагнации и теперь в ней отсутствовала всякая определенность. До операции Такахаси настроил себя на то, что будет заниматься учебой с утра до вечера, чтобы побыстрее вернуться в учебную колею, с головой погрузится в неё и будет сидеть за учебниками с утра до вечера, чтобы вместе с Рикой (или ну хотя бы через год) поступить в военное училище. Но потом…        В какой-то из дней Такахаси проснулся и понял, что все изменилось. Он понимал, как ему повезло, что его забрали из Шинкогёку и привезли в Тансен, но теперь он не чувствовал ни счастья, ни даже благодарности за такое везение. В открывавшихся перед ним, как перед воспитанником клана кугэ, роскошных перспектив, отныне не было никакого смысла, потому как поступление ни в академию Васега, ни уж тем более в военное училище (куда там!) в ближайшие месяцы, а то и годы, в его положении ему точно не светит. И его как отрезало — прилив энергии и веры в то, что он может доказать всем, что не безнадежен, что он не бездарность, благодаря которому он держался все это время, начисто схлынул.       С глубоко въевшимся безразличием он приезжал на занятия, отвечал, когда спрашивали, но стараться сверх положенного больше не старался — он тратил на учебу ровно столько времени, сколько требовалось для того, чтобы выполнить домашнюю работу, не более, и не собирался навешивать на себя даже лишнюю секунду учебы сверх того. У него не было ни малейшего желания напрягаться даже на йоту больше положенного. Пока преподаватели нудили про тесты для подготовки к экзаменам и поступление, заставляли корпеть над математикой, картами по географии, зубрить таблицы по истории, обязательный список литературы, требовали знать всеобщий на определенном уровне, он всё пропускал мимо ушей.       Сонно рон — слово из старого кёцуго, которое часто попадалось им в тренировочных тестах, но в экзаменационном образце, который Такахаси написал на пятьдесят пять баллов, не встретилось ни разу. Пятьдесят пять был даже не проходным баллом, о чем Канемаки-сенсей сказала ему, сурово поджав губы, несколько раз подряд после того, как положила перед ним его работу с позорными баллами. — Такахаси, это никуда не годится. — чехвостила его наставница, когда Рика и Канае ушли на урок танцев. — Ты понимаешь, что с такими баллами никуда не пройдешь? Я уже не говорю про академию, об этом и речи не стоит, а даже в школу с более-менее сильной учебной программой. — Я понимаю, — сказал Такахаси после неловкой паузы.       Канемаки-сенсей глядела на него так долго, что ему сделалось неуютно. Потом она поправила на носу ярко-красные очки и сказала. — Если бы ты отставал по учебной программе из-за того, что провел в больнице много времени, то я бы закрыла на них глаза. Но ты перестал стараться. Раньше возможности для обучения вызывали в тебе достойный отклик. Ты усердно трудился на каждом уроке, пытался решать задачи, которые тебе не по зубам, я видела твое упорство, но теперь ничего из этого нет. Что происходит?       Такахаси нечего было ей сказать. За последнее время это он уже не в первый раз слышал подобные слова. Он плохо работал на уроках и не проявлял никакого интереса к занятиям сверх необходимого минимума, потому энтузиазм преподавателей в отношении его постепенно сменялся отстраненностью и чем-то вроде смутной, безличной жалости. О чем они думают, когда смотрят на его инвалидное кресло? Уж точно не о его академических успехах и не о том, что его ждет блестящее будущее. Они видят мальчишку в инвалидном кресле, не глупого, но и не умного, не обладающего никакими выдающимися способностями, посредственного, ничем не примечательного, такого же, как тысячи других детей. — Тебе надо больше стараться, Такахаси. Соберись. Я вошла в твое положение и сократила объем домашней работы, чтобы ты не перетруждался после операции, но если я буду и дальше видеть, что ты не прилагаешь никаких усилий к учебе, то мне придется сообщить об этом господину Гирею. — Такахаси не очень хотелось выслушивать, какое мрачное будущее его ждет, если он полностью себя не переделает, но он терпеливо кивнул. — В любом случае, твое поступление в академию уже отложено на следующий год. — Отложено? — переспросил Такахаси, вздрогнув. В смысле? — Учитывая сложившуюся ситуацию, — Канемаки-сенсей выразительно взглянула на его ноги. — и твое пока что слабое здоровье, мы приняли это решение. В этом году ты не будешь сдавать вступительные экзамены. Ты продолжишь обучение в поместье с частными преподавателями и следующей осенью при условии благоприятных обстоятельств пойдешь на вступительные. — А… Канае и Рика? — с запинкой спросил он. — Их, разумеется, поступление ждет в этом году.       После ужина, он весь вечер просидел с книгой «Грамматика всеобщего» перед собой в упадническом настрое, чувствуя, что зашел в тупик и жалея себя. Ещё одна операция, учёба, предостережение наставницы, новость об отсроченном поступлении, возможный отъезд Рики, ввергли его в состояние полного уныния.       Но хуже из всех навалившихся бед было одиночество. После того, что он наговорил ей в больнице, и как злобно вёл себя потом, Такахаси не был уверен в том, что у неё хватит святости его простить. У него был шанс помириться с ней, и не один, но каждый раз он его упускал.       После операции, когда он был в реанимации, и Рика пришла его проведать, он был зол, но зол не конкретно на неё, а на то, что даже в тот момент она упрямо убеждала его в том, что он поправиться, что его вылечат, и он встанет на ноги, повторяла это снова и снова, как заведенная. Такахаси хотел, чтобы она заткнулась. Чтобы говорила ничего, не произносила ни слова, ни звука. Впервые за все время их дружбы, ему захотелось ударить ее, швырнуть в неё какой-нибудь предмет, лишь бы заставить её замолчать. Он хотел, чтобы Рика просто молча посидела рядом с ним, как в келье, когда боль выкручивала ему ноги, подержала его за руку, пожалела его и всё. Она никак не понимала, что у него не было сил думать о том, выздоровеет он или не выздоровеет — тогда ему нужно было только одно: чтобы хоть кто-то побыл с ним рядом. Он был напуган, не зная, что с ним происходит. Но вместо этого Рика тарахтела о том, что они со всем справятся, что ещё не все потеряно, он ещё будет ходить.       Его прорвало, и он выгнал её из палаты, а потом так долго рыдал, что чуть не задохнулся от слёз — от всхлипов у него горела вся грудь, а голова раскалывалась от боли, пока ему сделали укол, от которой боль ушла, но от укола он отупел и до конца дня лежал в койке, таращась в стену. А потом он был просто слишком зол. На всё.       Выкатившись из-под криптомерии, Такахаси продолжил путь вглубь сада и не заметил, как доехал до жилого домика слуг. Проезжая мимо курятника, откуда доносилось кудахтанье, он издалека заметил Морену. Служанка стояла посреди двора перед сушкой, доставая из большой плетенной корзины постиранное белье, встряхивала и развешивала его на веревку, закрепляя прищепками, чтобы не свалилось. Волосы у неё были убраны под тэнугуи с ромбовидным узором, а рукава хадаги подобраны тасуки. — Здравствуйте, Морена-сан. — общительно поздоровался Такахаси, подкатившись поближе. — Как у вас дела? — Очередной день в раю. — усмехнулась служанка, с усилием встряхивая простынь. — А ты как? Как себя чувствуешь? — Да нормально всё. — пожимает плечами Такахаси, глянул в корзину, полную белья. — Помочь вам? — С бельем-то? — Морена сдула упавшую на глаз прядь и улыбнулась, сощурившись. — Неужто тебе настолько скучно, что захотелось помочь прислуге с бельем? — Да не, не то, чтобы скучно… Просто нечем заняться. Я б составил вам компанию, если вы не против. Заодно и вам чуток легче будет, не придется столько спину сгибать, а то еще радикулит схватит. — Ну спасибо тебе, Такахаси. Ещё радикулита мне в семнадцать лет не хватало. — посмеивается Морена, развешивая простынь на растянутой меж бамбуковых палок бечевке, после чего выровняла края и закрепила прищепками.       Взяв из корзины наволочку, Такахаси подал её служанке в протянутую руку — огрубелую, мозолистую, с сухой кожей и выстриженными под корень ногтями, заметил белесый рубец от ожога на задней поверхности предплечья. Пока он подавал белье, они поболтали о всяких пустяках. Морена спросила, не узнавал ли он новых фактов о Годзилле, нашел ли он ту книгу, которую она ему посоветовала («Остров сокровищ»), когда Такахаси сказал ей, что если ему-таки удастся стать хантером, то он решил, что будет охотится за древностями, утраченными сокровищами и останками вымерших цивилизаций и животных, а потом поинтересовалась, выяснил ли он что-то о существовании мирового заговора о том, что Мировое правительство скрывает кайдзю. Здорово было для разнообразия пообщаться со взрослым, которого интересовало о нём хоть что-то, кроме его хворей.       Управившись со всем бельем, они перебрались в тенек. Морена вынесла лимонад с освежающим каламанси, юдзу и кубиками льда, который Такахаси осушил залпом и, неловко помолчав, попросил ещё. — А вы общаетесь с Сакураем? — спросил он, обхватив руками запотевший от холода стакан. — Он сказал, что у него есть ваш номер. — О, редко. Сакурай отправляет сообщения где-то раз в месяц или реже. — сказала Морена; ответ удивил Такахаси. — Почему? Вы с ним разве не дружите? — Дружба? — Морена покачала головой стягивая приставшую нитку с юбки. — Что ты, нет, разумеется, нет. Мы с Сакураем не друзья, и не можем ими быть. Видишь ли… Когда он приезжает с Кига в поместье, мы общаемся, но так, чтобы это не бросалось в глаза. Его матери с отцом не понравится, если они узнают, что он проводит время с чамаркой. Поэтому наши отношения нельзя назвать дружбой. — Отстой, — прокомментировал Такахаси. — В смысле, я не про что быть чамаром, хотя вообще-то в этом тоже мало плюсов, а что вы не можете из-за этого дружить, как все. Сакурай вас уважает. — с её губ слетела усмешка. — Серьезно, Морена-сан, не вру. И всегда говорит про вас только классные вещи, что вы, типа, умеете слушать лучше всех и с вами о чем угодно можно болтать, и что вы умеете хранить секреты. — Ну, может, — Морена глотнула из стакана, поправила сползшую тэнугуи на лбу. Ему показалось, что её это все смутило. — И ещё рассказывал, как вы ходили с ним и Кига на игровой конвент. Слушайте, а разработчик «Хеллблейд» реально предлагал вам стать лицом второй части? Почему вы отказались? Вы что! Это мегапопулярная игра! Было б круто, если бы у Сенуа было ваше лицо! — Такахаси, ну ты… — Морена зафыркала, кое-как сдерживая смех. Ей вспомнился тот жуткий тип, который таскался за ней по всему павильону, и что-то бубнил про Хельхейм, Вальхаллу, о том, как асы устраивали оргиастические мессы, а Один пил кровь девственниц, чтобы повысить свою мужскую силу, после чего брякнул, что она будет выглядеть сногсшибательна в косплее пиктской воительницы Сенуа и умолял её примерить эскофьон из вареной кожи. Вернувшись с конвента, ей понадобилась целая неделя, чтобы стереть этот день из памяти. — Нет уж, благодарю, мне такой славы не нужно!       Такахаси, лукавый чертенок, захихикал, пока не заметил, что Морена посерьезнела, и смотрит на него как-то по-другому, повнимательнее, что ли. — Что? — напрягся он. — Ты в последнее время что-то совсем как в воду опущенный.       Такахаси потер рукой плечо. Ему потребовалось какое-то время чтобы понять: Морена не об инвалидном кресле его спрашивает. — Мне никогда не стать хантером, Морена-сан.       Он сам не знал, почему ляпнул именно про хантеров — это, пожалуй, меньшее, что его волновало в последнее время. Мысли о хантерах всегда были для него скорее спасительно гаванью, чем реальная жизненная цель. Когда ему было грустно или плохо, он фантазировал о том, как проходит Экзамен на хантера и получает лицензию лично из рук председателя Нетеро, после чего путешествует по всему миру, занимается всем, что душе угодно, и купается в деньгах. — Ну, кто знает, что будет в будущем, Такахаси? Сегодня ты уверен, что тебе не светит пройти Экзамен, а завтра всё видится в ином свете. — почти легкомысленно ответила Морена, склонив голову, как птица, и посмотрела на него так, словно лишь сейчас или вот-вот должен был прозвучать какой-то вопрос. — Тебя это больше всего волнует? Прямо сейчас.       Сердце у него шмякнулось об землю. Такахаси опустил взгляд. — Вы о… Кхм. — он кашлянул, разглядывая свои большие пальцы с грязной каймой под ногтями. — Вы о Рике? — Да. Где она? — У себя, вроде. — Для неё это все тоже тяжело, — заметила Морена. — Хм. — горло у него начало гореть. — Я ничего не могу сделать, — сглотнув, произнес Такахаси. — Можешь. И знаешь, что надо сделать. — ответила Морена, смотря на него с печальной улыбкой. — Вы же лучшие друзья. — Такахаси промолчал. — Или нет? — Я уже не знаю, — отозвался он глухо, проглатывая ком в горле. — Не знаешь? — переспросила Морена, сведя брови на переносице. — Как это? — Вы не понимаете, Морена-сан, — цыкнул, совсем отворачиваясь. В глубине души он догадывался, что Морена обязательно спросит о том, почему они с Рикой до сих пор избегают друг друга, но всё равно до последнего надеялся, что до разговора не дойдет. — Не буду с тобой спорить — я не могу залезть к тебе в голову. — рассудительно отозвалась служанка. — Что всё-таки между вами произошло?       Нехотя Такахаси рассказал Морене про больницу, не оправдываясь и не вдаваясь в излишние подробности. Хуже всего было на той части, где пришлось сказать о том, что он с дуру наговорил Рике — слушая его, в какой-то момент у Морены поднялись брови; видно было, что он неприятно её удивил, и ему стало до того стыдно, что захотелось захлопнуть рот. Но он продолжал. — Позволь задать тебе вопрос: ты думаешь, если долго игнорировать проблему, думаешь, она сама уйдет? — Такахаси вытер нос и помотал головой. — Вам пора помириться. Если хочешь остаться ей другом, я бы на твоем месте пошла и поговорила бы с ней, — сказала Морена. — И если не хочешь — я бы все равно пошла и поговорила. — Хочу! Просто… — он судорожно вздохнул и тут как дамбу снесло — он затарахтел без остановки. — Я ведь даже не хотел уезжать из Шинкогёку! Это Рика загорелась этой дурацкой идеей, что, мол, если я буду воспитанником клана, то они меня вылечат, потому что сам бы я ни за что в жизни не заработал на операцию. Я пытался ей сказать, что из этого ничего не выйдет, но она ничего слышать не хотела, упёрлась рогом и всё! — Так, значит, это Рика во всём виновата? — спрашивает Морена, — И ты что же, получается, её наказываешь? — Нет! — выпалил Такахаси, сжимая кулаки, — Нет, Морена-сан, нет… я просто… — ему потребовалось очень, очень много сил, чтобы выдавить из себя: — Даже если бы операция прошла удачно, даже если бы я не уселся в это чертово инвалидное кресло… Мне тут не место. Я не тяну. Даже Канемаки-сенсей говорит, что я не тяну, и шансов поступить в академию у меня практически ноль, что в этом году, что в следующем. Я все эти тренировочные тесты ни разу не написал на проходной балл. Я бы и не прошел отбор в храме, у меня бы мозгов не хватило. Я сдал его только потому, что Рика мне помогала, и Сейширо-сан попросил за меня перед каннуши или перед Гирей-саном, я уж не знаю, чтобы меня с ней взяли. Преподаватели говорили, что я просто мало стараюсь и мне надо поднапрячься, но я из кожи вон лезу, и всё равно никакого толку... А теперь я для всех превратился в чертову обузу. Я облажался во всём. Я безнадёжный и бесполезный имбецил. Я и до операции никому не был нужен, а теперь на меня вовсе махнут рукой. Нет смысла держать меня здесь. Для чего? Посмотрите на меня, Морена-сан. Кому я такой нужен? В меня вообще кроме Рики никто никогда и не верил. Но это же Рика! — Такахаси тяжко сглотнул; Он хотел честно рассказать о своем чувстве, но стыд и неловкость, казалось, затемняли правду. — Повис ярмом у нее на шее, а ещё… Чувствую, что все время должен ей, и вина грызёт постоянно, что всё идет не так, как ей хочется. Рика выдумала себе, что в Тансене меня быстренько поставят на ноги, и мы с ней поступим в академию, и потом я стану хантером… А теперь такое чувство, что я не оправдал её ожиданий, что все её старания пошли насмарку. Рика говорила, что меня сплавят обратно в храм, то она уедет со мной. — Такахаси угрюмо хмыкнул. — Это ж смешно. Кто ей даст уехать? Гирей-сан её ни за что не отпустит. Да и я бы ни за что не дал… Рика мечтала попасть в Тансен, а стать королевским гвардейцем для неё цель всей жизни. Но Рика сумеет пробиться в столице, а я нет. Я хоть и старше, но мне неё тебе далеко. Я во всем ей уступаю. Я боюсь… Я боюсь, что без неё я никто. — Такахаси, — Морена позвала его. Он не откликнулся. Позвала снова, и уже тем тоном, от которого он не смог отмахнуться. Глаза у неё были очень взрослые и вдумчивые. Как у Рики. — Если без Рики ты никто, то прямо сегодня иди к Канемаки-сан и говори, что хочешь вернуться в Шинкогёку. Если без неё ты никто, то тебе следует спросить себя, что ты до сих пор здесь делаешь. Зачем ты сюда приехал? — Я же сказал… — Рика ведь не тащила тебя за собой в Тансен на аркане, не так ли? Если бы ты хотел остаться в храме, то сказал бы ей об этом. Ты сказал?       Он мотнул головой, не издав ни звук. — Выходит, ты промолчал. Неужели не было ни одной причины, кроме того, что твоя подруга уезжает из Шинкогёку и тебе не хочется с ней расставаться?        Такахаси пожал плечами, почесал на шее комариный укус. Он так свыкся со своей жизнью и с судьбой, что пророчили ему мико, что и не помышлял о том, что его могло ждать что-то большее. Когда в его жизни появился лучший друг, он был счастлив, и, казалось, ничего ему больше не надо и не принесет ему большего счастья, что он больше не одинок. Такахаси до последнего не верил, что что-то выйдет, поэтому новость, что они уезжают в столицу, привела его в замешательство, и будущее, на которое он себя настроил, к которому готовился с малых лет, разлетелось на обломки. Он позволил себе осмелеть, подумать о том, что, может, он не такой уж и пропащий, позволил разогнаться в мечтах о том, что, может, с его ногами ещё не все потеряно. Рика разбудила в нём жадность, веру в то, что его ещё могло ждать что-то хорошее. Что жизнь воздаст ему за причиненный ею же ущерб, окружит прекрасным, чудесным, желанным, чтобы он её не ненавидел, чтобы позволил ей и дальше вести его.       С другой стороны, как ему узнать, к чему стремиться? Он хотел стать хантером, полагал, что у него есть шанс пробиться в королевские солдаты, но что делать, если дорога и туда, и туда, ему закрыта? Ему нужна какая-то своя цель, но как её найти? Где ему узнать, чего он хочет? И откуда ему знать, что на самом-то деле ему не нужно того, чего хочет? Это всё какие-то неуловимые вещи — стоит их назвать, как они исчезают, тают, испаряются. Как медуза на солнце.       Морена видела, что Такахаси погрузился в тягостные раздумья. Нельзя было осуждать его за то, что его одолевало столько сомнений. Она знала, как одна и та же мысль может бессмысленными кругами бесконечно вертеться в голове. — Это твоя жизнь. Ты сам должен научиться справиться с ней, а не рассчитывать на Рику. Ты это знаешь, но ей этого не объяснишь, верно? — Вот именно! — согласился Такахаси, и потом глянул на неё с определенной просьбой во взгляде. — Морена-сан… — Нет. — служанка покачала головой. — Я не объясню. Это сделаешь ты. — Морена взяла паузу, чтобы подумать. Она не хотела мудрствовать, указывать ему, что делать, говорить, что он не прав От неё нужно направить его в нужную сторону и предложить тонкую, ненавязчивую поддержку без лишних психологических выкладок. — Я не буду говорить тебе, что все образуется. Время покажет, как оно будет. Не забывай, что тебе всего одиннадцать, Такахаси. В твоём возрасте ты не можешь точно знать, на что способен, а на что нет, ты еще слишком мал. У тебя вся жизнь впереди для того, чтобы узнать о своём таланте, так что рановато ты отчаялся и поставил на себе крест. Ты будешь взрослеть и узнавать себя, и поймешь, в чём твои сильные стороны. Как говорится, курочка по зернышку клюет. — Он тут же захотелось скривить губы в усмешке, но вовремя сдержал себя — выражение лица Морены было слишком серьёзным для утешения, и вместо этого он позорно раскраснелся, как-то неуклюже кивнул. — Даже я не знаю, в чем я хороша, а мне ведь уже семнадцать. А твои нынешние трудности с учебой не говорят о том, что тебе будет трудно всегда. И зря ты так сильно волнуешься за то, что тебя погонят. Поверь, кроха, если б захотели, уже бы прогнали. — Морена встрепала его по волосам и едва заметно улыбнулась. Такахаси скорчил гримасу, очень отдаленно походящую на улыбку. — Знаешь, пока ты болел, Рика места себе не находила… Ей было очень страшно. Она боялась, что ты умрешь и винила себя, что уговорила тебя поехать с ней в Тансен.       Такахаси, дрогнув, поглядел на служанку. В животе появилось ощущение, будто скрутились и сжались кишки, и от этого у него стал непоправимо виноватый вид. Он до того увяз в жалости к себе и своих страданиях, что напрочь позабыл о том, что для Рики его боль — как своя собственная. — У неё кроме тебя никого нет. — сказала Морена; её тон вдруг поменялся, стал суровее. — Никого. Ты это понимаешь? — Я знаю! Знаю! — вскричал Такахаси. От несокрушимого напора жары у него мутилось в голове. Сердце заколотилось, глотку сдавило. Такахаси молчал, кусая губы, растерянный и поникший. Он мало что помнил из первых дней болезни, потому что почти все время спал, но каждый раз в те промежутки, когда приходил в себя, он видел, что Рика сидит у его постели с бледным лицом, а из глаз её буквально сочится тревога. Господи, думал он, неужели так будет всегда? Неужели он никогда не станет самостоятельным и всю жизнь будет зависеть от кого-то? Всю жизнь за ним будут ухаживать — кормить, переодевать, мыть и бесконечно от чего-то лечить? От этого хотелось выть сутки напролёт.              Такахаси поджал губы, не зная, как толком донести эту мысль. Последние месяцы ему казалось, что Рика тянет его за руки из болота, и чувствовал, что ещё немного, и она сама с ним в этом болоте увязнет. — Ну так, если знаешь, то почему себя так ведешь? Думаешь, если так все и оставишь, то сделаешь Рике одолжение? — Н-нет, я… — Она делает всё, чтобы боль от потери родных не мешала ей жить дальше. Не берусь судить за вас двоих, Такахаси, но, как я понимаю, именно после того, как вы подружились в Шинкогёку, ей стало гораздо легче. Разве ты сам не говорил мне об этом? — Такахаси не ответил. Даже ему было очевидно, что это риторический вопрос. — И тебе, думаю, тоже… Не думаю, что Рика вообще ждет от тебя чего-то. Она очень хочет тебе помочь и расстроена не меньше тебя, что не получается. Дружба стоит дорого, кроха. Она требует сил и труда. Вы должны держаться друг за друга, а вместо этого ты придумываешь нелепые отговорки.       Такахаси впервые услышал в голосе Морены укор, и почувствовал себя еще более отвратительно. Конечно, она была права, но легче от этого не становилось почему-то. — Рика ребенок, Такахаси. Ей всего девять. Она и сама нуждается в помощи. Тебе тяжело, но и ей непросто дается справляться со всем, что на вас навалилось. Вам обоим пришлось рано повзрослеть, но ещё год назад у неё были мама и старшие братья, а теперь у неё нет никого. Ты задумывался хотя бы раз о том, что она пережила? — Я…       Нет. Он никогда по-настоящему не задумывался всерьез о том, что пережила Рика. Он знал, что её семью убили, но что в это время переживала она? Должно быть, прячась в кладовой в то время, пока на улицах города убийцы стреляли в людей, она умирала со страху, испытывая настолько жуткий кошмар, который почти нереально себе вообразить. Наверное, много раз в слезах звала на помощь, но никто не приходил — или же наоборот, не звала, боясь, что её найдут, и чья-то тяжелая, безжалостная рука вытащит её наружу, перережет ей горло или бог знает что ещё сделает с ней. А потом её достали и сообщили, что одного старшего брата разорвало на куске, другому выстрелили в голову, а мать раскроили череп. Он не мог представить себе боль, которую Рика испытывала в тот момент. Такую боль. Он даже представлять не хотел. Но всё же у него хватило духу еще глубже ранить её. — Я все испортил, да? — вырвалось у Такахаси. — Глупость какая. Ничего ты не испортил. — невозмутимо опровергла Морена. — И что мне теперь делать? — Я бы на твоем месте вспомнила, как вам повезло, что вы лучшие друзья. — ответила Морена. — Справишься? «Иначе говоря, набраться храбрости и предложить помириться» — подумал он. Иначе расшифровать эту фразу невозможно.       Морена поднялась с энгавы, отряхивая юбку от налетевшего пуха, кружившего в воздухе, что слетал с ольхи, растущей прямо над жилым домиком. — Такахаси.       Он повернул голову, взглядывая на служанку. Морена улыбнулась и подмигнула ему. — Лиха беда начало.       Оставшийся конец дня Такахаси настраивался, прокручивая множество сценариев, в каждом из которых он начинал примирение с разных фраз, и все никак не мог выбрать самый удачный. К вечеру он так извелся, что был уже как на иголках, но в итоге, когда он собрался с духом и сел караулить Рику возле лестницы, в ожидании, когда подругу спустится к ужину, выяснилось, что в поместье её нет.       Такахаси потратил на поиски Рики минут двадцать перед тем, как случайно углядел её у предлеска, сидящую на камне посреди пруда — она подбрасывала вверх камушек и ловила его одной рукой. Камень лежал в нескольких футах от берега, чистая и быстрая вода обтекала его с двух сторон. Он был настолько большой, что если сидеть, на нём с легкостью помещалось человека четыре. В чёрных рядах заросли рогозы хором надрывались лягушки, — их кваканье сливалось вместе с жужжанием стрекоз и треском цикад в один общий гул.       Услышав шуршание щебня, Рика словила камень и повернула голову в его сторону. По её лицу пробежала тень. Такахаси еще больше разнервничался, но поднял руку и махнул ей.        Рика, казалось, как будто только этого и ждала — тут же скатилась с камня, как это делают мальчишки, не так, чтобы сначала присесть, а просто — оперевшись левой ладонью на землю и сразу же — широкий прыжок на первый камень в линии камней, зигзагом рассыпанных на воде меж водяных лилий и кувшинок. Она изучала эту линию не дольше секунды и прыжками быстро, без усилий, перебралась на берег. Такахаси, наблюдал за ней, как завороженный. Она ничуть не колебалась и идеально держала равновесие — легкое тельце, природная грация. В животе у него что-то сжалось и обмякло.       Рика не приблизилась к нему, остановившись в нескольких шагах, будто, как ему показалось, намеренно держась от него на дистанции. Такахаси сглотнул. От этого ему стало худо — он почти слышал треск расходящихся швов их дружбы. Такахаси встретил взгляд ясных серых глаз — серьезных, непроницаемых, смотревший на него с выжиданием. — Я… Это… — он запнулся, замер, оглушенный силой клокочущих эмоций, не зная, как толком к ней подступиться, и сглотнул, собираясь с духом, как Рика сказала: — Хочешь поговорить?       Сердце, сделав кульбит, повисло в горле, частя как безумное. Долгий миг они смотрели друг на друга, почти чужие. Почти.       Такахаси кивнул.       Он подкатился ближе к берегу. Рика присела на камень, подтянув коленки к груди, обхватила их руками. Штаны у неё были подвернутые чуть ли не до колен, но низ всё равно насквозь промок. Какое-то время Такахаси пялился на её грязные босые ступни с прилипшим к ним песком и ниточками водорослей. — Как ты себя чувствуешь? — Ничего, нормально. — У тебя что-нибудь болит? — Ничего у меня не болит. — через силу выдавил из себя Такахаси.       Снова молчание. Рика сидела почти неподвижно. Он видел только, как двигаются её плечи и грудная клетка в такт дыханию. Вдох. Выдох. Вдох. Выдох. — Если ты хотел что-то сказать, так говори.       Его лицо перекосилась от осознания, какой же он трус, проклятый слабак, того, что ей вечно приходится его подталкивать в спину, заставлять идти вперёд, набираться смелости за него. Слабый, посредственный, ничего не представляющий из себя мальчишка, который способен только на нытье и жалость к себе, и тот факт, что он признает это, не делает его лучше.       Видимо, Рике надоело, что он молчит в тряпку, и спрашивает: — Ты ненавидишь меня?       В её голосе прозвучала настоящая боль. Такахаси вытаращился на неё, не зная, что и сказать, ведь это он пришел к ней, чтобы покаяться и вымаливать прощение, потому совершенно не ожидал этого вопроса. Это ему следовало был спрашивать, не ненавидит ли его она.        В грудной клетке болезненно ворочалось сердце. Рика не отличалась злопамятностью — после ссор и склок она быстро остывала, не умея долго обижаться, и чаще всего первой шла протягивать оливковую ветвь. Но все эти ссоры были несерьезными, мелочными по сравнению с тем, что произошло между ними. — Нет. А… а ты? — хрипло отозвался он.       Он видит, как её брови хмурятся с мрачным недоумением, на переносице появляется глубокая ямка. — Ерунды не говори. — хмыкнув. — Я бы никогда не смогла тебя возненавидеть. — Имеешь право, — сказал Такахаси, покосившись на неё. Его взгляд скользнул по искусанным губам, по синякам, отчетливо проступившим под ввалившимися глазами, потухшими, уставшими. — После того, что я наговорил тебе в больнице… — Такахаси, это не важно. Вернее… — Рика со вздохом прикрыла глаза, будто у неё внезапно разыгралась головная боль. — Я понимаю, почему ты сказал те слова. Это же я обнадёжила тебя, потащила за собой в столицу. Я не знала… не думала, что всё обернется вот так. — Он слышит, как голос её сипит от напряжения, как заржавевший механизм, словно ей приходиться прикладывать усилия к тому, чтобы говорить. Рика опустила колени, села на них и повернулась к воде, где медленно колебалось её отражение. — Рик, я ляпнул их сгоряча. — пробормотал он. — Я тебя не виню. — Я знаю.       Такахаси невольно вскинулся, недоверчиво глядя на подругу, но Рика к нему не повернулась, продолжая смотреть в туманную даль над озером. — Тогда почему?… — Потому что ты сказал, что мне в счастье видеть тебя больным. «Бедненький Такахаси. Теперь кроме меня он никому не нужен. Будешь нянчиться со мной, сколько влезет, как и хотела, пока не надоест». — Бледные губы дрогнули снова, повторяя нелепые, дикие слова — его слова. Рика повторила их, брошенные им в палате ей в лица, словно комья грязи убийственно спокойно, но Такахаси похолодел, понимая, что раз спустя столько времени она все ещё помнила каждое сказанное слово, то они задели её намного больнее, чем он себе предположить. Рика повернулась к нему на коленях. — Как ты вообще мог такое сказать? Ты же знаешь, что тебе я желаю здоровья так, как себе не желаю — да вообще никому не желаю. Я думала, ты знаешь, что я больше всего на свете хочу вылечить тебя, чтобы ты выздоровел. Мне не доставляет никакой радости видеть, как тебе больно. — по тонким губам скользнула горькая улыбка, и Такахаси сглотнул, внезапно понимая, что слышит в её голосе не обиду, а такую неизбывную тоску, что сердце, ухнув, оборвалось. — Я хочу, чтобы ты был жив и здоров. Больше мне ничего не надо. Ты правда этого не понимаешь?       Тепло переполнило его, хлынуло по венам, обдавая жаром. Такое вообще возможно? Он ничего не сделал, а для кого-то был настолько важным. — Рикс… — Если нет, то обижайся сколько влезет. Я сказала всё что хотела. — прервала его Рика на полуслове, чуть-чуть резковато; её лицо на миг застыло, когда он исковеркал её имя на дядин манер. Только Ренджи звал её так. В прошлом, после того, как Нацуки однажды повторил за ним, она попросила старшего брата больше её так не называть, оставляя эту привилегию за дядей — лишь ему позволяя звать её этим нелепым «Рикс», которое ей даже не очень нравилось, но все равно каждый раз, когда он звал её так, она была счастлива. Теперь Рика слышать его не могла.       Горло перехватило удавкой. Разве не её безусловная любовь и вера в него, упорная, терпеливая, не как объяснение, не как утешение, а как призыв к жизни, со всех сторон обнимала его все это время? Дружба с ней изменила всю его жизнь. Когда он корчился от боли в ногах, разве не её голос успокаивал его? Разве не Рика любила его до беспамятства, заботилась, боялась его потерять, прощала ему всё, доверяла все свои секреты (ну, почти все секреты). Почему он не понимает, как ему повезло с ней? Такахаси никогда не думал о Рике, как о воздаянии за все тяжести и невзгоды в своей жизни, но что-то внутри настойчиво убеждало его, что судьба преподнесла ему щедрый дар, подстроив их встречу. Появившись в его жизни, Рика заполнила в ней пустоту, зияющую дыру с рваными краями, которая зияла и ныла с того дня, как после аварии и смерти мамы его оставили доживать свой век в храме.       Он знал, что не может отказаться от лучшего друга. При всем желании не смог бы. Он не мог оттолкнуть её даже зная, что служит ей лишь обузой, балластом, который ей следует скинуть, как говорил ему монах. Наверняка тот сказал бы, что правильнее всего с его стороны будет оставить её в покое, вернутся в храм, не мешая многообещающему будущему, которое ждёт её в Тансене, а ему жить в её тени будет для него, мол, мучением. Мог ли Сейширо быть прав, и ей действительно нужно отказаться от привязанности к нему, чтобы сосредоточиться на себе? Или всё-таки он не был ей бременем? — Рика, блин. Вставай уже, балда, я тебе не Будда.       Лишь спустя секунду Рика понимает, что Такахаси пошутил, но когда до неё это доходит, она принимается хохотать. А потом, бросившись к нему, стиснула в объятиях, до хруста в ребрах. Горячая волна бросилась в голову и хлынула вниз, прямо в сердце, согревая его. Он мычит, ну хватит, мол, но сам не заметил, как обнял её ещё крепче. Он почувствовал, как Рика замерла, но потом притиснулась к нему, прижимаясь ближе, и уткнулась носом ему в грудь, обдавая горячим сопением кожу под ключицей. Такахаси спрятал пылающее лицо у неё в волосах: силы небесные, подумал он, закрывая глаза, в накатившей волне облегчения и счастья, сквознячка с небес, уверенный, что сейчас туда и взлетит. — Я так испугалась за тебя… Ты бы знал! Тебе было так плохо, я не знала, что будет, я боялась, что с тобой что-то случится!       Его с размаху приложило чувством вины. — Прости. Ну прости меня, Рик, прости! — выпалил Такахаси, сам не зная, за что извиняется (наверное, за всё сразу), но взгляд вскинуть не посмел. — Что ты извиняешься? Не нужны мне твои извинения, ты-то в чём виноват. Главное, что ты жив. Это самое главное. Остальное вообще не важно. — Рика отстранилась, продолжая стискивать пальцами его плечо, словно если отпустит, то он исчезнет, испарится в воздухе. — Я знаю, ты злишься на меня. Я тебя подвела. Я обещала, что ты будешь ходить, но пока… пока я не смогла… у меня не получилось тебя вылечить, но это ничего, Такахаси. Мы что-нибудь придумаем. Мы обязательно что-нибудь придумаем. Пожалуйста, не сдавайся, слышишь?       Такахаси кивнул. Он почти чувствовал гнев Рики, нацеленный на её саму — из-за того, что думала, что не справилась, из-за того, что нарушила обещание, что обнадёжила раньше времени, что подвела его. — Хватит. — покачал головой Такахаси, убирая ее руку. — Не надо, Рик. Ты не причём. Я виноват. — Ты не виноват! — с жаром возразила Рика, и вздрогнула, увидев, что он скривился, как от боли. — Я вёл себя, как урод. Тебе надо было мне врезать. Если б ты выбила из меня дурь, тогда бы у меня, может, мозги встали на место.       Рика, опешив, заморгала. — Надо было? Но я не… — Я хочу сесть. — прервав её, он кивнул на камень. — Подсобишь?       Просунув руки ему подмышки, Рика приподняла его с коляски. Он слышит, как она шумно пыхтит от натуги, перекладывая его из кресла — он, конечно, похудел, но весил все равно побольше тощенькой подруги, и понимал, до чего ей тяжело.                    Схватившись за её плечо, он нащупал сзади себя камень и с размаху уселся на него, а Рика чуть не рухнула на него, но успела удержаться за коляску. Села рядом, вытянув ноги. — Слушай, Рик… Я не хочу ныть и всё такое, и уж тем более давить на жалость, ей-богу. После операции всё пошло наперекосяк, и я просто… не знал, что мне делать. Перестал понимать, нужно ли мне оставаться или стоит уехать, и дело с концом. Понятно же, что я попал сюда по ошибке и занял чье-то место, того же Хиде, который в сто тыщ раз умнее меня. В храме я хотя бы не доставлял никому хлопот, а тут со мной все носятся непонятно чего ради, и ты ещё за меня трясешься, хотя это я должен о тебе заботиться, а получается все наоборот… Черт, я ведь старше тебя, а такой слабак, что даже заступиться за тебя не могу! Какой из меня парень, если я не способен никого защитить? Ты ведь девочка, Рик, и мне, блин, стыдно за это. Раньше у тебя были твои братья, а теперь помогать тебе и защищать должен я. — Такахаси… — Должен. И я обещал, что не подведу тебя. Чтобы ты мной наконец-то гордилась. — кашлянув, Такахаси почесал за ухом. Сердце стиснуло от любви так, что Рика чуть не задохнулась. Ей с новой силой захотелось гордиться им, восхищаться, своим мужественным мальчиком, заботиться и верить в него безоговорочно. — Не хочу я, чтобы ты меня опекала, понятно? Иначе мне никогда не заслужить тебя. — Чего-чего? «Заслужить»?! — её голос взмыл от удивления вверх. — Ты что это выдумал? — Знаешь, что сказал мне Сейширо-сан после того, как ты победила Адзусу и заставила его вернуть деньги, что он прикарманил из ящика для пожертвований? Он сказал, что когда ты вырастишь, то станешь человеком без единого изъяна, и мне нелегко будет жить в твоей тени. — Нет. — Рика опешено заморгала. — Ты что-то выдумываешь. Сейширо-сан не мог… он не мог… сказать такое.        Такахаси поглядел на неё снисходительно, как на лопочущее бессмыслицу дитя. Рика не могла выдавить ни слова. Они снова замолчали, но теперь, по крайней мере, хотя бы смотрели друг на друга. — Не знаю, что тебе там кто сказал, Такахаси, но всё это чушь собачья. В жизни не слышала подобной чуши. Ты станешь для меня неудачником, если продолжить все время талдычить, что у тебя ничего не получится. — Я не об этом… Если бы со мной все было как надо, тебе бы не пришлось постоянно терпеть унижения от Канае с Яцуя. — А-а. Да забей ты на это. Мне вообще до фонаря. Пусть трендят что хотят. — непринужденно сказала Рика, так, будто всё это яйца выеденного не стоит. Он вытер рукавом нос, взглянул на её. Его взгляд заметался по синякам и ссадинам, покрытые корочками, на лице, скользнул по синюшным кругам, отчетливо проступившим под глазами — кругам, появившихся от дежурств у его кровати. — Я знаю не понравится, что я скажу, но иногда я думаю о том, что мы б с тобой могли остаться в храме. Прости, Рика, но ей-богу мне больше нравилось жить в Шинкогёку, чем здесь. — Такахаси… — У неё пересохло в горле. — Ты хочешь вернуться? — Нет, нет, просто… — он шумно вздохнул. — Я скучаю по нашей жизни там. Не знаю… Ты ни разу не скучала?       Ответ последовал не сразу. Рика наблюдала, как жук-навозник катит комочек грязи, настойчиво толкая его своими крохотными лапками. Скучала. Правда, скучала. Но чувствовала, что не может признаться в этом вслух, что нельзя было говорить, что какая-то её часть стремилась обратно в Шинкогёку, где их жизнь была спокойнее, где остались их друзья, где им не нужно было думать о том, как бороться за место под солнцем. «Удача злопамятная: плюнешь в неё — плюнет в ответ» — говорил Ишида. — Такахаси, у нас все получится. Мы привыкнем, и будем здесь… — «Счастливы?». — Просто нужно время. Главное, что мы вместе. — Такахаси показалось, что Рика это не ему, а сама себе говорит. — А если что случится и нас выгонят, то это не конец жизни. По миру мы не пойдем. Не пропадём и жить в нищете не будем. Я буду зарабатывать и нас прокормлю. Думаешь, не найду работу? Ещё как найду. — Ага. Но я лучше я умру, чем буду висеть у тебя на шее и жить на милостыню. — Такахаси толкнул её плечом. — Ты меня жалеешь, что ли, поэтому так говоришь? — Из жалости, Такахаси, я б кормила попрошаек. — хмыкнула Рика, глядя на стебли цветущего рапса под ногами, и сказала — непривычно сухим, бесчувственным тоном: — Такахаси, не думай, что я жалостливая. Я сделала бы все ради тебя, потому что это ты. На других детей мне всё равно. — А как же тот чамар с фестиваля? Рика отвела взгляд в сторону. — Это другое. — Такахаси задумался над тем, что Рика имела ввиду под «это другое». Раньше он считал, что его подруга хочет всем помочь всем, и сердце у неё рвется за каждого, но понял, что заблуждался. — Но нам с тобой надо всё-таки постараться выбиться в люди. Маму и Ишиду с Нацуки огорчит, если я не получу образование и проживу бестолковую жизнь.       Судьба вела её пусть трудным и запутанным, но в конечном счете верным путем. Она хотела доказать им, что достойна быть подопечной клана высшей касты, места в военном училище, пройти по тернистому и опасному пути военной службы, добиться уважения, заработать признание и удостоиться чести стать гвардейцем, служить королю с честью и достоинством. Что у неё хватит сил справиться с жизнью, преодолеть все испытания, проявить свои лучшие качества и кем-то стать. Рика дала себе слово, что добьется всего, чтобы они знали — всё не зря, чтобы они знали, что её жизнь приносит пользу, иначе ей оправдаться за то, что она осталась жива, а они умерли. Она не имела права на ошибку. Для неё искупить это чувство вины — иррациональное, неоправданное, однако, как у выжившего вопреки, имевшее место быть — означало, что она должна сражаться с горем стремлением к жизни и вырасти человеком, которым гордились бы её родные, хранить память о них и передать её семье, которая ждёт её в будущем. Она считала, что это важно. — И если ты о чем-то переживаешь, то говори мне, ясно? Не надо молчать. — А сама-то? Хочешь сказать, что все мне говоришь?       Рика закатила глаза. — Я не образец для подражания, но я говорю про нашу дружбу! Почему ты столько времени меня избегал? Я была уверена, что ты меня возненавидел! — Это не так. — сказал он, дернув плечом, когда за его словами последовала неловкая пауза, и заоглядывавшись — вверх, вниз, по сторонам — с таким видом «Кто, я?», будто кинул снежок с камнем внутри, добавил, чуть тише: — Я бы не смог тебя возненавидеть. — Что-то по твоему поведению так не казалось. — Я же извинился! Что ещё мне сделать, чтоб ты знала, что я раскаиваюсь и не дулась? — Такахаси, ты уж прости, конечно, но ты сказал это так, будто требуешь прощения, а не просишь его?       Такахаси хрюкнул от смеха. Рика усмехнулась. В глазах у неё появился прежний озорной блеск, и он почувствовал, что напряжение спадает, амперы рванули вниз. Он уж и забыл, что за это вот Рику он особенно обожал, за её способность снижать накал эмоций смешливостью, хотя, разумеется, им было и не до смеха. — И не дулась я! Мне тебя не хватало! Я, вообще-то, скучала по тебе.       Такахаси вспыхнул. Он неожиданности он замешкался, и отреагировал совершенно неуклюже — ему б духу не хватило на такую прямоту и откровенность: — Ну я… это… ну, я… и я, типа, тоже. — лопочет Такахаси невнятно, как пятилетка, пересмотревший «Покемонов», опускает голову, почесывая затылок, чтоб только Рика не видела его полыхающей шеи. — Тоже скучал, ага. — «Типа»? — ворчит подоуга, и Такахаси машет рукой, и поднимает брови, когда Рика берет его за руки, сжимает в своих и серьезно, даже почти что сурово, говорит: — Пообещай мне, что когда тебе будет плохо, ты скажешь мне об этом. Обещай, что будешь говорить мне обо всём. Если у тебя не получается с чем-то справится, то поделись со мной, и мы попробуем вместе придумать, что делать. — Рик… — Пообещай! — потребовала подруга, и сжала его пальцы так, что захрустели; Такахаси скорчил рожу, выкрутился и зашипел, приговаривая тоненьким голоском: — Ай-яй-яй! Хорошо-хорошо, обещаю, только отпусти! — Рика разжала ладони. Вырвав их из капкана, Такахаси начал трясти ими, удивляясь про себя, сколько в этих худосочных руках, оказывается, прячется силы. — Блин, больно! Ты когда успела превратиться в бойца Баки? Ещё б чуть-чуть, и сломала мне пальцы! — Не выдумывай! — А вот и сломала бы! — А вот и нет! — Такахаси больно ущипнул ее за щеку; Рика взвизгнула и лягнула его в бок. — А вот и да! — Ладно, прости. — Если хочешь извиниться, может, лучше поцелуешь? — криво ухмыльнулся Такахаси, и приготовился, что Рика стукнет его, как тогда, в храме, в её день рождения. Но подруга потянулась вперёд, к нему, и на краткий миг прижалась к губами к его щеке, с по-девчачьи звучным «чмок».       Такахаси выпучил глаза, обомлел. Её разбитые губы обветрились и потрескались, но они были самым нежным, самым чудесным из всего, что когда-либо прикасалось к нему. — Прощаешь? — А-ага. — Он так устал от своей болезни, от того, что лучше ему не становилось, но сейчас все это было не важно. Усталость казалась ему приятной, почти сладостной, боль почти не ощущалась, и в эту минуту Такахаси подумал, что у облаков тоже есть серебряная кромка, что он ещё способен чему-то радоваться. — Прости… Прости меня, Рик. Ты столько для меня делаешь, а я, дурак, ничего не ценю. — он усмехнулся, горько, невесело, взъерошил волосы на макушке — Я капец как облажался. — И думать забудь. — возразила Рика, помотав головой. — Такахаси, мы с тобой теперь семья. Неужто ты сам этого не понимаешь, пока тебе сто раз не скажут?       У неё был мягкий голос, и Такахаси не знал, грустно ему от доброты этих слов или от интонации, с которой они были произнесены. — Я буду стараться. — Такахаси прочищает горло, заглядывая в прозрачно-серые глаза. — Буду изо всех сил. Я обещаю. В конце-концов, если долго мучаться, что-нибудь получится, верно? — Её губы дрогнули в улыбке. Оптимистичный настрой — хороший знак. — Я знаю, — говорит она. — Нет, не знаешь. — пробормотал Такахаси — и чуть не врезал себе за то, что ляпнул это, увидев, как застыло её лицо. Потом Рика вздохнула. — Ну, да, ты прав, не знаю. Я не знаю, каково тебе. Но я пытаюсь сделать всё что в моих силах, чтобы тебе стало легче. Мне и правда никогда не понять, как тебе тяжело. Но так плохо уже не будет. Никогда тебе больше не будет так плохо, — сказала Рика, и Такахаси понимал, что она имеет ввиду не ноги, а жизнь вообще. Хотелось бы в это верить, но к одиннадцати годам он успел хлебнуть от судьбы столько, что перестал доверять оптимистичным суждениям, а пинки от нее выбили из него всякую тягу к самообману. Но кто-то из них двоих должен был сохранять уверенность, и хоть Рика проявляла некоторую наивность в его отношении, порой закрывая глаза на то, что не хотела замечать — умышленно или нет, Такахаси не знал — он не хотел, чтобы его подруга потеряла свою веру. Он и держался-то только благодаря Рике, её жадной тяге к жизни, к будущему, в котором они оба не просто выживут, а найдут свое место в мире и будут в нём счастливы, так, как по её мнению, они этого заслуживают. Рика не впадала в отчаяние и уныние, и боролась, потому что не была готова смириться со своей судьбой. Ему бы взять с неё пример.        Такахаси увидел, что Рика, глядя на то, как журчит прозрачная вода, стекая по гладким камням в пруд, хмурится и, казалось, что-то обдумывает. — Эй, — он поддел её плечом в бок. — О чем думаешь?       Та сразу не ответила, и Такахаси подумал, что не дождется, но она сказала: — Просто я злюсь. — Это еще почему?       Не зная, как выразить свою мысль, Рика свела на переносице брови, ещё больше хмурясь, и с минуту они сидели в молчании. Он заёрзал на траве. — Потому что тебе приходится каждое утро просыпаться тобой.        У него пересохло во рту. Такахаси не знал, что сказать. Рика посмотрела на него, тоже не зная, верно ли сделала, что произнесла эти слова. — Тут нет твоей вины, Рик. Мама в аварию попала, а потом этот полиомиелит дурацкий в больнице прицепился… Ну что с этим поделать? — он развел руками каким-то фаталистическим жестом. — Кто ж знал. Если ты про операцию, то не ты же мне её делала, а если б даже и так, то дело не в операции, а в костях. Вайшу-сан сам сказал, что у меня кости хрупкие. — И что это меняет? — ответила, с неизменившимся выражением лица. — Я понимаю, что ты хочешь сказать, Такахаси. Просто ты заслуживаешь лучшего. А ещё я жутко переживаю за тебя, и иногда мне кажется, будто я больше твоего хочу, чтобы ты вылечился. — Нет, — говорит он. — Ну то есть… может какое-то время так оно и было. Но теперь я хочу. Капец как хочу. Честно, я готов. И я докажу, — отвечает он и, опустив взгляд, трёт плечо в том месте, где зудел комариный укус. Рика молчит, и молчит как-то пугающе. — Ты чего? Что такое? — Ничего. — Эй, я выкарабкаюсь, — сказал он, взяв её за руку. — Со мной все будет в порядке.       По голосу было слышно, что сам Такахаси не очень-то в это верит, но впервые за все время он хотя бы выражает оптимистичные мысли. Раньше он ни разу не позволял себе позитивно думать о будущем.       Рика взглянула на него. Она смотрела в его невинные карие глаза. Долго. Внимательно. Глядя в них, она ощущала ответственность за то, чтобы уберечь их. Сейчас в эти глаза уже нельзя было посмотреть — они давно сгинули, разложившись в могиле.        Рика помогла ему пересесть обратно в кресло, и они направились через сад к беседке, где делали вместе уроки, где Сакурай предложил ей оттяпать голову лягушке, где сидела в ночь свадьбы в Хойгоджо-но-мия, отчаянии после того, как разбила вазу посреди танца короля и королевы, где они с Гирей-саном несколько недель назад играли в шахматы, и она узнала страшную правду о Ренджи. Рика убежала на кухню и, вернувшись, притащила с собой в карманах онигири и банку с умэ, маринованных с сахаром. В Шинкогёку сливы давали к завтраку, обеду или ужину почти каждый день, но до знакомства с Такахаси, Рика относилась к идее маринованных фруктов с опаской и отказывалась их пробовать. Как оказалось, зря — на вкус они были нечто среднее между мушмулой и яблоком: сочная, нежная мякоть с кислинкой.       Сев, Рика поставила банку между ног, с усилием отвинтила крышку, запустила руку в банку, выловила несколько слив, передала банку Такахаси. — Слушай… — Такахаси откусил от сливы. — Гирей-сан что-то говорил насчёт меня?       Выковыривая из сливы косточку, Рика покосилась на него. Он спросил это как бы невзначай, будто прогнозом погоды интересовалась, но по его тону было слышно, что он весь напрягся в ожидании ответа. — В каком смысле? — Наверное, мне придется уехать в храм, да? — Чушь не неси. — Откуда ты знаешь, что это чушь? — Потому что. — немного грубовато отрезала Рика. — Гирей-сан не собирается тебя никуда отправлять. Ты останешься тут и будешь лечиться. — Ты уверена? — Да. — Ты точно в этом уверена? — Такахаси… — Но зачем ему это? — не унимался он. — Я просто не понимаю… — Понимать ничего тебе и не надо. — Рика, выпрямившись, глянула на него сердито. — Гирей-сан пообещал, что ты не вернешься в Шинкогёку. Тебя будут лечить, а потом будешь учиться в академии. — Что, правда? — с недоверием спросил он. — Могу поклясться на юбикири, если хочешь. — Ты думаешь, я этого стою?       Её немигающий, неподвижный взгляд на несколько секунд задержался на какой-то точке в пространстве, после чего переместился в другую, как у рептилии. — Такахаси, ты придурок. Ты так ничего и не понял. — и засунула целую сливу в рот, сказав все это так, будто любой бы так поступил. — Стоишь. Хоть немного поверь в себя, дурачина. — Эй! Хватит уже обзываться! — Придурку — придурочное имя! — Такахаси бросил в неё сливовую косточку, метя в плечо, но Рика увернулась. — По-моему, скоро пойдет дождь. — Не-а. Дождя не будет. — Откуда ты знаешь? — Не будет, и всё. — сказала она таким тоном, словно это она не позволит ему пролиться — А как же военное училище? Ты говорила с Гирей-саном?       С набитым ртом Рика помотала головой и, проглотив сливу, облизала пальцы, липкие от сладкого сока. — Дзисай-сенсей сказал, что в Королевское военное училище принимают с десяти лет, а учебный год начинается в ноябре. В этом году меня бы не взяли из-за возраста, ну, понимаешь. Сенсей говорил, что в училище в основном идут после окончания младшей школы, лет в тринадцать, но я не хочу ждать столько времени, и Гирей-сан предложил мне до следующего остаться в Тансене. — То есть… ты не будешь поступать вместе с Канае в академию? — хрипло спросил он, ощущая, как у него волнительно забилось сердце.        Жуя сливу, Рика замотала головой, при этом ухмыляясь. От радости Такахаси аж опешил. Будда Всемилостивый, спасибо тебе за то, что Рика родилась весной! — А где это Королевское военное училище? — В Йорондзима.       Когда Такахаси услышал о Йорондзима, у него невольно вытянулось лицо. Это ж у черта на рогах. Провинция Йорондзима находился в тысячах километрах от Тансена, на юго-востоке Какина, ближе к границе с Федерацией, чем к столице. Даже Сакурай живет ближе. Это всё равно перебраться жить на другую планету.        Боковым зрением она увидела, как Такахаси тянется сковырнуть корочку с царапины у неё на коленке, и шлепнула его по руке. — А ну, не лезь! Не хочу, чтоб шрам потом остался. — А на лицо свое не хочешь взглянуть? — ухмыльнулся Такахаси. — Чему ты радуешься? Твоя лучшая подруга стала страшилой. — Глянь на меня, Рик. Я в инвалидной коляске — жалости от меня не дождешься. — съязвил он.        На какое-то время единственными отчетливыми звуками были шум ветра, свистящего по траве, шуршание кустарника, журчание воды, стекающего по бамбуковой трубке из чаши воды, окруженной композицией из камней. Камни рядом с чашей, уми, имели круглые края, будто омытые морем, не давали воде разбрызгиваться. — Все спросить хотел — что у тебя с волосами? — Э-э… — почесывая затылок, Рика коротко хохотнула. — Долгая история… Подралась с Яцуя. — Опять, что ли? — спросил он и ухмылочкой дернул её за остриженную прядь на затылке; Рика пихнула его сжатым кулаком в плечо. — И чего, серьезная была драка? Сильно его помяла? — А то! Надрала ему задницу как следует!       Такахаси взорвался неудержимым, одобрительным хохотом. — Класс!       Смех его был до того заразительным, что Рика немедленно подхватила его, и вот их уже трясет от хохота так, что животы болят. От смеха у Такахаси началась икота, а у неё из глаз градом текли слёзы. Смех лился и лился из нее, и вот она уже согнулась, не в силах сдержать хохот. Давно же она не смеялась! Рика словно утратила власть над собой.        Отсмеявшись от души, Такахаси потребовал от неё изложить всё в мельчайших деталях, что Рика и сделала. — Давно надо было по башке ему настучать. — наклонившись, Рика сплюнула сливовую косточку на землю, шмыгнула носом и заметила, что Такахаси как-то странно на неё косится, словно она призналась ему, что передумала стать королевским гвардейцем и решила построить карьеру в цирке, став женщиной-змеей. — Ты чего? — А? — Все нормально с тобой? Вид у тебя придурковатый. — Да не… Ничё… — помолчав минутку-другую, он добавил. — Ты как-то изменилась. — Как? — Не знаю… Но я тут подумал, что мне с тобой, наверное, ничего не страшно. — Естественно! А как же иначе? Я ведь будущий воин! — воскликнула Рика, чуть ли не возмутившись, и Такахаси, усмехнувшись, покачал головой и провел всей пятерней по влажным от духоты волосам, отбрасывая их назад. — А за что это они на тебя накинулись? — спросил Такахаси, подтянув к себе банку со сливами. — Это из-за той «валентинки», которую ты сочинила, да? — Нет — Рика, поморщившись, махнула рукой, — Вернее… Нет, не важно. — Что значит «не важно»? Очень даже важно! Нет уж, рассказывай! — потребовал Такахаси. Покосившись, Рика увидела, что глаза у него загорелись, как всегда, когда предвкушал сплетню. — Блин, Рика, тебе жалко что ли? — Не хочу я, не приставай. — Почему? Я же не прошу тебя выдать свой самый страшный секрет! — Такахаси скрестил руки на груди. — Давай, колись! — Такахаси…       Но он продолжал сверлить её взглядом, и Рика, вздохнув, сдалась. — В общем… — оборвав себя на полуслове, она обернулась, посмотрела по сторонам, проверяя, что их никого нет рядом. Вряд ли кому-то есть дело до того, что делают воспитанники, но, тем не менее, узнав, что слуги докладывают Йонебаяши обо всем, что происходит в поместье, Рика не могла отделаться от мысли, что лишний раз лучше говорить потише. — Я видела, как они целовались в кэнкей. — Ты вроде их недавно уже застукала в саду. — Такахаси изогнул бровь. — Тебя ещё Ичиро-сан тогда поймал, помнишь? — Помню я. Но в этот раз всё было по-другому. Серьезнее… — Рика бочком придвинулась к нему и, понизив голос, склонилась к его уху и прошептала — Такахаси слышал в нём неловкость, и приготовился смаковать: — Яцуя целовал её в шею и трогал её грудь.       Наступила тишина. Такахаси выпучил глаза на неё с каким-то непостижимым выражением. — Чё? — спросил — в его голосе звучала игристая смесь отвращения и жуткого любопытства. Он понял, что сидит с полным ртом еды, с усилием проглотил её и хохотнул. — Да ладно? Серьезно? Прям по-настоящему?       Рика кивнула и положила ладонь на свою тощенькую грудь, словно присягая флагу. — Вот тут.       Такахаси на несколько секунд завис в ошеломленном молчании, очевидно, представляя себе, что предстало перед ее глазами в кенкэй, потому что на секунду его лицо перекосилось. Рика коротенько кашлянула, скрывая смех, и подумала про себя, что если б у слова «Фу!» была гримаса, то она было бы точно как та, что состроил Такахаси. Но потом тот вдруг посерьезнел. — Слушай, а зачем он её трогал за грудь? — Не знаю. — Рика пожала плечами Рика, запуская руку в банку, выловила сливу. — Это что, приятно? — Такахаси озадаченно пощупал свою грудную клетку со всех сторон. — Может, ты ошиблась, и он её щекотал? — Не знаю… Не похоже было. То есть, если бы Яцуя её щекотал, то это было бы понятно. Но он, вроде, гладил её, что ли, а Канае при этом хихикала и издавала странные звуки. — Какие это — странные?       Тут на глазах Такахаси Рика, жевавшая онигири, густо залилась краской. Даже ей было понятно, что Яцуя с Канае занимались чем-то непристойным и запрещенным. В девять лет сама она не очень понимала, что конкретно в их действиях непристойного, но едва ей в голову начали лезть мысленные образы о том, чем они занимались в сарае, её бросило в жар. — Я думаю, это он так ухаживает за ней. — высказала предположение Рика, разглядывая точечки от комариных укусов на руке. — Но мы с тобой, наверное, ещё маленькие, чтобы понять, почему Канае это нравится. — Напомню, что мне почти исполнилось двенадцать. — Ах вот как? Тогда просвети меня, малявку, раз ты у нас такой взрослый!— Такахаси пихнул её в плечо. — А? Что же ты молчишь? — Знаешь, я думаю, в чем дело? — он ткнул её пальцем в грудину, прямо в кость. — Потому что у Канае грудь выросла, а у тебя нет! — объявил Такахаси с каким-то гадким торжеством. Рика вспыхнула. — Интересно, почему? — Прекращай. — буркнула, отпихивая его руку. — Нет, правда! — Потому что Канае тринадцать.       Рика вспомнила, как в храме Юи как-то сказала, что с прошлого года Канае хвастается подружкам, что носит бюстгальтер, и следом шепотом добавила, что на самом деле никакой бюстгальтер ей был не нужен, потому что под ним у неё ничего нет — груди у неё почти что не было. — А со стороны и не подумаешь, скажите, девчат? — иронично прокомментировал Тецуро, который подошел к ним сзади, и откусил от смоковницы. — Я-то думал, Канае скороспелая ягодка, а оказывается, наша мико обманщица. — Эй, Юи, это правда, что девчонки себе в лифчики вату подкладывают, чтоб грудь больше казалась? — Авасе захихикал. — Не ваше дело! А ну валите отсюда! Пошли вон! Вон! — завопила Юи, отчего-то раскрасневшись, и вскочила на ноги, чтобы треснуть бесстыдных мальчишек.       Прижимая руку к плоскости, Рика с трудом представляла, что через каких-то несколько лет её тело будет меняться, и она станет… Кем она там станет? Ах, да, подростком. Судя по наблюдениям за их средой обитания — коридорах старшей школы, крыло которой примыкало к той части здания, где находилось «королевство малышни», то бишь начальные классы — подростки были громкими, непредсказуемыми и довольно агрессивными существами, которых Рика побаивалась и предпочитала держаться подальше. Огромные, рослые парни лет по пятнадцать-шестнадцать носились по школьным коридорам под взрывы гогочущего смеха и улюканья, курили за школой, задирали умненьких ботаников, превращая их в изгоев, запихивали в шкафчики задротов, щипали девчонок, цеплялись к мелюзге из младших классов, а их речь состояла сплошь из ругательств и непотребств. Нацуки, относящейся к подвиду «подростки», входил в иерархическую школьную «элиту», круг самых популярных ребят в школе, так что над ней особо никто не издевался. Старшеклассницы все как один выглядели крутыми, серьезными красотками — они мазали губы липкими блесками с запахом карамели, жевали жвачку, носили тонну брелков на сумках и бижутерии, коротенькие юбки из обрезанных джинсов с сандалиями на высокой платформе, натирались кокосовым маслом перед тем, как пойти загорать после уроков со своими подружками и катались на выходные в Берендру или Денсапар. Рике хотелось поскорее стать взрослой, но она понимала, что, к сожалению, перескочить через фазу «подростки» ей не удастся. Оставалось надеятся, что в военном училище кадеты не похожи на жутких старшеклассников из её школы, а были серьезными, рассудительными и сдержанными, такими, как положено быть будущим солдатам королевской армии. — Ты что-то чувствуешь?       Рика призадумалась. — Не-а. Щекотно только чуть-чуть. Такахаси хмыкнул. — По-моему, это какая-то лажа. А когда у девочек начинает расти грудь? — Отстань. Не хочу больше об этом говорить. — отмахнулась Рика, покраснев, и Такахаси ухмыльнулся и поддел её локтем. — Ты что, реально расстроилась, что у тебя её нет? — Я тебя сейчас тресну. — А зачем он целовал её в шею? — Ну что ты у меня спрашиваешь? Не знаю! — А может?...— собрался предложить он, но на полуфразе заткнулся, потому что Рика повернулась и посмотрела на него с отвращением. — Нет уж, спасибо. Как-нибудь без меня. — Как по-твоему, Яцуя влюблен в Канае? — Без понятия. — буркнула она, вытирая руку об голую ногу. — По-моему, он просто озабоченное пугало. — А Канае?        Такахаси видит, как Рика жмет плечами. Ещё как — на свою беду.       После ужина Морена поднялась в комнату Рики. Солнце уже садилось за горизонт, и в спальне было полутемно и прохладно. Жужжали лопасти вентилятора, гоняя застоявшийся за знойный день воздух и вздымая тончайшую органзу на окнах.       Вытряхивая из корзины для стирки грязную одежду в мешок, до Морены долетел смех, раздававшийся снаружи — подобно эху от пения птицы где-то глубоко в лесной чаще.       Держа в руках кэндоги, служанка подошла к окну, отодвинула занавески и распахнула створки — повеяло сухостью накалившейся зелени сада, и Морена увидела, как в сумраке остывающего дня Такахаси, разогнавшись в кресле, катится с сидящей на коленях Рикой на полной скорости вниз по горке; кресло наезжает на кочку, подпрыгивает, и та верещит, поджимая ноги и хватая его за шею.        Улыбка тронула её губы. Оставив окна открытыми, Морена повернулась, чтобы забрать мешок с бельем и заметила в вазе совсем засохшую хризантемы — с неё спали почти все лепестки. Морена едва его тронула, как и те, что оставались, упали, оставив сердцевину голой — серый, скукоженный, безжизненный венчик. Было в нём что-то безотчетно зловещее, даже при ярком солнечном свете. Очень странное было ощущение. Медленного распада. И неизбежного конца, словно каким-то образом опавшие лепестки должны были заставить её почуять предчувствие грядущих роковых событий, услышать голос судьбы, хоть как-то почувствовать надвигающееся крушение.       Но слепая и глухая к судьбе, Морена смотрела на цветок. Ветер перелистнул листы тетради по старому кёцуго. Она снова взглянула в сад. Постояла какое-то время у окна, следя за детьми, и убедившись, что они в порядке, ушла.       Но дети были не в порядке.       В порядке они уже не будут никогда.