Глава тридцатая. Неопалимая купина. Часть первая.

«И я узнал: как мухам дети в шутку, Нам боги любят крылья обрывать» .

«Король Лир», Уильям Шекспир.

— Я буду в Тансене ещё три дня. Подумай о моём предложении. В воскресенье я пришлю Сумире, чтобы узнать твой ответ. Буду ждать его. — рука Шиоты невесомо коснулась её плеча. — Я думаю, судьба не просто так свела нас вместе.          Рика поклонилась, после чего, выпрямившись, проследила, как женщина покидает гостиную в сопровождении служанок, Юкио и Сумире.  Мареношин сидел на плечах телохранителя, как верховой наездник на скаковой лошади, обхватив руками его шею.           Взяв в руки деревянную шкатулку, Рика поднялась к себе, плотно закрыла сёдзи, села на пол, положила её на колени и какое-то время просто разглядывала.       Шкатулка была вырезана из тика с латунной защелкой, вырезанные орнаментальные композиции, покрывающие лицевые поверхности, проработаны до мельчайших деталей, а внутри отделана камфарой. Сама по себе вещь ценным подарком, не говоря о том, что внутри.        Друг за другом Рика достала шпильку-заколку домэ из черепахового панциря, за ним — резной гребешок с костяными зубчиками, покрытый лаком и украшенный изысканной ручной росписью с позолотой и перламутровой инкрустацией в виде цветочной композиции из хризантем и веточек умэ над садовой оградой: красные, желтые, оранжевые, белые махровые акриловые бутоны переплетаются с цветущей весенней сливой. Даже её неопытному глазу было видно, что и заколка, и гребешок — настоящий, неподдельный антиквариат с трюмо какой-нибудь благородной дамы, сохранившиеся практически в безупречном состоянии. Обведя  кончиком пальцев тонкий узор эпохи Мэйдзи, она непроизвольно улыбнулась. Изумительная вещь. Изысканная старина просачивалась до самого нутра и обращаясь к ней любезным старомодным тоном, костная гладь до краев пропитана временем, когда Какином правили сёгуны, когда самураи составляли икебаны с мурасаки перед тем, как уйти на войну, когда главы кланов высшей касты носили титулы даймё, а в их замках слагали стихи бессмертных поэтов, зарождались известнейшие постановки кабуки и плелись коварные интриги.         Рика подошла с гребешком к зеркалу и провела им волосам. Зубчики беспрепятственно скользили вдоль прядь, придавая волосам гладкость и блеск; потом, расчесавшись, закрутила волосы в пучок и подколола, как получилось, шпилькой. Помимо изумрудного кимоно с хризантемами и драконом, подаренное Гирей-саном, это был один самых дорогих подарков в её жизни, вещей, которые принадлежали лично ей. Но в отличие от кимоно, со шпилькой присутствовала загвоздка. Если она будет носить её в открытую, то у кого-то неизменно возникнет вопрос, откуда у неё заколка. Аксессуары для волос, которыми делали прически воспитанникам, пересчитывались старшими слугами, чтобы не дай ками ничего не пропало, и, естественно, они знают каждую кандзаси в шкатулках. Чтобы никто не решил, что шпилька ворованная, ей придется объяснить, откуда она у неё, и при упоминании Шиоты закономерно возникнет вопрос, с чего бы госпоже дарить столь недешевую вещь воспитаннице, которую она едва знает? И уж тогда ей ничего не останется, кроме как сказать всё как есть, потому что каждая выдумка, которая приходила ей на ум, была лажовой и неубедительной. Да никто в жизни не поверит, что она где-то «случайно» нашла шкатулку, купила её, или это вообще, мол, семейная реликвия, доставшаяся ей от матери (сначала ей показалось, что мысль неплохая, только вот что шкатулка, что её содержимое очевидно были работой мастеров из Какина, а не Федерации). На миг в голове вспорхнула мысль о том, чтобы сказать Гирей-сану, что гребень со шпилькой подарил ей Сейширо-сан, но Рика постыдилась вовлекать учителя в свой обман, и к тому же при желании глава мог ему написать, чтобы узнать, правда ли это.         Сжимая шкатулку в руках, Рика была в тупике, не зная, как ей поступить, и после длительных размышлений не придумала ничего лучше, как пока что ее  спрятать, хотя бы до поры до времени, пока не примет на этот счёт какое-то решение.  Положив шпильку с гребнем в шкатулку, она легла на татами, залезла под кровать и засунула шкатулку подальше, пристроив её рядом с прикроватным столиком, так, чтобы когда слуги убирались, та не бросилась в глаза. И пока она возилась, пряча шкатулку, какая-то часть её разума настойчиво твердила, что не стоит оставлять гребень со шпилькой у себя, что это плохая идея и ничем хорошим её утаивание не закончится. Но убедить себя в обратном  не смогла — или же попросту не хотела, иская предлоги, чтобы их не отдавать. Жадность возобладала и над голосом разума, и над страхом. Почему-то она думала, что как только о гребне со шпилькой прознают, у нее их отнимут, а ей не хотелось с ними расставаться, пусть и не было возможности их носить. Ну и что. Ну и пусть. Выкрутится. Что-нибудь да придумает. 

***

       На следующий день в полдень жара как свинец лежала над Тансеном, августовский зной  — предвестник сезона дождей, который вот-вот должен был наступить — накрывал тяжелой душной волной каждого, кто осмелиться высунуть нос наружу.          Жмурясь от солнца, Рика вместе с остальными учениками вышла из додзё после дзюдо с тренировочной сумкой. Дети вырвались из стен додзё, словно ими выстрелили из пушки, и гурьбой побежали к стоящей у лестницы толпе родителей и нянек, которые хватали их за руку и уводили на парковку к своим машинам или к автобусной остановке. Рика увидела, как Симидзу, нагловатого пацана, которого на тренировке ставили с ней в спарринги, забирала очень миловидная молодая мамочка в цветастом платье с рукавами фонариком и в соломенной шляпе с большими полями. Женщина выглядела так, словно собиралась пойти в обшитую белой вагонкой церковь из «Маленького дома в прериях». Наклонившись и придерживая полы шляпы, она чмокнула сына в щеку. Симидзу отскочил от неё, побагровев, стёр след от слюны и возмущенно завопил «Ну мам!», но женщина засмеялась звенящим, очаровательным смехом и повела его к красной и блестящей «Хонда».         Не найдя глазами на подъездной дорожке «Лексус», Рика проковыляла до лавочки под кустом желтой мимозы и уселась на неё, вытянув ноги, чтобы перевести дух. Ныла каждая мышца и ломила каждая косточка в теле. Сегодня Катагири-сенсей был особо беспощаден, посвятив разминку растяжке на деревянных брусьях дабы развить в учениках гибкость, необходимую для более «чистого»  выполнения захватов. Под конец, собрав всю волю в кулак и прокусив губу, ей удалось сесть на поперечный шпагат, но ощущение было, словно её растягивают на дыбе — от горящей боли у неё глаза чуть не вылезли из орбит. Пусть мышцы в икрах сводило на каждом шагу, Рика была собой довольна. Боль — это не навсегда, а в холодильнике всегда найдутся пакетики со льдом, чтобы приложить к перетруженным мышцам как средство для быстрейшего восстановления. Некоторых учеников, по слухам, их родители обеспечивали прямо-таки неслыханной роскошью в виде массажа после тренировки, чтобы облегчить последствия тяжелых нагрузок. На следующий день, пытаясь размять руками задубевшие мышцы, она думала о нем с завистью.         Задрав голову, Рика глянула на время на табло электронных часов, которое висело над доской объявлений о предстоящих турнирах, мероприятий Федерации дзюдо и расписании тренировок. 12:10.         От усталости и духоты до неё не как-то не сразу дошло, что Тоджи уже нет довольно долгое время — Рика никогда его столько не ждала. Камердинер забирал её с тренировки, приезжая к додзё на служебном «Лексусе» тютелька в тютельку, и за всё время опаздывал самое большее секунд на тридцать. У Тоджи был своеобразный пунктик на пунктуальность, и своему расписанному по минутам графику он придерживался неукоснительно. Не дай бог ей задержаться после тренировки хотя бы на три минуты, как тот, как только она садилась в салон, выкатывал ей занудным профессорским голосом лекцию о важности уважения чужого времени. Поэтому опоздание Тоджи было столь же поразительным и редким явлением, как приземление космической тарелки с инопланетянами на борту.          Отвернувшись от часов, Рика минутку посидела в смятении, не зная, что и думать, встала, послонялась туда-сюда мимо фонтана с каменной скульптурой основателя дзюдо Дзигоро Кано. Спустя некоторое время её бесцельных променад по двору, из додзё высыпала старшая группа. Проводив взглядом шумную толпу подростков лет четырнадцати-пятнадцати, Рика вернулась на лавочку, пожевала сушеной скумбрии, оставшейся в бенто, заглушить голод. Прошло почти сорок минут. От соли захотелось пить.       Ожидание становилось все тягостнее. Рика вытащила из сумки тетрадь с учебником по математике, решив закончить работу над ошибками над контрольной, которую не успела доделать во время перерыва. Тема была зубодробительной, уравнения с десятичными дробями, но у нее никак не получалось сосредоточиться — взгляд то и дело тянулся к часам.  Ну что такое? Неужто Тоджи про неё забыл? Нет, быть такого не может, он же привёз её на тренировку, значит забыть про неё не мог. Рика перебрала все причины, по которым он мог настолько задержаться — но не придумала ничего убедительного. А вдруг с ним что-то случилось? Что если он попал в аварию или его сбили, и поэтому не приехал за ней?         Ощущая бесформенную тревогу, Рика кое-как дописала уравнения и принялась слоняться по двору, с растущим беспокойством поглядывая в сторону въезда на территорию Кодокан. Не то чтобы у неё была какая-то сильная привязанность камердинеру, но за несколько недель она успела к нему привыкнуть, и ей бы не хотелось, чтобы с ним что-то случилось. К тому же, он занимался всеми вопросами, связанными с лечением Такахаси — Тоджи был в курсе всего, что происходит с ним в больнице, держал связь с доктором Вайшу, как доверенное лицо, принимал все важные решения, и, надо отдать должное, подходил к делу более чем ответственно. Кто будет заниматься этим вместо него?          Прошло почти полтора часа, и переживания её вышли на новый уровень, медленно, но верно преобразуясь в конкретную панику. К тому времени она уже была, что называется, вся на шарнирах. На улице стояло непереносимое пекло, голова до того нагрелась, что об неё можно было обжечься, по телу струился пот, но Рика упорно оставалась на скамейке, потому что боялась пропустить, когда приедет Тоджи, пока ей не пришла в голову мысль.         Взяв с собой сумку, она зашла внутрь Кодокан, подошла к бесплатному телефону-автомату и вытащила визитку, которая лежала у неё в боковом кармане с сотовым номером. Тоджи дал ей визитку ещё в тот день, когда отвозил её на первую тренировку («На случай чрезвычайных обстоятельств»), несколько раз подчеркнув, что ему нельзя звонить по пустякам, только если случится нечто серьезное. По его тону было понятно, что «серьезное» подразумевает под собой состояние, когда она находится при смерти.         Рика набрала номер его сотового — тыча в кнопки так быстро, что ошиблась и пришлось набирать заново. Но Тоджи не взял трубку, включилась голосовая почта. Набрала ещё раз, но снова не получила ответ. Просто потому, что она без толку провела столько времени в ожидании, казалось — нужно действовать, и она позвонила ему снова, и все-таки оставила одно сообщение, не сумев скрыть дрожи в голосе.         Рика повесила трубку на станцию и долго-долго стояла, не двигаясь. Еще рано было о чем-то говорить, но что если Тоджи не вернется за ней к вечеру? Куда ей тогда идти? В полицию? Но её же должны хватиться, хотя бы к ужину.         Кондиционер в холле гнал такой холодный воздух, что её трясло. На неё уже поглядывал скучающий администратор за стойкой, и вид у него был при этом такой, словно он принимал решение, нужно ли ему подходить к ней или нет. Вмешивать в ситуацию посторонних взрослых Рика боялась, но настолько извелась, что была почти в отчаянии, как увидела сквозь стеклянные двери, что додзё подъехал знакомый респектабельный «Бентли», и просигналил.          Сердце у неё подпрыгнуло. Спотыкаясь, скользя в кожаных туфлях, Рика, взъерошенная, сломя голову, выскочила на улицу и, перепрыгивая через ступеньки, и с демонстративным негодованием протопала к машине. На долю секунды при виде «Бентли» в её голове вспорхнула мысль, почему Тоджи приехал не на «Лексусе», но она была до того рада, что за ней вообще вернулись, что не обратила на это внимания.         Схватившись за ручку, Рика дернула на себя заднюю дверь, забросила сумку на заднее сидение, и за ней неуклюже залезла в салон сама.  — Знаете, Тоджи-сан, это не смешно! Ну правда! Я чуть с ума не сошла, пока ждала вас! И, между прочим, я вам звонила! Почему вы не… —  затараторила она но увидев, кто сидит на водительском кресле, потеряла способность говорить.        Это был не Тоджи. Это был Гирей-сан.         Он сидел, повернувшись вполоборота, уперевшись локтем в руль, и, приподняв бровь, смотрел на неё насмешливым, даже каким-то лукавым взглядом. — Прошу прощения, что заставил ждать. Я был вынужден послать Тоджи по срочному поручению, поэтому не стоит его так ругать.        Рика онемела, не могла вымолвить ни слова, всё еще не придя в себя от шока, и была способна только ошарашено таращиться на него. Едва увидев, кто перед ней, она сперва решила, что перегрелась на солнце — уж слишком невероятным был тот факт, что глава клана приехал забрать её с тренировки.  — Я… — Рика открыла рот, закрыла его, и открыла снова: она стала рыбой, тупо пускающей пузыри. — Как вы здесь оказались?   — Мне надо было в город, и я решил по дороге заодно заехать за тобой. Все равно мне было по пути. — было сказано в ответ невозмутимым тоном, будто в этом не было ничего такого, ничего из ряда вон, будто он был каким-нибудь другом семьи, который раз-два в месяц выкраивал время заскочить забрать её с тренировки, когда те не могли. Она все молчала, и глава, усмехнувшись, добавил: — Вижу, ты совсем растерялась.   — Немножко… — пролепетала Рика. — Гирей-сан… Простите… Извините меня, я сразу не увидела, что это вы…  — Не волнуйся, Рика. По тому, как ты шла, я сразу понял, что ты была решительно настроена пропесочить Тоджи. Безобразие! Опоздал почти на два часа! — посмеивается он, разворачиваясь и снимая локоть с руля; Рика мучительно краснеет, не зная, куда себя деть от стыда. — Пристегнись.         Пока «Бентли» плавно отъезжал от Кодокан, взявшись за ремень, Рика пристегнулась, мало помалу приходя в себя. В голове царил сумбур. Гирей-сан решил забрать её с тренировки по дороге по делам. По крайней мере, именно это и происходило, если её действительно не хватил солнечный удар... Нет, вроде, нет. Глава клана, из плоти и крови, вел машину, держа на руле одну руку, а другой печатал что-то в телефоне, посматривая на дорогу одним взглядом, совсем как Тоджи, который даже во время езды не отрывался от решения рабочих вопросов.         Словив свое зыбкое отражение в тонированном стекле окна, Рика пригладила топорщившиеся на затылке волосы и хотела спросить, куда они едут, но глава её опередил — Рика, мне нужно закончить несколько дел по работе. Думаю, они не займут много времени, но пока суд да дело ты простишь меня, если придется какое-то время подождать в офисе?        Простить его? Она не знала, что сказать. С чего он взял, что должен просить у неё прощения?  — Конечно. — отозвалась Рика. — Я подожду сколько угодно.  — У тебя сегодня больше нет тренировок?  — Нет, по средам у меня только дзюдо. Гирей-сан, а… В какой офис мы едем?  — В «Аомори». —  ответил глава, тормозя на светофоре перед пешеходным мостом. — В три часа у меня совещание. Ты посидишь у меня в кабинете.        С каждым его словом её изумление только росло. Рика обратила внимание, что он одет в классический костюм глубокого синего цвета с рубашкой из хлопкового саржа с миниатюрным узором «гусиная лапка»; в накрахмаленных рукавах запонки — черный круглый оникс в обрамлении нержавеющей стали, галстук с плиссировкой из жаккарда закреплен зажимом. Покраснев, она отвернулась, стесняясь на него смотреть, настолько элегантным он ей показался. Члены высших каст издавна пользовались услугами искусных портных из мастерских-ателье, которые поколениями шьют одежду исключительно под заказ для кугэ и привилегированных представителей королевского двора Хойгоджо-но-мия. Созданное из лучших тканей по индивидуальным меркам заказчика, каждое изделие было наивысочайшего качества, и сидело на нём как влитое.       Годы жизни среди элитарного общества научили Исаги многому, а кое-чему сполна, в том числе и тому, что накрахмаленные сорочки и свежевычищенные костюмы очень-очень неплохо прикрывают кучу грехов.          Офис «Аомори» находился в финансовой торговой зоне Хигасияма рядом с Фондовой биржей Тансена, в том же районе, где и «Йохберг Групп», словно клан Йонебаяши заявлял на него свои права. Весь район был застроен небоскребами один выше другого, словно участвуя в какой-то неофициальной гонке по трассе к небу, но одно из самых высоких и впечатляющих по праву принадлежало башне холдинга «Аомори». Отличительной её особенностью являлся «скрученный» фасад: внешняя часть высотки по мере увеличения высоты закручивается на сто двадцать градусов. Башня высотой в пятьдесят четыре этажа состоял из центрального стержня и окружающей его внешней оболочки, конструктивно представляя собой шесть цилиндрических зданий, уложенных друг на друга. Сооружение было окружено внутренним слоем стеклянного фасада с использованием высокоотражающего прозрачного стекла.         Прижавшись носом к окну, Рика, сквозь висящую пелену смога, с восхищением глядела на элитные небоскребы: на парящую в вышине стеклянную колонну Телебашни Тансена, на серебристо-голубой клин Всемирного финансового центра, на огромную, похожую на пагоду башню «Янхё», на величественный сталагмит из черного стекла, принадлежащий «Йохберг Групп» и башни-близнецы, где располагался офис международной IT-корпорации «Кейон», принадлежащей семье Уда, здание Комиссии по ценным бумагам и биржам и пятизвездочная гостиница «Отани Какин».         Рика вышла из салона в липкую жару. Припарковав «Бентли» у входа в башню, он отдал ключи подскочившему охраннику. Всю поездку она ворошила в голове различные догадки, что сподвигло его лично приехать за ней, воспитанницей, в Кодокан, ещё и привести в офис собственной компании вместо того чтобы послать одного из бесчисленных помощников, которые работали на семью, чтобы забрать её с тренировки, но так и не пришла ни к одному внятному. Кто знает, о чем он думает? Рика заключила, что это вполне могла быть и очередная прихоть — у главы клана имеются причуды, и он не отказывал себе идти у них на поводу. Но в глубине души её не то чтобы сильно волновали причины, из-за которых он взял её с собой. Рика расценивала внимание главы как знак расположения и демонстрацию покровительства, и в малодушии своем была счастлива не только испытывать причастность к его жизни, но и чувствовала себя частью великого клана. В то время её преследовало неудержимое желание искать  подтверждение собственной ценности, а если глава клана уделяет ей столько внимания, это что-то да значит.           Громадный вестибюль заливал холодный, безжалостный свет благодаря стеклу вместо стен. Туда-сюда, перемещаясь из лифтового холла к выходу из здания, или спеша к лифтам через контрольно-пропускной пункт,  бегали люди в блестящих деловых костюмах и галстуках, неся портфели, стаканчики кофе, папки с документами, лэптопы, одновременно говоря с кем-то по гарнитуре или по телефону. Вестибюль поразил её своим убранством — от стенки до стенки поблескивал отполированный гранит и хромированная сталь. Зрелище впечатляющее. Мягкие кресла в зоне ожидания были отделаны натуральной кожей, журнальный стол мореного дуба, на нём стояли бутылки минеральной воды и самые свежие выпуски печатных изданий, сосредоточенных на обозревании новостей из мира экономики, финансов и бизнеса. Посередине вестибюля стояла массивная стойка, за которой сидело несколько женщин отвечающих на беспрерывно трезвонящие телефоны. Рика чувствовала себя маленькой и ничтожной, разглядывая огромное помещение с высокими потолками и натертый до ослепительного блеска пол. Вся обстановка будто говорила: да, вы входите в престижную компанию.         Едва Гирей вошел в здание «Аомори», как внимание, словно слепящие прожектора сосредоточилось на молодом главе клана Йонебаяши. Каждый мимо проходящий служащий «Аомори» останавливался, чтобы с уважением поклониться ему, и не разгибал спины, пока тот не поворачивался спиной.         В лифтовом холле его ожидал один из членов совета директоров, Мацудайра, который стоял со своим помощником, Бьяку — неприметным молодым человеком из младшей ветви клана, который исправно выполнял свои обязанности секретаря, чтобы дослужиться до должности поважнее.  — Гирей-сама, рады вас видеть.        Мацудайра поприветствовал его поклоном, соблюдая приличия, и они пожали друг другу руку; тот заговорил в своей манере, куда менее формально.  — Ты как раз вовремя. До совещания осталось десять минут, Андо со своей свитой уже в зале переговоров. Я видел, как он туда шел с командой юристов, и вид у него был, скажу я тебе, такой, словно он готов кого-то расчленить. Чую, что-то… — увидев её, он замолк. — Всемилостивый, а это что за чудо?  — Воспитанница нашего клана. Её зовут Рика.  — Добрый день, — её приветствие сопровождалось глубоким поклоном.   Мацудайра Йонебаяши, мужчина в возрасте приятной наружности в отглаженном фланелевом костюме, источая добродушие, посмотрел на неё с одобрением. — Вежливая малышка! Люблю я вежливых детей, ей-богу, они как горячий бальзам на душу, лично мне, по-крайней мере. Глядя на них хочется верить, что с будущими поколениями еще не все потеряно. — Он подмигнул ей, с эдаким озорством, будто обменивался с ней какой-то общей шуткой. Рика неловко улыбнулась. Выглядел Мацудайра самую малость чудновато, было в нем что-то такое бледно-серебристое, густые брови и вытянутый, несовременный нос в сочетании с ранней лысиной делали его похожим на добродушного монаха, хотя вёл он себя довольно вольготно. — Ага, лифт приехал, давай, дорогая, не отставай от взрослых…       Лифт поднял их на двадцать этажей настолько тихо, что Рика не была уверена, двигаются ли они, пока не заложило уши. Мацудайра нетерпеливо притопывал ногой, дожидаясь, когда они доедут до нужного. На двадцать втором этаже блондинка в строгом деловом костюме вошла в кабину, увидела их и с испуганным видом, будто лицезрея снизошедших ками, пролепетав извинение, попятилась из лифта.        Лифт остановился на тридцатом этаже. Кивнув Мацудайре, Гирей поманил её рукой.        На предыдущем этаже за безупречно чистыми стеклянными дверьми сновали люди в очень добротных костюмах, перебегая из кабинета в кабинет, но на этом двери лифта открылись в пустой безмолвный холл. Рика с интересом оглядывалась по сторонам, когда услышала:  — Идём.        И не дожидаясь ответа, он развернулся и быстро зашагал по узкому коридору. Рика поспешила вслед за ним.         Они прошли по нескольким коридорам, минуя ряды открытых офисных помещений, пока не дошли до тяжелых двустворчатых дверей из бука, за которыми располагалась просторная приемная, купающаяся в свете послеполуденного солнца. Рика обвела взглядом помещение. Возле панорамного во всю стену окна стоял  диван в окружении таких же кресел и стол. Рядом примостилась кофемашина с недешевым сервизом, и сладкими закусками. Преобладали светлые природные оттенки, натуральные фактуры дерева и камня. У стены за обширным столом сидела красавица-секретарша, высокая брюнетка с короткой стрижкой со спокойными карими глазами, в строгом платье-футляре с кем-то разговаривала по гарнитуре, закрепленной на ухе, одновременно набирая что-то на клавиатуре. Отодвинув стул, она собиралась подняться из-за стола, но глава, не сбавляя шаг, жестом посадил её обратно, достал из кармана ключ и открыл дверь.        Рика вошла в полутемный из-за приспущенных ставень кабинет, обставленный антикварной мебелью необработанной древесины. Его оформление отдаленно навевало стиль сёин-дзукури, популярный среди высшего руководства многих крупных компаний Азии. Перед с вытянутым дизайнерский столом из слэба махагони, за которым могло поместиться человек восемь, стоял рабочий стол, за ним — бар с недурным выбором алкоголя и сигар. Позади рабочего стола, в нише алькова с изысканными драпировками, стояла аукуба с кожистыми, блестящими  тёмно-зелёными листьями в жёлтую крапинку, а над ней —  какэмоно. На стенах висели свитки, расписанные тушью с различными природными сюжетами.         Когда Рика подошла к окну от пола до потолка, у неё буквально перехватило дыхание от ошеломительной панорамы раскинувшейся пред ней столицы королевства Какин с головокружительной высоты птичьего полета.  — Ничего себе! Вот это да! — вырвалось у неё; уткнувшись в стекло, подойдя к окну совсем близко, она села на колени, как завороженная вглядываясь в лежащий внизу, как на ладони, оживленный город с его небоскребами, старинными зданиями, широкими перекрестками и узкими переулочками, храмами, дирижабли, взлетающие из аэропортов. В самом сердце Тансена, среди сотни акров садов, угадывался дворцовый комплекс Хойгоджо-но-мия, грандиозное пятиярусное построение на высоком каменном фундаменте из темно-красного гранита, а чуть дальше, на холме в городском поселке Натимисэ-дори, Аой-дзи и Вайро-дзи, великие святилища, возведенные для Аматэрасу-но-ками и её буддистского воплощения, Будды Вайрочана. А если как следует вглядеться вдаль, то можно разглядеть гору Райдзен, у подножья которой больше сотни лет незыблемо стояло родовое поместье Йонебаяши.         Оперевшись бедром об стол, Гирей созерцал за подлинными, живыми, непосредственными эмоциями ребёнка, чьи глаза светились, поглощенные невиданным зрелищем. — С ума сойти! — выдохнула Рика. — Никогда не видела ничего подобного!  — Неужели? — бросил он, снимая с лица очки, и, близоруко сощурившись, поискал на столе футляр с платком, нашел его возле органайзера. — Признаться, Рика, порой меня удивляет, как ты реагируешь на то, что на меня в твоём возрасте не производило столько впечатления.  — Гирей-сан, позвольте напомнить, что я выросла посреди пустыни. В Касане не было даже кинотеатра, не то что небоскребов… А самый большой город, в котором я была до того, как Ренджи привез в Какин, Берендра, по сравнению с Тансеном, если честно, большая деревня.  — Что ж, твоя правда. — усмехнулся он, протирая стёкла, после чего поднял очки к свету, придирчиво осмотрел на предмет пятен, и надел их.  — Господин, а чей это кабинет? — спросила Рика после того, как поднялась. —  Он ваш?  — Теперь мой. Был моего отца, когда тот занимал должность генерального директора.  — Теперь вы будете генеральным директором?   — Всё к этому идет.         Гирей заметил, как воспитанница над чем-то призадумалась.  — А как же Андо-сан? — Он исполнительный директор. — И кто главнее? — Генеральный. Сейчас «Аомори»    управляет Андо. Пока что. Он взял на себя бразды правления после того, как слёг мой отец. — И как им становятся?  — Этот пост наследуется по главной линии клана с согласия большинства членов совета директоров.  — То есть, вы — главный наследник.  — Верно.  — Получается, скоро вас назначат главой компании, и вы займете место, которое вам по праву принадлежит. — серьезно изрекла воспитанница, будто высказала непреложную истину. — Гирей-сан, а чем занимается исполнительный директор? — Его обязанности заключаются в регулировании работы компании. Он разруливает форс-мажоры, утверждает сделки, встречается с потенциальными бизнес-партнёрами. Генеральный директор определяет стратегию развития компании, внедряет новые идеи, привлекает инвесторов… Если сравнивать бизнес с кухней, то исполнительный директор — шеф-повар, а генеральный — владелец ресторана.         Рика кивнула, но не уверенная, что поняла всё как надо.  — Значит, вы будете генеральным директором, а Андо-сан займет должность исполнительного?         На это глава неопределенно улыбнулся.  — Посмотрим. Будущее покажет.         Воспитанница подошла к стене, выхватывая цепким взглядом своих прозрачно-серых глаз мельчайшие детали на древнем, раритетном свитке, на котором художник запечатлел Сэй-Сёнагон — известную писательницу и придворную даму при императрице-консорте Фудзивара-но Тэйси.  — Ну и как? — спросил Гирей,  остановившись рядом с ней. — Хороша, не правда ли? — Уж больно маленькая.       Гирей улыбнулся: — Но ведь и ты тоже маленькая. — Она так смотрит… будто знает то, чего не знают другие. Как дети в школе, когда у них есть секрет. — Ты порой тоже так смотришь, девочка моя. — после сказанного Рика ощутила тяжелую, властную руку главы на своей голове и на миг оробела. — Мне пора. — взглянув на часы на запястье, он окинул её взглядом, взял паузу, словно для того, чтобы обдумать какую-то мысль, и сказал: — Посиди пока в кабинете, я скоро вернусь. Если будешь вести себя хорошо, тебя ждёт кое-что приятное. Мы договорились?          Стараясь не показывать распаленное любопытство, Рика качнула головой. Его рука соскользнула с макушки; взяв лежащую на краю папку, он развернулся и ушел.         Дверь закрылась с глухим щелчком, погрузив кабинет в герметичный, плотно запечатанный штиль — снаружи не доносилось ни единого звука. Рика стояла посреди комнаты, гадая, что же это «приятное», которое подготовил для неё Гирей-сан. Подумалось о новом кимоно, но, разумеется, эта мысль была прямо-таки до нелепого нескромной — щедрость главы, конечно, была бесспорна, но всё же имела границы. Быть может, он куда-то ее поведет? Ишида, когда хотел её порадовать, водил в кафе-мороженое, бакалею со сладостями или в букинистический магазин, где продавались толстыми сборниками в мягких обложках головоломки, сканворды, нурикабе, какуро и судоку. Она начала увлекаться ими ещё до школы, когда за завтраком решала их с Ишидой или мамой  в газете, которую привозили из Берендры два раза в неделю. Лишних денег у них никогда не было, но время от времени кто-то в семье баловал её, покупая какую-нибудь девчачью безделушку вроде заколки или брелка на школьный рюкзак. Но однажды, в первом классе, когда она выиграла школьные соревнования по игре го, мама купила ей в дорогущем универмаге в Берендре подарок — восхитительные красные туфли с каблучком из мягкой натуральной кожи, которые стоили той месячной зарплаты. Ей, всю жизнь донашивающей одежду и обувь за старшими братьями, ещё не доставалось столь роскошной вещи. Рика ощущала себя в них принцессой и носила, не снимая, всю весну, и каждый вечер в обязательном порядке очищала от грязи и песка. Мама понимала, что туфли им не по карману, и в ближайшие недели придется затянуть пояса, но больше всего ей не хотелось, чтобы её детей, хотя бы младших, тяготила их бедность. Порадовало бы ее узнать, что её дочь живет на обеспечении столь богатых людей и не знает нужды? Скорее всего.        Минутку постояв, привыкая к новому месту, Рика решила пройтись по кабинету, чтобы оглядеться. Бывший хозяин кабинета был явно неравнодушен к искусству, потому как вся противоположная от панорамного окна стена была завешана натюрмортами, портретами, свитками в рамах. Рика подошла к офорту, видящему рядом с книжным шкафом —  мощная, грозовая гравюра сухой иглой, «Лист в сто гульденов»; так ее звали, потому как по по легенде такую цену — неслыханно баснословную в те времена — пришлось заплатить самому Рембрандту, чтобы выкупить ее обратно. В центре офорта — сюжет главы Евангелие от Матфея: Христос, окруженный искушающими его фарисеями, апостолами, матерями, несущими к нему своих детей, богачами, бедняками и страждущими, идущему к Спасителю, стоящими пред ним на коленях, молящими и простирающими руки, прося Его об исцелении. Христос в лохмотьях ничем не отличается от тех, кто пришел к нему за помощью за исключением божественно сияющего гало, которое окружало его тело.         Посмотрев картины и свитки, Рика подошла к потускневшим старым фотографиям. Открытие филиала в Сенге, фабрики в Медайне, офисов в Гольбахе, Аскиме и Йоркшине. Встреча с премьер-министром Федерации, с правительственным чиновником Сагельты. Сенатор Кука-Нью, Хайке фон дер Ляйен. Снимок с завода в Кобэ: директор завода с рабочими в касках важно выстроились в рядок на фоне оборудования цехов. Прошлый глава клана, Инумацу Йонебаяши, не старше тридцати, со своим отцом Ринтаро во время передачи должности генерального директора «Аомори». На другой фотографии — сам Ринтаро, на этот раз уже со своим собственным отцом, почившим основателем «Аомори», Киямой. Фотография достаточно старая, сделана не меньше четверти века назад. Старый патриарх, отдавший Богу душу, опирался на трость, и смотрел в прицел камеры прямым, пронизывающим взглядом, от которого по рукам у неё пробежали мурашки. Обвисшая — в пятнах — кожа, глубокие морщины, сжатые в ниточку губы, залысины и седые волосы. Глубоко посаженные глаза, в которых одновременно и жесткость, и пустота. За полвека своего правления кланом этот человек изрядно постарался, чтобы приумножить их неимоверное богатство, желая стать могущественнее и состоятельнее любого клана в королевстве.         Самое последнее фото было сделано за год до смерти господина Инумацу, незадолго до того, как болезнь его подкосила. По сравнению с предыдущими выглядел он совсем по-другому — похудевший, истощенный, из-за выступающих на лице костей, обтянутых серой и тонкой, как пергамент, кожей, выглядевший много старше своих сорока с лишних лет, но сохранивший во взгляде слепнущих глаз и в позе холодное благородство, производя впечатление личности суровой и отчужденной. Снимок был сделан обычной «мыльницей», и при взгляде на него сложно было избавиться от ощущения надвигающейся беды, скоротечности и смерти.         Подойдя к письменному столу из палисандра, поставленному таким образом, что сидящий за ним был обращен лицом к комнате, Рика аккуратно села в глубокое в кресло из мягчайшей телячьей кожи, устроившись в нём на самом краешке. Его форма буквально располагала тело к расслаблению — из неё вырвался вздох, когда она опустилась в него. Ей никогда не доводилось сидеть в настолько удобном, уютном кресле. На столе стоял органайзер для канцелярии с перьевыми ручками «Монблан» и «Тибальди», чернильница, продолговатая лакированная коробка, в котором обнаружились сигареты, причудливые настольные часы, футляр для очков, конверт из мангильского линтера с лежащим рядом изящным ножиком.       Зажав руки между коленями, Рика с благоговением осматривалась. Её сердце сжималось от волнения, вызванного собственным присутствием в таком месте. Кабинет главы компании! Казалось, даже переступить его порог уже огромная честь. Раздумывая, чем бы заняться, Рика оглядывала стол, но кроме папки с документами не нашла ничего существенного, а лазить по ящикам и совать в них свой нос она бы себе не позволила.       С краю лежал сложенный утренний выпуск газеты «Никкей Какин», которая, наверное, могла принести секретарша. Рика взяла газету, пролистала до конца и нашла раздел с хитори. Не решившись взять одну из роскошных перьевых ручек, она нашла в органайзере карандаш и склонилась над головоломкой. Хитория была чем-то похожа на судоку: игровое поле, как и в судоку, состояло из квадрата, разбитого на единичные квадратики, каждый из которых содержит одно число, которое нужно закрасить, следуя правилам.         Подперев голову рукой, какое-то время она заполняла ячейки, грызя карандаш, когда раздался стук, и в кабинет заглянул мужчина.         С карандашом во рту, Рика подняла голову от газеты. На пороге стоял небольшой человек в самом что ни на есть прямом смысле слова — его рост был всего пять футов и четыре дюйма. Это был щуплый мужчина в деловом сером костюме с галстуком, который был ему великоват. На вид ему было лет семьдесят; круглые глазки странного зыбко-серого цвета, волосы — снежно-белые, отчего он казался старше, чем есть.        Голова у неё была до того сосредоточена на цифрах в головоломке, что до нее с запозданием дошло, кто перед ней стоит. Этот человек был отцом Арисавы, мужем Кирары, родной сестрой её мужа, Андо, Ринтаро и Канаме, которая много лет назад погибла в результате несчастного случая, утонув во время шторма на яхте.        Увидев её, он застыл в дверях, словно застигнутый врасплох. Рика поспешно соскочила с кресла, чтобы поклониться. — Накамура-сан. — поздоровалась Рика и зачем-то брякнула: — Гирей-сан на совещании.  — А ты что, его заместитель?        Глядя на него в замешательстве, Рика помотала головой, и только потом до нее дошло, что это он не всерьез. — Да я шучу, малышка. — Накамура с хохотком, заметив, до чего она растерялась. На сморщенном лице появилась неласковая, пронырливая улыбка, от которой её аж передернуло. — Так, значит, тебя привёл Гирей?  — Да, господин. — ответила Рика и подумала, что как-то невежливо будет говорить с ним, не представившись. — Я воспитанница вашего клана, Накамура-сан. Меня зовут Рика.  — А, Рика! Славное имя! — Переминаясь с ноги на ногу на пороге, он шарил глазами по кабинету, словно что-то искал, — Понятно, понятно… — У него был такой жуликоватый вид, что она почуяла неладное. Он осматривал кабинет, пока не столкнулся с её пристальным взглядом, и снова улыбнулся. — Ну, ладно, — сказал Накамура, наконец, пробежавшись пальцами по волосам с какой-то досадой. — Теперь я пойду. А ты, главное, не рисуй на документах.  — Конечно, Накамура-сан, — послушно ответила Рика, а сама подумала: с чего он взял, что ей придёт в голову это делать?        Накамура попятился назад, как прислуга, покидая кабинет, а Рика опустилась обратно в кресло со смутным чувством, что её привели сюда не просто так.         В зале заседаний стоял гул переговаривающихся меж собой голосов. Голоса принадлежали членам совета директоров и главным акционерам, заполняющих зал и занимавших в соответствии со своим положением места за широким столом для переговоров. Стояли пузатые бутылки из бутылочно-зеленого стекла и бокалы на высоких ножках, в которых пузырилась прозрачная минеральная вода,  оловянные кофейники с дымящимся ароматным кофе.         14:57. Ещё три минуты. Постукивая пальцем, Гирей неотрывно смотрел на циферблат настенных часов, когда услышал, как рядом расшаркиваются друг с другом руководители мелких подразделений «Аомори».  — Пожалуйста, извините меня, я был бы счастлив, если бы вы сели первым, господин Исиба. — Вы так добры. Но, пожалуйста, окажите мне честь, садитесь первым.         Они разыгрывали пьесу, которую, карабкаясь по лестнице власти, представляли в лицах уже много раз. Друг с другом, с союзниками и врагами. Разыгрывали, радуясь тому, что каждое их движение и каждая фраза расписаны, а значит, нет опасности, что будет задета чья-то честь, что кто-то допустит ошибку, поставив под удар себя или свои интересы. Между ними завязался безобидный, пустой разговор.        Холдинг «Аомори», один из многих в стране, по-прежнему являлся семейным предприятием. Приблизительно тридцать членов семьи являлись миноритарными акционерами разного масштаба. В этой структуре всегда заключалась и сила компании, и её слабость.       Правящее руководство «Аомори» состояло преимущественно из младшей ветви клана со стороны его главы Сугиямы — его внуки, невестки, зять и прочие родственники — занимали многие важные посты в компании. Среди них был его внук Минато, который был руководителем одного из крупнейших отделов разработки и производства медицинского оборудования, Харой, муж старшей внучки Сэны, в чьих полномочиях, переданных относительно недавно из рук Готфрида Ратнера, было стратегическое распределения средств «Аомори». В черных костюмах, они сидели близко друг к другу, переговариваясь тихо и доверительно. Его кузен Мацудайра, который отвечал разработку и производство патентованных лекарственных средств, сидел рядом со своим сыном Каору, одним из пресс-секретарей, которые создавали имидж «Аомори» и нейтрализовывали вонь, поднятую журналистами в случаях, когда компанию распинывали таблоиды за какую-нибудь просочившуюся наружу грязь, а с ними члены правления более мелкого калибра.        На противоположной стороне фронта, заняли места Андо с Накамура, бывший исполнительным директором только формально — глупец был говорящей  головой, не обладающей реальной властью, которого держал за горло собственный зять, но тот и не имел ничего против, послушно исполняя чужие указания. Ичиро, единственная роль которого — вложение в капитал и власть отца, сидел рядом с ним. На днях ему исполнилось двадцать лет. Он заканчивал факультет международного бизнеса в Университете Йорокама и пока что официально не принимал участие в делах компании, но едва тому исполнилось восемнадцать, Андо пристроил сына в отдел, курирующий «Ходокан», который возглавлял их троюродный брат Курода и Исе Киндай, и с тех пор тот присутствовал на всех собраниях, чтобы учиться и набираться опыта в управлении. У дяди не было никаких сомнений, что в будущем Ичиро займет вместо него место генерального и исполнительного директора «Аомори», а сам вернется в «Йохберг», в совет директоров. На той же стороне сидели остальные члены правления, его марионетки, в том числе и юрист Андо, Фукада Сигай — безжалостный, беспринципный, но невероятно эффективный ублюдок, который помогал ему держать в «Аомори» власть в своем кулаке. Фукада имел свою успешную юридическую фирму в Тансене, полную корпоративных гадюк вроде него, которых нанимали крупные банки и корпорации, попадавшие в крупные скандалы. Единственное место, куда Гирей предпочитал не смотреть, это туда, где сидела группа консультантов из финансового отдела по долговым обязательствам. Нейтральное крыло совета, не участвующее в управлении напрямую, но имевшие значительную долю акций «Аомори», с которой нельзя не считаться, составляли Канаме, Сугияма и исключение заскорузлого патриархата клана, резкая, острая на язык, скрабезная Сэна, старшая внучка Сугиямы, Сэна. Сэна, одна из главных юристов Йохберг, занимала должность руководителя правового блока и была личным юристом Канаме. Её пробивная напористость, цинизм и беспощадность во время сделок и соглашений «Йохберг» была такая же, как у Фукуда, с единственным различием, что принципов у неё было побольше. С ними сидели ещё несколько членов клана, занимающих те или иные посты в подразделениях «Аомори» и «Йохберг».  — Ринтаро не ждем? — спросил Канаме вполголоса, обратившись к Суге.  — Боюсь, он не появится. — хмыкнул тот, складывая на животе узловатые пальцы. — Или придёт посреди собрания, чтобы застать всех врасплох.  — Я бы на его месте не упускала возможность взглянуть, как его внук будет выкручивать Андо яйца. — фыркнула Сэна, постукивая по ежедневнику ручкой.   — Дорогая, будь, пожалуйста, посерьезнее. — пресек Сугияма, но видно было, что он прячет смешок.  — Одзи-сан, я сама серьезность. — отозвалась Сэна, заглядывая в свой «Блэкберри». — Комиссия по ценным бумагам и биржам не отстает? — спросил сидящий рядом Игураси, доверенный Сугиямы в «Аомори».  — Натягивают во все места. — тянет Сэна, не отрываясь от телефона, пока отвечала на сообщение. — Уверена, иск наклепал Майдо Утагава. Только он мог написать, что «Йохберг Групп» участвовала, цитирую: «В разветвленной сети обмана, конфликтов интересов, нераскрытия информации об отмывании денег и преднамеренного уклонения от закона».  — Можно подумать, в мире есть хоть один банк, который не заслуживает подобный иск. Найдите мне его, и я в этот же день обрею голову и уйду в монастырь. — буркнул Игураси. — Положение серьезное?  — Больше неудобств, чем реальной угрозы, при условии досудебного урегулирования. Но если пиявки из Комиссии возьмутся всерьез, придется напрячь зад, чтобы придумать, как их с себя сбросить. Не хватало ещё обгадиться с выплатой штрафа в сотню миллионов.          Гирей окинул взглядом «бестиарий» клана Йонебаяши. Многие неподвижно и прямо сидели на стуле, критически хмуря лоб и многозначительно кривя рот. Они успешны, богаты и влиятельны и раз оно так, большинство людей, глядя на них, будут думать, что этого достаточно для того, чтобы считать их гениальными акулами бизнеса, забывая, что аморальность, ложь и коррупция тоже мощный набор навыков для восхождения на вершину.        Гирей знал, что после того, как титул главы окажется у него в руках, его первостепенной задачей будет вычислить и заручиться поддержкой тех членов клана, которые не были преданы его деду Ринтаро, тех, кто всю жизнь втайне — или в открытую — завидовали, ненавидели и мечтали свалить его, коих, к счастью, было много. Среди них был Мацудайра, сидящий прямо сейчас рядом с ним. Благодаря ему, Гирею было известно, благодаря каким искусным  юридическим уловкам больше года назад Андо, воспользовавшись уходом отца (временным, как всем тогда казалось), сделал себя главой компании и обеспечил почти полную неприкосновенность — почти. По другую руку сидели члены младшей ветви клана, которые были вынуждены подчинятся Андо. Их никто не спрашивал о том, хотят они этого или нет, но с другой стороны, в «Аомори» больше не было человека, который мог бы потягаться с ним за должность.         Как только все собрались и воцарилась тишина, слово взял глава финансового отдела Суво.  — Не будем ходить вокруг да около, всем известно знают, зачем мы здесь собрались. Ситуация с долгом  приближается к отметке критической, и на настоящий момент составляет десять целых три десятых миллиарда дзени.  Наши кредиторы имеют право потребовать полного погашения долга, если акции «Аомори» упадут ниже двухсот пунктов. Сейчас, исходя из последних сведений от организаторов фондовой биржи, они стоят на отметке двести двадцать. Весной у нас была неудачная попытка договорится с банком, которая закончилась не слишком удачно — банк дал нам полгода для того, чтобы разрулить ситуацию...  — Почему Кияма не взял кредит для «Аомори» у «Йохберг»? — понизив голос, спросил Гирей у Мацудайра.  — Не могу ответить наверняка, но полагаю из-за лимита на транш. В то время «Йохберг» не раздавал кредиты бизнесам больше пятисот миллионов. Для «Аомори» можно было сделать исключение, но совет акционеров бы взбунтовался. Слишком огромная сумма, а Кияма бы с ума сошел, если бы не приобрел «Сидай». — «Сидай» в то время была одним из фармацевтических гигантов в Сагельте с оборотом прибыли в двадцать миллиардов прибыли в год. — Он потратил на её покупку шестьдесят миллиардов, взяв пятьдесят из бюджета «Аомори», рассчитывая, что приобретение быстро окупится, и он вернет долг, но в Сагельте начался кризис, ну и….  — И сколько окупилось за все время?  — Треть. — мрачно ответил Мацудайра. — Не стоит говорить, что нам не удалось не то что наскрести на долг, а даже залатать гигантскую дыру в бюджете.  — Если пресса обо всем пронюхает, мы все хлебнем дерьма. — это был Накамура, который сказал это так, словно процитировал строчку из Библии; потирая свою челюсть, он блеснул  «Патек Филипп» на запястье, напоминающие скорее золотой слиток, чем часы.  — Накамура-сан, вас больше волнует, как наши проблемы выглядят со стороны или сами проблемы? — произнес Гирей, приподняв страницу в лежащем перед собой отчете.  — Накамура имел ввиду, что если долг «Аомори» просочится в таблоиды, это не лучшим образом повлияет на наши акции и текущие сделки. Надеюсь, все согласны, что эта тема должна оставаться в стенах кабинета. Не хотелось бы никого заставлять подписывать договор о неразглашении. — сухо сказал Андо. — Или я ошибаюсь?  — Меня практически не привлекали к решению проблем «Аомори», так что я не могу говорить о нюансах вашего мышления по поводу стратегии компании. Спишу это на то, что пока я официально не вступил наследство, у меня не было прав вмешиваться в дела компании. Но раз обстоятельства изменились, то я имею право высказывать свое мнение касательно принятых вами решений, не так ли?  — Тебе повезло, что твоего отца здесь нет. — Мне повезло, что мой отец слишком мертв, чтобы придти на собрание совета директоров и акционеров нашей компании, которая загибается в неподъемных долгах, а все, что вас волнует, это то, как мы выглядим в прессе?         Гирей заметил, как несколько членов правления глазели на него со сдержанным изумлением. Андо нацелил на него взгляд, прямой, как наконечник стрелы. От недосыпа у него покраснели, налившись кровью, глаза. Он казался усталым и недовольным, сидя, нависая над столом. — Я сожалею о смерти моего племянника и предпочел бы, чтобы он был жив. Однако учитывать влияние прессы тоже важно. Не стоит забывать, кто формирует к нам общественное отношение.  — Да у какой компании в наше время нет долгов?  — У «Рейтон Групп»?  — Поверь, у Тоямы их предостаточно, как только в прошлом году им подрезали государственные субсидии. — Сугияма, сложив руки на груди, саркастически скривил губы. — В прессу надо выпускать то, что  борется с нарративом о том, что наша компания в последнее время — тонущий корабль.  — Наши аналитики утверждают, что приобретение «Ходокан» исправит положение. — вставляет Накамура.  — Не в ближайшее время.  — отрезал Гирей. — Если исходить из того, что я изучил в отчетах, нынешняя прибыль «Ходокан» не покроет долг, а «Китруд», на который вы делаете ставки, только приступил к клиническим испытаниям, которые требуют колоссальных затрат. Пока мы получим одобрение от Комиссии по качеству и обороту, и препарат будет выпущен на рынок пройдет не меньше трёх лет.  Если мы не придумаем, как за полгода закрыть дыру в бюджете, то нас ждёт крах.  — Крах? — повторил Накамура, будто услышал это слово впервые. — Это вы, господин Гирей, сильно загнули для компании с оборотом… — А что, есть другое слово, для ситуации, когда компании приходится продавать свои заводы, а вместе с этим сотни людей попадают под сокращение? — вступил в обсуждение один из консультантов по долговым обязательствам.  — Прошу прощения… Извините, что встреваю, но госпожа Гэндзико права. Ситуация такая, что мы в долговой яме. Это я ещё не говорю о тех последствиях, с которыми мы столкнулись после того как сократили обороты производства в  фармацевтическом сегменте. По анализам показателей в предыдущем квартале видно влияние на конкурентоспособность «Аомори» на рынке и снижение продаж во всех остальных наших секторах. — Суво поправил на носу очки, повернулся к Гирею. — Смерть господина Инумацу вызвала в феврале обвал наших акций, но мы с ним справились, однако кредиторы опасаются, что из-за нестабильности внутри компании, «Аомори» ждёт кризис, и поэтому требуют принятие мер для скорейшего возврата долга. Простите, но мы тянули как могли.         Все заерзали на стульях. Консультанты начали перешептываться между собой. Канаме изучал клипсу на перьевой ручке, пока Сугияма наговаривал ему что-то на ухо. Гирей ощущал на себе взгляд  Мацудайра, но не поворачивался.  — И что вы предлагаете, чтобы выправить ситуацию? — спрашивает Гирей. — Вариантов у нас немного. Мы можем продать несколько наших компаний, провести сокращение или найти инвесторов, но о последних мы можем только мечтать, учитывая нынешнее финансовое положение… и неопределенную ситуацию с руководством. — Мацудайра покосился на Андо. — Суво прав, после смерти Инумацу-сама наши акции прилично просели, но мы сумели заранее кое-как подготовится на случай, если это произойдет. Насчёт «Ходокан»… Не уверен, стоило ли нам тратить двадцать миллиардов дзени на нерентабельную сделку, которая не обещает прибыли в ближайшие годы. Я вам об этом говорил, Андо-сан. Это было чересчур поспешным решением. «Ходокан» перспективная компания и в будущем наверняка сделка с лихвой окупится, но «прорывные» разработки для нас сейчас не в приоритете... Одним словом, нам нужно нестандартное и очень волевое решение, чтобы выправить положение компании.  — Я согласен, Мацудайра-сан. — бесстрастно произнес Гирей и занес топор повыше, — Думаю, пришло время перемен. Я бы начал с того, чтобы освежил руководство «Аомори». Половина присутвующих многие годы не приносит компании никакой пользы, но продолжают занимать место, получая зарплату.          Молчание, воцарившееся в переговорном зале, было сокрушительным. Канаме впервые отвлекся от ручки. Его суровая постная физиономия осталась неизменна, но во взгляде промелькнуло недоумение. Гирей видел, как по старому морщинистому лицу Сугиямы прошла рябь, как колебания от брошенного в воду камня. Ичиро выглядел сбитым с толку. Прочистив глотку, словно в ней застряла рыбья кость, Накамура повернулся на Андо с таким видом, словно он признался, что хочет его убить.  — Господин Гирей, вы… вы шутите?  — Я вовсе не шучу, — он бросил взгляд на своего юриста, сидящего по другую руку от Мацудайра. — Мой дядя временно принял на себя руководство, когда мой отец стал слишком болен для того, чтобы вести дела в «Аомори», а до этого много лет прослужил исполнительным директором. Я благодарен ему за всё, что он сделал для компании, но очевидно, ей требуются перемены.         Андо хранил молчание. Все следили за ним и ждали.  — Это такой предлог ты состряпал, чтобы сместить меня с поста гендиректора? Забота о компании, в которой ты не проработал ни дня?  — Я изучил достаточно материалов для того, чтобы понимать, каково положение дел. С того времени, когда состав руководства вынуждено поменялся, оно ничуть не улучшилось, а последние его решения были не лучшей рекламой компетентности нынешнего правления «Аомори».         Слышно было, как Суво испуганно сглотнул.  —  Мхм… — начал Андо ледяным тоном, хотя его лицо по-прежнему ничего не выражало. — Послушай-ка меня сейчас внимательно. Если ты думаешь, что прочитал несколько бумажек, то понимаешь, что происходит, и с легкой руки вытащишь «Аомори» из ямы, то ты ошибаешься. Ты полагаешь, что знаешь о компании лучше тех, кто отдал ей десятилетия? Или что разбираешься бизнесе лучше кого-то из них? Может, лучше меня? — положив руку на стол, тот наклонился к нему. — Неужели ты, черт подери, рассчитываешь, что как только придешь сюда, то будешь устанавливать свои порядки?  — Я ни на что не рассчитываю, дядя.— сохраняя невозмутимость,  возразил Гирей. — Не хотелось бы говорить это при всех, но вы и сами не то чтобы легитимно установили в компании свои порядке. Разве мой отец официально передал руководство «Аомори»? По-моему, нет. Но если я чего-то не знаю, то прошу, пусть ваш юрист покажет мне составленный между вами договор о передаче полномочий, и я тут же принесу свои извинения. Или я должен принять как факт то, что вы в одностороннем порядке издали указ о том, что будете управлять компанией? — сказал Гирей, проворачивая нож.        Каору нервно дернул головой. Андо исказился от ярости, к его лицу прилила кровь, и все приготовились к взрыву… Ичиро, внутренне похолодев, опасался смотреть в сторону отца. Он чувствовал, как жар его гнева растекается, высасывая из комнаты весь кислород. На мгновение ему показалось, что всё обошлось — не тут-то было.  — Ты, борзый щенок, собираешься меня нагнуть?  — Давайте как-нибудь обойдемся без нервов. — попытался сказать Харой, но его голос потонул в шуме, который поднялся над столом.  — Могу ли я напомнить присутствующим, что наш покойный глава, господин Инумацу, принял управление «Аомори» , будучи ненамного старше своего сына, и вполне успешно? — произнес Мацудайра, на что Андо, хохотнув, процедил сквозь зубы: — Это показатель того, что его отпрыск разберется с долгами «Аомори»? Не знал, что деловая хватка передается по наследству!  — А что, у нас здесь много сидит тех, кто сделал карьеру усердным трудом и способностями, а не связями или деньгами? — сделал подсечку Мацудайра. — Мы захвачены иллюзией того, что величие и власть нашего клана незыблемы, но правда такова, что наш клан разваливается из-за жадности и ошибок, которые эта жадность породила.        Послышался ропот — не всем пришлось по вкусу это заявление. Выражение их лиц приобрело жесткое, колючее выражение. — Гирей — сын Инумацу. Его отец стойко боролся с болезнью два года, но, к нашему сожалению, он скончался, чего никто из нас не ожидал. Я думаю, нам следует помнить, что Инумацу не только не успел подготовить своего наследника для управления компанией, но и оставил его разбираться со сложным кризисом в «Аомори», с которым мы и сами в последнее время не справляемся. Я считаю, что мы действительно нуждаемся в изменениях, потому что, если вы вдруг забыли, согласно финансовым отчетом последние пять лет мы почти не получаем прибыли, а расходы все растут и растут. Около трёх тысяч сотрудников наших филиалов уже попали под волны сокращений. Ужиматься за счёт людей —  не лучшее решение. Мы забываем о том, что они зарабатывают для того, чтобы им было где жить и обеспечить свои семьи, а не для того, чтобы купить очередной винтажный «Ролекс» или личный джет.  — Мацудайра взял паузу. — Гирей ещё молод и неопытен, и поэтому вы ему не доверяете, но последние полгода я собственным глазами видел, как он тратит все свое время и силы, чтобы вникнуть в дела «Аомори». Я верю, что он поможет нам справиться с кризисом и возродить компанию, какой она была в свои лучшие времена.         Сидя на стуле, сложив руки на груди, Андо не шелохнулся, слушая его речь.  — Ты занял неверную позицию, помогая этому мальчишке. О чем ты думаешь?  — Вы стремитесь низложить наследника – вот что я думаю. — сказал ему  Мацудайра спокойно, с мрачным достоинством. — Извините, но господин Гирей сделал совершенно справедливо  указал вам на то, что вы занимаете место, которое принадлежит ему.  — А это указано в завещании?  — Что?  — Я спрашиваю, указал ли Инумацу в своем завещании, что хочет видеть его наследником?  — Прошу прощения, но таковы наши традиции — управление семейным бизнесом передается по… — Передается по главной линии старшей ветви, да, не надо меня учить тому, что я знаю лучше тебя, Мацудайра. Но эта традиция соблюдается, если совет директоров голосует за него единогласно.  — Так давайте проголосуем. — почти что миролюбиво предложил Гирей. — Я не хочу вести с вами войну, дядя. По-моему, это бессмысленно и совершенно ни к чему. Мне бы не хотелось предъявлять вам вотум недоверия и начинать конфликт, который приведет к расколу в совете. Нам сейчас как никогда нужно сохранять сплоченность. Я уверен, нам с вами удастся договориться.     — Договорится о чем?  — Чтобы вы ушли с поста добровольно.        Услышав это, тот стал выглядеть так, словно он признался в том, что прям-таки жаждал броситься на него с топором. Но Андо буравил взглядом именно Мацудайра. «Какой бы сытой не была пиявка, она всегда голодна?».  — Я не желаю сидеть здесь и выслушивать эту дерьмовую брехню.  — Хватит. — Сугияма, с болью внимавший громкой перебранке ненавидящих друг друга людей, наградил их обоих усталым измученным взглядом, говорившим, что не стоит усугублять ситуацию. — Хватит. Я уже и не надеюсь потушить огонь, но давайте хотя бы не подливать в него масло. Извините меня, но это мой долг — со всем уважением указать вам обоим, что такая… удивительная и позорная неучтивость друг к другу не достойна вашего положения.        Лицо Андо скривилось.  — Извините меня за плохие манеры… Да, я извиняюсь. — протянул он, с трудом сдерживая раздражение. — Раз Гирей-сама желает занять место гендиректора, то пусть продемонстрирует нам свои незаурядные способности и скажет, как он собирается вытягивать «Аомори» из кризиса. Я уступлю ему в том случае, если совет одобрит его предложение.         Гирею стоило больших усилий, чтобы сдержать улыбку, рвущуюся изломать линию его губ.  — Что ж, я предусмотрел, что вы это скажете, Андо-сан. — сказал он, повернулся к Мацудайра и кивком головы дал ему знак.       Бьяку раздал всем папки. Бесконечно долго члены совета изучали изложенное во всех подробностях стратегическое решение долговой проблемы «Аомори» — спасительное решение, грамотно и скурпулезно составленное на шестидесяти с лишним страницах, где было конкретно пояснено, что им следует сделать, что оно повлечет за собой, каждое предполагаемое последствие с предложением его урегулирования и, конечно, перспективы, коих, помимо того, что «Аомори» выберется из кризиса, была масса.       После того, как все дочитали, в зале заседания какую-то минуту висело молчание, поле чего его заполонило бурное обсуждение. На лицах боязливых, самых недоверчивых и подозрительных, тех, кто прежде не мог смотреть на него без скепсиса появился налет лояльности после того, как дочитав, они ощутили, как впервые за долгое время сквозь грозовые тучи, закрывшие небеса, пробился луч надежды.         Гирей глубоко вдохнул. В нем бушевало ликование, черное ликование, чувство триумфа, вызывавшее дрожь и дурманившее, как приступ похоти, и с трудом сдерживался, чтобы не выплеснуть его как яд и желчь на всех этих людей, торжествуя, им в лицо: что он их не боится, даже почти не ненавидит, но что он со всей страстью презирает их за их глупость, потому что они позволили ему обмануть и одурачить себя, позволят ему свалить себя одного за другим, заставить принять его сторону и плясать под его дудку. Он был преисполнен такой ясности и веселья, что спрашивал себя, зачем вообще хочет этого. Потому что насквозь пропитан злом? И нет, и да. Даже если и так, то при этом он усмехался и был очень доволен.        Спустя три часа совет директоров покинул переговорный зал. Андо сделал жест Канаме, поманил за собой в ближайший кабинет, закрыл дверь, глянул в окно, выходящее в коридор, и рывком опустил жалюзи.  — Ну и что ты обо всём этом думаешь?  — О чем конкретно ты спрашиваешь? — опустившись на стул, сказал Канаме, скрестив пальцы в замок.  — Мацудайра всё для себя решил до того, как сел за стол. Надеюсь, ты понимаешь, почему эта падаль продавливает Гирея? Он пообещал ему жирный приз, если тот со своими прихвостнями примет его сторону, чтобы нас всех поиметь! Он вручил ему плетку, и Мацудайра придумал, как это сделать пожестче. Я бы их, на хрен, всех застрелил, если бы не их предложение, которые они подсунули совету под нос. Видел, как у них лица переменились? Сначала смотрели на Гирея, как на папенькиного сынка, а потом он стал для них гребанным Моисеем! Все эти вероломные кретины — никчемные шлюхины дети, раздвинули ноги и отдались, как только им намекнули, что оно поможет им удержать их задницы в креслах руководства.  — Я понимаю, ты не хочешь уступать Гирею, но если голосование закончится не в твою пользу, то я ничем не смогу тебе помочь.  — Серьезно? Ты один из главных акционеров компании!  — А Гирей глава клана.  — И что? У него пока нет никакой власти.  — Тем не менее. — вкрадчиво произнес Канаме, дернув бровью, и наклонился вперёд.  — Ты считаешь это весомым аргументом, чтобы посадить на моё место этого сопляка?! Он понятие не имеет о том, как устроен бизнес, а титул главы клана достался ему на блюдечке… Как и его отцу, впрочем, в свое время. — губы Андо презрительно скривились.  — Я не собираюсь это обсуждать. Я буду исходить из того, что лучше для «Аомори» и не собираюсь участвовать в ваших играх за власть, брат. Но ты не можешь не признать, что его предложение недурное. Это то что нужно, чтобы вылезти из цугцванга. Словом, у него на руках козырь, а у тебя что? — молчание. — У аналитиков и юрисконсультов уйдет какое-то время на то чтобы проверить всю документацию и убедиться, что он действительно принесет то, что обещает. Послушай для начала, что они скажут. Отдай его Фукуда, пусть сам его пересмотрит. С первого взгляда подобного рода схемы часто кажутся гладкими, но по факту в них всегда находится, к чему прикопаться. Не мне тебя учить.  — А с Мацудайра что?  — А что ты с ним сделаешь? Уволишь за то что он захотел служить Гирею? Хочешь судебный иск — вперёд. — хмыкнул Канаме. — Я бы на твоем месте не устраивал вендетту, а поговорил с Сугиямой и Ринтаро. Гирей сейчас в более выгодном положении — он глава клана, сын Инумацу, совет после сегодняшнего стал к нему более лоялен.         Ичиро ждал отца возле кабинета. Тот вышел с Канаме спустя двадцать минут. Заметив его присутствие, он в первую секунду посмотрел на него так, словно собирался спустить на него собак. Глаза его, жестокие, блестящие, из-за полопанных сосудов, казалось, были налиты кровью. Ичиро не пошевелился. Отец редко набрасывался на него, когда выходил из себя — под горячую руку, в отличие от его подчиненных, попадал он редко, и хотя обычно отцовские вспышки гнева дальше словесной брани не выходили, бывало всякое…        Но потом пелена бешенства спала — при виде сына его взгляд смягчился.  — Я могу вам чем-нибудь помочь, ото-сан? — смиренно спросил Ичиро. — Пожалуйста, скажите, если я могу для вас что-то сделать.         Где-то в глубине всколыхнулась гордость за своего отпрыска. Андо крепко сжал его плечо. О лучшем сыне он не мог и мечтать — спокойный, терпеливый, умный, надежный, беззаветно преданный, уважающий родительскую волю и никогда не идущий наперекор.   — Ничего, пока ничего… — пробормотал Андо. — Не переживай, сынок… Пойдем, у нас много работы.         Ичиро попробовал угадать его мысли, но, как всегда, опасался задавать вопросы и потому мучался неизвестностью. Что теперь будет? От одной мысли о том, что задумал глава, по его телу поползли мурашки.        Гирей договорился о встрече с Мацудайра и несколькими членами правления, когда увидел медленно хромающего к нему с тростью Сугияму. Попрощавшись с ними, он развернулся к старому Дракону и с подобающим почтением поклонился. — Мальчик мой, я могу с тобой поговорить?  — Разумеется. С радостью, Сугияма-сан. — предложив старику опереться на его руку, Гирей скользнул взглядом по коридору, в котором сразу после переговоров скрылись Андо и Канаме. Надо ли ему было послать за ними кого-то? Если эти двое намерены сговориться за его спиной, они сделают это, независимо от того, будет ли он за ними шпионить или нет.  Иногда мудрее на время дать добыче некоторую свободу — совсем как при ловле рыбы. К тому же, на поле бизнеса они ведут себя по-разному: если Андо, идя на поводу у эмоций, бросается на того, кто встает у него на пути, быстро и смертоносно, предпочитая, как крокодил, убивать её с первого же укуса и сразу же полностью проглатывать, то Канаме как удав — загоняет добычу в угол, и затем медленно душит. Он не сможет предсказать, как последний посоветует ему действовать.          Сугияма взял его под руку, и они направились прочь от зала заседаний по опустевшему холлу.   — Гирей, я хочу, чтобы ты знал — если тебе когда-нибудь понадобится моя помощь, ты всегда можешь ко мне обратиться.  — Благодарю, Сугияма-сан. Вы очень любезны. Я непременно учту ваше великодушие. О чем вы хотели поговорить?  — О твоих намерениях, мой мальчик. — непринужденно произнес он. — Надеюсь, несмотря на свое положение главы нашего рода, ты не сочтешь дерзостью желание умудренного опытом жизни старика дать тебе совет?  — Я буду только рад его услышать, Сугияма-сан, — почти не кривя душой ответил Гирей. — Но если он касается моего дяди, то, прошу прощения, но что бы вы мне не хотели сказать, я останусь при своем мнении.  — Следовать советам или не следовать это твоё право, дорогой. Однако вот что я тебе всё-таки скажу. Твой дядя, конечно, не потерпит, чтобы ты отдавал ему приказы, но зауважает ли он тебя, если ты его уничтожишь?  — С чего вы взяли, что я собираюсь его уничтожать, Сугияма-сан? Я хочу лишь спасти компанию от ошибок, которые допустил совет правления «Аомори» за последние годы, из-за чего компания оказалась в плачевном положении.  — Напомню, что твой отец был главой «Аомори» последние десять лет. — заметил Сугияма. — По-твоему, он виноват в этих ошибках?  — Мне трудно ответить на этот вопрос, Сугияма-сан. Думаю, что мне предстоит принять на себя бремя ошибок многих людей, в том числе и моего отца. Но я исправлю каждую из них, даю слово. Клан и наш бизнес будут процветать. —  широкими мазками отозвался Гирей, похлопав пожилого Дракона по сухой костлявой кисти, изуродованной старческим артритом. — Вы, кажется, хотели дать мне совет, м?  — Да, да… — ответила она хрипло, потому что горло вдруг пересохло. — Я не советую тебе доверять Мацудайра. Из-за разногласий с Инумацу он в свое время не получил место исполнительного директора, и теперь хочет наверстать упущенное за твой счёт. Оставь Андо управление компанией или разделите с ним должность вместе с полномочиями. Твой дядя больше десяти лет работает в «Аомори», твой отец полагался на его жесткость и деловую хватку. Он умеет принимать непростые решения, руководить бизнесом в кризисные времена, и, не побоюсь сказать, что именно благодаря многим принятым им решением «Аомори» протянула столько времени с миллиардным долгом на горбу. Не используй свой титул главы, как рычаг давления. Быть главой не значит, что люди будут тебя беспрекословно поддерживать только потому что ты его носишь. Тебя признают, когда ты докажешь, что достоин быть лидером клана. — Хм… Я приму ваш совет во внимание. Видите ли, я возможно, и был бы готов разделить с ним должность… Только надолго ли он будет удовлетворен, играя второстепенную роль? Как по-вашему? К тому же, мы с вами не будем отрицать тот факт, что в будущем Андо хотел бы видеть на своем месте Ичиро. Наследие имеет для него большой смысл. Боюсь, с этой точки зрения я стою у него  на пути.         Сугияма посмотрел на него задумчиво.  — А ты пробовал для начала с ним поговорить?           Мимолетная улыбка прошла по красивому лицу Гирея — столь же красивому, как у его покойной матери Орин. На краткий миг Сугияма даже решил, что ему привиделся призрак.  — Я подумаю над тем, что вы сказали.  —  Что?  — Я подумаю над тем, что вы сказали, — повторил Гирей. —  Если вы не против, я бы хотел встретиться с вами на днях… С вами и с вашим сыном, Фудзи-саном.         Сугияма посмотрел молодому главе клана в глаза. В них была холодная пустота, аккуратно замаскированная под спокойствие и невозмутимость.         Услышав глухой щелчок, Рика встрепенулась и оторвалась от чтения статьи в «Нэшионал географик» про популяцию фантастических листохвостных гекконов, которые нашла группа хантеров-натуралистов в горах Сивалик, и увидела главу.  — Прошу простить, Рика, совещание продлилось несколько дольше, чем я предполагал.  — Ничего... То есть… Гирей-сан, пожалуйста, не извиняйтесь передо мной. — Рика постеснялась сказать, что от этого ей было не по себе.  — Не заскучала?  — Нет. Мне было чем заняться. Мицуоки-сан нашла мне журнал. — Мицуоки звали секретаршу, занимавшую «пост» возле кабинета. — Нам пора. — глава бросил взгляд на часы. — Пойдём, Рика.         Оставив журнал на столе, Рика слезла с кресла и пошла вслед за главой, снедаяемая жутким нетерпением. Поездка на лифте до парковки на нижнем ярусе под зданием показалась ей вечностью. Её так и подмывало спросить, что же Гирей-сан имел ввиду, когда, уходя, пообещал ей некую награду за приличное поведение, что она даже забыла сказать ему о Накамуре. Язык у неё аж зудел, но Рика, усмиряя желание задать вопрос, прикусывала его, не желая показаться нахальной. Лучше выглядеть скромной, и сделать вид, что вообще об этом забыла.         Сев на заднее сидение, Рика пристегнулась и, устроившись удобнее, положила руки на колени, когда глава сказал:  — Ты живешь в Тансене уже несколько недель, но редко покидаешь пределы поместья, правда?  — Это не совсем так. Мы с Такахаси были на фестивале Танабата месяц назад… И на королевской свадьбе. И Тоджи возит на тренировки дзюдо, — возразила Рика. — Ну да, город особо не увидишь во время поездок, но центр по дороге в Кодокан я почти весь знаю. — Рика сконфуженно примолкла, подумав о том, что Гирей-сан, вероятно, спрашивал, не об этом, как тот вдруг спросил: — Ты голодна?  — М-м, — «Ещё как». Рика, покосилась на сумку с пустым бенто съеденным… Когда? Часов шесть назад? Из пустого желудка доносились завывания погибающего кита. «Бентли», преодолев винтовидный выезд, на полной скорости проехал КПП с откидным шлагбаумом.  — Нет, господин.  — Нет? Очень жаль. Я собирался пообедать в ресторане, и предложить составить мне компанию, но раз ты не голодна…         Пожалуй, Рика ещё никогда так быстро не брала свои слова обратно.         Машина остановилась у здания, где находился ресторан, в центре города в районе Дзинай-то, где стояла Академия Васега — частная школа с пансионатом, одна из самых престижных образовательных учреждений в Тансене, куда в течение последних двадцати лет отправляли учиться воспитанников из клана Йонебаяши. Но, насколько они с Такахаси знали, далеко не все кланы, берущие на попечение детей из храмов, которые содержали, отправляли в столь элитарные школы — большинство из них учились в закрытых интернатах где-то на севере Какина. Ей было бы любопытно взглянуть на школу, но только и всего, потому как её целью была не Васега, а Королевское военное училище, в которое хотела просить главу позволить ей поступить в следующем году — таковы были ее планы до того, как операция Такахаси пошла не по плану. А учитывая его нынешнее состояние… Всё было сложно. Слишком сложно и неопределенно. Поэтому Рика решила повременить с просьбой. Лучше пока не строить планов на будущее. Не зря же говорят, боги смеются, пока мы строим планы.          Ресторан «Вакаса» расположился на двенадцатом этаже респектабельной гостиницы с тем же названием. Архитектурно здание было выполнено в эклектическом стиле, эдакое смешение классицизма и пламенеющей готики: фасад отделанный бирюзовым металлом, украшенным стилизованными узорами, мраморными панелями, балконами из меди и кованого железа с  арочными эркерами — редкий пример здания в Тансене, спроектированного иностранным архитектором. Гостиница делила территорию с художественной галереей, несколькими ресторанами, коктейльным баром и одной из старейших пекарней в Тансене, в которую, по слухам, регулярно делали заказы из Хойгоджо-но-мия. Главный вход зданий был украшен керамическими скульптурами, а верхние этажи полностью покрыты керамической плиткой и декором. Интерьер отеля был оформлен в духе закрытого клуба, где собирались политики и аристократия: ониксовые столы, кресла из коричневой кожи и сукна, стены, отделанные дубовыми панелями.         К «Бентли» подскочил швейцар, открыл дверь с водительской стороны и взял ключи, чтобы отогнать машину дабы ее хозяин не тратил свое время на поиски парковочного места. Исключая поместье Йонебаяши и королевский дворец Хойгоджо, Рика ещё ни разу в жизни не была в столь шикарном месте, и заходящимся сердцем глазела по сторонам, впитывая взглядом окружающее пространство, из-за чего отстала от главы — тот поманил её к себе, и взял за руку.       Глава повел её через парадный вестибюль с ресепшеном, они попали в ковролиновую тишь коридора. От стен исходила теплая матовая дымка роскоши, на потолках висели закованные в бронзу двухъярусные люстры, в каждом углу в вазах стояли свежие композиции из сезонных цветов: гортензии, альстромерии, дельфиниумы. Консьерж в отутюженной униформе ослепительно белоснежных хлопковых перчатках в старомодном лифте с раздвижной решеткой поднял их на нужный этаж. Внутри всё бурлило и искрилось. В голове сплошная сумятица, всё казалось каким-то нереальным, как мимолетный сон, приснившийся перед самым пробуждением, Рика с трудом удерживалась, чтобы не ущипнуть себя за руку, чтоб точно поверить в то, что это не Тоджи забрал ее с дзюдо, и она не отрубилась на заднем сидении «Лексуса», как это часто бывало с ней после изнурительной тренировки.         Лифт открылся, решетка со звяканьем отъехала в сторону, пропуская их в фойе с лестницей, где к ним подошел чопорный метрдотель, который сразу узнал главу Йонебаяши. Степенно поклонившись, тот сообщил, что его излюбленное место свободно, и она поняла, что он бывал в ресторане раньше и не раз. Пока метрдотель расшаркивался любезностями перед высокородным господином с угодливой улыбкой, Рика случайно поймала свое отражение в напольном зеркале возле гардероба, и  нее во рту появлялся уксусный привкус, когда внезапно увидела себя со стороны: мелкий никчемный человечек, некрасивая девочка с волосами, собранными в хвост, в белой блузке с моном, вышитым на кармашке, и в темно-синей плиссированной юбке.  — Гирей-сан, простите, вы уверены, что меня не выгонят? — нерешительно спросила Рика, когда метрдотель, наконец, оставил главу в покое.  — С чего бы кому-то захотелось тебя выгнать? — изогнув бровь, спросил глава непринужденным, резонным голосом. Воспитанница умоляюще взглянула на него, и по её взгляду догадался, что должен к ней наклонится, чтобы ей не пришлось говорить в полный голос:  — Из-за того, как я выгляжу. Гирей-сан, ну правда. — чувствуя себя очень неуверенно, шепотом произнесла Рика. — Я же после тренировки, и даже не умылась. Вы посмотрите, все дамы сидят в платьях, а я как… как….    — Школьница? — Но её переживания о неподобающем внешнем виде и заламывание рук разве что только его развеселили — он даже и не пытался сделать вид, что воспринял их всерьез. — Рика, никто тебя не выгонит лишь из-за того, что ты не приоделась и не подумает, что ты… грязнуля. — на последнем слове у него дрогнули губы; ей показалось, глава посмеивается над ней. — Никто не обратит внимание на то, как ты выглядишь. Ты ещё ребёнок, а значит тебя не будут судить по тем же строгим критериям, что взрослых. Идём. — он покровительственно приобнял её за плечи. — Не бойся.  — Сейчас, секундочку, — Отряхнув юбку, Рика заправила рубашку, чтобы нигде не топорщилась, подтянула носки, лизнула палец, стерла с носка туфли грязное пятно.  — Всё, я готова.         Поднявшись по мраморной лестнице, они вошли в зал, почти не уступающую по своему великолепию залу для приемов Хойгоджо-но-мия в стиле позднего барокко и шинуазри. Рика распахнула глаза. Просторное, прохладное помещение, напоенное запахами шедевров высокой кухни, заставлена столами, накрытыми сливочно-белыми скатертям с сервизом — тарелки, блюдца, соусники и супницы из тонкого, просвечивающего фарафора хакудзи, расписанного вручную с помощью особенно тонких кистей из меха куницы, удовлетворяющая вкусу самых взыскательных ценителей посуды. Бронзовые элементы, хрустальные люстры, лепнина из стукко, наборный паркет, декоративные росписи на стенах, панно и бёбу с мотивами сцены из различных периодов истории Азии. На стенах с вазонов свисали благоуханные композиции из свежей галезии, магнолиевого цвета и церциса, а между ними полотна хакубё.         Гирей видел, что воспитанница в шоке от окружающей роскоши и не скрывает благоговения, делая вид, что ей все равно, сжимаясь и теряясь. Прошло много времени с тех пор, как её привезли в Тансен, и за это время девочка должна была успеть привыкнуть к подобной обстановке, чтобы та не казалась ей чем-то поразительным, и даже побывала в королевском дворце, увидев все его могучее, величественное великолепие, но её все ещё мог впечатлить всего лишь ресторан. Окружающий интерьер не вызывал у его собственных эмоций ни единого отклика, пребывая в глухом безразличии к привычному, приевшемуся лоску богатства изобилия, вызывавшее в нём только скуку. Его забавляло и в то же время чрезвычайно увлекало то, как открыто девочка их выражает, словно бы ему выпал шанс лицезреть чрезвычайно редкое в природе явление, сравнимое с облаком ипомеи или снегами кающихся. Ему оставалось лишь гадать, какого это испытывать столько новых ощущений сразу, и пока они направлялись к столу вслед за метрдотелем, Гирей с разглядывал лицо своей воспитанницы — зеркало чувств, избыток которых переполнял её крохотную, неиспорченную, ещё не сгнившую душу, будто натуралист-любитель экзотическую зверушку, пытавшийся угадать, что угодило к нему в руки.         Рика была до того взбудоражена, таращась по сторонам, что едва следила  за тем, чтобы её рот оставался закрытым, и не заметила, как откуда-то со стороны к ним подплыла  темноволосая дама, одетая в паутинно-серый костюм от известного дизайнера, с прической, окруженная вкусным облаком духов: флердоранж, пачули, ваниль, бергамот. В её ушах синими всполохами сверкали под лучащимся светом, льющимся с канделябров, серьги с сапфирами в огранке из белого золота. На вид ей можно было дать около сорока лет, но такие женщины, какого бы возраста они ни были, с первого взгляда кажутся головокружительно желанными. Это была Рукия Киндай, жена младшего брата-близнеца главы клана, Судары, и мать Оцу, лучшей подруги Сакурая. Рика видела её мельком на королевской свадьбы среди членов семьи в очереди на поклон новобрачным королю и его новоиспеченной рафинированной королеве… шестой по счету.   — Гирей-сама, — бархатным голосом обратилась к главе женщина с поклоном, полным неспешного, исполненного достоинством изящества. Гирей ответил ей, слегка поклонившись. — Приятно вас снова увидеть. Вот уж кого не ожидала сегодня встретить, так это вас! Вы не слишком часто балуете общество своим появлением, правда? Скажу по секрет, про вас начали ходить слухи, будто вы его избегаете.  — Обещаю исправиться, Рукия-сан. Надеюсь, я ещё не успел заиметь репутацию затворника? — ответил глава с улыбкой.   — Посмотрим, как вы будете себя вести, — Киндай прицокнула языком. Молодой глава усмехнулся. Рика даже растерялась от того, как смело эта женщина поддразнивает Гирей-сана! И тут Рукия обратила внимание на неё.  — А это что за девочка прячется за вашей спиной?         Ужасно нервничая, Рика вышла вперед, глянула на главу. Тот ответил ей ободрительным взглядом, и это придало ей уверенности.  — Это воспитанница нашего клана, Рукия-сан. — Добрый вечер, госпожа. — она старательно поклонилась женщине, глубоко прогнувшись в спине — зря, потому что тренировки мышцы всего тела ныли, и в моменте в пояснице у неё что-то хрупнуло, стрельнув в ногу. Разгибаясь, Рика еле удержалась от того, чтобы не поморщить лицо.         Рукия внимательно посмотрела на неё. Рика сглотнула — этот взгляд очень напомнил ей тот, что был у Хинамори, когда в первый вечер после прибытия в поместье их повели на «смотрины».  —  Хм, — её губы тронула неопределенная улыбка. — Чем-то напоминает мне мою Оцу.  — Я видела вашу дочь на свадьбе. — сказала Рика. — Мы с ней познакомились. Я и Такахаси, это другой воспитанник. Наш общий друг, Сакурай, рассказывал нам о ней, нам она очень понравилась.  — А-а, сынишка Тоямы? Да, забавный малец… Они с Оцу дружат ещё с детства. Значит, Сакурай и ваш друг? Где же вы успели подружиться?  — Сыновья Шимура всё лето гостили в нашем поместье.         Беседа продолжалась еще некоторое время до тончайшего, изысканно-вежливого намёка со стороны главы к её завершению. Провожая Рукию взглядом, Рика смотрела, как госпожу Киндай окликнула смутно знакомая дама, которая попадалась ей на глаза на свадьбе, но как бы долго не напрягала память, не могла её вспомнить.  — Рукия родилась в нашем клане, она и младшая дочь Мацудайра. Ты его видела сегодня.  — Значит, госпожа Киндай ваша…  — Очень дальняя кузина. — и добавил. — Раньше мы заключали браки строго внутри клана, но последние полвека решили, что называется, разбавлять кровь. Многие из них были заключены с Киндай, поэтому мы со многими из них в родстве.  — Все на вас смотрят, Гирей-сан. — сказала вполголоса Рика, украдкой оглядев зал.  — Тебе не по себе от взглядов?  — Нет, не то чтобы… — запнувшись, она пожевала во рту слова. — Просто непривычно. Как в аквариуме.  — Они всегда будут смотреть. Со временем ты научишься не обращать внимание. — рассеянно ответил глава.          Ресторан был полон политиков, банкиров, биржевых брокеров, меценатов, медиамагнатов, писателей, актеров, персонажами светской хроники и прочими  рукопожатными персонами вместе, сливки высшего общества, сrème de la сrème —  уверенные в себе, строго и элегантно одетые, с гордо поднятыми головами, с безупречными стрижками и укладками. Спикер Тиёда Шимура, министр культуры  Нодзу Синдзо, начальник Главного управления полиции Какина Кэйсацу Касива… Глава остановился, чтобы поздороваться с мужчиной в очках и с короткими седыми волосами в сопровождении женщины, моложе его лет на двадцать. Он чем-то напоминал политика и произнес свое имя со странным нажимом, как будто Гирей-сан ждал его. Пока они что-то обсуждали, спутница, склонившись над его плечом, почтительно кивала – совсем как люди, стоящие на пресс-конференции за спинами чиновников.         Стоя у окимоно из гранита, выточенной в форме Кинко на карпе, Рика чувствовала себя птенцом в соколином гнезде. Она не могла представить себя в окружении таких людей, с которыми общается Гирей-сан, не говоря уже о членах королевской семьи. Не сказать, что имея статус воспитанницы столь знатного и влиятельного клана кугэ, как Йонебаяши она считала себя достойной компании. Ей казалось, что для таких, как она, иметь дело с подобными людьми все равно что общаться с ними через невидимое проволочное заграждение. Заслуживала ли она такого окружения? Время покажет.         Метрдотель, отходивший с распоряжением, вернулся и проводил их за уединенно стоящий стол на веранде, с которой открывался захватывающий вид на парк Этидзен, раскинувшийся вокруг синтоисткого храмового комплекса. С восточной стороны стоял Коккай гидзи, здание парламента. В нём находились Палата представителей и Палата советников. Рика подбежала к балкону, чтобы им полюбоваться, но перила были слишком высоко. Пришлось опуститься на короточки, заглядывая между балясинами, но вдруг — от неожиданности у неё аж сердце подскочило к горлу — чужие руки с легкостью взяли её под подмышки, подняли в воздух и поставили на подставленный к ограде стул. Она обернулась и с широко раскрытыми глазами посмотрела на главу.  — Лучше?   — Спасибо. — пробормотала Рика, вцепившись в парапет, чувствуя себя нелепой из-за того что её поставили на стул, как мелкую мелюзгу, которая ходит пешком под стол. Она знала, что для своего возраста маловата ростом, и  переживала, что вырастит коротышкой.         Официант принес меню. Вернувшись за стол, Рика взяла его и очень долго изучала.  — Что-нибудь выбрала?  — М-м, Гирей-сан… Если честно, мне кажется то, что готовят в поместье,  ничем не отличается от того, что подают в ресторанах. Не то чтобы я могу говорить  наверняка, потому что не хожу в них, но для вас ведь готовят личные повара. По-моему, для того чтобы научится так здорово готовить у них должен быть большой опыт. Уверена, раньше они работали в каком-нибудь ресторане вроде этого.  — Вот как? — отозвался глава, и Рика подумала, что этому человеку с утонченным, избирательным вкусом, давно пресыщенному самыми разнообразными дорогими деликатесами и редкими винами, еда в собственном доме, вероятно, имела настолько привычный вкус, что он не  считал её чем-то особенным. — В Шинкогёку послушников, как я понимаю, кормят скромнее.  — Вы когда-нибудь пробовали кураге? — Глава качнул головой; Рика криво улыбнулась. — Это суп из мелких свежих угрей с резаными устрицами, морской капустой, маринованным дайконом и тофу. Проверьте, Гирей-сан, по сравнению с этим блюдом колесование покажется вам милосердным способом убийства.          Сказанное заставило главу расхохотаться. Рику порадовало, что ей удалось его насмешить, но внезапно почувствовала укол совести. Не слишком хорошо с её стороны подшучивать над тем, как их кормили в храме, ведь за заботу о детях мико не получали ни гроша — только положенное им жалование от храмовой гильдии, и на каждого ребенка выделялась строго отверженная сумма. В их обязанности входило обеспечить их базовыми нуждами — пропитанием и кровом — а также научить читать и писать. Мико не отдавала предпочтения ни одному из порученных их попечению детей и ни одного не ущемляли. Их кормили три раза в день, и больше им не доставалось ни кусочка. Они ели и спали ровно столько, сколько нужно для того, чтобы жить, и платили за это храмы трудом: мыли в хондэне полы, убирали жилые кельи и территорию храма, сгребали с дорожек старые листья, ухаживали за садом и кладбищем, помогали с готовкой и стиркой.        Глава предложил выбрать за неё блюда на свой вкус, Рика согласилась. Подошел официант и спросил про напитки; она умирала как хотела заказать ванильную колу (в Касане её днем с огнем не сыщешь), но чутье подсказывало, что Гирей-сан не одобрит выбор газировки, и ей принесли воду в охлажденной стеклянной бутылке с натертым до зеркального блеска стаканом. Для главы сомелье принес бутылку вина с невыговаревыемым названием на пропыленной этикетке, «Пюлиньи-Монраше Премье Крю Амо де Бланьи», которую тот, прижимая к себе, нёс столь бережно, будто завернутого в гусиный пух грудничка. Наполнив бокал из тонкостенного хрусталя, сомелье описал всю прелесть и гармонию вкуса («Выразительный и яркий аромат демонстрирует оттенки белых цветов флердоранжа, липового цвета, жимолости и цедры лайма…»),  тонкости сбора урожая в год производства вина, и подождал, когда очень важный, очень знатный и несметно богатый гость сделает первый глоток. Когда глава кивнул, удовлетворенный вкусом рекомендации сомелье, тот выдохнул с таким видом, словно увернулся от летящей в него фуры, избежав погибели. Глядя на капельки пота, блестевшие у мужчины на лбу от волнения, Рика едва сдерживала смех.       На веранду через распахнутые настежь створки застекленных дверей из зала долетали звуки классической музыки — музыкант исполнял на фортепиано, выдавая каденции сонаты известного композитора.  — Вы знаете, что они играют? — спросила Рика с интересом, помня, что глава разбирается в музыке.  — М-м, кажется, Брамс, но могу и ошибаться. — предположил глава, и спросил её: — Нравится?         Рика кивнула — да, ей действительно нравилось.  — Я бы хотела научится играть на фортепиано, как вы. Или на виолончели.         Вскоре принесли еду: сливочный суп с королевскими лангустинами, каракатицей и мидиями, морских ежей на льду с солью и желтком перепелиного яйца, свежие устрицы, мясо кита с картофелем и розмарином, щупальца осьминогов и нежнейшие гребешки на гриле, закуска из тунца тоёсу с лемонграссом и чёрной икрой. При виде морских явств Рика с шумом сглотнула полный рот слюны. Дома, в Нурарихён, они с Ишидой и Нацуки ели рыбу несколько раз в год — консервированный тунец, с которым мама готовила либо онигири, либо салат с тофу и соленой морской капустой, который терпеть не могли все, кроме неё, но послушно давились, потому что это «полезно», а о морепродуктах и речи никакой не было.  — Гирей-сан, это же не тот ресторан, в котором вы отравились?  — Отравился? — переспросил глава, ловко вскрыв устрицу клинком, и выдавил внутрь лимонный сок; блестящая, полупрозрачная масса жемчужного оттенка зашевелилась в раковине.  — В тот вечер, когда вам стало плохо, вы сказали, что обедали в ресторане рыбой и отравились. Мы с вами тогда играли в шахматы. Помните?  — Нет, это было… другое место. — отозвался он после непродолжительной паузы. — Подобные случаи со мной, к сожалению, случаются. Слабый желудок из-за лекарств. Я говорил, что в детстве тяжело перенес ревматизм и, увы, впоследствии он наградил меня артритом. Крепким здоровьем я никогда не отличался, что, вполне допускаю, передалось мне от матери. Она родилась с тяжелым пороком сердца, и тот за недолгую жизнь изрядно её измучил. Из-за него они с отцом потеряли первенца. Матушка не смогла выносить до срока, и ребёнок появился на свет недоношенным. Умер, если меня память не подводит, на третий день.  — Очень жаль. — пробормотала Рика, подумав о том, что если бы с её мамой произошло похожее несчастье, то оно бы лишило её Ишиду или Нацуки. — Я видела его могилу. Ваш брат похоронен вместе с вашими родителями.  — Где же ещё ему быть? — легонько засмеялся глава и проглотил устрицу. Рика не нашлась, что сказать. — Это всё было до моего рождения. Если мой брат отдал Богу душу, то такова его карма. Ему была суждена недолгая жизнь. Раз он умер, то значит был слишком слаб для того чтобы выжить в этом мире.  — Вы так думаете?         Гирей взглянул на воспитанницу, и заметил, что её взгляд, направленный на него, стал мутным.  — Да, Рика. Нет никакой логики или причины, почему некоторым из нас удается задержаться в мире немного дольше. Кто знает, почему Бог забирает тех или иных людей? Быть может, тем самым он оберегают их от чего-то, что ждало бы их, продолжай они жить… Чего-то более страшного, чем смерть. Я всегда считал, что мертвые  гораздо счастливее, чем живые. Они не испытывают боли и не страдают.         Рика не могла с ним согласиться, и решила промолчать, однако... Эти слова почему-то напомнили ей слова Микито-сан в те времена, когда она ещё пыталась найти ответ на вопрос, за что, ещё и так страшно, умерли её родные. Несправедливость их смерти угнетала и тяготила её до тех пор, пока старшая мико, сухим, неласковым тоном напомнив, что её семья после смерти получила вечный покой, и больше никто уже им не навредит, сказала ей прекратить богоборческие рассуждения, и осознать, что Бог — в какой бы он ни был ипостаси в каждой вере — не посылает страдания и не отбирает жизни в наказание. В то же время пытаться понять Его замысел тоже не было смысла, потому что ни одному человеку это не дано.         Рика оказалась в ступоре. По сути, мико предлагала ей не просто смириться, но и принять как факт, что Бог поступает так как считает нужным, а мы не должны в сомневаться в Его решениях и лезть к Нему с расспросами, почему он так жестоко с нами поступил. Вместо того, чтобы бередить себе душу, ей следовало задать вопрос, чему горе, которое Он на неё обрушил, её научило, что дало ей осознать, как оно поможет ей стать лучше. Это было очень странно. Рика долго не понимала, и, по правде говоря, до сих пор так и не поняла, почему для того, чтобы стать лучше, ей надо изведать боль, одиночество и отчаяние, чтобы ей пришлось плохо, очень плохо. Неужели без этого никак нельзя было обойтись? Для этого нужно было забирать её семью? Потому что Бог решил, что иначе ей не стать тем, кем суждено? Кем-то умным, мудрым, сильным, очень сильным, тем, кто оберегает других, тем, кем ей никогда не удалось бы стать, будь у неё опора и защита в виде живых близких?        Нет, не стать. Можно было бесконечно хоть до самой смерти, терзаясь, мучаясь в сомнениях, спрашивать себя о том и о сем, но истина в том, что так оно и есть.        Краем зрения, Рика заметила, как на другом конце веранды появился мужчина с женщиной преклонного возраста. Отодвинув стул, он помог ей сесть, и сам занял место напротив.  — Гирей-сан, это же господин Акира Нейджире? — шепотом спросила Рика, чтобы они её не услышали.  — Именно он. Он владеет третью газетных и журнальных изданий в стране. А это, — Гирей указал взглядом на старуху. — Госпожа Юэ, глава попечительского совета филармонии Бункамура.  — Здесь столько важных гостей… — Это место достаточно популярно у так называемого высшего общества. — произнес глава с усмешкой, как ей показалось, пренебрежительной, будто он высмеивал их за это несмотря на то сам был одним из них. — Ты наблюдательная девочка, поэтому некоторых ты уже должна узнать с королевской свадьбы. Присмотрись.         Рика повернула голову и как можно внимательнее окинула взором полный гостей зал в надежде, что заметит знакомое лицо, но зрительная память не подавала никаких сигналов. Во время пребывания во дворце, она, конечно, разглядывала собравшихся гостей, но почти все её внимание было приковано к членам королевской семьи… — Гирей-сан, простите, но я совсем никого не узнаю. — пробормотала Рика.  — Видишь ширму у стола возле окна?  — Ширму? — переспросив, она переместила взгляд в западную часть зала, где стояла шестистворчатая бёбу с расписанными тушью на позолоченой бумаге ирисами у деревенского моста — искусная роспись воссоздавала сцену из сюжета одной из новелл Исэ-моногатари. — Ту, что с ирисами?  — С ирисами. — подтвердил глава. — Взгляни на гостей, сидящих возле неё.         Рика посмотрела на лица за столом и с изумлением воскликнула: — Это же принц Бенджамин и генерал Риндо!  — А говоришь, что никого не узнаешь, — со спокойной улыбкой сказал Гирей, сделал глоток вина и откинулся с бокалом на стуле, довольный и расслабленный, наблюдая за тем, как воспитанница жадно поглощает глазами Его Высочество с высокопоставленным военным чиновником, Санада Риндо — седовласого секретаря Совета Безопасности Какина, который имел высший генеральский пост и был главой Следственного управления Какина: суровый, подозрительный, неподкупный человек с маниакальной ненавистью к предателям, равнодушный к лести и роскоши, который не терпел взяточничества и казнокрадства. Бенджамин Хойгоджо был не только его протеже, но и по-совместительству зятем — принц был женат на его дочери Марико, которая сидела рядом с мужем. Рика присмотрелась к не очень красивой тёмноволосой женщине с короткой шеей и квадратным лицом с узкими глазами, приплюснутым носом и маленьким ртом, которая обмахивалась веером с родовым гербом Хойгоджо, Кику-но-хана, с двадцатилепестковой хризантемой. Её полная фигура облачена в плотный хомонги с богатой вышивкой по подолу с цаплями и золотым цунодаси, однако по сравнению со своим глыбообразным супругом, чей военный мундир от внушительно развитых мускулов спины и груди трещал по швам, принцесса Марико выглядела миниатюрной. Широкие плечи, а ноги крепкие и мощные, как древесные стволы. «Вот таким должен быть воин» — подумала она, чувствуя некоторую зависть. Этот человек — косая сажень в плечах — в бою мог бы сломать её пополам, как зубочистку.         Принц Бенджамин и генерал Риндо о чем-то очень оживленно, жестикулируя, спорили. Ей страшно хотелось найти какой-нибудь предлог, чтобы обозначить себя перед этими важными людьми, от мнения которых, вероятно, в будущем будет зависеть её военная служба и успех в ней. Она бы выразила им свое почтение и сказала, что намерена пойти в королевскую армию и будет прилагать все свои силы для того, чтобы они сочли ее достойной быть избранной в королевскую гвардию, но понимала, что, конечно же, у неё не хватит на это духу. Его Высочество Бенджамин и генерал Риндо были слишком значительными, чтобы снизойти до ничтожной малявки вроде неё. Но вот если бы её представил Гирей-сан…        Надежды скисли, как только в памяти всколыхнулись события королевской свадьбы. Рика почувствовала, как кровь бросилась ей в лицо, загорелись щеки. Нет, подходить к ним нельзя, об этом не могло быть и речи. После позора с вазой во время свадебного танца короля с королевой прошло слишком мало времени, и если принц Бенджамин её вспомнит, у неё не выйдет стереть ему память или провалиться сквозь землю, как бы сильно ей этого не захотелось. Может, это и к лучшему — их обществе она, скорее всего, пока могла бы разве что только дрожать и заикаться.         Рика увидела, как к их столу подошел высокий мужчины с густыми светлыми волосами лет сорока.  — Это Нагато Утагава, кузен главы клана, госпожи Исидоры. Тётка моей матери. Нагато — начальник Следственного департамента Министерства внутренних дел Какина. Редкая птица в здешних прериях.  — Глава клана Утагава ведь ваша бабушка?  — Верно. — в рассеянье сказал глава, взяв со стола салфетку, стер томатно-красное пятно соуса в уголке её губ. Внутри у Рики что жалко сжалось, руки покрылись гусиной кожей — о ней заботились, как раньше, как о ребёнке. — Но мы с ней не слишком близки.  — Почему? — брякнула Рика, не подумав. — Прошу прощения… Я не хотела быть бестактной.        Гирей видел, что воспитаннице нравятся рассказы про его семью, что ей хотелось услышать больше подробностей, хотелось причастности к их жизни. Он допускал, что Рике хотелось думать о себе, как о части клана, но не позволяет подобных мыслей, потому что знает, где её место, не питая иллюзий, что её будут принимать за равную.    — Мы с ней никогда не были близки. В семьях кугэ заведено, что когда женщина или мужчина входит в чужой клан, то его связи с родным практически обрываются. К тому же сами Утагава люди довольно…специфические. Члены клана моей матери ведут закрытый образ жизни. Они очень обособлены от остальных семей высшей касты, и от светского общества держатся в стороне. Многие их недолюбливают. — Почему? — Утагава — ярые противники классового разделения в Какине. Они убеждены, что власть не должна быть сосредоточена в руках у высшей касты, и правление кугэ не принесет королевству ничего хорошего.  — Но они же сами из кугэ. — заметила Рика.  — Имеется ввиду, гегемония кланов с привилегией Шейсенсо. Фактически, сейчас в руках у трёх семей Какина сосредоточены основные рычаги влияния на государственную политику. Наш клан контролирует огромную часть финансовой системы, под контролем Шимура тяжелая промышленность и военная оборона, словом, немалый пласт экономики, Нейджире влияют на общественное мнение с помощью прессы и телевидения. Значительную роль играет, разумеется, пропаганда, которая транслирует в массы, что страна держится именно на семьях высшей касты. — Пропаганда? — переспросила Рика, непонимающе нахмурившись.  — Высшая каста заинтересована в том, чтобы заставить народ верить, что именно они обеспечивают процветание Какина, и благодаря нам люди живут в безопасности и благополучии… или уверены, что живут в безопасности и благополучии. — добавил глава, потянувшись к бокалу.  — И люди верят? В смысле… Разве это не ложь?  — Конечно, это ложь. — усмехнувшись, согласился глава. — Пропаганда не имеет ничего общего с правдой, Рика. Она служит для формирования нужного общественного мнения и манипулирования сознанием людей с целью извлечения выгоды для определенного круга лиц. Народ Какина убежден, что монархия и кастовая система поддерживает в обществе порядок и без неё наше государство ждёт голод, хаос и разруха, как во время гражданской войны. Их вера помогает нам сохранять наш статус, накапливать власть и богатство. Пропаганда всегда обращена только к массам, а не к высшему слою общества.        Магия сохранения кастовой системы в Какине очень проста: за голым фактом господства и принуждения стоит вера в то, что так и должно быть, в непогрешимость системы. Король Какина властвовал благодаря вере народа в его божественное происхождение: для них это являлось знаком помазания и толкало идти за ним, как за пророком — устанавливая связь с ним, как бы устанавливается связь с Богом. В любой другой стране подобной системе не дали бы прижиться, но в Какине, где столетиями людей от высокородного до чамара взращивали в поклонении королевской семье, внушая их «божественное происхождение и мудрость», в непреложности иерархии, законам подчинения и группового мышления, стирая их собственное «я», система до сих пор жила.       Королевская семья и высшие касты знали, что для оболванивания лишенных собственного мнения тупиц, этого тысячу раз достаточно. Во всех эпохи кугэ активно поддерживали эти идеи, потому как законы касты давали им практически неограниченную свободу, влияние и власть. Но тридцать лет назад несколько семей, условно симпатизирующие низшим кастам, создали внутриэлитный заговор против династии и кугэ. Люди, веря, что их жизнь при новом правительстве окажется лучше, восстали против старого; эти семьи, коих казнили вскоре после окончания войны, полагали, что им удастся устроить государственный переворот, используя народ, который столетиями находился в цепочке нищеты и угнетения. Но они недооценили, что идеи, которые веками внушали этим бедным людям, породят такой всеобъемлющий страх и ужас перед жизнью, которую им обещали, что оказалось, они не просто к ней не готовы, но и не уверены в том, хотят ли ее на самом деле.  Это послужило причиной для переломного момента в ходе войны, и королевским войскам удалось задавить восстание. В ретроспективе стали очевидны многие ошибки, из-за которых революция потерпела крах, но самая главная заключалась в том, что кланам не удалось завоевать доверие народа настолько, чтобы они преодолели бы свой страх.         Рика чихнула; из носа у неё потекло.  — Извините, — хлюпнув, она со сконфуженным видом поспешно вытащила из кармана платок и отвернулась, чтобы высморкаться, стиснула перепачканный платок, затолкала его обратно. Ей следовало выйти из-за стола, но он не сделал ей замечание. — Гирей-сан, вы решили что-то по поводу моей операции?  

***

      Солнце стояло ещё высоко в небе, когда машина главы клана проехала мимо привратницкой и припарковалась у ворот.         Всю обратную дорогу, трогая языком в десне растущий коренной зуб на месте выпавшего, Рика собиралась с духом, напряженно раздумывая, как ей подступиться к тому, чтобы спросить об Уракаме. Главным образом проблема  заключалась в том, что ей нужно было придумать какую-то убедительную причину приглашения, но сколько не вертела в голове причины, так и не смогла придумать ничего толкового. Может, лучше сказать правду? Но Шиота попросила её хранить молчание. Вдруг это важно? О причине остается лишь догадываться. Все было бы куда проще, если бы она призналась, как всё обстоит на самом деле, но совесть не позволяла нарушить данное слово. Ей хотелось как-то выкрутиться, чтобы избежать лишних вопросов и в то же время чтобы не пришлось лгать Гирей-сану. Ложь — дело гиблое и заранее проигрышное. Во-первых, лгать как следует она не умела, а во-вторых глава обман чует с лету. — Гирей-сан, вы позволите кое о чем с вами поговорить?           Он утвердительно кивнул, и они вышли в сад. Тропа, по которой они шли, петляла вокруг маленького прудика с нимфеями и журчащего водопада, где посреди бамбуковой рощицы стоял маленький адзумая, возвышаясь над ухоженной лужайкой с широкой каменной суйкинкуцу с лотосами. Дальше тропа шла вдоль гряды криптомерий с изогнутыми кронами. Глава замедлил шаг, повернулся к ней.  — Я… Гирей-сан, я хотела у вас спросить. — вздохнув полной грудью, Рика на секунду отвела взгляд, набираясь духом, продолжила более твёрдым голосом. — На днях Шиота-сан приходила в поместье… — Я в курсе.  — Госпожа пригласила меня погостить в её доме в Уракаме. — Рика умолкла. Глава продолжал молчать. Он стоял к ней вполоборота, повернувшись в профиль, и она не могла понять, как выражение сейчас у него на лице. — Я понимаю, у меня учеба и тренировки, но я бы хотела… Мне бы хотелось, чтобы вы разрешили мне поехать. Шиота-сан рассказала мне про ама, ныряльщиц за жемчугов, лагуны и о рифах в Уракаме, и ещё океан. Всего на несколько дней. Я возьму у Канемаки-сенсей задания на это время, чтобы не отставать, и буду готовится к вступительным экзаменам, чтобы не терять время. Там будет и ваш дед, господин Ринтаро, Шиота-сан сказала, что он не будет против…       Рика все говорила и говорила, боясь сбиться, надеясь, что если просто объяснит свою логику, то он согласится с её доводами, подняла взгляд...       Что-то в его лице изменилось. Оно застыло, как окаменев.         Это заставило её замереть на месте. У неё возникло ужасное чувство, что она совершила что-то непоправимое, хотя глава по-прежнему улыбался. В нем чувствовалась какая-то взвинченность, словно он злился или всерьез о чем-то задумался. Сердце, кувыркнувшись, тяжело забилось в груди. Ей уже не так легко дышалось, как минуту назад. — П-простите, я… Конечно, если вы будете против…  — «Если я буду против?». — повторил он; Рика вздрогнула — такого голоса она не слышала ещё никогда. — То есть, сразу ты не поняла, что буду.  — Г-гирей-сан… — она не успела ничего произнести охрипшим голосом, как он устремил на неё взор — и еле сдержалась, чтобы не отступить на шаг. Его взгляд был лишен всякого выражения, но по всему её телу прокатилась волна страха, словно перед ней вдруг возникло чужое, холодное, враждебное существо.       Губы его сжались в линию, и внезапно он спрашивает с издёвкой в голосе:  — Скажи мне, Рика, тебе чего-то не хватает? Ты что-то хочешь получить от моей тётки, чего я тебе не дам? — Одна секунда. Вторая. Третья. — Признаешься, чем тебя заманила, м?         У неё скрутило живот. Рика стояла как вкопанная, не понимая, что происходит, и не решаясь произнести хоть слово. В голову ничего не шло. Она тупо смотрела на него. — Ч-что?  — Я спросил у тебя, почему ты клянчишь у меня поездку в Уракамэ. В чем причина? Зачем Шиота приходила к тебе в тот день?        Рика была сбита с толку. Неудивительно — все произошло так быстро.  — Что ты скрываешь?  — Нет, я… — Ты что-то от меня скрываешь, — сказал глава. — В чем дело, Рика? Ты не могла бы оказать мне любезность и всё-таки объяснить? А то я что-то никак не пойму. С чего бы ей приходить к тебе? — Он подошел ближе, буравя её взглядом, будто хотел просверлить череп и выведать правду. Внешне он выглядел невозмутимым, но Рика отступила на шаг. — Зачем Шиота приходила к тебе? О чем вы с ней говорили?  — Н-ни о чем, Гирей-сан, я не… — Ни о чем? — Он замолчал, хотя его глаза изобличали ее во лжи. — Ну как же, Рика. Что же ты меня обманываешь? Слуги сказали, что вы провели с ней и её ублюдком в гостиной не меньше получаса. Разве нет?         Она молчала. В голове у неё все вдруг опустело — ни одной мысли. Грудь сдавливало горячими тисками, дышать становилось всё труднее. Она чувствовала, как её захлестывает паника, но даже пошевелиться не могла. Рика еле сдержалась, чтобы не обернуться, посмотреть, нет ли позади какой-то опоры, потому что боялась, что ноги ее не удержат.  — Шиота-сан… Шиота-сан пригласила меня в Уракаме, потому что… потому что я…  — Если ты не говоришь мне, в чем причина её визита, то, может, расскажешь, откуда у тебя это?         С этими словами глава достает из внутреннего кармана пиджака шпильку. Черепаховую шпильку, которую подарила ей Шиота.       Её бросило в жар.  — Какая милая вещица, — Он разглядывал заколку, рассматривал внимательно, будто оценивал. — Ручная работа, и роспись тоже прелестная. Тебе понравилась? Не бойся, скажи честно. Ты же не лживая девочка.         Пылая, Рика опустила голову. Кровь бросилась ей в голову, как пойманному мошеннику, и отхлынула в середину тела, и снова поднялась.   — П-простите меня.       Глава бросил шпильку на землю, сделал шаг, наступив на неё, раздавив, как насекомое. От раздавшегося хруста Рика дернулась так, будто её режут. Теперь он был так близко, что ей слышалось его дыхание. Её замыленный взгляд был прикован к обломкам, лежащим на земле.   — Что же мне твои извинения, девочка моя. Моя тётка приглашает тебя к себе, ты принимаешь от неё подарки, отказываешься быть со мной откровенной... Что прикажешь мне с этим делать? — сказал он. Чувствуя удушье, Рика молчала, не сводя с него глаз, не в состоянии выдавить из себя ни слова. — Ну же, ответь мне.         Голос его был участливый, даже ласковый.  Её прошиб пот. Надо было что-то ответить, как-то себя защитить, но Рика только таращилась на куски сломанной шпильки. Её как замкнуло.         Его ладонь легла на голову, погладила по затылку.  —  Что ж, ладно, — сказал глава. — Непослушание — это отдельный разговор. — Гирей-сан, госпожа Шиота…        Боль пронзила тело раньше, чем Рика поняла, что произошло. Сквозь красную пелену она успела увидеть, как он замахнулся.       Его рука взмыла вверх, изогнувшись выверенным безжалостным движением — он с силой хлестнул ее по лицу. У нее оборвалось дыхание. Вся половина лица слева вспыхнула и загорелась огнём. Боль буквально ослепила её. Скрючившись на земле, Рика хватала ртом воздух, когда Гирей наклонился схватил ее за волосы и потянул сильно, невероятно сильно, словно он хотел поднять с земли за волосы, как животное за шкуру, после чего приблизил её голову к себе, чтобы она даже не думала, что у неё получится вырваться. Глаза моментально наполнились слезами. Рика вцепилась в его руку, но он не отпускал, чувствовала, как его трясет, как напряжена каждая его мышца. Казалось, он сдерживает себя, чтобы не ударить ее снова, гораздо сильнее, убить её на месте.  — Ах ты сука неблагодарная! Только попробуй ещё раз произнести имя этой проклятой шлюхи, и я убью тебя, ты поняла меня?! Богом клянусь, я убью тебя. Я шею сломаю. Как ты смеешь меня обманывать, лживая тварь?! — он сжал её волосы еще сильнее. —  Как ты смеешь! Как смеешь!         В раннем детстве отец нередко лупцевал её, когда, в его понимании, она того заслуживала. С его точки зрения, дети были всё равно что животные, которые не воспринимают то, что им говорят, и вбить в которых послушание можно было только одним способом — старым-добрым ремнём. Хинамори не раз давала ей пощечину, Микито-сан, бывало, не стеснялась влепить ей затрещину, наказывая за что-то. Но что-то хотя бы отдаленно похожее на этот низкий, утробный голос, исполненный звериного, клокочущего бешенства, ей не доводилось слышать ни разу в жизни. — Простите! — закричала Рика; голос срывался из-за накрывшего её ужаса и  подступающих рыданий, она взмолилась: — П-простите меня, пожалуйста, простите меня, Гирей-с-сан!…       Но, должно быть, она произнесла эти слова как-то не так, потому что глава сел на корточки, нависая над ней. Он сгреб ее за волосы на затылке в кулак, рванул их вверх. От боли у неё потемнело в глазах, но вместо крика из горла вышел какой-то звук, слабое поскуливание, как будто ей внезапно перекрыли воздух. Теперь она была вынуждена на него смотреть, и смотря ему прямо в глаза, она видела, как его трясет.  — Ты останешься здесь. Клянусь богом, скажешь еще слово, и ты никогда не выйдешь за порог этого дома. Никогда, поняла меня?! Ты здесь сгниешь. — Звуки, сопровождавшие ее дыхание, участились по мере того, как росло напряжение её тела. Рика задергалась всем телом. Ничего не могла с собой поделать. Начали дрожать ноги. Сначала икры, а потом и бедра. — Тебе ясно? — произнес он. Но она его словно не слышала. Гирей встряхнул её, как тряпичную куклу. — Ясно?!         Зажмурившись, Рика затравленно выдавила «да». Ей удалось произнести это с неимоверным трудом, потому что промолчать было бы ошибкой. Если не подчиниться, кто знает, что с ней будет, что он с ней сделает. Вдруг он решит свернуть ей шею прямо сейчас. Её взгляд упал на ремень на его брюках, и в какой-то миг её горячей волной окатило таким огромным, сокрушительным ужасом, что она едва не лишилась чувств.           Глава отпустил её, и она рухнула на землю, как мешок мяса без костей. Прижав ладонь к онемевшей щеке, Рика сидела, неуклюже распластавшись на земле, скованная страхом, ощущая исступленную боль везде — в голове, под глазом, в горле. Эта боль затрагивала не только тело, но и душу, и душа болела. Место, куда пришелся удар, онемело, во рту стояла кровь из рассеченной кольцом губы. По щекам текли слёзы, но текли они сами по себе, как капли воды, что крапают из неисправного крана.         Ей следовало опустить голову в землю и вымаливать прощение, но голове у неё до того опустело, что она не могла пошевелиться. Позже она даже не могла вспомнить, думала ли вообще о чем-то в тот момент. В том месте, где глава тянул её за волосы, горячо пульсировало. Подняв руку к голове, Рика потрогала затылок и отстраненным от всего кусочком разума поняла, что волосы на месте — пока он держал ее, в какой-то момент боль была настолько сильна, что не удивилась бы, если бы не нащупала на этом месте скальп. — Простите меня. Умоляю, простите. Мне очень жаль. — прошептала она. Это всё, что она сумела из себя выдавить. Её голос слышался ей самой будто из-под толщи воды. Жалобный, умоляющий.       Выпрямившись, Гирей кашлянул. Сухим и глубоким кашлем. Он все-таки справился с собой. Сердце ее по-кроличьи трепыхалось. Она думает, что разозлись он чуть больше, то еще раз ударил бы её, быть может, сильнее. И затем подумала, что он мог бы убить её, избить насмерть, ни на секунду не задумавшись, если ему того захочется. Запросто. Ему бы не потребовалось для этого никакого труда. Глава взрослый и к тому же он мужчина, он мог сломать ей любую кость в теле, если пожелает, раздавить её череп в своих руках, как орех.        Она дышала, как загнанное животное. Её руки лежали на подоле юбки, сжавшись в кулачки до побелевших костяшек. Глаза уставилась в землю. Она не знала, что на её лице не было никакого удивления. Лишь замешательство. Но все равно было ясно, что она напугана до смерти.        Рика, не смела поднять взгляд, но чувствовала, что глава смотрит на неё. Он подошел, склонился над ней. Инстинктивно пригнувшись к земле, она обхватила голову руками, приготовившись к удару. Она почти готова была расплакаться и умолять, но была уже вконец обессилена и раздавлена страхом, поэтому из неё вышел только сдавленный, жалобный всхлип. Но вместо того, чтобы её бить, он взял её за нижнюю челюсть, с силой сжал и поднял голову вверх.  — Я надеюсь, мы друг друга поняли. Не забывай, что это я спас тебя и принял в своем доме. Но вместо того, чтобы быть благодарной, ты позволяешь себе перечить и отдавать мне распоряжение. Я был добр к тебе, но ты начала забываться и стала жадной. Как по-твоему, найдется ещё один человек в мире, озабоченный твоей судьбой?         Рика ничего не отвечает, просто смотрит на него. Это все не взаправду, твердит она себе. Она не могла поверить, что все это происходит наяву.         Но, конечно, это все взаправду. — Отвечай.  — Н-нет. — Смотри на меня.         Рика не смела пошевелиться, страшась опустить руки, но боялась, что будет, если не опустит. Все её тщедушное тельце тряслось, ожидая худшего.         Неожиданно — тень. Его фигура вырастая над ней, заслонила собой солнце. Рика опустила руки, очень медленно. Глаза его были холодными, даже пустыми, мерцавшими, словно поверхность бурного ручья. — Ты знаешь ещё кто-то, кроме меня, кому до тебя есть дело? А, Рика? — и спросил вдруг: — Может быть, твоему дяде? Как считаешь?        Теперь Рика была уверена, что вот-вот разрыдается в голос; разомкнув губы, ей удалось промямлить слово.  — Что-то я тебя совсем не слышу. Говори громче.        И она сказала, только очень тихо. Прежде, чем ответить, Гирей долго молчит. Теперь он полностью владел собой.  — Я был уверен, что ты это усвоила, но видимо, я в тебе ошибся. В следующий раз, когда захочешь открывать свой рот, вспомни о том, кому ты обязана. Не заставляй меня пожалеть о том, что я сдержался. Ты поняла меня?         Едва живая, Рика кивнула. Он сел перед ней на корточки, погладил по голове. Заботливо, с лаской.  — Умница, — сказал он. —  Я знал, что ты всё поймешь.          Медленно садящееся солнце направляло лучи на восток, делая пейзаж золотистым и хмельным.         Несколько минут Рика воспринимала окружающее, будто смотрела на мир сквозь туманную пелену тонкой прозрачной ткани. Она не знала, сколько просидела, распластавшись по земле, пока не почувствовала, как её кто-то куснул в лодыжку, туда, где сполз носок. Красный муравей. Жжение привело её в чувство.         Поднялась, она отряхнула юбку от грязи. Сердце гулко колотилось в груди. Усилием воли переставляя ноги, она пошла по тропинке обратно до поместья, вздрагивая от каждого шороха. Каждый шаг давался неимоверно тяжело. Половина лица онемела от боли, левый глаз видел еле-еле, верхнее губа жгла так, словно её укусила пчела, затылок горел со страшной силой, но она не плакала — не могла найти в себе сил.          Внутри поместья стояла тишина. Механическими движениями Рика, опершись об стропилу, сняла на пороге туфли, и пошла в комнату Такахаси. Зачем — не знала. Просто пошла. Ей было страшно оставаться в одиночестве наедине с тем, что произошло.         Раздвинув сёдзи, Рика позвала:  — Эй.       Произнесла она это очень тихо. Какая-то часть её существа все ещё была слишком напугана. Рика шмыгнула носом. Этот звук был громче звука её голоса. Потом она вспомнила, что Такахаси нет. Он в больнице, в реанимации. Потом вспомнила, что было в больнице, и что Такахаси её теперь ненавидит.         Отвернувшись от сёдзи, она пошла на верх по лестнице, в ванную, ступая так медленно и осторожно, словно ступала по битому стеклу.         Зайдя внутрь, Рика закрыла дверь на щеколду и прислонилась к ней спиной, прижимая руку к пульсирующему лицу. Слезы катились по её щекам, из носа текло. Смотреть на себя в зеркало так не хотелось, ей было страшно, но она знала, что надо посмотреть. Переступая через себя, Рика подошла к раковине.         Под заплывшим глазом, переходя на щеку, разлился страшный багрово-синюшный кровоподтек, размером с пол-ладони. Левый глаз почти закрылся, веко было красно-лиловым, превратившись в сплошной синяк, страшный, с чёрными подтеками. Из-за отека Рика не могла его полностью открыть, а когда пыталась, то из него него ручьями текли слёзы. В глазе лопнул сосуд, и весь он был залит кровью — серая радужка плавала посреди растекшейся по белку алым островкам. На верхней губе кровоточила припухшая рассеченная ссадина, оставленная от кольца. У края губы запеклась кровь.        От ужаса Рика отшатнулась от зеркала, как черт от ладана, чувствуя, что у неё немеют кончики пальцев, потом ладони и все руки, это ощущение, которое заставляет их повиснуть безвольными плетями. Во рту у неё и до этого стоял комок чего-то склизкого, мерзкого, с солоноватым привкусом, но и начал двигаться вверх.       Придержав волосы, она наклонилась и выплюнула в раковину сгусток слюны с кровью. При виде него к горлу моментально подкатила тошнота. Её бросило в жар. Рика ринулась к унитазу, упала на колени и выблевала поток оранжево-желтой жижи, всё, что съела за обедом. Её рвет до тех пор, пока в желудке не пустеет. Желудок словно сжимали в кулаке, выталкивая из него все без остатка. От позывов у неё из носа хлынула кровь, затекая в рот. Полупереваренный морской ёж с устрицами и рисовой лапшой плавали в воде, и сверху на них капала кровь — от этого вида её затошнило с новой силой.         К горлу подступали рыдания, невольные и безудержные. Во рту стоял горький привкус рвоты. Смыв воду в унитазе, Рика кое-как прополоскала рот, выползла из ванной, дошла до комнаты, захлопнула за собой сёдзи, задернула шторы на окне. Не переодеваясь, забралась в кровать, в грязной блузке, юбке и носках, натянула на себя покрывало и, дрожа всем телом, думала об одном: страшно, страшно, страшно! Свернувшись в комок, она поджала колени к груди и обхватив руками невыносимо пульсирующую голову, лежала, пытаясь сдержать слёзы, потому что боялась, что та просто треснет, но они текли непрерывным потоком. Унять дрожь никак не получалось.         Свернувшись и прижав руки к груди, Рика уснула, не помня, как толком это произошло — просто отключилась и всё. Она проснулась ближе к вечеру, в мокрой блузке. К вспревшей шее прилипли волосы, зубы отбивали дробь, сердце стучало в ушах. Она учуяла запах и на секунду решила, что описалась, как в детстве, но это был всего лишь пот.        Лежа на кровати в тишине, она стянула с головы одеяло, открывая глаза. В комнате сгущалась темнота, и темнота сжималась вокруг её тела. Посмотрела на часы — без четверти восемь. Голова уже болела не так сильно, но затылок саднило. Какое-то время она пролежала без единого движения, вслушиваясь в монотонное тиканье стрелок часов. Язык присох к небу, во рту стоял тошнотворный привкус. Пить хотелось неимоверно, будто вместе со слезами из её тела ушла вся влага.       Рика села на кровати, свесив ноги вниз, дернула за шнур прикроватной лампы  — яркий свет ударил прямо в травмированный глаз, словно прицельно пущенная струя промышленных химикатов. Из него тут же брызнули слёзы. Зажмурившись, она отвернулась, но краем глаза успела заметить красновато-бурые пятнышки на наволочке. Её рука непроизвольно дёрнулась к губе, тронула ссадину, покрывшуюся корочкой из запекшейся крови.         Она пыталась не думать о том, что случилось, изо всех сил старалась подавить его в своей памяти. Проще было не думать, не вспоминать, вытеснить понадежнее, чтобы не переживать заново. «Надо что-то сделать с лицом» — вспорхнула в голове мысль, и Рика ухватилась за неё, сосредотачиваясь только на ней. Синяк. Что делать с синяком? Пройдет, не беда, но кто-то же спросит, что случилось. Дома они с Нацуки вечно ходили в синяках, с разбитыми локтями и коленками — с их играми по-другому и быть не могло, иной раз вообще непонятно как живы оставались, слава Богу. Брату было на них по фигу, но чтоб не получать от матери нагоняй за то, что он не следит за младшей сестрой, мазал её какой-то мазью от синяков. Но где добыть ей эту мазь здесь? Попросить у служанок? А с глазом что делать? Едва вспомнив те кровавые «плевки» по всему белку, Рика содрогнулась. А вдруг это кровотечение? Вдруг, если ничего не предпринять, глаз перестанет видеть? Ей стало страшно. Рика закрыла ладонью правый глаз, целый, чтобы проверить зрение. Если глазами смотреть не прямо, а чуть вбок, то начинало все чуть-чуть расплываться, а если совсем сильно вбок, то прямо сильно расплывалось, но, в общем, глаз видел.         Рика сползла с кровати, но едва успела сделать шаг, как услышала снаружи голос. — Кроха, пора на ужин.         Морена. Кишки у неё сжались в узел.  — НЕТ!! — провизжала она, как ненормальная. Ей стало дурно от одной только мысли, что её кто-то увидит, поплохело так, что затошнило с новой силой.         За сёдзи — тишина.  — Рика, — после долгой паузы послышался голос Морены, заподозрившей по её истерическому взвизгу неладное. — У тебя всё в порядке?  — Все в порядке, М-Морена-сан! Я не хочу есть! — сглотнув, выдавила Рика. — Я потом поем, у меня м-много уроков, хорошо? Сейчас я правда очень занята.         И снова — пауза.  — Может, принести тебе ужин в комнату?  — последовал за ней вопрос. Вслушиваясь в приглушенный голос служанки, Рика, забыв, как дышать,  напрягалась изо всех сил пыталась вернуть своему голосу нормальное звучание, но он скакал, как зерна сои скачут по полу из рассыпанного мешка. — Не надо, я не хочу, честное слово!  — Точно?  — Точно!        Спустя несколько секунд безмолвия послышался шорох и шебуршание, и Рика с ужасом поняла, что Морена дернула за створку, но сёдзи были закрыты на засов. Замок, как на дверь, нельзя было установить на них при всём желании из-за хрупкой конструкции — дерево да рисовая бумага, и, к тому же, не в культуре какинцев было нарушать чье-то личное пространство, врываясь без позволения, даже в комнаты детей.  — Рика, — тон Морены изменился, став ниже, напряженнее. — Открой. Что происходит?         Но она стояла посреди комнаты, будто обратившись в каменную статую, не проронив ни слова. Сёдзи снова зашевелились, заходили ходуном, и от этого звука ее передернуло.  — Рика, в чём дело?! Открывай! Сейчас же!  — М-морена-сан, ничего, ничего, пожалуйста, мне нужно… делать… уроки. — пролепетала Рика тяжело дыша,  дрожащим голосом, но тот у неё рвется.  — Рика, открой сёдзи, открой, иначе клянусь богом, я её выломаю, — в её голосе звучит неприкрытая угроза. Сёдзи затряслись с новой силой, на этот раз Морена пыталась открыть их куда более настойчиво. — Ты меня слышишь?  — З-зачем?         Это был невероятно глупый вопрос с учётом обстоятельств, но из Рики он вырвался непроизвольно, и услышала снаружи глубокий вздох, словно служанка собирала по крупицам все свое самообладание, чтобы не исполнить то, о чем её предупреждала. Морена хоть и была с виду довольно хрупкой, но силы в её натруженных годами тяжелой работой было хоть отбавляй: однажды она своими глазами увидела, как служанка свернула шею кролику, которого в тот же вечер подали на ужин хозяйской семье.  — Потому что я хочу убедиться, что с тобой всё в порядке. — пауза. — Рика, открой их, я в последний раз прошу тебя по-хорошему. Открывай сейчас же. Как только я убежусь, что ты действительно в порядке, я оставлю тебя в покое, и ты будешь делать свои уроки. Пожалуйста, сделай как я прошу, я не хочу с тобой ругаться, просто открой сёдзи…        Из неё вырвался всхлип, и от него-то у Морены, судя по всему, терпение иссякло.  — НЕМЕДЛЕННО!! — прикрикнула Морена.         Этому повелительному окрику нельзя было не повиноваться. Ей показалось, что Морена сейчас разнесёт сёдзи.        Едва соображая от испуга, Рика подошла и отодвинула створку — сёдзи распахнулись в мгновение ока.          Рика отскочила назад, не успев отвернутся, и Морена увидела её.       Лицо её стало пепельного цвета, как у покойника. Его обезобразил шок. Ей пришлось сделать над собой усилие, чтобы совладать с лицом и не начать орать — не на неё,  а просто чтобы выразить что-то, чего не могла обелят в слова. По хребту пробежал холодок.       Рика стояла, не шевелясь. Она была очень бледной, нижняя губа распухла, в углу рта запеклась кровь, тело била дрожь. Тишина в комнате сгустилась до предела.  — О боже, — проговорила Морена, слыша, как голос у неё сел. — Что… — её голос сорвался. — Рика… Боже мой, Рика, что… Что у тебя с лицом?        Рика так быстро отвернула голову, как будто её ударили по щеке. Её губы были плотно сжаты, на лбу выступила испарина. — Ничего, — взвинченно выпаливает она, заикаясь. — Всё в п-порядке, ничего страшного.  —  Что?… В порядке?… — выдавила Морена, переспрашивая, не сводя с неё глаз. Это был такой бред, такой абсурд, что из неё вырвался истерический смешок. — Ты издеваешься надо мной, да?! Что с твоим лицом?         Содрогнувшись, Рика опустила голову.  — Откуда?…. — выдавила Морена, смешавшись, провела рукой по лицу, по-прежнему глядя на нее во все глаза. — Что это? Что это такое?! Откуда у тебя это? — Ниоткуда, — её собственный голос кажется ей далеким, будто доносится из глубокого ущелья.  — Откуда у тебя этот синяк? — повторяет она, повышая голос. — Сейчас же говори мне, откуда он взялся! Кто это сделал?!         Но она смотрит на неё, открыв рот, не зная, что придумать, и выпалила первое, что пришло в голову:  — С… тренировки. Это я… это мне… это на т-тренировки…  — С тренировки?! — рявкнула Морена. — Ты думаешь, я поверю в эту чушь?! Не смей мне врать!         Морена видит, что Рика забегала полными слёз глазами по комнате, но молчит, плотно сжав губы. — Рика!!! — Морена рявкнула в голос — собственная ярость её ошеломляет. Девочка дергается, будто на неё не кричат, а режут, сжимается, втягивая голову в плечи. Её начинает трясти. — Говори! Говори сейчас же! Это Яцуя?! — Морена схватила её за руку, потянув за собой рывком. — Пошли!  — К-куда? — Мы немедленно идём к Хинамори!         После этих слов Рика вырвала руку и отскочила от неё так, словно ей сказали, что её ведут на обезглавливание.  — Нет, нет, Морена-сан, это н-не… — попыталась возразить голосом негромким, но полным ужаса, пятиться от нее, вжимается в стену.  — Не нужно?! — Морена подходит к ней, хватает за плечи, разворачивает к себе, в шаге от того, чтобы не начать трясти её что есть мочи: — Посмотри, что он сделал с твоим лицом! Разве ты не видишь?! Боже мой, он тебя изуродовал!          От криков Рика вжала голову в плечи, зажмурилась и издала сдавленный звук, похожий на блеяние, почти не слышно.  — М-морена-сан…  — Что?! — прикрикнула Морена, ухватив за плечи; её едва не колотило от злости.  — Не надо к Хинамори-сан. Пожалуйста, пожалуйста… — Это не обсуждается! Мы идём! Сейчас же!  — Нет, нет, п-послушайте… — Я не собираюсь ничего слушать! Если ты не хочешь идти к ней, то мы пойдем к главе! — Морена увидела, что девочка уже трясется от макушки до пят, как осиновый лист на ветру. — Говори, что случилось! Почему ты не рассказываешь?! Что Яцуя с тобой…  — Это не Яцуя, а Гирей-сан!!! — завизжала Рика.        Здесь Рика вынуждена была остановиться и замолчать, потому что что из уголка рта заструилась кровь. Её глаза дрожали в глазницах, слёзы брызнули из них, как кипящая вода из чайника.  — Что ты… — вымолвила Морена ошеломленно, охрипло. — Что ты сказала?         И снова девочка лепечет ответ так тихо, что она почти ничего не слышит.  — За что?! — разьяренно требует Морена. — РИКА!        Вздрогнув, Рика подняла затравленный взгляд на служанку. Морена видит, как посерели у неё губы. Разлепив их, она заговорила испуганным дрожащим голосом. Сказала всего несколько фраз, которые Морена едва сумела разобрать, но, в общем, ей удалось понять, что произошло, но не причину, почему.  — И я…в-вот… просто… — Рика, заикаясь, всхлипывает, причитая. — Я в-виновата, это в-всё м-м-моя вина, я должна была м-м-молчать, только я во всём в-вино…в-вин… та!…       Морена слышит, что девочка вот-вот разрыдается. И это происходит: опустив голову, Рика разражается бурными слезами. Но не просто ревёт — закрыв лицо руками, она воет в голос. Морена застыла, как камень. Такого безутешного воя она не слышала ни разу в своей жизни, ни в приюте в Джундайре, ни в поместье Йонебаяши, нигде и ни у кого. У нее волосы на руках встали дыбом. Рика захлебывалась в этом вое и слезах, как будто тонула в них.  — Господи… — Морена опустилась перед ней на колени.        Девочка подползла к ней ближе; Морена взяла её на руки, прижала её к себе, пока она рыдала, зарывшись мокрым сопливым лицом ей в шею, баюкая в руках. Стало нечем дышать. Она попыталась вдохнуть, но лишь зашлась в хрипе. —  Ш-ш-ш… Успокойся. Всё, тихо, тихо…         Вся сотрясаясь, Рика плакала, подвывая, пока у неё не началась икота. Морена укачивала её на коленях, бормоча те старые, как мир, бессмысленные слова, что потом никак не можешь вспомнить — не важно, как обернулось дело. В детстве ей  бесчестное количество раз доставалось от воспитателей — те были любителями порки по поводу и без. Но проступок ребёнка должен был быть очень тяжким, чтобы его лицо разворотили до неузнаваемости. Она просто представить себе не могла, что Рика могла такого сделать или сказать, чтобы заслужить это. Сам факт того, что неё подняли руку — хрупкую, слабенькую и беззащитную девочку, неспособную сопротивляться, заставлял всё внутри кипеть. Кровь прилила к её шее, потом к лицу, глаза затянуло гневной пленкой, а челюсти сжимаются, пытаясь совладать с бушующим гневом.  — Ублюдок. — процедила Морена сквозь сцепленные зубы.        Рика, испуганно вздрогнув, посмотрела на служанку. Морена умела держать себя в руках, обладала завидным самообладанием и была очень сдержанна — невозможно представить, чтобы с её уст сорвалась брань, чтобы она впала в ярость, повысила голос или выстрелила канонаду проклятий — служанка просто смотрела на тебя, крепко сжав губы, пока ты не затыкался или не прекращал идиотничать. И взгляд этот был невероятно устрашающим. По своему опыту Рика уже знала, что за дело Морена могла пропесочить, но за этим не было реального гнева.        Сейчас же у Морены было такое лицо, словно она хочет оторвать кому-нибудь голову.  — Морена-с-сан…  — Ну всё, всё, милая, — Морена вытерла ей щеки и нос рукавом хадаги, чтобы не сделать больно. В голове у неё слегка прояснилось, говорила она теперь спокойно и не повышая голоса. Рика хлюпнула носом. — Плакать не надо. Сейчас мы что-нибудь придумаем.         Морена с трудом заставила себя взглянуть ей в лицо. По рукам прошли мурашки. Рика опустила свою голову, и отвернулась, завесившись длинными волосами, не желая, чтобы на неё смотрели.  — Не надо. — Морена обхватила руками её голову, погладила, так утешительно, как только могла. — Рика, подними голову.  — Простите, простите, пожалуйста, — всхлипывала Рика, не совсем понимая при этом, перед кем и за что извиняется.  — Кроха, взгляни на меня. — Морена тронула её за плечо — почти не ощутимым касанием, словно и заставляя, и прося разрешения; плечо дернулось, но она не убрала ладонь. Морена чувствовала, как напряглись её мышцы, чувствовала тревожную дрожь, бегущую по телу. — Я прошу тебя.         Девочка приподняла голову. Служанка сидела перед ней с застывшим лицом. На месте губ появилась белая полоска, веки почти не моргали. В ней была какая-то холодная отстраненность и внутренняя злость. Морена взяла лицо Рики в ладони и заглянула в глаза. Руки у неё сухие, шершавые, сильные, а взгляд пронизывающий.  — Ты не сделала ничего плохого. Слышишь меня? Ты не виновата. Ты ни в чём не виновата.         Рика кивнула, но как будто сделала это на автомате, просто исполнив то, что от неё хотели — она видела, что та в это ничуть не верит.         Морена вышла из комнаты и вернулась спустя несколько минут. Рика по-прежнему сидела в углу, обхватив руками колени, уткнувшись в них лицом. Её глаза были закрыты. Морена села рядом с ней.  — Вот так... Сейчас будет полегче. — осторожно прикладывая к её лицу пакет со льдом, завернутый в кухонное полотенце. Глаза Рики были по-прежнему закрыты. Будто если она не видит её, то и Морена её не сможет видеть. Но она видела всё.        Кожу начало обволакивать приятной прохладой, и Рика повернулась, вглядываясь затуманенными, опухшими от слез глазами на служанку. Свет лампы  вдруг осветил зрачки Морены — огромные, что зелени не было видно. Какое-то время та прикладывала лёд, завернутый в полотенце, к её лицу, пока оно не онемело, и она не перестала чувствовать сильную боль — было просто больно.  — Ничего? — негромко спрашивает служанка, бросив на неё краткий взгляд, безмолвно спрашивая, не причиняют ли её касания боли. Рика еле заметно мотнула головой. — Говори, если будет хоть чуть-чуть больно.         От того, что она весь вечер рыдала, голову разрывало со страшной силой, словно её бедный черепок сжимали в раскаленных тисках — затылок горел, виски пульсировали, в ушах стоял гул. Вновь и вновь прокручивая все, что произошло, Рика зажмурилась. Служанка взяла тюбик с заживляющей мазью и осторожно стала втирать её в синяк. Нос защекотало от травянистой горечи лечебных листьев арники, целебной календулы и чистого, сухого аромата растертых лепестков эхинацеи. Потом смыла какой-то пощипывающей кожу настойкой засохшую кровь под носом и на верхней губе, приложила прохладное полотенце к глазу и сказала ей подержать возле него какое-то время, после чего Рика хрипло озвучила мучивший её вопрос:  — Всё плохо? — Нет, нет, все пройдет. Не переживай, кроха. Мы с тобой всё подлечим как следует, и заживёт без следа. — ответила Морена бодро, и только потом сообразила, что девочка спрашивает о ситуации в целом, но она не знала, что ей ответить. Просто не знала. Подойдя к столу, она взяла стакан с соком, села перед ней, протянула таблетку. — Выпей.         Рика посмотрела на таблетку, посмотрела на неё с вопросом.  — Поможет от боли. — пояснила Морена ласково. — Будет легче. Давай.         «Правда? Будет?».        Рика взяла протянутое лекарство и стакан сока. Апельсиновый. Её поташнивало от сладковатого запаха. Она знала: один лишь глоток, и её вырвет, но положила горькую таблетку в рот и запила несколькими глотками, сдерживаясь, как могла.         Морена поднялась, выпрямилась, лицо её разгладилось.  — Ты хочешь есть?  — Нет. — разомкнув губы, ответила Рика.   — Давай я принесу… — Я не хочу. Спасибо. Я не голодна. — прервал её безжизненный ответ.         Пройдя к платяному шкафу, Морена вытащила чистую пижаму и принялась её переодевать. Пижама не была велика, но руки у неё до сих пор дрожали, и Рика путалась в штанинах и раскрутившихся подворотах рукавов. Несколько раз она пыталась вернуть всё как было, но у неё не выходило.  — Дай-ка я, — раздался голос Морены, и мягкий свет прикроватной лампы заслонила спина. — Ну вот, другое дело, — произнесла он, без труда закатав длинные рукава, вытащила волосы из-под ворота. Она хотела погладить её по голове, чтобы утешить, но Рика увернулась от её ладони, отдернув голову.  — Пожалуйста, Морена-сан. — пробормотала девочка, не глядя на неё. — Не надо.        Грудь вдруг сдавило от ноющей боли. Что это? Сердечный приступ? Приступ ярости?        Рика залезла под одеяло и быстро отвернула лицо к стене, сжалась, баюкая боль.        Сев на краешек постели, Морена укрыла ее, подтянув одеяло повыше. Ей с трудом удавалось не закрыть глаза, чтобы не провалиться в сон немедленно, и вместе с тем испытывала перед сном почти животный страх из-за того, что ей снова приснится кошмар. Она закрыла глаза, снова открыла, посмотрела в сторону.  — Простите меня.  — Тебе не за что просить прощения, — перебила её Морена. — Ты не сделала ничего плохого.  — Тогда почему Гирей-сан ударил меня?  — Я не… Не знаю, — помолчав, произнесла она. — Но я думаю, он был не прав.  — М.  — бормочет Рика. — Вы думаете?  — Я знаю, что ты ни в чем не виновата, и не заслужила этого.        Она ничего не ответила, поэтому Морена не отставала, пока Рика не кивнула — едва заметно. Весь этот бестолковый разговор напоминал ей, как Ишида говорил ей, что это не её вина, что их отец ушел из семьи. Формально — да, не её. Но ушел-то он после того, как она впервые решилась признаться матери, что он её ударил, и именно этот в тот вечер родители поссорились из-за неё так, что потом развелись. Первое время после его ухода чувство вины терзало её нещадно, она только и думала, что никакого развода не было бы, и семья бы у них осталась полной, если б не наябедничала. — Послушай… — Морена-сан, — сказала Рика, — Перестаньте. — и глубже уткнулась лицом в подушку.         Морена положила руку ей на плечо; плечо дёрнулось, но ладонь она не убрала и не столько увидела, сколько почувствовала, как девочка тревожно напряглась, как по её телу — и по её ладони — прошла дрожь.         Морена просидела в спальне до поздней ночи, прислушиваясь к шорохам беспокойно ворочавшегося ребёнка. Только после полуночи Рика перестала ворочаться и подёргиваться во сне, то рукой, то всем телом, и заснула глубоко, но даже в таком бессознательном состоянии мышцы её лица были напряжены.       Глядя на девочку в упор, Морена с трудом различала, как медленно поднимается и опускается узенькая грудная клетка. Довольно долгое время она сидела в кресле без единого движения, прислушиваясь к детскому сопению, пока не дернула за шнур горящий ночник, глуша свет, поднялась, подошла к кровати и проверила, что Рика действительно спит, а не притворяется. Она спала.         Морена выпрямилась, устало провела руками по лицу, потянула затекшую спину, рассеянно оглядела спальню. Когда заходишь в эту комнату, не возникает ощущения, что она принадлежит ребёнку, скорее, не очень аккуратному взрослому, который не любит убираться и раскидывает вещи где попало, но при этом всегда знает где что лежит в своём бардаке: если его не убирать, то к концу недели барахло, лежащее не на своих местах, накапливается, и приходится разгребать настоящую свалку даже несмотря на то, что Морена регулярно заходила в комнату и наводила порядок.         Вдруг, как-то неожиданно, Морена осознала, что кроме маримо, висящего на изголовье кровати, что не видит больше ни одной игрушки — ни плюшевых медведей, ни пегих зайцев, ни кукол, ни раскрасок, ни настольных игр, ни конструкторов. Наверное, раньше она не обращала на это внимание, потому что у нее самой в детстве не было игрушек, если не считать нэцкэ Итори-сан. В приюте в Джундайре дети сами делали себе игрушки из того, что подбирали на улице или того, что шло на выброс — черепки от разбитой посуды, осколки стекла, палки, куски от веревки, фантики, крышки от бутылок, ракушки. Если бы Рика не спала, и Морена высказала это наблюдение вслух, то та бы, наверное, ответила, что уже взрослая для игрушек и вообще не пристало будущему гвардейцу играться в игры. «Куклы?! Ну вы даете, Морена-сан!» — неодобрительно бы цыкнула Рика. Порой казалось, что она и сама забывала, что ей девять лет, и желание поиграть в куклы в этом возрасте нормальнее, чем читать собрание сочинений о тактике ведения полевого боя фудай даймё Ягю Сэкисюсая. Но как-то Рика обмолвилась, что из Касане они с дядей уезжали в такой спешке, что она успела захватить с собой в Какин то, что поместилось в рюкзак: какую-то одежду, фотографии из альбомов и несколько бесполезных, незначимых безделушек, посетовав, что у неё не хватило времени подумать и взять с собой что-то более ценное, хранившее память, которая напоминала бы ей о семье.         Глядя на постель, в которой, укрытый стеганым одеялом, едва различимо свернулся спящий клубок, Морена подумала о том, что неплохо было бы связать несколько игрушек, небольших, вроде вязаного маримо, чтобы придать комнате вид детской.   

***

      Хотелось бы ей убедить себя, что вчерашний день был плодом одного из её кошмаров, но увы это было не так.       Идя утром в ванную, Рика думала, что хуже того, что было у неё на лице вчера, уже не будет.        Хуже случилось.       Синяк почернел, разлился под глазницей, и на его месте появился отек. Щека под ним раздулась, но уже хотя бы не горела, а немела, будто исколотая сотнями иголок. Верхняя по-прежнему пылала, но хотя бы не кровоточила. Глаза её так опухли, что утром она едва могла их разлепить; жидкость, сочившаяся из них, была гораздо гуще, чем слезы. Левое веко почти закрылось и стало красно-лиловым.        Недолго разглядывая свое новое отражение в зеркале, Рика взяла щетку, почистила зубы, кое-как умылась и помазала синяк мазью из тюбика, оставленного служанкой на тумбочке возле раковины, спустилась вниз, проглотила овсянку и, повесив на плечо кинтяку, вышла из поместья в липкую августовскую жару на занятия.         Рика проигнорировала, как Канаме при виде неё разинула рот и пялилась на неё до тех пор, пока не начался первый урок, литература. Мизури-сенсей раздал им  их сочинения по «Сердце» Нацумэ Сосэки. Когда она подошла на разбор ошибок, тот начал что-то ей говорить, но, увидев её лицо, запнулся на полуслове. Рика молча стояла с каменным лицом, решив, что будет отвечать только если спросят. Но Мизури-сенсей, откашлявшись, ничего не спросил и продолжил указывать ей на ошибки.         На протяжении всего дня преподаватели косо поглядывали на неё, кроме Канемаки-сенсей, которая не стала ходить вокруг да около и прямо потребовала сказать, что произошло. Рика солгала, что ударилась во время тренировки дзюдо (на тренировке же дзюдо вранье пришлось подправить: её по лицу ударил боккэн во время отработки особо сложной каты). Из-за извечной строгости на лице наставницы было не очень понятно, поверила ли ей Канемаки-сенсей, но, с другой стороны, у той не нашлось бы ни одного более правдоподобного объяснения, почему на лице её подопечной, которое ещё вчера было, появился синяк и разбитая губа.   — Разве вас допускают к тренировкам без защиты? — недоуменно спросила наставница, взяв её лицо в руку и рассматривая со всех сторон.  — Простите, сенсей. Я её забыла. Сама виновата.  — Ками всеблагие… — она зацокала языком. — Потребуется не меньше месяца, чтобы это безобразие сошло с твоего лица! Как умудрилась удариться?  — Во время… броска.  — Броска?  — Сутэми-вадза. Бросок на бок. У нас был спарринг, я упала и ударилась лицом об деревянный брусок. Это случайность. — бесцветным голосом добавила Рика.         Вероятно, со стороны она выглядела подавленной, и наставница решила больше не терзать её, выпытывая подробности «травмы».         Солгать оказалось проще, чем Рика думала, и под конец следующего дня столько раз повторила свое вранье, что сама почти начала в него верить. Это было легче, чем принять тот факт, что её ударил Гирей-сан, который обещал, что будет добр к ней. Но это её вина. Следовало ожидать, что Гирей-сан учует неладное, когда Шиота нанесла ей визит. Он её насквозь видит. Теперь он считает её лгуньей, хуже того — неблагодарной лгуньей. Рика все ещё не понимала, почему он счел ее неблагодарной. Быть может, ему не понравилось, что она приняла подарок от Шиоты и не сообщила о нём ему. Быть может, ей вообще нельзя было его принимать, но теперь уже ничего не поделаешь, тем более самого гребня со шпилькой она лишилась. Надо было признаться ему в том, что случилось на королевской свадьбе на самом деле, сказать о Мареношине, а не подчиняться этой подлой, лицемерной женщине. Ещё в первые дни в пребывания в поместье до неё доходили шепотки о том, что в день смерти своего брата Шиота чуть не обезумела от ярости, когда титул главы клана перешел к племяннику, а не к ее сыну. Можно только представить, до чего неприятно было Гирей-сану это видеть, ещё и после смерти родного отца. И теперь, после того, сколько он для неё сделал, Гирей-сан видит её вероломство. Неудивительно, что Гирей-сан был зол и разочарован.         «Дура ты безмозглая» — ругала себя она. Её ум заходился в гневе, направленного внутрь, на себя саму. Осознав, что чуть не продалась за подачку, какой-то безделушки и поездки в Уракаме, ей было мучительно стыдно. Благодарность за спасение сына? Лучшей благодарностью со стороны Шиоты было бы вовсе не приходить!        Вечером Рика пошла на кэндзюцу без энтузиазма, но в то же время возлагала надежду на то, что тренировка поможет очистить ей голову и придумать, как все исправить.  Спустя час, после разминки, пробегая по тропинке вокруг озера, Рика ощущала, как уставшие мышцы в ногах каменеют, как колет в боку, но продолжала бежать, пока легкие не начали гореть и боль не разлилась в груди. Со всех сторон её окружали искристые ароматы нарциссов, пенное благоуханием боярышника и сливы, бледно-золотой запах жимолости и магнолии. Стояла жара, градусов за тридцать, с необъятного, безоблачного неба светило безжалостное солнце, словно сама богиня Аматэрасу решила испепелить на земле все живое, но в додзё духота была еще более невыносимая, потому сенсей перенес тренировку из зала на улицу, под сень баньяна, росшего возле постройки. Сквозь густое переплетения ветвей исполинского дерева даже неба не было видно — они не давали солнечному свету проникнуть сквозь них на землю, из-за чего вокруг ствола почва была голой, без единой травинки.         Вернувшись с пробежки, вспотевшая и перегретая, Рика выпила тёплой воды из бутылки, отдававшей привкусом пластика, и после короткого отдыха и приступила к катам.         В любых трактата об искусстве стратегии и владения оружием, что «Горинносё», что «Хагакурэ» говорит, что только путём многих тысяч повторений ката владение мечом усваивалось на уровне рефлексов, что позволяло фехтовальщику сражаться, не задумываясь, и Рика не отступала от постулата, вновь и вновь повторяя одни и те же движения, снова и снова. В призвании, которое ждало её в будущем, от неё будут зависеть чужие жизни, что  значит, у неё нет право на ошибку, ведь её промах — это чья-то смерть, а если ей удастся получить должность гвардейца, то смерть одного из членов королевской семьи. Когда Рика об этом думала, то каждый раз ощущала ответственность, будто этот долг уже возложили ей на плечи, в девять лет, и хоть это было не так (пока что), даже подобное чувство подстегивало ее к тому, чтобы стараться еще усерднее.         Наблюдая за тем, как ученица отрабатывает базовые боевые стойки, Дзисай, восседая на возвышении, громовым голосом подмечал недочёты в позиции рук и ног, которые она старалась сразу же исправить. Сложением она была щуплым, но обладала редкой выносливостью и впитывала все, как губка, не только с чудовищным рвением и упорством, но и планомерно отрабатывая приемы, оттачивала каждую стойку, каждую кату, чтобы довести их до совершенства. Он видел, что воспитанница клана Йонебаяши из той породы людей, у которых есть Цель, которые не успокоятся, пока её не достигнут, иначе просто сойдут с ума. Среди его учеников имелись подобные личности, например, его старший ученик, Куросава. В шесть лет он заявил, что станет чемпионом мира по кэндзюцу, и с тех пор, на протяжении лет, равных возрасту, в котором переступил порог додзё, почти не покидал его, добровольно отдав свое детство в жертву тренировкам, и в четырнадцать лет стал чемпионом. Конечно, он был одержим. Почти невозможно добиться великого успеха не будучи человеком, полностью поглощенным мыслями о том, как достичь поставленной цели. Дети загораются замыслом стремительно, берутся за дело с энтузиазмом и рвением, но большинство из них со временем затухают — кто-то быстрее, кто-то медленнее, и лишь у единиц пламя продолжает пылать столь же горячо и ярко, как в начале своего пути.        Рика упорно повторяла все движения снова и снова, хотя уже обессилела, обливалась потом, а язык от жажды давным-давно присох к небу. Тело молило: «Достаточно», но голова твердила: «Ещё раз». С начала тренировки прошло три с лишним часа, за время которого было всего несколько коротких перерывов, однако экзамен на шестой кю был не за горами, и Рика отсекала от себя каждую мысль об усталости и желании отдыха. Мышцы всего её тела наливались тяжестью горели, голова почти не соображала и все упражнения выполнялись скорее механически, чем осознанно, и к моменту, когда тренировка подходила к концу, где-то глубоко внутри боль даже начинала вызывать у неё нечто вроде извращенного наслаждения.  — Так. — спустя три часа сенсей посмотрел на часы на руке. — Заканчивай. На сегодня достаточно. Переходи к разминке и закругляемся.  — Но я ещё не отрабатывала… — начала Рика, но её моментально прервали.  — Отработаешь следующий раз. Жара под сорок, ты вся красная, а форму твою отжимай, как тряпку. Ещё немного и перегреешься. — Потом и кровью.  — Что-что? «Потом и кровью»? — ей показалось, он еле сдерживается, чтобы не расхохотаться в голос. — Будда, дай мне сил… В такие моменты я задумываюсь, почему тренирую сосунков вроде тебя. Мы не в «Берсерке», сопля. Я не хочу давать показания полицейским, когда ты загремишь в больницу с тепловым ударом и меня обвинят в жестоком обращении с детьми.  — Сенсей, но я не устала! — запротестовала Рика.  — Устала. — последовало с нажимом. — Если я сказал, что мы закончили, то мы закончили. Последний подход, разминка и боккэн несешь мне в руки, иначе я тебе всыплю.  — Но…  — Ты должна чувствовать свой предел, сопля, — терпеливость и выдержанность, зазвучавшие в голосе мастера, заставили её заткнутся. — Иначе можешь сама себе навредить. Начинай понимать, когда ты устала и тебе требуется отдых. Страсть к чему-то похвальна, но до тех пор, пока оно не становится одержимостью. Начинаешь забывать, что твои силы не безграничны, и не видеть, что где границы твоей выносливости, и воля, малышка, ломается, когда ты её пересекаешь, а не от неудач. У меня нет цели тренировать тебя до истощения. Поэтому выкидывай из головы свою браваду, разминайся и дуй отсюда.          Рацея проняла ученицу. Положив боккэн на татами, Рика поклонилась и попросила прощения за грубость и чрезмерную настойчивость, но сенсей, поморщившись, отмахнулся от её извинений, как от детского лепета, снова впав в сварливую ворчливость.  — Дзисай-сенсей, могу я спросить? — через некоторое время произнесла Рика.   — Ну что?  — За что бы вы ударили ребенка?         Мужчина, подняв брови, посмотрел на неё. Видно было, что она немало озадачила его своим вопросом.  — В каком это смысле?  — Как вы считаете, это… нормально… сделать такое? То есть, я хочу сказать, если он заслужил… Если есть за что.  — Ты имеешь в виду, можно ли так поступать?         Она кивнула.  — Дети могут вывести из себя и что-то натворить, потому что пока не понимают, что хорошо, а что плохо — или потому что они плохо воспитаны. Иногда они заслуживают, чтобы им дали затрещину. За серьезные проступки. Скажем, за то, что издевается над кем-то в школе или ворует. Родитель проведет воспитательную беседу, сначала раз, потом ещё раз, но если ребёнок не понимает слов, ему отвешивают оплеуху — чтобы боялся. А он будет бояться. С детьми-то страх перед наказанием работает лучше, чем со взрослыми. Такие вещи нужно с ходу тормозить. Но нужно всегда помнить тот факт, что дети слабее, чем взрослые. Есть много других способов разобраться с проблемой. — Ну да, — пробормотала Рика.  — И почему же ты спрашиваешь у меня это?  — Просто так.  — Просто так?        Но тот вскинул бровь, причём так, что сразу было ясно: он ей не поверил. Рика отвернулась, возвращаясь к упражнению, чувствуя, как взгляд сенсея буравит её, и готова была поклясться, что смотрит он на её синяк. Но молчит. Ни о чем не спрашивает.         Отжимаясь, Рика пыталась разобраться,  были ли её поступок настолько же дурным, как воровство или травля над кем-то, чтобы заслужить пощечину. Но даже если нет… Гирей-сан поставил её на место — возможно, жестче, чем следовало. Иногда человека злят всерьез, и он делает… делает то, чего не должен бы делать... Может, у него был плохой день, и он просто сорвался на неё? Но ведь во время обеда он был в хорошем расположении. А она всё испортила этими разговорами про Шиоту. Он обозлился, потому что она вывела его из себя. Как же теперь вымолить прощение? Рика только об этом и думала, пытаясь найти выход, как Одиссей искал путь на Итаку.        В конечном итоге она решила рассказать про Мареношина. Честность, как ей казалось, была лучшим спасением из положения.         Когда тренировка закончилась, Рика вышла из додзё и направилась к поместью. Поясница нещадно ныла, боль вползала по задней части бедер, там закручивалась в спираль и жалила в сустав. Почти как память, только та жалила в сердце.       Обращаться напрямую к главе было бы дерзко и бестактно — это если не учитывать то, что ей вообще было страшно пойти на этот шаг. Лучше всего будет попросить аудиенции через слугу, желательно приближенному к нему. Она могла бы попробовать через Морену, но её реакция на синяк подсказывала, что не стоит впутывать её. Подумав, Рика нашла только одного человека, к кому бы могла обратиться. Да уж… Она была уверена, что скорее настанет конец света, чем тот день, когда ей придется обратиться за помощью к Жерди.       Рика обошла поместье не один раз прежде, чем один из слуг, идущий с охапкой белья в корзине в прачечную, что он, скорее всего, в своем кабинете.  — Кабинете? — переспросила Рика, уверенная, что её подвёл слух.  Оказалось, Жердь заведовал расходами на содержание поместья и составлял статьи расходов на предстоящие траты, которые включали в себя жалование прислуги, садовников, поваров, прачек, охраны территории, личных водителей, камердинеров, частных преподавателей и прочего персонала, ремонтные работы, закупка продуктов и далее до бесконечности, после чего передавал их одному из бухгалтеров, который уже закрывал все счета. До этого дня Рика полагала, что он был всего лишь слугой, которому Гирей-сан доверял чуть больше личных поручений, но, как выяснилось, этот раболепствующий лизоблюд стоял в иерархии прислуги выше, чем она думала. Рика отдавала себе отчет, что это были не самые добрые мысли, но до сих пор не могла забыть то, как он отвесил ей в первый день подзатыльник и выкинул за порог, и каждый его взгляд в свою сторону, полный непонятного неприкрытого презрения.         Кабинет, отведенный, Жерди находился на самом верхнем этаже поместья, четвертом, в конце коридора. Не отступая от воспитанности, которой Рика старалась не пренебрегать в любых условиях, она постучала в створку сёдзи.  — Извините за беспокойство, могу я войти?         В ответ — ни звука. Рика прождала почти минуту прежде чем постучать ещё раз и повторить вопрос. Её голос дрогнул и чуть не сломался под напором слов, но она все-таки вытолкнула их наружу. Снова ничего. В конце-концов, не выдержав, она раздвинула створки и заглянула внутрь.         По сравнению с кабинетами на нижних этажах, которыми распоряжались члены клана Йонебаяши, кабинет Жерди был более чем скромен, сравнимый по тесноте скорее с подсобкой, чем с пространством для решения рабочих вопросов. У стен, впритык друг к другу, стояли шкафы, битком набитые книгами, тетрадями и папками с документами. Посередине комнаты стоял громоздкий стол, занимавшись практически всё  свободное пространство. Окон не было, внутри царил полумрак, воздух спертый и пыльный, и к тому же попахивало плесенью.  — Прошу прощение... — Рика заглянула внутрь.         Жердь, склонившись над ворохом бумаг, что-то писал в тетради, и не ответил, даже не кивнул и не помотал головой в знак того, что услышал. А ведь он точно услышал и понял, что это она, но Рика, все равно не решаясь зайти, стояла на пороге. Над головой вокруг лампочки летал мотылек, и его бледная тень проносилась по столу с равномерными интервалами. Рика снова выждала минуту, надеясь, что он хотя бы взглянет на неё, но слуга на удостоил её этой чести, подчеркнуто её игнорируя. Подчеркнув что-то в тетради, он размял свою костлявую, увитую венами кисть, затем вытянул губы и причмокнул.   — Инада-сан, могу ли я спросить у… — Что тебе надо?        Это прозвучало нетерпеливым тоном.  — Вы не могли бы передать господину Гирею, что мне нужно с ним поговорить? Пожалуйста, скажите ему, что это очень важно.  — Гирей-сама сейчас нет. — все тем же тоном произнес Жердь.  — Понимаю, но когда он вернется, вы…  — Когда вернется, тогда и приходи, и я подумаю.  — Но… — Рика сделала попытку возразить, но слуга, глянув на нее с раздражением, прошипел:  — Послушай, девчонка, у меня уйма работы. Если ты не видишь, то я занят, и твой бессвязный лепет отвлекает меня от куда более важных дел. Я даже не давал тебе разрешения зайти, но ты все равно бесцеремонно ввалилась в мой кабинет. Я не собираюсь тратить на тебя свое время, ты поняла? Если тебе понадобилась аудиенция с Гирей-сама, то ты дождешься его возвращения и спросишь разрешения ещё раз, а сейчас — живо выметайся отсюда.         Рика в бешенстве уставилась на него. — Как скажете, — ответила, стиснув зубы, не удержалась и съязвила: — Извините, что отвлекла вас от важных дел.         Рика не увидела, услышал ли её слуга, развернулась и вышла.  Глупо было ждать, что Жердь ей поможет. Он её терпеть не может, и это было взаимно, но если раньше Рика испытывала к нему просто ровное отвращение, то с того дня, когда он шел за ней до леса по пятам, преследуя, вовсе стал крайне подозрительным типом, не заслуживающим доверия. И вообще, стоило бы на него пожаловаться Канемаки-сенсей.         Злая и расстроенная, Рика вышла из поместья и нашла у привратницкой Тоджи. Камердинер стоял у «Лексуса»,  хлебал кофе из огромного стакана с логотипом известной кофейни и проверял почту на своем «блэкберри».  — Тоджи-сан.         Тот, по видимому, был настолько погружен в телефон, что не услышал, как она подошла — камердинер поперхнулся кофе и сдавленно выругался.   — Чёрт побери, — оглядев костюм и убедившись, что на него не попали капли, он недовольно посмотрел на неё. — Ну что?  — Как Такахаси? Что говорит Вайшу-сан?  — Он все ещё в реанимации. Его лечат, — сообщил ей Тоджи, возвращаясь к своим делам в «блэкберри», но Рика продолжала пытливо буравить его взглядом, и он понял, что краткой сводкой от неё не отвяжется. — Вроде бы, его скоро должны перевести в отделение. — Правда? Ему лучше?! — оживилась Рика и очертя голову бросилась атаковать камердинера: — Что с его ногами? Он ещё не ходит?  — Пока нет. — он нахмурился. — Ты не слышала доктора Вайшу? У него инфекция в кости. Это тебе не обычная простуда, всё очень серьезно.   — Но он же поправится?  — Врачи делают всё возможное.  — А что они делают? Как они его лечат?  — Так, Рика… — Когда его выпишут, вы знаете? Тоджи-сан?! — Стоп. — прервал шквал вопросов камердинер. — Рика, помолчи и услышь меня сейчас, ладно? Такахаси пока что в реанимации, а это означает, что он еще далеко не так здоров, как бы нам всем того хотелось. Ты понимаешь, о чем я тебе говорю? — кивок. — В ближайшее время его не выпишут. Даже не рассчитывай на это.  — А он… — Рика шумно вздохнула. — Такахаси не спрашивал про меня?         Тоджи только покачал головой, но Рике показалось, будто ей влепили пощечину и стало труднее дышать.         Она вернулась к себе. Её комната была словно залита расплавленным золотом, все сияло, и от боли в глазу ей пришлось прикрыть веки. Она легла на пол на живот и долгое время провела в неподвижности, чувствуя, как ломит мышцы, как прохладный ветер из окна остужает её разгоряченное лицо, как занавески, надувающиеся, будто паруса, щекочут ей щеки. Внутри неё бурлило столько всего, что если бы её спросили, какую эмоцию она сейчас испытывает, то не смогла бы ответить на вопрос. То были и обида, и гнев, и тоска, и горечь одиночества, бесприютность среди чужих людей, боль от того, что лучший друг винит её. Но хоть обида и жгла её каленым железом, Рика всю ночь думала о Такахаси, как он лежит там один на больничной койке, как ему страшно, как одиноко, и никого нет рядом, чтобы взять его за руку.        Если б у неё была мама, которой можно выплакаться! Но мамы не было. Сейчас у неё был лишь один человек, к которому она могла бы придти за утешением, но у Морены и без неё слишком много забот — несправедливо обременять её ещё и своими проблемами.         Следующим утром Рика спустилась вниз, чтобы проверить почту. Надежда на письмо от друзей или от Шиф с Нараки барахталась на плаву несколько недель, цепляясь за жизнь, но, в конце-концов, испустила дух — теперь она ждала писем от одного только Сейширо-сана. Вместе с последним отправленным монаху посланием, Рика, скрипя сердцем, все же им написала, приняв, однако, решение, что если и на этот раз никто из них не ответит, то завяжет с этим делом насовсем.         Подойдя к столику в прихожей, Рика обнаружила на нём бандероль на свое имя — картонную коробку, со всех сторон обклеенную почтовой изолентой со штемпелем из Сингабайсайден. Возле бандероли лежала ещё стопка конвертов на имена членов клана в месте адресата, которую не успели разнести вместе со свежими номерами утренних выпусков газет «Никкей Какин», «Тансен Симбун», «Майдо Таймс» прямиком из типографии, журналов и бюллетеней, выложенных идеальным веером.              Воровато оглянувшись по сторонам, Рика схватила бандероль (неожиданно тяжелую: по ощущениям, весила бандероль фунтов десять) и помчалась наверх, к себе в комнату.         Задвинув ногой сёдзи, она поставила посылку на стол, взяла из стаканчика с канцелярией ножницы, примерилась к коробке так и сяк. Нужно было резать аккуратно, чтоб не повредить содержимое, но коробку столь тщательно замотали, что самого картона не было видно, и даже с острым ножом, а не просто какими-нибудь там ножницами, её нужно очень долго открывать.       На то, чтобы освободить посылку от плена изоленты, у неё уходит десять минут. Взобравшись коленями на стул, Рика трясущимися от нетерпения руками раскрыла коробку, заглядывая внутрь и почуяла душистый запах сушеных чайных листьев гёкуро, камфоры и лавра, пропыленный аромат старой бумаги, кожаных переплетов книг на самых разных языках, самой мудрости и старины — тот же запах, что и в келье монаха.         На самом верху, завернутые в крафт, лежали книги — много книг: «Эпос о Гильгамеше», «Орест» Эсхилла, «Эдип в Колоне» Софокла, «Энеида» Вергилия, сборник стихов Кикаку, «Мэйдзин» Ясунари Кавабата и «Золотой демон» Одзаки Коё. Рика пролистала «Золотой демон». В каждом письме Сейширо-сан присылал список книг, которые рекомендовал ей для чтения. Многие из них были сложными для понимания, и без учителя ей было трудно разобраться, но Рика с ожесточенным упорством прочитывала каждую, после чего строчила огромные письма с вопросами, на каждый из которых получала ответ. Помимо книг монах прислал ей упаковку её любимых сакурамоти с вишней из лавки в Нариманишидай, которыми угощал её время от времени, омамори к минувшему в конце июля Индзанами-но-мацури, написав, что раскурил в храме благовония и прочитал молитвы за души её семьи.       При виде всех этих даров в глазах у неё защипало, остро, до боли в сердце Рика ощутила тоску по своему учителю. На дне коробки, под книгами, лежало несколько тетрадей с рукописными записями. Пролистав их и бегло пробежавшись взглядом по строчкам, Рика мало что поняла из содержимого, но каллиграфический почерк Сейширо-сана узнала с лёту — его ни с чьим другим не спутаешь. Что это? Дневники? Её мысли были захвачены догадками, пока из тетради в её руках на пол выпал конверт.              Положив тетрадь на стол, Рика наклонилась, подобрала его, открыла — и остолбенела.         Внутри лежало письмо, но отнюдь не оно привело её в замешательство. А купюры по пять тысяч дзени, всунутые между сложенными листьями.       Некоторое время Рика простояла, уставившись в конверт, пока не взяла их в руки. В прошлом письме она (без особых чаяний) обратилась к монаху с просьбой одолжить шесть тысяч дзени на подарок на день рождения Такахаси — коллекционную фигурку Красного из  «Пауэр-Клинеры», которую тот увидел в витрине магазина, когда они гуляли на Танабата, и чуть не захлебнулся слюной. После уймы времени, потраченных на размышления, где достать деньги, чтобы купить подарок, Рика со стесненным сердцем, преодолевая чудовищную неловкость, написала от безысходности Сейширо-сану — и кто бы мог подумать? — что неё на руках будет не шесть тысяч дзени. А целых десять!        Рика, по ощущениям, час стояла, сжимая купюры и глядя на богатство в своих руках. Фигурка стоит шесть тысяч, а это значит, что ей… хватит на что-то ещё? Что же? Вдруг на геймпад? Такахаси с ума сойдет от радости, если получит в подарок «Нинтендо» или «Стим Дек», как Сакурая, подумала Рика, вспоминая, как тот резался в «Король Дайкайдзю» и «Десантники 2: Вторжение в Лантау». Это уж точно. Игровая приставка, подобранная им несколько месяцев назад в храме ( приставку, как он утверждал, оставил какой-то ребёнок из экскурсионной группы, так что за воровство, мол, не считается) была древней и уже давно сломалась, да и сам Такахаси все время жаловался, что кроме «Легенда о Зельде» игр на ней не было.       Рика надеялась, что желанный подарок поможет их примирению. Прижав купюры к груди, она горячо возблагодарила Сейширо-сана за его щедрость и, конечно же, обязательно выразит её в письменной форме. Поразмыслив, она подошла к книжному шкафу, взяла старый выпуск «Сёнен Джамп», сунула в него деньги, а тот —  поглубже под матрас, чтоб никто их не нашел, после чего взяла письмо, села за стол поудобнее и принялась читать.        Это было самое длинное письмо, которое Рика получала от монаха — дюжина страниц, исписанных с обеих сторон. Их содержание было посвящено ответам на то, о чем  Рика спрашивала в своем последнем послании: что такое нэн и что  необходимо сделать для того, чтобы развить способность управлять  жизненной энергией, о которой читала во время раскопок упоминаний об ауре в книгах о буддизме, бон, индуизме,  духовных практиках и эзотерических учениях. Конечно, копаясь среди книг о религиозных учениях, эзотерике и тантрических практиках в поисках упоминания ауры она была, как ребенок в пустыне. Раньше Рика не затрудняла себя размышлениями над непонятными явлениями, но теперь её ум привык добираться до сути каждого предмета. Прежде она действовала по наитию. Теперь ей необходимо было разобраться в мельчайших деталях.         Когда она впервые написала Сейширо-сану о том, что хочет войти в ряды королевских гвардейцев, он отнесся к её цели, как к перспективной, и похвалил за амбициозность. «Защищать династию, от которой зависит судьба целого народа — может ли быть в жизни цель выше, достойнее этой?». После этого Рика окончательно убедилась в том, что выбрала верный путь. После этого, во дворце, во время королевской свадьбы, ей удалось взглянуть одним глазком на королевских гвардейцев  — сильных, хладнокровных, могучих воинов в церемониальных мундирах, внушающих своим присутствием почтение и трепет. По сравнению с ними она выглядела смехотворно ничтожной, незначительной — все равно что лужица в сравнении с океаном. Рика осознала, что должна постоянно расширять свои знания, тренироваться и совершенствовать свои навыки, чтобы быть во всеоружии, когда придет время. Усердных пруд пруди, способных ещё больше, а в королевскую гвардию попадают избранные единицы. Ей нужно было то, что наделило бы её несравненной значимостью, беценностью, выделило бы её из толпы тех, кто желал занять то же место, что и она. Но чем же выделиться? Чем же заставить обратить на себя внимание? Ум? Ну да, ум это немаловажно, но армии в первую очередь важны сильные, ловкие и выносливые бойцы, которые в случае опасности защитят жизнь короля и членов его семьи любой ценой, даже собственной жизни. Почему «даже»? Подданные Какина почитали короля за бога, и с радостью сложили бы к его ногам свои головы, если божество того пожелает. Жизнь — это меньшее, что можно отдать за человека, ведь пока ты жив, ты защищаешь, исполняешь свой долг, поэтому этой жертвы стоит избегать.         Опустив письмо на колени, Рика подняла голову. Ну конечно. Вот оно. Вот что имел ввиду сенсей!        «Хороший солдат не будет оголтело рисковать своей жизнью. Тому, кто защищает короля, нужно думать не только о нём, но и о себе. Эгоизм здесь воспринимается как хорошее качество. Если на тебя кто-то нападет, ты должна будешь его устранить. Если потребуется убить — убей. В такой ситуации можно либо убить, либо погибнуть. Речь идет о выживании. Твоем выживании. Нужно забыть о праведности и благородстве. Если ты умрёшь, то не все ли равно, ранят короля или нет?».         Когда Рика в полной мере осознала, что пытался донести до неё Дзисай-сенсей, ей стало стыдно за то, что в тот момент она с таким жаром распалялась о самопожертвовании, о том, что жизни равноценны, что нельзя так просто решать, кто должен жить, а кому умереть, ещё не понимая, что в реальной жизни нет места морально-нравственным дискуссиям, что в ней все просто и безжалостно, как в дикой природе — либо ешь ты, либо съедят тебя.         А что же с силой?          Сила. Сила давно волновала Рику. Сила — главное качество воина, ведь именно она во многом определяет превосходство одного воина над другим. Ей было девять, и ещё рано о чем-то говорить, однако уже сейчас было ясно, что грубая сила — не её конёк. Она могла сколь угодно тренировать будо, овладеть искусством владения мечом, стать непревзойденным дайсё, но все равно будет уступать тем, кто выше и значительно крупнее её. Это ясно как божий день. Да, Дзисай-сенсей говорит, что грубая сила выигрывает далеко не всегда, напротив — в кэндзюцу и дзюдо сила имеет не первостепенное значение. Сила без понимания её применения, без умения использовать её против противника — ничто. Если ты мал, но ловок, проворен и умеешь пользоваться своими преимуществами, то у тебя есть неплохие шансы выиграть поединок с громилой, который занимает в пространстве больше пространства, чья легкость и маневренность значительно уступает твоей.         И все же сила это сила. Если ты слаб, тебе крышка. Каковы шансы выдержать прямое столкновение с противником, намного превосходящим тебя по габаритам, если ты невелик ростом, худощавый и щуплый?        Нахмурившись, Рика сунула руки в карманы и, ссутулившись, елозила ногой по полу, задумавшись, как взрослый человек с четко поставленной целью, который должен решить, как наилучшим образом этой цели достичь. Возможно ли компенсировать недостаток физической силы чем-то, что может быть ей равным или даже превзойти?         Если да, то она просто обязана её получить, а это значит, ей нужно овладеть нэн. Без вариантов.         На неё снизошла удовлетворенность — очень холодная и трезвая, очень конкретная удовлетворенность, какую рождает в человеке сознание того, чего он должен достичь.        Всё это Рика написала Сейширо-сану в прошлом письме, прося помощи в изучении нэн. Однако в процессе его написания ей пришло в голову предположение, что, возможно, для того, чтобы овладеть нэн, ей придется пройти Экзамен на хантера. Мысль её не встревожила. Даже если её предположение окажется верным, и учение о нэн станет ей доступным только после получения лицензии, это не станет существенным препятствием к цели. Это вообще не будет для неё препятствием. Хантер так хантер. В конце-концов, Ренджи же как-то смог пройти этот Экзамен? Да, аргумент так себе, ведь Ренджи был несравнимо крупнее и сильнее её, когда получил лицензию. Но ведь она время даром не теряет, и к восемнадцати годам наверняка будет обладать мастерством в боевых искусствах, чтобы иметь шансы пройти этот Экзамен…         Ренджи… Рика вздохнула. Несмотря на то, что она дала себе зарок, что не будет вспоминать его, все равно нет да нет, но каждый день запертая крышка сундука, куда она месяцами запихивала мысли о нем, приоткрывалась, и из щели выползали тоска, гнев и сожаления. За прошедший год, который ныне ощущался, как будто прожитая вечность, Рика многое обдумала и сделала много выводов, в том числе и тот, в котором чётко для себя поняла, что на дух не переносит людей, которые не сдерживают своих обещаний. Ренджи пообещал заботиться о ней, но бросил на произвол судьбы, не захотев быть семьей, и с этим, в принципе, она могла смириться. Но то, что он не отомстил за их семью, Рика простить ему не могла. Когда он сказал ей, перед тем, как уйти, что поймает их собственными руками, на какое-то время это принесло ей облегчение. Она не сомневалась, что их скоро арестуют, ведь её дядя — хантер. На протяжении всего года Рика молилась о том, чтобы ему удалось их поймать, и убийцы были пойманы. Но не им. По их последнему разговору похоже было, что он как будто вообще и не старался их искать. А теперь он избегал встречи с ней, как будто она  — напоминание его лжи, его ничтожества.          Глупо ли надеяться, что в Обон он навестит их могилы? На похоронах не похоже было, что он горевал по ним. Его сестра и племянники умерли, а он ни слезы не проронил. Это потому, что он не расстроился? Или дело в другом? Рика помнила, как будто это было вчера, с каким бесстрастным, почти безучастным видом он стоял перед их могилами. Ей хотелось наорать на него, ударить, вытрясти из него хоть что-то — чтоб горе хоть немного сломило его, чтоб он хоть ненадолго утратил самообладание, чтоб как угодно, но признал, что случилось нечто огромное, что со смертью их общих родных он потерял что-то важное и нужное в своей жизни. Ей было плевать, прочувствовал он это на самом деле или нет, ей нужно было, чтобы Ренджи это сказал, нужно было почувствовать, как под его непроницаемой броней есть хоть что-нибудь, есть хоть капля боли, горя и раскаяния.         А может быть её дядя был чем-то вроде совершенно другого биологического вида. Одним из существ, которые выглядели как люди, но было лишены любых человеческих чувств, как знать… Может, она слишком много хотела, когда ждала его любви. Может, из-за того, сколько он потерял — родителей, своего ученика, друга, сестру и племянников — то попросту не мог заставить посвятить себя тому, кто выжил. Может быть. Или нет. Разве сейчас это важно? Сейчас уже ничто не имело значения.       Как и говорил глава, Сейширо-сану было известно о том, что Ренджи охотник за головами. Монах не отрицал, что он скрывал от неё правду, когда Рика спросила его об этом напрямую в письме.        «Всё так, малышка Исаги, и я прошу у тебя прощения за то, что обманул твоё доверие. Мне следовало поговорить с тобой о Ренджи до того, как ты уедешь в столицу, но я принял решение, что тебе и без того хватает потрясений — было бы  слишком жестоко взваливать на ребёнка, раздавленного горем, еще и эту ношу, заставив переживать о том, что твой дядя не тот человек, кем ты его всю жизнь считала. Я полагал, что ты узнаешь правду позже, когда повзрослеешь, однако тут уже ничего не поделаешь». — Всё равно вы предатель, Сейширо-сан, — вздохнула Рика, впрочем, прекрасно сознавая, что ничуть не держит на монаха обиды. Сейширо-сан поступил с ней не очень честно, но он хотел как лучше. Разве она могла его за это винить? Нет, не могла. Также, как не могла злиться на маму за то, что та всё знала и скрывала от них с Нацуки, что Ренджи — наемный головорез, хантер-убийца. Скрывая правду, она защищала их, детей. Держать их в неведении ради того, чтобы они знали своего дядю как необыкновенного человека, кумира для подражания вместо того чтобы заставлять терзаться из-за бездушного монстра, убивающего людей за деньги — в этом состояла её материнская любовь. Правда была бы слишком болезненна для них. Рика лишь недавно осознала, что мама, зная, кто её старший брат, тем не менее позволяла ему не только общаться с её детьми, но и врать им о своей жизни хантера. Ей не верилось, что Ренджи так уж их любил, что уговаривал маму позволить ему приезжать к ним в гости. Скорее всего так вышло, потому что это мама его слишком сильно любила, но поставила условие, что они ни за что не должны узнать о том, кто он. Не она ли говорила «Не спеши судить людей, попытайся разглядеть в них что-то хорошее»?        В мире непочатый край грехов, и быть может её дядя не был злом во плоти, но всему есть свой предел.         Рика спросила и о том, почему Ренджи выбрал быть убийцей — в конце-концов, монах знал её дядю лучше, чем она. Но Сейширо-сан ответил кратко: «Есть люди, которые убивают для того чтобы убить, Рика. Это все, что тебе следует знать». И все. Больше ни слова.         Сначала Рика страшно разозлилась. От негодования у неё даже лицо вспыхнуло жаром — и как это понимать? Это что ещё за ответ?! И только дав себе время чуточку остыть, ей подумалось, что Сейширо-сан не стал ничего ей объяснять по той же причине, почему умалчивал о Ренджи. Да и так ли это было важно, раз жизнь развела их в разные стороны? Но в глубине души ей отчего-то было важно, важно знать, что Ренджи не из тех убийц, кто убивает, наслаждаясь насилием и видом крови, не то исчадие ада, которое зарезало его соотечественников в Касане — ей была невыносима эта мысль, Рика вынести её не могла.         Сделав над собой усилие, она вытряхнула из головы мысли о Ренджи и сосредоточилась на той части письма, которая интересовала её более всего — нэн.         Рика во всех подробностях написала о том, как попыталась повторить тест со стаканом воды и листом после уговоров Такахаси, который не оставлял попыток разгадать секрет владения нэн. Она несколько раз пыталась намекнуть ему о том, что без неких обязательных знаний, которые получают хантеры, когда учатся нэн, ему ни за что это не удастся, но лучший друг проявлял ослиное упрямство к её попыткам его вразумить. Хотя, стоит отдать должное, он пробовал искать какие-то знания о нэн… только вот источником его поисков была манга.        По тому настрою, что веял от письма, Рике почудилось, что Сейширо-сан был чрезвычайно взволнован тем фактом, что после того бестолкового эксперимента со стаканом воды её палец, побывавший в воде, остался сухим. Монах не отрицал предположения, что это действительно могло быть действием её ауры — той энергией, умение контролировать которую и есть то самое «нэн». По его словам, как и любые навыки, люди осваивают нэн с разной скоростью и существуют те, кто не просто делает это значительно быстрее других, а кто может пользоваться силой даже без подготовки. Часто эти люди даже не осознают, что пользуются нэн  — они даже могут подсознательно открыть свою индивидуальную способность, которой могут пользоваться, не понимая, как она работает.         Рика провела с письмом в руках больше часа, внимательно вчитываясь в каждую строчку. Сейширо-сан скурпулезно донес до нее, что нэн — это ментальная техника, которая позволяет высвободить скрытые силы и получить доступ к более мощным способностям, которые она себе и представить не могла. Но чтобы сознательно овладеть ей и создать себе уникальную способность, нужны специальные тренировки, и те тетради с записями должны ей в этом помочь — в них есть все необходимое для того, чтобы она могла начать самостоятельно его осваивать. У неё даже закралась мысль, будто Сейширо-сан был уверен, что для освоения нэн мало-мальски одаренному человеку никакой особой подготовки не требовалось.        Сердце лихорадочно забилось в груди. Пожалуй, в её жизни прежде не было мгновения такого сильного возбуждения, какое она испытывала сию секунду. Рика аж вскочила со стула и принялась ходить по комнате туда-сюда, наворачивая круги. Поток мыслей сначала замедлился, а потом ускорился, набирая обороты, как рысак, подстегнутый нагайкой.         Вернувшись за стол, она обложилась книгами и тетрадями монаха.       Рика провела над записями Сейширо-сана все выходные, безвылазно сидя в комнате под работающими на износ вентиляторами, читая и потея. Она почти не спала, но усталости не чувствовала — только подъем, сверхбодрость, которое словно бы соткалось специально для неё.          Она прочитала всё, что изложил её учитель в своих записях где-то раз сто, чтобы во всём разобраться, после каждого прочтения испытывала тот же отчаянный ступор, как во время объяснений  Канемаки-сенсей на занятии музыке.       Получится ли у неё самой освоить нечто настолько сложное? Самоучкой познавая, как владеть аурой, она не имела возможности оценить, верно ли понимает ли то, что указано в записях, делает ли все правильно на практике.         Скребя пальцами щеку, Рика воспаленными от недосыпа глазами глядела на записи. Но Сейширо-сан верил, что у неё получится, что в ней скрыт огромный потенциал, а поскольку она верила своему учителю безоговорочно, то хоть в лепешку расшибется, но овладеет нэн. Сколь бы трудным, а подчас и невозможным, не казалось ей все то, чему учитель ее учил, что он требовал от неё, Рика считала, что он имеет права ожидать, что раз он вкладывает в неё столько сил, знаний и времени, и ради результата она будет стирать границы реальности. Чтобы что-то получилось, нужна не только сила воли для того, чтобы долго и немало трудиться, но и изрядное терпение, дабы довести дело до конца, а не бросить все на полпути при первой же неудаче.       Ну, уж этого добра у неё навалом.        У себя в голове она пока что представляла свою будущую силу пока что очень расплывчато, неконкретно, создавая образ и тут же разрушая его, как ребенок, играющий в кубики, — изобретательно и деструктивно, без различимого творческого принципа. Но…        Рика знала: никакая сила во всём мире не имеет столько власти, чтобы исполнить её самое заветное желание — вернуть мертвых к жизни. Но если есть сила, которая позволит сохранить то, что ещё безвозвратно не потеряно, то у неё она будет.        У неё получится. Точно получится. У неё будет замечательная  нэн-способность, сокрушительная, сильнейшая, устрашающая, ни с чем не сравнимая сила! 

***

        В воскресенье Рика проснулась от громовых раскатов и дождевой дроби,  стучащей за окном по подоконнику — на рассвете зарядил проливной дождь. Небо было затянуто тучами, над садом и над озером висел плотный туман.         Спустившись вниз, Рика пошла на завтрак и обнаружила, что он выпадал на один из тех редких дней, когда его готовила не Морена, а кто-то другой из прислуги.       На столе стоял рис с фурикакэ, рыбное пюре из трески с маринованными водорослями и ломтиками имбирного корня. Глядя на плошку с пресным рисом, посыпанного кунжутом, и водянистую пюре с водорослями, похожее погибающую медузу, Рика с тоской вздохнула. В еде она была непривередлива, да и то, что готовили для послушников в Шинкогёку не оставляли ни шанса на капризы, что но за время пребывания в поместье Йонебаяши она привыкла к теплому и сытному завтраку. Но делать нечего — поесть перед тренировкой было нужно, и Рика без аппетита проглотила пресный рис с рыбным пюре, запила зеленым чаем, чтобы перебить тошнотворный привкус и пошла к себе.          Проходя мимо зала, где подавали завтрак для членов клана, через щель между  приоткрытых створок сёдзи Рика увидела Андо — тот сидел за столом, закинув ногу на ногу, читал газету в очках. Несмотря на воскресенье, он был в выглаженной, белой сорочке с галстуком на зажиме и брюках от костюма. Трость с набалдашником в форме головы козодоя лежала рядом. Что Андо, что Канаме, попадались на глаза в поместье чрезвычайно редко: оба все время проводили на работе, как и Гирей-сан. С главой за это время поговорить ей так и не удалось.         Рика собралась идти дальше, как увидела Морену — служанка подошла к Андо, держа в руках черный лаковый поднос с чашкой и чайничком. Из короткого узкого носика шел пар, пахло свежезаваренным кофе. Поставив перед ним чашку рядом с молочником, служанка налила кофе, поклонилась и собралась удалиться, как тот её окликнул, отложив газету в сторону. Морена остановилась, опустив взгляд. Её лицо было совершенно непроницаемо, но бледное и уставшее после бессонной варты в поместье, и несмотря на отсутствие в нём всяких эмоций, по напряженным плечам было видно, что ей хотелось поскорее покончить с обязанностями и пойти отдохнуть.         Андо жестом руки приказал ей сесть. Служанка собиралась опуститься на колени на пол, но он упредил её жестом руки и указал на стул. Морена подчинилась, но села на самый краешек, словно если займет его, то осквернит. Андо взял какую-то вещь, лежащую по другую руку —  сверток в какой-то ткани размером с небольшую шкатулку, и без слов протянул ей. Из-за бесформенности трудно было на глаз определить, что в нём могло находится. Морена не пошевелилась, сидя со сложенными на коленях руками. Рика увидела, как шевельнулись её губы, должно быть, спрашивая, но вид мужчины стал  нетерпеливее, и ей всё-таки пришлось взять сверток.         Дыша как можно тише, Рика обернулась и прислушалась —  убедиться, что в коридоре никого и никто не застанет её за подглядыванием, и когда её взгляд вернулся к щели между сёдзи, то увидела, что Морена держит в руках книгу.         У неё было ни единой догадки о том, что происходит, и чем больше она вглядывалась в Морену, тем больше в ней росло недоумение. Морена ошарашенно смотрела на книгу в руках так, словно сам факт, что она её держит, безгранично изумлял её. Рике показалась знакомой эта редкостная глубина удивления, и в следующую минуту осознала, что точно также служанка смотрела на подаренный венок. Встав на цыпочки, Рика попыталась высмотреть на обложке название книги, но со своего места ей удалось увидеть разве что цвет обложки — белый, как слоновая кость.         Морена положила книгу на стол,   подтолкнула к Андо и помотала головой. Следя за ними, Рика почти не моргала. Тот взглянул на неё со снисходительной усмешкой и сказал ей что-то такое, от чего Морена вспыхнула — на её глазах лицо служанки побагровело от корней волос до ушей, шея пошла пятнами. Андо подтолкнул к ней книгу кончиками пальцев, словно это была не книга, а подписанный чек. Её голова была по-прежнему опущена, но теперь отвернулась. Ни сказав больше ни слова, Йонебаяши выпил залпом остатки кофе, взял пиджак с соседнего стула и ушел.          Морена сидела в недвижимости несколько секунд, уставившись в стену — осунувшаяся, усталая, вымотанная до предела; если бы не развернувшаяся перед ней сцена, она бы пожалела её от всего сердца, но прямо сейчас её слишком мучило любопытство.         Морена вскочила из-за стола, задев стоящий с краю поднос, снося его со стола вместе с чайником, и тот с грохотом летит на пол, разбиваясь вдребезги. Сжатый стенами зной взорвался потоками звуков — звон посуды, упавших приборов, треск разбитого фарфора. Зажмурившись на секунду, Рика вздрогнула, и в следующий миг, разлепив веки, видит, что вместо того, чтобы поднять осколки, Морена с искаженным лицом отшвырнула их ногой к стене и вылетела вихрем из зала вон, хлопнув сёдзи и оставив книгу на столе.         Звенящая тишина. В ушах у неё все еще звенели отголоски треска разбитой посуды.         Затаив дыхание, Рика протиснулась  между сёдзи, заходя внутрь, подошла к столу, где лежала книга.         Авторство принадлежало Оно-но-комати, великой выдающейся поэтессе Древней Азии, мастерице жанра вака. Её стихи они проходили с Мизури-сенсеем месяц назад, но Рика читала их ещё в Шинкогёку, на занятиях с Амане-сан с другими мико. Книга имела вид переплетенной тетради, и старина как переплета, так и страниц говорили о том, что издание было выпущено еще в то время, когда книги были доступны только для знати: переплет плотный, но мягкий, из коры бумажной шелковицы с использованием хлопковых нитей, а стихи с изысканными цветными иллюстрациями на пожелтевших от времени страницах были написаны и нарисованы от руки чернилами.         Рика прикоснулась к обложке кончиками пальцев, не удержалась и взяла в руки. Невооруженным взглядом видно, что книге не меньше сотни лет, но несмотря на свой возраст, сохранилась практически в первозданном виде благодаря тому, что её бережно хранили и ухаживали.    — Рика?       Она виновато вздрогнула. Морена  вошла в зал с щеткой, совком и тряпкой в руках.       Рика половину своего детства прожила бок о бок с непредсказуемым родителем, который в плохом настроении — то есть, почти всегда — источал такую нечеловеческую застылость, словно предмет под давлением, который вот-вот взорвется, поэтому ей достаточно было посмотреть на служанку, чтобы понять, что та на взводе.  — Ты что делаешь?  — Ничего… — промямлила Рика, чувствуя, как горят щеки, будто бы свалила что-то на пол и разбила.  — Рика, уйди. — её голос звучал хрипло. Но отчего-то вместо того, чтобы положить книгу на стол и поскорее убраться, она стояла и сжимала её в руках.  — Простите… Извините, я…         Без предупреждения Морена подскочила к ней и выхватила книгу из рук, так быстро, что секунду-другую Рика даже не поняла, что произошло, пока на неё не обрушился крик:  — Ну почему тебе постоянно надо лезть туда, куда не просят?!         Рика сжалась, после чего, с полыхающим от стыда лицом снова пробормотала жалкую просьбу о прощении и почти согнулась в поклоне, но Морена взбешенно схватила её за шиворот, грубо встряхнула, заставляя выпрямиться и рявкнула:  — Я же говорила тебе не кланяться прислуге! Сколько тебе можно повторять?! Сто раз одно и то же каждый божиймдень! Почему ты никогда меня не слушаешь?! Почему ты никогда не слушаешь, что тебе говорят?! Мои слова для тебя пустой звук? Неужели, черт побери, так трудно делать то, что тебя просят?!          Рика, вжавшись спиной в столешницу и отрывисто дыша, смотрела на служанку огромными глазами, стараясь сдержать слезы, то ли смущенная, то ли перепуганная её срывом. Её охватило то же ощущение, что и в саду, перед тем, как Гирей-сан её ударил — то же ощущение, будто она загнана в ловушку, и от этого ощущения коченели руки и ноги.          Морена провела рукой по лицу,  зажмурилась, потом открыла глаза. Поняв, что наделала, она шагнула к ней, но прежде, чем смогла что-то сказать или сделать, Рика, прошелестев что-то едва слышно, попятилась от нее, будто неожиданно увидела поджидающего её монстра, припавшего к земле среди высохших костей прежних жертв, готовящегося прыгнуть. Какая же я идиотка, думает Морена. Я такая, такая, такая идиотка. Она меня боится. Я кричу на ребёнка, которого люблю, которому и так досталось, и она меня боится. О Господи, думает она. Господи. Почему же я себя так веду?         Не успела она опомниться, как Рика выскользнула за сёдзи.  — Рика, стой!         Морена догнала её на лестнице. Услышав свое имя, она остановилась на ступеньке.  — Прости, прости, прости меня, я бы очень груба с тобой, я не…  — Я знаю, что вы не хотели. — не оборачиваясь. — Всё в порядке, Морена-сан. Вам, наверное, нужно было позлиться.          Морена делает к ней шаг, чтобы остановить за руку, но Рика, качнувшись, поднимается по ступенькам наверх, и спустя несколько мгновений слышится стук сёдзи.           Всё утро Рика просидела за столом у себя в комнате с наполовину прочитанным «Мэйдзин» в руке, стараясь не смотреть в окно, словно за ним был кто-то, кто подглядывает за ней. За прошедшие годы она приучила себя держаться подальше от ЛДВ (Личных Дел Взрослых), потому что знала: во-первых, они ее не касаются, в во-вторых взрослые никогда не говорят детям правду. Взрослые обманывают, увиливают, могут сказать полуправду, но начистоту не поговорят практически никогда. Но Рика нутром чуяла, что у Морены происходит что-то не то, но, конечно, та не захочет, чтобы она знала, что именно. У неё не было внятной причины для подобных опасений, но чувствовала, что это так. Её очень интересовало, что это было между ней и Андо за завтраком, но она явно пересекла черту, что было, вообще-то, ей не свойственно. Но что же всё-таки её так разозлило?         Вздохнув, Рика закрыла книгу. Может, не надо было уходить, когда Морена хотела её остановить? Может, и не надо было. Но взрослые в гневе вводили её в состояние оцепенения и всё, что ей хотелось в эти моменты — поскорее сбежать. Отец, когда разорялся, выходил из себя, и у каждого члена семьи тактика была разной. Она ещё была слишком маленькой для какого-либо противостояния, но опыт жизни с отцом научил её, что если взрослый впадает в буйство, то лучший способ не попасться под горячую руку —  спрятаться туда, где тебя не видно и не слышно, и переждать бурю. Нацуки, который заводился с пол-оборота, начинал орать, а так с отцом вести себя было как раз нельзя — он горячился ещё сильнее, и брат нередко доводил его до того, что он снимал ремень, чтобы всыпать ему и показать, мол, кто в доме главный. Мама принималась успокаивать и увещевать его, сбавить, что называется, обороты, пыталась сменить тему или на что-то отвлечь — это тоже не помогало, потому что она не давала ему выпустить пар, и от этого отец злился еще больше. Ишида же умел заглушать отцовский гнев молчанием — ровным, немигающим огнем презрения, который высасывал из комнаты весь кислород и превращал каждое его слово, каждое движение в полную чушь. В конце концов он со свистом вылетал из дома, оглушительно хлопая дверью, а когда несколько часов спустя возвращался, тихонько щелкнув замком, то заходил домой так, будто ничего и не случилось: возьмет пива в холодильнике, совершенно спокойным тоном спросит, где его почта.        Отложив в сторону «Мэйдзин», Рика открыла учебник по природоведению, смахнув с тетрадки мокрицу. Насекомое на полу перебирает в воздухе десятками ног, скручиваясь в разные стороны, резво переворачивается на брюшко и стремительно заползает под кровать.       В полдень, надев тэнугуи, джинсовый комбинезон и футболку с коротким рукавом, Рика подхватила сумку с книгой, взяла стоптанные кеды Нацуки и спустилась вниз.        В прихожей, прыгая на одной ноге, она натягивала кеды, сунув палец под пятку, к ней подошла Морена, неся что-то в руках.  — Бенто с собой. — кашлянув, сказала служанка. — Как ты любишь. Гёдза, кусочек тунца, овощи с тофу и натто. — сев на корточки, служанка положила тщательно спеленутую в фуросики коробочку в спортивную сумку, вытащила из кармана пакетик молока и сунула в боковой карман. — Съешь во время перерыва, чтоб не залеживался. Сегодня жарко, рыба к концу дня может испортиться.  — Спасибо.         Покосившись в сторону, Рика поскребла пальцами щеку. При виде синяка у Морены снова разболелось сердце. Её снедало чувство вины. Испытывая стыд, она застыла перед ней. Ощущение такое, будто её гирями сковывало, будто ей воздуха не хватало. — Кроха… — хрипло начала она. — Прости меня за то, что утром накричала на тебя. Прости, родная, ради бога, я не хотела тебя обижать.  — Морена-сан, не извиняйтесь. Всё в порядке. Уже забыто. —  Рика помотала головой и улыбнулась, так, будто желая, чтобы служанка не сомневалась в её словах. — Я тоже, ну, была не права. Мне не надо было совать нос не в свое дело. — затем девочка протянула руку и выставила мизинчик. — Помиримся?         Издав смешок, Морена переплела свой мизинец с её и сжала. Рика прижалась к ней, обняв руками за шею и обвив ногами талию, как коала, ткнувшись носом в тёплое плечо, покрытую испариной кожу. Подержав её в объятиях, Морена пробежалась пальчиками подмышками, и девочка  скукожилась в её руках, заливаясь хохотом, прячась от щекотки, всхлипывая и повизгивая. Служанка, посмеиваясь, пригладила ей взъерошенные волосы.  — Ну всё, — она поправила ей на лбу тэнугуи, пригладила рукой торчавшие из-под повязки пряди, засунула болтающиеся шнурки в кеды, надела ей на плечо сумку и заметила болтающийся на «замке» вязаный маримо. — Решила сделать брелок?  — А? — Рика вывернула шею. — Ага! Подумала, что так он всегда будет со мной. Хочу носить, как талисман. Вы же не против?  — Он твой, кроха. Делай с ним, что хочешь.           Болтаясь на заднем сидении «Лексуса» и вдыхая запах премиальной полироли для деталей салона и кожаных сидений (машину накануне отвезли в детейлинг: снаружи и внутри машина выглядела, как из автосалона), Рика собиралась с духом, поглядывая на сумку, где лежал конверт с деньгами, которые подарил ей Сейширо-сан. «Одолжил», напомнила себе она. Не подарил, а одолжил.        Накануне она потратила много времени на то, чтобы придумать, что соврать камердинеру о времени тренировки, так, чтобы её не поймали. И не просто не поймали — ей нужно было добиться того, чтобы Тоджи не пришло в голову её проверить, а сделать это запросто — достаточно одного звонка Катагири-сенсею и её прихлопнут её, как таракана. Был вариант сказать всё как и есть, но Рика откинула его в сторону сразу, потому что знала, что тогда посыпятся вопросы о том, откуда у неё взялись деньги, а она была не уверена, что Тоджи на слово поверит, что она одолжила их у монаха. Это Морена бы поверила, а камердинер наверняка доложит о конверте с деньгами Канемаки-сенсей, которая устроит ей допрос с пристрастием, заставит показать письма от Сейширо-сана, а если всё это ещё дойдет до Гирей-сана, то проще будет выкинуть деньги в окно прямо сейчас.   — Тоджи-сан, — позвала Рика с заднего сидения и поймала его равнодушный взгляд в зеркале заднего вида. — У меня сегодня тренировка до пяти.  — С чего вдруг до пяти, а не до четырех? — спросил он, включая поворотник, и свернул на перекресток Китано Хакубаитё, после которого шла улица Мацугасаки, где стояло посольство Граваса: терракотовый особняк из камня и мрамора в византийском стиле, напоминающий базилику, с великолепной куполообразной крышей, изобильной лепниной, резьбой и со смальтовой мозаикой на фасаде, витражными окнами из кусочков кутарского цветного стекла.  — Скоро экзамен на шестой кю, и сегодня Катагири-сенсей попросил нас задержаться, чтобы провести инструктаж о том, как он будет проходить.         Тоджи, разумеется, это не понравилось: — Ты почему не сказала раньше? У меня заранее составлен график на весь день с учётом времени, которое я трачу на то, чтобы отвезти тебя на тренировку и забрать с неё. — «Лексус» тормозит на светофоре; на переход со всех сторон хлынул поток пешеходов. — Не поверю, что Катагири-сенсей не предупредил вас об инструктаже заранее. Уверен, он сказал о ней за неделю, а ты, конечно, вспомнила в последний момент.         Рика ожидала подобной реакции, и подготовила ответ в самом раскаянном тоне, на который только была способна:  — Пожалуйста, простите меня, Тоджи-сан. Мне очень стыдно, я не хотела причинять вам неудобств, честное слово! Я переживала из-за Такахаси, ну и…. У меня вылетело из головы, что Катагири-сенсей попросил нас сегодня задержаться… Но если у вас совсем нет времени, то я скажу, что не могу остаться.         На светофоре мигает желтый. Барабаня пальцами по рулю, Тоджи вздыхает, словно топ-менеджер, которому приходится иметь дело с безмозглыми подчиненными. Рика сидит, затаив дыхание и скрестив пальцы. — Ладно. — наконец, говорит он. — Заберу тебя в пять. Опоздаешь хоть на минуту — оставлю в додзё. Поняла?         Её обдало восхитительной волной облегчения. Рика закивала, да, разумеется, не опоздаю ни на секунду, и откинулась на сидение, мысленно выдыхая.        Яматанэ — один из самых больших районов столицы Какина и по-совместительству перекресток, где сосредоточены сотни магазинов, через который проходят полчища людей, олицетворяющий царящий в Тансене организованный хаос.        Ровно в четыре часа Рика вылетела из Кодокан и помчалась в сторону Яматанэ. Они с Тоджи столько раз проезжали мимо перекрестка, когда ехали в додзё, что запомнить дорогу до него не составило ей большого труда. К тому же, они с Такахаси уже были здесь во время фестиваля Танабата, так что точка назначения была ей известна, и она целенаправленно шла туда — в магазин «Ватари».         На перекрестке было полно народа — сплошная толпа, насколько хватает глаз. Возможно, на нём было больше людей, чем во всем Касане. Стоя на светофоре перед «зеброй», Рика, оглядываясь по сторонам, оробела. Улицы были куда более шумными, чем в её городке, который и городком-то с натяжкой назовешь — и пахнущими куда хуже. Её так и захлестнуло городским зловонием: автобусные выхлопы, запахи бензина, резины, мусора, табачного дыма, одеколонов, а следом за ним и набросились все прочие прелести столичного мегаполиса — рёв машин, гудки клаксонов, ноги прохожих, пустые пакеты, которые несло ветром по дороге, шум со всех сторон.         Нагретый за жаркий день ветер дул прямо в лицо, от запаха горячего асфальта в воздухе Рика разволновалась. Шагая по широкому тротуару в плотном потоке прохожих, она сжимала лямку спортивной сумки, на которой болтался маримо и брелок с тревожной кнопкой. Использовать легко — либо нажимаешь, либо выдергиваешь чеку за веревочку, и раздается высокочастотный звук, пронзительная сирена, работающая по нарастающей, пока не переходит в непереносимый визг, от которой невозможно не закрыть уши. Брелок был куплен Ишидой для её безопасности после инцидента с одноклассницей Нацуки, Хиори.        В Касане постоянно жили немногим больше четырехсот человек, но чуть дальше от города, в нескольких милях, вблизи каньона Серенгети располагались временные шахтерские поселения, в котором проживали приезжающие на заработки рабочие из Нурарихён и соседние республик. После того, как один из них однажды увел школьницу на старую заброшенную ферму и изнасиловал её, в школе раз в неделю учителя стали проводить уроки «общественной безопасности», уча детей, как вести себя при встрече с незнакомыми людьми. Если какой-то подозрительный человек попытается с ними заговорить, когда они идут в школу или домой, они должны звать на помощь или нажать тревожную кнопку на своем рюкзаке и бежать, и конечно, ни при каких обстоятельствах они не должны садиться в чужие машины. Им говорили, что если они видят опасность, то надо бежать к ближайшему магазину или дому и просить о помощи, предупреждали избегать заброшенных домов пустынных улиц, и если что-то случилось, сразу сообщать взрослым. В школе по всем коридорам были развешаны объявления: «Никогда не ходите в незнакомые места в одиночку, всегда с кем-то из друзей или из родственников». «Если с тобой заговорит незнакомец, никуда с ним не ходи».        После случившегося с Хиори, играть без присмотра на улице, выходить из дома одной дальше крыльца, возвращаться после уроков без кого-то из взрослых ей было запрещено — с тех пор с уроков забирал её либо Нацуки, либо Ишида. Со временем всеобщая тревога и настороженность поутихла, родители стали отпускать детей играть на улицу без взрослых, но обязательно компанией. Ей ходить куда-то по-прежнему не разрешали, поэтому, когда Нацуки шел гулять с друзьями, то брал её с собой (далеко не все из них были рады мелюзге в своей компании: при виде неё они закатывали глаза и раздраженно ворчали, но стоило брату рявкнуть, как все моментально затыкались). На следующий день после того случая, о котором в школе говорили только по углам и шепотом, Ишида день купил ей на рюкзак брелок и сказал, как им пользоваться.       На самом деле, он беспокоился гораздо больше, чем показывал своим видом — то ли на него так повлияло происшествие, то ли он впервые осознал то, что девочки, особенно когда они маленькие, находятся в большей опасности, чем он полагал. Что есть вещи похуже, чем разбить коленку, бегая вверх-вниз по лестнице, чем солнечный ожог после беготни под солнцем в пустыне, чем подвернуть лодыжку, играя в дикие игры на физкультуре. Когда Нацуки был мелким, ему и в голову не приходило, что с ним может случится что-то подобное, в отличие от неё, потому что его младшая сестра — девочка, а значит потенциально могла быть жертвой. В силу возраста и несмышленности, Рика не осознавала в поной мере, что же такого страшного произошло с Хиори, даже после того, как Нацуки, тщательно подбирая слова, чтобы не напугать, попытался ей объяснить тогда, на кухне. Но Ишида очень строго вёл себя с ней, когда они куда-то шли вместе и без устали талдычил Нацуки, чтобы тот не оставлял её без надзора, не отпускал от себя ни на шаг. Ей было семь лет, и старшие братья не спускали с нее глаз.         Сейчас ей уже девять, и она одна посреди огромного мегаполиса. Она дергалась, что к ней подойдет кто-нибудь из взрослых, патрульный полицейский или прохожий, чтобы спросить, почему она одна и где её родители — гуляющий без сопровождения ребёнок её возраста вполне обоснованно мог вызвать у кого-то беспокойство. На пути попадались дети, но все они выглядели постарше, лет двенадцати-тринадцати, почти подростки, и к тому же большими компаниями. Некоторые прохожие поглядывали на неё косо, но проходили мимо, не останавливаясь, дальше по своим делам. Рике было невдомёк, что чем крупнее город и чем больше в нём людей, тем меньше жители замечают то, что их окружают. Люди вокруг их не интересуют. Пока идущий или сидящий рядом человек — даже если он ребенок — ничем их не беспокоит, им на него вообще наплевать. Патрульные, хоть и стояли на углу каждой улицы, но следили за общественным порядком без особого напряжения, даже несколько скучающе, но Рика всё равно старалась идти уверенно, не сбавляя шага, по тротуару, держась поближе к зданиям, чтобы её не сбили с ног.        Во время перерыва она перекусила бенто, который приготовила Морена, и была не голодна, но купила у уличного торговца мороженое за сто пятьдесят дзени в вафельном стаканчике, ванильное с шоколадной крошкой, попросив полить его карамельным сиропом. Тот так долго и пристально разглядывал её банкноту в пять тысяч дзени на свету, и Рика испугалась, что он откажется продавать ей, но мороженщик всё-таки принял купюру. Она скурпулезно проверила сдачу.         Спустя какое-то время её попустило. В приподнятом настроении, Рика шагала по улице Сайду, щурясь на солнышке, почти безбоязненно, поедая мороженое, крутя головой и разглядывая всё, что её окружало. Пройдя целый квартал, она ощущала себя почти обычным ребёнком, как будто вдруг оказалась в параллельной вселенной, в которой жила со своей семьей в Тансене, в одном из тех многоквартирных домов, что возвышались над матиями, или в самом матия, и шла домой или в парк, где немного растрепанная мама, только что вернувшись с работы, ждала её: вот она прячет телефон, встает, целует её: Привет, родная, как там тренировка, что на ужин есть будешь?         До чего же Тансен отличался от Касане! Он был несравнимо изысканнее, культурнее, цивилизованнее её родного города. На улицах было чисто; отмытые стекла магазинов блестели. Она проходила мимо настоящих уличных кафешек со столиками, вынесенными на тротуары, за которыми сидели благополучные, устроенные в жизни люди, у которых был дом, семья, карьера. Она впитывала в себя красоту традиционных матия, солнечный свет, играющий в листве деревьев, ароматы чужого города. Когда ей перевалит за двадцать, она гвардейцем и будет жить где пожелает. У нее будет собственная квартира где-нибудь неподалёку от Яматанэ, где они будут жить с Такахаси (Рика всегда представляла, что они будут жить вместе). Она будет ходить здесь на концерты и спектакли, каждый день обедать в разных ресторанах и выглядеть как эти дамы, идущие сейчас рядом с ней и навстречу — уверенные, ухоженные, изысканные, спешащие по делам или на встречи. А потом, когда обзаведется семьей, можно будет купить большой дом в богатом пригороде, обязательно с бассейном, огромной комнатой, отведенной под библиотеку и додзё, и её дети будут страшно избалованными, потому что с колыбели будут получать всё самое лучшее — всё, что не успели дать ей мама и старшие братья, и что сами незаслуженно не получили. Чтобы никто из них никогда не смотрел на цены и не знал жизни, в которой люди от бедности выживают, ужимаясь во всём день ото дня. Увы, пока её единственное богатство — мечты о блестящем будущем.         Проходя мимо зоомагазина, Рика постояла у витрины, разглядывая красноухих черепах — рептилии, находящиеся в постоянном замедленном движении. Сотрудник магазина принес им в террариум охапку мокрых салатных листьев и миску маленьких помидоров — три черепахи дружно и слаженно устремились к куче съестного. На нижнем ярусе стояли клетки с морскими свинками, копошащимися в сене: один прихлебывал воду из поилки, тот, что рядом, самозабвенно жевал сухофрукты из кормушки, а еще парочка спали рядом с игрушечным колесом. Сев на корточки, Рика постучала пальцем по стеклу, но грызуны не отреагировали, продолжая заниматься своими делами.          Сзади раздался пронзительный визг, и на полной скорости проехала мимо неё проехала компания гогочущих во все горло подростков на велосипедах.  — С дороги, мелюзга! — заорал один из них; Рика еле успела шарахнутся назад и прижаться телом к стеклу, чтоб её не сбил чей-то велосипед.         Господи, подумала Рика, когда они уехали, продолжая стоять у витрины зоомагазина, выпучив глаза — все никак не мог оправиться от потрясения, но затем, встряхнувшись, пошла к пешеходному переходу.         Возле деловой, похожей на стюардессу женщиной-гидом сгрудилась толпа пожилых иностранцев; стояли, нетерпеливо поглядывая по сторонам, офисные менеджеры со стаканчиками кофе, рядом с ними — толпа школьниц-гяру в коротеньких юбочках слушают музыку на плеере на всю громкость, обсуждая возбужденно-писклявыми голосами популярного сэйю. Старушка с чихуахуа ругает близнецов, отнимающих друг у дружки фруктовый лед, буддисткие монахи в шафрановых кашая с огромными рюкзаками за плечами (Новоиспеченные Послушники? Паломники?) переминаются с ноги на ногу. Злачного вида мужчина в помятом костюме без галстука держал за руку мальчишку лет двенадцати с футляром для флейты, который он то подкидывал, то качал в разные стороны — от мужчины пахло перегаром, но лицо было добрым. Рику завораживали совершенно незнакомые ей люди: ей хотелось знать, что они едят и из каких тарелок, какие фильмы смотрят и какую музыку слушают, она хотела забраться к ним под кровати, в потайные ящики их столов, в их тумбочки и карманы. Часто, замечая на улице интересных прохожих, она могла потом думать о них днями напролет — воображать себе их жизнь, придумывать про них истории.         Зажегся зеленый свет. Перейдя через переход, Рика вышла на Яматанэ, перекресток с торговыми центрами, где теснились магазины с мерчем по аниме и манге, товарами для косплея, видеоиграми, тематическими кафе, где тусовалась фан-база, компьютерные клубы, барахолки с сэконд-хэндами и лавочками с подержанными гаджетами и б/у техникой, где вечно толпились студенты. Были как и многоэтажные моллы со зрелищными, слепящими медиафасадами, рекламирующими новый вкус в линейке «Рамунэ», премьеру нового сезона «Атака титанов» и солнцезащитный крем, который наносила себе на лицо хорошенькая юная модель, так и тесные пятиэтажки без лифтов с темными коридорами с рекламными растяжками. Возле знакомого развлекательного центра с игровыми автоматами, куда они ходили с Такахаси на фестивале, стояли подрабатывавшие на летних каникулах старшеклассники-промоутеры, раздавали флаеры и зазывали прохожих в манга-кафе.         Рика прошла мимо них и зашла в «Ватари», перед этим заглянув в магазин электроники и спросив, сколько стоит игровая консоль «Нинтендо» или «Стим Данк». К сожалению, как выяснилось, меньше двенадцати тысяч дзени не стоила даже самая захудалая модель.        В магазине грохотал опенинг из какого-то аниме, который наверняка с лёту узнал бы Нацуки. Продавец, переодетый в Гинтоки Саката, раскладывал из коробки значки — услышав, как прозвенел колокольчик, он обернулся и, мазнув по ней взглядом, вернулся к раскладке, по-видимому решив, что малявка вроде неё не купит ничего стоящего. У полки с томиками манги сгрудились подростки, листая танкобон «Башня Бога».         Магазин был просто огромный — намного больше, чем казался снаружи. Вперед и по бокам тянулись прохода со стеллажами, на которых были выставлены на специальных подставках фигурки с героями аниме. В зависимости от цены качество изготовления таких фигурок: от дешевой штамповки до ручной работы музейного уровня. По магазину, как по музею, можно было ходить часами, любуясь отдельными экспонатами. Помимо готовых фигурок стояли некрашеные «полуфабрикаты» и средства для кастомизации: краски, лаки, кисточки. Рика надолго зависла перед двухметровой внушительной фигуркой, нет, прямо-таки монументом Зоро из «Ван Пис». Спросить Тецуро о нём, и вряд ли он остановится с рассказом до вечера. Весомый пласт сувенирной продукции составляли коллекционные карточки, брелки, значки, наклейки, дакимакуры и миниатюрные фигурки из гачапонов.         Наконец, Рика нашла то, за чем пришла — фигурку Красного клинера, и пошла за продавцом. — Простите за беспокойство. Вы не могли бы, пожалуйста, достать мне ту фигурку с витрины?        Спераа он зыркнул на неё с усталым раздражением, сказав, что фигурки стоят для продажи, и если ей что-то надо, то пусть приходит с родителями. Но стоило ему увидев в её руках купюры, как выражение досады с его лица как ветром сдуло.  — Детка, а тебе сколько лет-то? — спросил он, почесывая шею под париком.  — Двадцать один, — буркнула Рика, — Показать удостоверение?         После этого продавец больше не задавал ей вопросов и обслуживал её  намного любезнее.  — Запаковать в подарочный пакет?  — Да, пожалуйста. — попросила Рика и заметила на вертушке, стоящей у кассы, праздничные открытки. Она прокрутила её со всех сторон, но ничего из ассортимента ей особо не приглянулось. Была одна прикольная открытка с Пикачу, который разбрасывал конфетти, и Рика почти взяла её, но потом вспомнила, что Такахаси терпеть не мог «Покемоны». Изучая вертушку, она почесала на ноге комариный укус, изо всех сил отгоняя от себя страх, что Такахаси не примет подарок —  никаких слов не хватит, чтоб передать, сколько надежд она на него возлагала. Пока продавец, отвернувшись, запаковывал фигурку Красного, Рика, глянув по сторонам, сгребла горсть конфет из вазочки в шуршащей обертке и быстро запихнула в карман.         Прямо перед «Ватари» на тротуаре стоял журнальный киоск. Еще на триста восемьдесят дзени Рика купила нём августовский выпуск «Сёнен Джамп», смела с полок все свежие танкобоны «Блич» и «Код Гиас», которые продавались в киоске, прихватив ещё несколько пакетиков мармелада, жевательной резинки со вкусом винограда и батончики «Кит-кат» с арахисовой пастой, которыми угощал её с Такахаси Сакурай, когда гостил в поместье. Расплачиваясь, в последний момент она заметила лежащий на прилавке кулинарный журнал и прихватила ещё и его, сунув в крафтовый пакет.          Довольная, как слон, Рика пошла в сторону додзё с пакетами, чуть ли не размахивая ими и присвистывая на ходу. Её голова была полностью поглощена покупками, а именно непревзойденной по своей офигенности фигуркой Красного клинера, и фантазиями о том, как на день рождения она торжественно вручает Такахаси коробку, воображая, как тот, увидев её, потеряет дар речи и рехнется от радости. Эти мысли доставляли ей наслаждение, и даже заставили угомониться скребущих на душе кошек, которые терзали её сердце с того дня в реанимации. Усатые мяуки никуда не пропали, но, по крайней мере, оно перестало обливаться кровью.       На углу перекрестка Синдзо, между комиссионным магазином в матия и чайным домиком «Окусама» втиснулась книжная лавка. Снаружи, чтобы привлечь внимание прохожих, были вывешены написанные жирным шрифтом объявления о новых поступлениях, а на витрине выставлены книги, входившие в «Топ-10 рейтинга по популярности у читателей за месяц», бестселлеры и коллекционные издания известных романов. Рике бросилась в глаза «Тайко» Эйдзи Ёсикава в роскошном твердом переплёте с рисунками, напоминавшими по стилю цветные гравюры уки-ё с изображениями самураев эры Кётё.         Прижавшись лицом к витрине, Рика пожирала взглядом книгу. Еще в Шинкогёку она начала её читать, но до отъезда успела преодолеть только страниц десять, и долго сокрушалась, когда не нашла её в библиотеке клана. И тут — вот удача! Объявление прямо над книгой сообщало, что до конца недели на все произведения автора действует скидка тридцать процентов.          Рика была в том возрасте, которому неведомо чувство насыщения, а жажда познаний тоже своего рода голод. В конце-концов она выложила восемьсот дзени и стала обладателем желанной книги. Хотя это были её последние деньги (ладно, не совсем последние: у неё еще оставалось около тысячи шестиста дзени), но жажда души оказалась сильней разумного расчёта. Уже стоя у кассы, Рика заметила на полке полную энциклопедию о кайдзю толстую, объемную, с гигантским изображением разъяренной Годзиллы на обложке, которая давит на ходу обезумевших от страха людей и таранит небоскреб. Сжимая книгу в руках, Рика страшно колебалась. Получив энциклопедию, Такахаси будет на седьмом небе, но тогда о том, чтобы больше никогда не участвовать в дискуссиях, кто сильнее, Кинг Гидора или Меха Годзилла (Такахаси с пеной у рта доказывал Сакураю, что Меха Годзилла, в то время как Сакурай бил себя в грудь и доказывал, что Гидора намного сильнее — в итоге они подрались посреди просмотра «Террор Мехагодзиллы», но ничего друг другу не доказали), можно и не мечтать. В итоге, сдавшись, Рика всё-таки взяла энциклопедию — ничего не могла с собой поделать.         «Больше никаких трат!» — строго приказала себе Рика, понимая, что пустилась во все тяжкие, выходя из магазина и поторопилась в додзё, стараясь не смотреть по сторонам лишний раз, чтоб снова не соблазнится какой-нибудь вещью, которая заставит её растранжирить оставшиеся деньги.         До приезда Тоджи оставалось семь минут. Зная, что камердинер Йонебаяши пунктуален, как часы, на перекрестке Айзо ей пришлось ускорится, но потом до неё дошло, что и этим темпом не успеет вовремя, поэтому оставшуюся часть пути Рика неслась в горку сломя голову, на бегу заталкивая пакеты в сумку, чтобы не спалиться перед Тоджи с покупками.         Добежав до входа, вся потная и красная, она согнулась пополам, глотая воздух, и буквально через минуту к лестнице подъехал «Лексус». «Слава Будде!» — Рика мысленно восхвалила Просветленного, и запрыгнула в кондиционированный салон.  — Ты чего такая запыханная? — с ходу спросил её Тоджи, с подозрением глянув в зеркало заднего вида.  — Да это… Катагири-сенсей загонял, — кое-как отдышавшись, выпалила Рика.         Переключив передачу, Тоджи сдал назад и выехал с территории Кодокан на проспект Сакё. Порывшись в сумке, она достала бутылку с водой, выпила всё до последней капли, проверила все ли в порядке с фигуркой, уселась поудобнее, отвернувшись к окну и вспомнила про лежащие в кармане конфеты.  — Тоджи-сан, будете? — когда «Лексус» притормозил на светофоре, Рика нагнулась вперёд, к водительскому сидению, протянула конфету камердинеру; тот одной рукой печатал сообщение.  — Что за чёрт, — он покосился на её руку, будто она держала червяка и предлагала ему на него полюбоваться. — Зачем ты вообще берешь эти конфеты? Тебя что, сладким обделяют?  — Но они же бесплатные.  — То, что они бесплатные значит, что нужно ими давится? Они ведь даже невкусные.  — Нет, — сконфузившись, сказала Рика. — Ну да, они не особо вкусные, но… То есть… Пусть будет. Вдруг вам захочется сладкого, а у вас в кармане будет лежать конфета.  — Я сладкое не ем.        «Оно и видно». Рика не знала, откуда это взялось, но по её убеждению с людьми, которые не любят сладкое, точно что-то не то.         В салоне повисло молчание.  — Послушай-ка, — Рика поймала взгляд Тоджи в зеркале заднего вида. — Тебе вряд ли кто-то ещё это скажет, но бесплатные конфеты берут только нищие, а ты нищенкой не выглядишь. Незачем производить впечатление, что у тебя нет возможности есть конфеты.  — Но я нищая. — помолчав минутку, возразила Рика.  — С чего ты это взяла?  — У меня же ни гроша за душой. Я всего лишь воспитанница клана. Одежду, которую я ношу, мне дали, когда я приехала в поместья. Я, может и выгляжу, будто из богатой семьи, но это ведь на самом деле не так, разве нет?  — Хм… — Тоджи, казалось, слегка растерялся. — Что ж, резонно. Но на тебе мон, а это значит, что по твоему поведению будут судить о клане. Что подумает человек, если кто-то увидит мон, а потом заметит, что ты набиваешь карманы бесплатными конфетами?  — Пожалуй, вы правы. — согласилась она — этот аргумент крыть ей было нечем, и отвернулась к окну. И тут прозвучал вопрос:  — Хочешь поехать к Такахаси?          Она так и замерла. Сердце у неё ёкнуло.  — Как он? — осторожно спросила Рика.  — Получше. — ответил камердинер, кажется, честно. — Его собираются в конце недели переводить из реанимации в палату. Ну, так что?  — Не знаю. — отворачиваясь к окну, пробормотала Рика.        Если Тоджи и удивился её ответу, то никак не прокомментировал. Какое-то время они ехали в герметично запечатанной тишине. В первую минуту она не была уверена, что ей стоит появляться в больнице — слишком свежи были воспоминания о том, как Такахаси бился в истерике и винил её во всём, но почти сразу же пожалела, что отказалась.        Рика собиралась сказать Тоджи, что передумала, как увидела, что тот, притормозив на очередном светофоре, протянул руку к бардачку и что-то из него достал.  — Такахами просил тебе отдать.         И протянул ей омамори.         Как во сне, Рика взяла из пальцев Тоджи свой омамори в виде кошечки, который подарил ей Сейширо-сан за день до отъезда в Тансен, и глядела на него, вспоминая, как отдавала его Такахаси перед его первым приемом к врачу.         «Рика согнула его пальцы, сжимая в них амулет, и накрыла своими. — Возьми. Хочу, чтобы он принес тебе удачу. Храни у себя, пока не начнешь ходить без костыля. Потом отдашь — договорились?».         Теперь он снова у неё и что бы это не значило — то, что Такахаси больше не верит, что будет здоров, или он вернул омамори в укор, как напоминание, чем обернулась её вера, Рика почувствовала себя так, словно ей двинули кулаком в живот. Внезапно её охватило острое желание попросить Тоджи притормозить на обочине и выкинуть фигурку Красного клинера с энциклопедией в окно. Но не попросила. Это бы все равно ничто не изменило, ничего не исправило.           Настроение у неё было хуже некуда, но даже в этом состоянии заметила, что в поместье царит суета: беготня, хлопоты, слуги в мыле драят каждый угол. Модные флористы расставляют композиции из сезонных цветов, из фургона службы доставки разгружают в ящиках продукты под контролем шеф-повара, сотрудники химчистки заносят в дом чехлы с отутюженными вечерними платьями и мужскими костюмами. Должно быть, намечалось очередное светское мероприятие, ужин или прием, кои в поместье устраивали каждую неделю, приглашая гостей от сотрудников благотворительных фондов, попечителей музеев и театров до высших чинов правительства и семей кугэ.         Рика поняла, что у неё нет никакого желания сидеть в своей комнате и, развернувшись, пошла в сад, чтобы почитать приобретенного «Тайко».         Солнце освещало верхушки деревьев, щебетали птицы, кормились насекомые, ручей, журча, впадал в пруд, где плавали листья кувшинок. Шагая по тропинке с растущими вдоль неё деревцам смоковницы,  померанцем и персиковым цветом, Рика сдирала корочку со свежей царапины на руке, и так глубоко ушла в себя, что не заметила, как раздерла — из раны выступила кровь. Слизнув её, Рика опустила руку, чувствуя непроходящее жжение, и боролась с собой, чтобы снова не начать ковырять, и дошла до бамбуковой рощи, за которой приютилась постройка прислуги.         Опустившись на сваленный ствол, она сидела на нём какое-то, глядя на двор с огородом и сколоченной из побегов бамбука с крышей, покрытой соломой пристройкой — амбаром для домашнего скота. В ней содержали куриц, гусей, куропаток, перепелок и индеек, и судьба у всех них была одна и та же — оказаться на блюде на столе у господ. Как, например, тот ягненок, умертвленную тушу которого слуги в четыре руки несли за ноги к разделочному столу, тяжело водрузили на него. Один из них, смуглый, с большим брюхом и спутанной серой бородой, заточил на конго-до разделочный нож с лезвием в три дюйма с холодно-безразличным видом палача, который готовил свою секиру к тому, чтобы обрушить её на шею приговоренного к смерти. У стола стояла высокая плетеная корзина, облицованная изнутри оцинкованным железом и готовая принять в себя кровь агнца.        Мясник принялся потрошить ягнёнка. Сделав разрез на глотке, он выпустил ему всю кровь до капли. Рика не поморщилась — её даже не передернуло.  Происходящее казалось ей не более противоестественным, чем пожирание богомолом бабочки или то, как паук-птицеед вонзает в мышь-полевку свои клыки. Густая, алая кровь текла, пока корзина не наполнилась, и слуга не слил её в высокую бочку возле амбара. Вскоре холщовая ткань фартука мясника была насквозь пропитана коровью. Потроха — кишки, печень, почки, требуху, мочевой пузырь — скидывали в ведро. К столу время от времени слуги подавали потроха, но это всегда было ris de veau, «сладкое мясо» — зобная или поджелудочная, считавшиеся деликатесом, а все остальное на кухне повара выкидывали на помойку или отдавали псам.       Воздух был влажным, как в джунглях. В молодых побегах бамбука надрывались певчие цикады. Их ритмичному стрекоту вторила горячая пульсация, появившаяся у неё в животе. Кровью несло, как на бойне, и этот запах был совсем не похож на ту гнилостную вонь и смрад, что стояли в переулках в Касане, где под палящим солнцем разлагались сотни трупов его жителей. Свежая кровь нисколько не зловонна — её запах был гораздо «чище», без сырости разложения, тёплым, приторным, густой; Рика чувствовала, как он прилипает к её горлу.        В это же время неподалёку от того места, где слуга разделывал ягнёнка к ужину, Морена вышла из курятника, держа в руках куропатку. Подойдя к пню, служанка закатала рукав, зажала рукой тушку, замахнулась топориком и с размаху отрубила птице голову беспощадным, отточенным движением, будто всю жизнь только этим и занималась, что оттяпывала животине головы.            Ближе к ужину, возвращаясь в поместье, Рика увидела на берегу озера возле тясицу главу клана рядом с Канае, и остановилась, как вкопанная. Мико стояла перед складным мольбертом, рисуя на холсте акварелью озеро и родовое имение Йонебаяши на фоне заката.  — Прекрасная работа, — услышала Рика голос главы. — Это на самом деле очень хорошо, Канае. Твои уроки с преподавателем не прошли даром. У тебя, безусловно, талант.  — Благодарю, Гирей-сан. — Канае вся просияла, когда он похвалил её и затем протянул руку к голове, потрепал по волосам.         Рика пригляделась к холсту. Ладно, это было здорово. Она не разбиралась в искусстве, но чтобы оценить картину, и не нужно быть критиком. Сначала Канае сделала набросок (поразительно точный) поместья тушью, на нем какие-то линии были широкими и смелыми, а какие-то – тонкими, даже деликатными. Цвета были бледными — смытая акварель всего лишь с намеком на цвет, — но очень живыми. Во многих местах краски вовсе не было, и белая бумага создавала впечатление яркого солнечного дня.         С минуту Рика простояла, наблюдая за ними, плотно стиснув зубы, так, что почти услышала их хруст, и потопала в сторону поместья, задыхаясь от ревности. Какой-то частью своего сознания она понимала, что не имеет права на это чувство, однако мысленный образ того, как Гирей-сан в открытую проявляет расположение к Канае, а её, тем временем сбросили со счетов, и взбесило, и огорчило, и привело в отчаяние. Да, Канае безусловно одарена художественными способностями, и нет ничего страшного в том, что Гирей-сан отметил это и похвалил ее картину, но все равно её как ошпарило этой похвалой и ощущала, как источает гнилостные пары ничтожности и постылости, от которых никак не избавиться.         Наматывая петли по комнате, Рика твёрдо решила, что завтра — точно завтра — попросит главу её выслушать, принесет извинения на коленях и всё расскажет. С каждым днём ей было всё больше невмоготу просыпаться с пониманием того, что из-за её обмана в поместье (за исключением Морены) отныне больше не было никого, кому её существование не было бы хоть каплю небезразлично, а то, что обманула она именно Гирей-сана, который всегда был к ней добр, незаслуженно щедр и заботился о ней, угнетало так, что уже сил никаких не было.         Обычно чтение, учеба или изучение чего-то, что её увлекало, помогали ей справится или хотя бы отвлечься от дурных мыслей, и Рика села за записи о нэн.         В семь часов Морена, предупредительно  постучав в створку сёдзи, раскрыла её и собиралась зайти в комнату, но едва переступила ногой порог, как чуть не навернулась, споткнувшись об стопку книг, валяющуюся у кровати — те с глухим перестуком рассыпались у её ног.  — Что тут?… — служанка огляделась, и губы её превратились в узкую бледную нить. — Рика! Почему такой бардак?!            Повсюду валялись исписанные листы, карандаши, пустые пузырьки из-под чернил, по углам, угрожающе накренившись в сторону, возвышались стопки книг, скомканные бумажки, барахло и всякий мусор.  — Морена-сан, я страшно занята, мне не до уборки. — не поворачивая головы, промычала Рика, сгорбившись над письменным столом. Перед ней лежала книга с толстым срезом, рядом —  тетрадь в мягком кожаном переплете; Морена видела, как та старательно выписывала что-то на бумагу, высунув от напряжения кончик языка.         Переступая через хлам, разбросанный по спальне, Морена подходила к столу, но не дошла, едва не наступив на лежащий прямо на полу здоровенный лист с нацарапанным от руки схематичным изображением чего-то, что она не бралась даже предположить, но отдаленно напоминающую то ли иллюстрацию из манускрипта по йоге, то ли эзотерического трактата о Кундалини: рисунок человеческого тела со множеством каналов и точек, расположенных в руках, ногах, туловище, голове и лоне.  — Милостивый Будда… — Морена взяла в руки схему. — Кроха, ты чем тут занимаешься?  — Простите, но это секретная информация. Скажу, когда во всём разберусь. Потом положите рисунок, пожалуйста, где взяли.  — Как скажешь. — Морена вернула схему на пол. — Откуда столько книг?  — Из библиотеки.  — И ты помнишь, где ты их все взяла? — Да, да, да… — отозвался ребёнок, но с тем же успехом Морена могла спросить у неё, удалось ли ей утром проплыть Сулусский канал на байдарке — словом, Рика бы ответила ей на любую чушь.   — Кроха, ты уж прости, но мне придется оторвать тебя от того, чем ты занимаешься.  — Щас, щас…  — Не «щас», а сию минуту. Пора собираться.  — Куда?  — На ужин. Сегодня у господина Гирея много гостей. Приехали его родственники из младшей ветви, господин Сугияма со своей семьей, и госпожа Киндай со своими детьми.         Рика подняла взгляд от книги. Раньше её страшно обрадовало бы сказанное, и тотчас бросив все свои дела, она бы помчалась готовиться к ужину, чтобы не ударить в грязь лицом перед гостями. Но сейчас ей не хотелось никого видеть, ни с кем встречаться, и отдала бы что угодно, чтобы остаться в своей комнате, не показывая из неё носа. В лучшем случае никто не обратит на неё внимания, а в худшем её узнают как ту самую девочку, которая испортила свадебный танец короля и королевы. С Такахаси она бы ещё кое-как вытерпела вечер, но перспектива сидеть в одиночестве в окружении малознакомых людей, слушать их разговоры, ловить на себе безразличные взгляды или, не дай Будда, попасть на мушку Хинамори, которая не упустит шанса свернуть ей кровь, была выше её сил.              Воспитанников приглашали в общество покровителей и их гостей, чтобы они наблюдали со стороны, запоминали важные лица, имели возможность продемонстрировать  знания в этикете общения и поведения в светском обществе, которыми их обучали наставники. Рика все это понимала, но ничего поделать с собой не могла.        Положив карандаш на стол, Рика обернулась. Морена все поняла по её лицу, но они обе понимали, что выбора у неё нет. Служанка послюнила палец, стерла с её щеки чернильное пятно.  — Всё будет хорошо. Беги умываться. Я пока наведу порядок.          Морена одела её в кимоно из плотного чёрного шелка с гербом Йонебаяши, Гуахаро-мон, на спине, и ручной вышивкой по подолу: узор гёё, обрамленный листьями абрикоса с нагоя-оби, и прикрепила к нему домэ с козодоями, вышитыми на парчовой ленте.         Спустившись вниз, Рика вошла в гостиную, нашла место в углу, на тахте, уселась с краю и оглядела собравшихся в комнате.         Хинамори сидела возле камина с Садако Киндай, женой главы клана, Обата, которого Рика мельком видела в Хойгоджо-но-мия: очень высокий, очень худой, болезненного вида мужчина с опавшим лицом, исчерченном морщинами, передвигавшийся с опорой на ходунки, которого уже лет десять сводила в могилу неизлечимая хворь, от которой парализует все тело, но в последний год, по слухам, тот совсем сдал. Однако, несмотря на немощь, у главы Киндай был гордый, полный достоинства вид, не показывающий ни йоту тяжести физических страданий, как раз напротив — во время общения с гостями с его губ не сходила улыбка, а в беседах не смолкали шутки и смех, в котором каждый собеседник слышал непритворное жизнелюбие. На свадьбе его сопровождала Садако — полная, рыхлая женщина небольшого роста с бесформенной талией, тщетно скрытой за широким шелковым оби. Её русые волосы были плотно стянуты на затылке, а в лице, оттененном синим крепдешиновым кимоно с бледной, как сырое тесто, кожей не было ни одной привлекательной или хотя бы правильной черты: слабый изгиб дряблых, сварливо поджатых гузкой, губ, пигментные пятна в уголках глаз, утопленных в темных щелях, под подбородком висела складка кожи. Рика знала, что не претендует на звание будущей королевы красоты, но её поразило, насколько уродлива была Садако.         Канае сидела на кушетке под икебаной с кизилом с Фудзи и его женой, Макией. Фудзи был сыном Сугиямы Йонебаяши, главы младшей ветви клана. Рядом с ним сидела его жена, Макия, и те слушали, как Канае им что-то увлеченно рассказывает. Мико безо всякого стеснения поддерживала с ними беседу, будто была не посторонней девочкой, а их родственницей, которую они очень давно знают, и по тому, как те улыбались, можно было предположить, что к юной воспитаннице они относятся благосклонно.         В середине комнаты, у шестистворчатой бёбу, с росписью сосен в тумане тушью на фусума, — некоторые сосны частично выступали из тумана и частично пропадали, растворяясь в отдалении — расположились Джун и Сэна Кейдо с мужем, Хароем. Сэна, любимая внучка Сугиямы, худощавая, курносая блондинка выше всех сидящих в комнате женщин и почти половины мужчин, со странно притягательным лицом, на котором выделялся большой рот с пухлыми губами, имела репутацию здравомыслящей и деловой особы, унаследовавшей характер от своего деда, его прямолинейность и грубоватость в общении. Она была на позднем сроке беременности, и муж суетился вокруг неё, предлагая то подушку под поясницу, то пуфик под ноги.  — Держи-ка. — подав троюродной кузине чай, Джун села напротив супружеской пары.  — Спасибо, дорогая. Я говорила, что завариваешь лучшую на свете сенча? Не то что мой безрукий муж — чай в его исполнении всегда на вкус как моча козлёнка.  — Да, чай мне не удается, но у меня есть другие таланты, любимая. — заметил Харой, поправив сползающие на носу очки.  — Может быть, когда-нибудь мы их увидим, но я в этом сомневаюсь. — съязвила Сэна. — Ох ты ж, чёрт возьми!…— морщась, та поправила за спиной подушку, устраиваясь поудобнее. — Поясница просто разваливается, ещё и ноги отекают. Как же меня все это достало, Джун, ты не представляешь. Скорей бы уже родить. Не то чтобы я жду не дождусь, когда меня будет рвать на части от боли, но ради всего святого, я уже порядком утомилась. Не верь тому, кто говорит, что во время беременности женщина расцветает, это ни хрена не так, если только кому-то нравится, когда полоскает от токсикоза, мучает изжога и тянет тащить в рот всякую дрянь. Я перестала смотреться в зеркало, потому что стала похожа на кашалота. — Ну нет, это неправда…  — Не придумывай, ты не выглядишь, как кашалот. — попытался возразить Харой, чтобы как-то угодить своей жене — не сработало, потому как Сэна, обмахнувшись веером, лишь скорчила гримаску, закатив глаза, и сварливо проворчала:  — Ты лучше молчи, а? Не хочу в очередной раз слушать твое вранье. Этот простофиля отрицает очевидное, как будто гормоны разжижили мне мозги. Силы небесные, ну и духота! Да когда начнется уже этот проклятый сезон дождей, иначе мы тут все скоро сваримся, как яйца вкрутую…          Джун покосилась на Хароя. Тот  обреченно вздохнул и прошептал: — На прошлой неделе ей пришлось уйти в декрет. Уже готова застрелиться со скуки, и заодно, чувствую, пристрелить меня.  — По-моему, она и так ушла довольно поздно. — заметила Джун, и повернулась к родственнице. — Какой у тебя срок?  — Тот, на котором я омерзительно дышу. — усмехнулся Харой, пригубив сакэ, и получил сложенным веером по бедру от жены. — Тридцать шесть недель. Недолго осталось мучиться. — отозвалась Сэна, и впервые за вечер улыбнулась, смягчившись. — Скоро мы наконец-то увидим нашу дочку.  — Вы уже придумали ей имя?  — Ран.  — Как водяная лилия?  — Как водяная лилия, — подтвердил Харой, кивнув. — Макия-сан несколько месяцев советовалась относительно него с предсказателем в Дайго-дзи.  — О как, — Джун переглянулась с Сэной, которая выразительно распахнула глаза и подняла брови, не спрашивай, мол.  — Представь себе, важно не то, как звучит имя, а значение букв и количество черточек, используемых при его написании, так как существует счастливое и несчастливое количество черточек. Мы выбрали имя Мио, но по мнению того звездочёта оно оказалось неприемлемым. Я, блин, не знаю, что ему не понравилось, в черточках ли дело или в каком-то особенном расположении планет, или в неблагоприятной фазе лунного цикла, во время которого Юпитер бесит Меркурий... В конечном итоге мама пригрозила, что если мы не назовем её внучку Ран, как сказал предсказатель, то мы будем гореть в Дзигоку, потому что желаем, чтобы наша дочь была несчастна.  — Вообще-то, Макия-сан не говорила, что мы будем гореть в аду.  — Ты не видел её взгляда — уж поверь, в нём было это написано. — усмехнулась Сэна.  — Ну, ничего, следующую мы точно назовем Мио. — примирительно сказал Харой.         Джун прыснула смехом. Глядя на жену с пронзительной нежностью, Харой накрыл её руку, лежащую на животе и переплел их пальцы. Сэна отвечала ему сдержаннее — не в её характере проявлять привязанность, но на губах блуждала улыбка. Они смотрели друг другу в глаза, но не с приторным обожанием, а как будто в этот момент о чем-то говорили. Их взаимное притяжение было очевидно. Да, это любовь. Харой был из мелкого, незначительного клана, и близко не обладавшего ни тем внушительным состоянием, ни положением в обществе, ни влиянием, который имели Йонебаяши. Он работал под руководством бывшего руководителя отдела стратегического управления финансами в «Аомори», Готфрида Ратнера, получив его должность около трёх лет назад после внезапного и какого-то скомканного ухода того из компании, который еще долго обсуждался в его кулуарах.        Харой работал на Готфрида несколько лет и не производил впечатление человека, на которого можно подумать, что он способен подсидеть своего начальника, однако после женитьбы на внучке старого патриарха Йонебаяши, совпавшим с увольнением, поговаривали, что тот воспользовался близостью с кланом, чтобы продвинуть вверх по карьерной лестнице, да и как это, мол, выглядит, что их родственником руководит какой-то гайдзин. Скромный и замкнутый в себе, Харой не обладал врожденной деловой хваткой и харизмой Готфрида, построившего в «Аомори» карьеру, но вполне успешно справляясь со своими обязанностями, не обращая внимание на сплетни в компании.        Однажды Джун — без задней мысли — спросила у Сэны, правда ли это. Она знала, что будь это правдой, то кузина сказала бы ей как есть. В конце-концов, давно известно, что элита привержена непотизму, стараясь ограничить посторонних от доступа к власти и ценным ресурсам, и передавала их по наследству, поэтому самые высокие посты в компаниях, как правило, занимали родственники и их близкие. Страшный сон для представителей могущественных семей впускать в свой круг людей, которые к нему не относятся, и воспитывают в своих детях отвращение к более низким слоям общества, их культуре и привычкам, а общественный статус, безупречная родословная и вкус играют роль защиты классовых границ. Да, несправедливо, но было бы не удивительно, если бы руководство «Аомори» предпочло Хароя Готфриду несмотря на то, что последний был ценным сотрудником. Но Сэна жестко опровергла предположение, и, не похоже было, что защищала мужа.        И всё-таки, думала Джун, глядя на них, почему Харой не встретил Кайен раньше, чем Сэну? Она была рада за свою кузину, но... И всё-таки. Это её сестре должен был достаться муж вроде Хароя, любящий, надёжный, заботливый, который тоже мечтал о доме, полном детей, и сдувал бы со своей жены пылинки. Джун давно уяснила, что почти все мужчины изменяют своим женам, но ведь были и те, кто безумно любил своих благоверных, как Ринтаро-сан или Харой?        В гостиную зашёл Ичиро. Рика увидела, как он нашел глазами Хароя, Сэну и Джун, и направился к ним, по пути в своей холодно-сдержанной манере приветствуя родственников и Садако Киндай. Поздоровавшись с Хароем и Сэной, он сел рядом с Джун. При непосредственной близости с братом её лицо ожесточилось, а в позе появилось напряжение, которое заметил только Ичиро, но не подал виду, и заговорил с Хароем о каком-то новом проекте «Аомори».   — Что с этой компанией, «Лиссар»? Смотрел их предложение?  — Ну, имя громкое, сути мало — то, что нам сейчас надо, учитывая положение. Занимаются биодобавками — белковые смеси, электролиты в порошках, мелатонин, всякие травяные зелья из корня солодки, молочного чертополоха, крапивы, шишек хмеля, масла черного тмина, корня валерианы и вытяжки шлемника. Прибыльная ниша. Затраты минимальные, а выручку хоть лопатой грести.  — Я бы предложил им ставку в двести двадцать дзени за акцию. — казенным голосом сказал Ичиро, на что Харой со смехом отвечает:  — Если они согласятся на слияние, я им в благодарность ещё приватный танец предложу.         Рика глазела в их сторону до тех пор, пока случайно не перехватила, взгляд Хинамори в свою сторону, и та властным жестом подозвала её к себе.         У неё свело живот. Ей страшно не хотелось идти, но не подчиниться было нельзя — ей пришлось побороть себя, подняться и подойти к женщинам, расположившимся, как степенные матроны.          Поклонившись, Рика постаралась придать себе невозмутимый вид, в то время как внутри у неё вовсю разоружались войска, готовясь давать отпор, и что было сил давила в себе враждебность, понимая, что не может причинить ещё больше проблем, чем те, что у неё уже есть. Надо молча вытерпеть все унижения, которые Хинамори приготовила для неё, уж не важно какие, помня, что всё имеет свой конец и, может быть, если будет вести себя покладисто, то той быстро наскучит над ней измываться. Но она даже не представляла, какому подвергнется испытанию.         Хинамори, с собранными в прическу волосами, одетая в изумрудный хомонги с тёмно-коричневым, подобно древесной коре, оби, выглядела изумительно. Шелк её кимоно, расшитый узором хиси, был произведением искусства: рогульник с крупными ромбовидными листьями, растущий вокруг цветущих кувшинок, плавающих на глади пруда, прошитом серебристыми нитями, который окружали изогнутые сосны с козодоями. Трудно было вообразить, сколько сил и времени потребовалось, чтобы сшить подобное кимоно. Месяц? Год?   — Добрый вечер, госпожа Хинамори, — сказала Рика очень вежливо, после чего согнулась в поклоне сначала перед ней, потом перед Садако. — Госпожа Киндай.          Без разрешения Рика не могла сесть, поэтому стояла перед женщинами на коленях, как служанка.   — Хинамори, я думала, вы взяли троих  воспитанников из Шинкогёку. — сказала Садако, раскрыв веер. — Или я ошиблась?  — Нет, так и есть. Ещё один, мальчик, сейчас в больнице.  — В больнице? С ним что-то случилось?  — Ничего с ним не случилось. — хмыкнула Хинамори и продолжила без какого-либо сочувствия: — У него  какая-то беда ногами, он ходит с помощью костылей. Я не слишком осведомлена, в чем там дело, но, вроде бы, в глубоком детстве он попал в аварию, и с тех пор хромает. Его отправили в больницу, чтобы исправить увечье.  — По-моему, вы раньше не брали к себе инвалидов?  — Нет, не брали. — подтвердила Хинамори.        Эта женщина ей не нравилась, и ещё меньше нравились её формулировки. То, как она назвала Такахаси инвалидом, её покоробило — ровно до тех пор, пока Садако, усиленно обмахиваясь веером, не пробрюзжала то, от чего Рика просто онемела: — И всё правильно делали. Можно подумать, вы занимаетесь  благотворительностью, беря их к себе на воспитание! Нужно брать тех, от которых есть хоть какой-то толк, а не дармоедов, которые будут висеть ярмом на вашей шее, как этот мальчишка. Для чего вы забрали его из храма?         «Это она про Такахаси? Такахаси дармоед?!». — Будущих воспитанников выбирал наш глава, Садако, — бархатным голосом сказала Хинамори.  — Глава? Всё понятно. Гирей ещё слишком молод, чтобы не поддаваться на порывы жалости, не так ли? Ему не следовало брать воспитанников, не посоветовавшись с кем-то из вас.  — Простите… — прохрипела Рика, севшим голосом, который никак не вязался с яростью, бушевавшей в её глазах. Она была готова свирепо встать на защиту Такахаси безусловно, безоговорочно, несмотря ни на что, в любых обстоятельствах, даже если он будет ненавидеть и проклинать её  — это не имело значения, потому что ее собственные чувства к нему были неизменны.         Рика уже собралась очертя голову наброситься на его обидчиков, безо всякой пощады, но в последний момент одумалась. Заставить бурю внутри себя утихомириться стоило ей неимоверных усилий. Если откроет рот, её понесет так, что не остановить, и только навредит себе этим, а толку будет ничуть. Эти женщины в любом случае останутся при своем мнении.         Сёдзи открылись. Прислуга внесла зеленый чай и яцухаси моти с корицей. Сначала служанка подала чашку Садако, которая резко обругала её за то, что тот недостаточно горячий, и услала переделать, после чего, небрежно взмахивая веером, разглядывала её с головы до ног, при этом ни один волосок на её прическе не пошевелился, после чего склонила голову к Хинамори и что-то ей сказала.  О чем Садако ей говорила? Наверняка недоумевала, как нелепая, угловатая и страшненькая воспитанница была выбрана в клан Йонебаяши… Или, может быть, нет. Может быть, она просто чересчур мнительна, и госпожа говорила вовсе не о ней. Но Рика не ошиблась.  — Мне не нравится эта девочка. Слишком узкое лицо и тонкие губы. А глаза? Что это за цвет? Как брюхо сырой рыбы.  Если бы её глаза были карими, то выглядели бы выразительнее, как мне кажется. И то, что у неё светлые ресницы, очень странно. Волосы-то тёмные. Никогда подобного не видела. А это тощее и несуразное тело никуда не годится. Сомневаюсь, что из него получится что-то женственное. И почему ты такая бледная? Ты что, чем-то болеешь?         Ей уже не раз давали понять, что в Какине, если ты непригляден, жизни тебе не будет, но то, как Садако перечисляла все её недостатки, Рика потеряла дар речи.  — Нет, госпожа... — пытаясь как-то взять себя в руки, выдавила она. — Я ничем не больна.  — Разве? По-моему, ты выглядишь больной. Ну, и на что ты годишься, девочка?         «Годишься». Наверное, имелось ввиду, что в ней, косой и кривой замарашке, есть такого, что сгладит всё недостатки её внешности, совокупность которых, по всей видимости, была убийственной.  — Я буду королевским гвардейцем.        Веер замер в воздухе.  — Ты?! — переспросила госпожа Киндай, изогнув бровь и смерив её взглядом, который заставил Рику мучительно покраснеть. — Это шутка, Хинамори?  — О, нет, это не шутка. — с язвительной усмешкой возразила Хинамори, глотнув чай. — Рика всерьез намерена пробиться в гвардию Его Величества и даже ходит в додзё. Ты занимаешься кэндзюцу и дзюдо, не ошибаюсь?  — Н-нет, госпожа…  — И Гирей-сама это одобряет?  — Судя по всему, раз мы оплачиваем ей уроки. — «Мы» в устах Хинамори прозвучало так, словно она платит за её тренировки из своего личного кармана.         Повернувшись к ней, Садако спросила: — Ни разу не слышала о том, чтобы девочка сама захотела пойти в армию. — Я хочу стать гвардейцем, чтобы защищать жизнь и безопасность Его Величество. — пояснила Рика.  — И как же ты собираешься построить военную карьеру? — сказала Садако, после чего ехидно спросила: — Разве гвардейцы не должны быть крепкими и выносливыми? Что-то не похоже, что тебе удастся даже постоять за саму себя, не то что кого-то защитить.         Рика задумчиво посмотрела на неё.  — Уверена, я справлюсь, госпожа Садако. Я знаю, что пока не выгляжу  достаточно сильной. Я занимаюсь дзюдо и кэндзюцу всего несколько, и  тренируюсь практически каждый ден…  — Зачем тебе это надо?         Рике хотелось сказать Садако о том, что получив место в королевской гвардии, она будет служить стране, что само по себе очень почетно, но смотрела в широкое пытливое лицо и не находила нужных слов. Она поняла вдруг, что, в общем-то, в этом и смысла не было — вряд ли эти женщины из потомственной аристократии когда-нибудь поймут причины её намерений. — Откуда ты родом? Что-то я никак не могу определить по твоему акценту.         Рика замялась — ей не очень хотелось отвечать.  — Из Касане, госпожа. Это город в республике Нурарихён.  — Она из Федерации, Садако, — сказала Хинамори, глотнув чай.  — Федерация? И как же ты оказалась в Какине?          Рика едва открыла рот, чтобы в очередной раз ответить на проклятый вопрос, который ей уже задавали не один раз, её прервала Хинамори, которая, недобро улыбнувшись, сказала:   — Если не ошибаюсь, тебя привёз в Шинкогёку твой дядя, не так ли?         Хинамори многозначительно смотрела прямо ей в глаза, и в груди у Рики что-то сжалось, выстрелив дурным предчувствием. Не понравилось ей, как Хинамори это сказала — та выглядела, как паучиха, которая подбирались к застрявшей в сотканной ей паутине жертве, готовясь вонзить в неё клыки. Стараясь не показывать испуг, Рика ответила:  — Да, Хинамори-сан.  — И его зовут Ренджи Садахару?        О…        …боги…         По хребту гусеницей холодного пота поползла паника. Побледнев, Рика вперилась в подол кимоно Садако, не в силах вымолвить из себя ни слова. Беда приходит без предупреждения, как стихийное бедствие.   — Расскажи нам о своём дяде, Рика. — когда Хинамори заговорила вновь, её голос зазвучал мягко и любезно. — Ты же не откажешься рассказать нам немного о своей семье?         Мысли метались в голове, как воробьи, слетающие с карниза. Перед ней замельтешило столько всего сразу, что она с трудом дух переводила. Откуда? Откуда Хинамори знает? Как вообще она узнала о Ренджи? Кто ей сказал? Что ей известно? Неужели, что Ренджи охотник за головами? Пока голова у неё пухла от  соображений, ей вспомнились Хинамори, которые были сказаны той за ужином в день приезда в поместье, о том, откуда она и кто её семья, мол, они должны понимать, с кем имеют дело и кто находится рядом с ними под одной крышей, что им не нужны дети воров, убийц и прочих отбросов общества.        Когда волна страха чуть откатила, способность мыслить здраво вернулась к ней, и Рика усиленно напрягла свой ум. Если подумать, у Хинамори не было власти, чтобы существенно испортить ей жизнь без ведома главы. Что она могла сделать ей? Лишить её тренировок? Нет. Отослать обратно в храм? Нет. Отослать Такахаси в храм? Тоже нет. Сделать её чамаром? Нет.        Рика долго заставляла себя произнести это и в конце концов сказала:  — Он хантер.  — О да, мне известно, что твой дядя хантер. И причём довольно известный в некоторых кругах. Я кое-что слышала о том, кто он и чем занимается. Ты знаешь, что он за хантер?         Рика набрала в грудь воздуха  — деваться ей все равно некуда.  — Хинамори-сан, я…  — Не хочу тебя расстраивать и скажу как есть: после того, как все узнают, что твой дядя охотник за головами, у тебя практически нет шансов стать королевским гвардейцем. Только не со столь… скверной родословной. Ты понимаешь, о чем я тебе говорю?         Впившись взглядом в Хинамори, Рика не произнесла ни слова, гадая о причинах, за которые та её возненавидела с первого взгляда. Но потом её мысли заняло другое — на неё накатило обреченное осознание, что несмотря на то, что Ренджи больше не присутствует в её жизни, рано или поздно все всё равно бы узнали, чья она племянница. Она была слишком наивной, рассчитывая, что ей удастся как-то этого избежать. С одной стороны не от мнения Хинамори зависит, позволят ли ей стать гвардейцем и в принципе стоит ли рассчитывать на службу в армии Какина. С другой же… разве она не права?        На миг Рика возненавидела Ренджи с новой силой. Мало того, что он наемный убийца, что он зaбрызгал их честную, порядочную семью своими грязными делами, что в день, когда на Касане напали те нелюди, променял их на своё убийство, что не отомстил за смерть мамы, Нацуки и Ишиды, что он бросил её и укатил чёрт знает куда, теперь ещё испортит ей жизнь просто из-за факта их родства! Ей и без того было гадко, горько и стыдно за то, что член её семьи жестокий, кровожадный душегуб, но когда всем будет о нём известно, ей, вероятно, предстоит терпеть на себе всеобщее презрение, потому что он её дядя. Только поэтому. Разве это справедливо?    — Что ж, оно к лучшему, что твой дядя оставил тебя в храме, и ты не будешь воспитываться им. — сказала Садако, вперив в неё взгляд. — Твой дядя — позорище твоей семьи, так и запомни, девочка. Он опозорил вас, и тебе придется очень сильно постараться, чтобы от отмыться от его позора.  — Госпожа Садако, простите, но никто из нас не виноват, что он убийца...  — Тем не менее, у тебя дурная кровь, девочка. Да, именно так. — перебив, Садако, сузив глаза, пронзила её специфическим взглядом холодной праведности и непрогибаемой уверенности в собственной правоте. Они называли ее «девочка» с тем оттенком пренебрежения, как говорил о всяком, что еще не доказало свою ценность. С отсутствием необходимости вообще учитывать её чувства. — Я говорю это ради твоего же блага, поэтому говорю с тобой прямо.         Понять слова Садако она совершенно не могла. Честно говоря, даже умственно отсталого вряд ли удалось бы убедить, что они действуют ради её блага, и ей пришла в голову смутная мысль: а не является ли прямота лишь оправданием недоброжелательности?        Рика знала, что они никогда не примут их, как своих, и не будут любить. Они воспитанники этого клана, но они им не семья. Не стоило ожидать, что они проникнуться к ним симпатией или хотя бы сделают вид, что рады тому, что дают им шанс благополучно устроится в жизни. Но они и не обязаны. Обязанность кланов кугэ — воспитать воспитанников достойными для службы королевской семье, от которых будет зависеть их дальнейшая судьба.  — Если вы так считаете, — процедила она, чувствуя, как внутри закипает злость.  — Нечего дерзить, девочка.  — Как скажете.  — Следи за языком! — рявкнула Садако. — Не «как скажете», а так оно и есть.        Всё внутри сопротивлялось тому, чтобы глотать гордость и терпеть, бесхарактерно поддакивая, но приходилось стискивать зубы — ей не хотелось злить их, поэтому Рика стиснула зубы.  — Позвольте принести вам ещё чай, госпожа Киндай? — спросила подошедшая Морена. Всё это время служанка стояла у сёдзи, и Рика могла только догадываться, слышала ли она то, что говорила Садако.  — Да, принеси. Надеюсь, ты справишься получше, чем твоя предшественница. Подумать только, служанка не в состоянии приготовить приличный чай! Для этого, вроде бы, нужно не так уж много мозгов. Зачем держать неумеху, которая не способна на свои прямые обязанности?         Цэань, бледная от испуга и унижения, согнулась в поясе и дрожащим голосом  попросила прощения. Морена отстранила юную служанку, сказав ей убрать чашки и идти на кухню, и произнесла самым терпеливым тоном:  — Вы правы, госпожа. Цэань ещё молода и не слишком опытная, но поверьте, она старается больше всех. Возможно, чай у неё пока что получается не очень хорошо, но если вы обратили внимание, её подача безупречная...  — Какая разница, какая у этой дуры подача, если чай невозможно пить? — с желчью хмыкнула женщина. — Пусть сначала научиться готовить чай, а потом поражает своей подачей. Это уж, полагаю, даже слугам должно быть понятно, или ты такая же пустоголовая, как та бездарная девица, раз не понимаешь.        После этих слов Морена вежливо кивнула, а на её лице появилось выражение, в котором содержался искусно завуалированный под согласие посыл пойти в не столь отдаленные места, где никогда не восходит солнце.  Это выражение можно было приобрести в том случае, когда ты вынужден все время подавлять свои чувства.        Поклонившись, Морена вышла из гостиной. На кухне сидящую на табуретке, заплаканную Цэань успокаивала одна из служанок. Выглядела девчонка не просто расстроенной, а убитой. Схватившись за голову, она шумно всхлипывала, чем отвлекала метавшихся по кухне с блюдами слуг и поваров от готовки. Морена почувствовала, что голова у неё становится горячей, вспоминая себя почти в том же возрасте, но, в отличие от Цэань, она безо всякого страха хамила каждому, кто ей не нравился.        Морена беззлобно рявкнула на Цэань, прекращая её самобичевания, и отправила помогать накрывать на стол, чтобы та отвлеклась, а сама принялась варить ходзитя — сорт зеленого чая, который производился в Немуро. Для его приготовления за основу, как правило, берут листья бантя и без ферментации обжаривают в фарфоровой посуде.  Это был любимый чай Садако, о чем Морена узнала во время визитов этой ведьмы в поместье, когда решался вопрос о браке Кайен с её старшим сыном.        Расставив на подносе чашки, Морена сняла с чайника крышку, плюнула в чай, размешала деревянной палочкой и вынесла поднос в гостиную.  — Пожалуйста, госпожа.       Вернувшись в гостиную, она склонила колени перед чабудай, поставила чашку сначала перед госпожой Киндай, потом перед Хинамори, и разлила из чайника горячий напиток. Садако попробовала его, шумно и неопрятно прихлебывая из чашки, и хмыкнула со свойственной едкостью.  — Ты ничем не лучше той безрукой неумехи. Он слишком слабый. Ты должна была заварить его как следует. Ты слишком быстро вернулась, и я сразу поняла, что он будет недоваренный.   — Да, госпожа, прошу прощения. —  «Хотела бы я засунуть тебя на сажень под воду, старая сука!». — Мне переделать?  — Нет. Очевидно, что никто из здешних слуг не умеет готовить приличный чай. Унеси.         Морена поставила чашки с чайником на поднос, поклонилась и ушла.  — Почему, кстати говоря, её дядя увез её в Шинкогёку? Где её родители?  — Увы, они умерли. — ответила за неё Хинамори.  — Их убили. — поправила Рика с каменным лицом, пытаясь усмирить бешенство, и не уследила за речью — наружу вырвался старый акцент, и слова эти прозвучали куда отрывистее, чем она их сказала. — Они не просто умерли. Это разные вещи.  — Разумеется, нам всем очень жаль, что с твоими членами семьи произошла эта ужасная трагедия… — Погоди-ка, Хинамори, Касане это то захолустье в Федерации, где год назад где террористы захватили знаменитые алмазные рудники и убили всех местных жителей? Эта девочка оттуда?  — Насколько мне известно.         «Захолустье». Место, где безо всякой жалости пустили кровь сотням людей, ни в чем неповинным, беспомощным, даже грудным детям и старикам, было для них всего лишь «захолустьем». Они говорили так, словно подобные трагедии могли происходить только в местах вроде Касане, будто их никогда ничто подобное бы не коснулось, словно это по каким-то вселенским законам, о которых Рика, наверное, просто не знает, невозможно.         Рика смотрела на них пустыми глазами, чувствуя, как сосет под ложечкой, а сердце стучит так, что биение пульса отдавалось в кончиках пальцев. Её пальцы были сжаты в кулак; она впилась в кожу ногтями.  — Что ж, девочка, я крайне сомневаюсь, что тебе удастся попасть в королевскую гвардию. Очень, очень в этом сомневаюсь. Я бы даже утверждала, что это невозможно. Ты глубоко заблуждаешься, думая, что кому-то вроде тебя, ещё и с родственником-убийцей, помилуйте боги, позволят защищать жизнь короля. Этого никогда не случится. На твоем месте я бы подумала над тем, чтобы найти себе другое применение. Честно говоря, я даже не уверена в том, что тебе, как другим воспитанницам, позволят поступить на службу в Хойгоджо-но-мия. Учитывая, что ты сирота и перспектив у тебя мало, я бы посоветовала тебе остаться у своих попечителей. Так ты хотя бы сможешь отблагодарить их за доброту.       Сердце её сжалось, как кулак. — Простите, госпожа, но мной распоряжаетесь не вы, и точно не вам решать, пригодна ли я к службе в гвардии или нет. И если вы думаете, что горе приходит только к таким, как я, то вы ошибаетесь.        Получи!       У Садако вытянулось лицо. От собственной дерзости Рика почти не дышала. Дети беспомощны. По определению. Дети должны либо терпеть унижение, просить прощения, либо удирать со всех ног. Протестовать в открытую нельзя. Ты не можешь встать и послать взрослого куда подальше. Ты не можешь встать и спокойно сказать: «Да пошли вы!». Рика понимала, что если сейчас — прямо сейчас — не остынет и не заткнется, то наговорит много того, о чем пожалеет.         Или нет. Или не пожалеет. Но последствия будут непредсказуемы.         Сперва Рика была довольна собой, что дала им отпор. Они вызывали у неё отвращение. Какая им разница, кем она собирается быть? Они измывались над ней так, будто от этого их унылая, пресная жизнь в золотой клетке станет сноснее. Кто они такие? Что эти женщины представляют из себя без своих облеченных властью супругов, без фамилии знатного рода, без богатств, которое даже не принадлежит им лично? Ни-че-го! О чем там были слова Сейширо-сана, сказанные в прошлом письме? Мнение людей не определяет её личность, а является лишь её восприятием. Если она станет гвардейцем, такие, как Садако и Хинамори не посмеют открыть па нее рот. Да, для них она всегда будет человеком более низкого сорта, это неизменно, с этим ничего не сделаешь — но она заставить их себя уважать.        В наступившей тишине, по тому как Хинамори подняла брови и вытянула губы, Рика сразу поняла, что будет.  — Что ж, — произнесла Хинамори ровным голосом и медленно — очень медленно — поставила чашечку на блюдце. — Значит, ты у нас способна на большее. Ну разумеется. Кто бы сомневался. Нам, простым смертным,  далеко до нашей будущей королевской защитницы, от которой будет зависеть судьба всей нации, не так ли?         От того, каким уничижительным тоном Хинамори это сказала, Рика покраснела.  — Хинамори-сан, прошу прощения, но я не это имела ввиду… — А-а, вот как? — с леденящей полуулыбкой. — Позволь тогда, будь добра, истолковать нам, что ты именно хотела нам сказать, потому что твой выпад звучал, как мне кажется, недвусмысленно. Ты же знаешь, что значит «недвусмысленно»? Полагаю, что знаешь, маленькая всезнайка. Не сомневаюсь, что уж ты-то наверняка считаешь себя лучше всех своих предшественниц.         Рика вспотела. Ей не хотелось отвечать. Все, что ей прямо сейчас  хотелось — немедленно встать и выйти вон, но совесть пристыдила её за трусость.         «Нет уж. Отвечай за свои слова. Заварила кашу, вот и расхлебывай». Ну почему она такая злобная? Почему она не может вести себя так, чтобы все были ей довольны? Почему не могла  притвориться слабой и испуганной девочкой? Если бы она пресмыкалась, как ей подобало, может, они бы оставили её в покое. Ей все равно не под силу изменить их отношение к ней. Язык бы ей отрезать, а рот свинцом залить!  — Госпожа, я не считаю себя лучше других воспитанниц.  — Вот как? А по твоим словам и не скажешь. Все девочки до тебя трудились не покладая рук, используя каждую крупицу предоставленной им возможности, понимая… — Хинамори-сан, я… —… понимая, — с нажимом повторила женщина, осадив её взглядом. — какой им выпал шанс. А ты, мало того, что попала сюда ни за труды и заслуги, а потому что за тебя похлопотал твой благодетель, решила, что лучше нас знаешь, чего ты достойна. Но это ещё не самое безобразное. Ты посмела открыть рот и пожелать горе семье госпожи Киндай, чтобы они узнали, каково тебе?  — Нет! — Ты далеко не единственная в мире сирота, у которой отняли семью. Не стоит мнить, будто тебе все должны из-за этого. — решила вставить свое слово Хинамори. — В мире полным-полно детей, у которых нет родителей. Будь благодарна за то, что осталась жива, а не гниешь в одной могиле со своими родными. — и добавила: — Если в тебе есть хоть капля почтения, на твоем месте я бы попросила о прощении у госпожи Киндай… Если ты, разумеется, не хочешь, чтобы о твоем поведении доложили господину Гирею. — Наступила зловещая пауза. Хинамори поднесла чашку к губам. — Или встать на колени для тебя слишком? Задевает гордость?         Хинамори знала, как её приструнить — имя главы хлестнуло её, подобно плети, что усмиряет норов брыкливой кобылы. Рика ничего уже не могла. — Стоит только проявить к этим детям немного доброты, и они сразу забывают свое место. — жеманным тоном сказала Садако. — Наших воспитанников мы отправляем учится в пансионе при храме в Кендари, уж там их учат послушанию как следует. Но я все равно никогда не пойму, отчего мы берем на попечение отпрысков отребья. Сколько их не учи, они все равно никогда не станут такими, как мы.         Стоило только услышать то, с каким тоном сказала это Садако, и не требовалось большого ума, чтобы понять, как воспитанников клана Киндай «учат» покорности.    — Каждый должен знать свое место, ведь так? Знать, кто ты и что ты.       Рика села, склонилась и уткнулась головой в краешек подола госпожи Киндай, не думая ни мгновения о том, как жалко и ничтожно выглядела со стороны:  — Прошу прощения за грубость, госпожа Киндай. Я не в коем случае не желала вашей семье горя. Поверьте, я бы лучше умерла, чем пожелала кому-то подобного. Пусть ваши родные будут живы и здоровы. Я готова ответить за свои слова. Скажите, что мне сделать, чтобы искупить свою вину, и я все сделаю.         Сверху — молчание. Рика сидела с опущенной головой до тех пор, пока не увидела на краю зрения шевеление кончиков пальцев.        Поднимая голову, она заметила, что в их сторону, не отрываясь, смотрит Яцуя. Смакует происходящее. Её охватило жгучее желание шарахнуть его бревном по голове.         Рика возблагодарила ками, когда публичное унижение прервалось приходом служанки, объявившей, что ужин подан. Но колючие, неприятные мысли крутились у неё в голове даже после того, как она поплелась за всеми, борясь со жгучим желанием развернуться и сбежать к себе в комнату.         В зале для званых ужинов Рика села рядом с Канае. Напротив неё сидели Садако, Фудзи с Макией их младший отпрыск Дзатаки с женой, Нэрико, и Минато. Канаме возле Хинамори переговаривался о чем-то с Сугиямой и Сэной. За исключением свадьбы, Рика ещё не видела столько членов клана Йонебаяши, сидящих за одним столом. Не было только Андо и Арисавы.        Все поднялись, когда зашёл глава клана. Разговоры затихли. Стояла незыблемая тишина. За ними зашёл Арай Киндай — гордого вида худощавый мужчина с узкими холодными глазами и тонким, неулыбчивым ртом, и Мацудайра Йонебаяши, троюродный дядя главы клана и важная фигура в «Аомори».  За старшим братом, распространяя за собой шлейф изысканных духов, шла Бене Киндай: блестящие белокурые волосы, рассыпанные по плечам, белая, будто светящаяся кожа, полные розовые губы, сливочно-белое платье, полупрозрачный, невесомый струящийся по фигуре шифон, подобный одеждам древнегреческих богинь. Девушка себя соответствующе, с той жеманной, слащаво изысканной повадкой, которая свойственна некоторым тщеславным женщинам, которые осведомлены о своей красоте.  Молодая Киндай уселась за стол с таким видом, словно она укладывалась в постель. Когда её голова повернулась к гостям, Рика вспыхнула под её ослепляющим взглядом.        Никто и взгляда не смел поднять, пока глава клана не занял место и махнул рукой.  — Садитесь, что же вы стоите.         Все сели, и слуги подали ужин: оякозую с вагю, гёдза, суп со свининой вакамэ, цукэмоно с синзукэ и икрой лосося, гунканы с осетром и чёрной икрой, каре ягнёнка со свежей спаржей, говяжьи щёчки…       За столом вновь воцарился шум из голосов. Рика была голодна, но после экзекуции в гостиной аппетит у неё отшибло, и от восхитительного в иных обстоятельствах запаха сочного, поджаренного с корочкой мяса, истекающего соком, её затошнило, и к тарелке она не притронулась. Перед глазами стояло, как слуга-мясник вспарывает глотку ягнёнку, подобно тому, как пускали кровь жертвенных агнцев в Моисеевы времена. Подняв голову, она окинула взглядом стол, как все собравшиеся гости с аппетитом наворачивают блюдо, оставляя после себя обглоданные кости.  — Гирей-сама, не правда ли Бене сегодня замечательно выглядит? — донесся до неё голос Садако, обращенный к Гирею. — Несомненно. — ответил тот с подчеркнутой любезностью, поднося к губам бокал вина. — От вашей дочери, Садако-сан, сегодня невозможно оторвать взгляд.          Ей показалось, глава произнес это с усмешкой, завуалировав её под комплимент, но Садако, улыбнувшись, переглянулась с Бене, которая кротко кивнула. Из-под полуопущенных ресниц на него выпорхнул обманчиво невинный взгляд, приняв, очевидно, лесть за чистую монету.  — Благодарю, Гирей-сама.        Все мужчины живут в цветнике — они постоянно, в изобилии окружены красивыми женщинами, как цветами в саду. Они гуляют по саду, получая наслаждение от созерцания и любуясь  разнообразием видов, пока их глаз не упадет на самый яркий и благоухающий цветок, и как только это происходит, они устремляются к нему с одной-единственной целью — сорвать, чтобы его благоухание служило только ему. Бене нравилось ощущать себя самым ярким и благоухающим цветком, и давно привыкла видеть этому подтверждение со стороны мужчин, которые, оказываясь с ней в одном  пространстве, смотрели на неё с томлением и расточали дифирамбы её красоте.         Завязалась светская беседа, которую поддерживала, преимущественно, Садако, пересказывая ему о том, как неделю назад по приглашению Её Величества Уммы посетила Малый дворец в Немуро, после чего женщина ловко вплела в неё свою дочь Бене, намекнув ей рассказать главе о недавней охоте в Карасаки, а сама как бы невзначай обратилась к Хинамори, время от времени поглядывая в сторону дочери и Йонебаяши хищным взглядом, как стервятник, следящий за добычей. Семейство Киндай были страстными любителями поохотится, и три раза в год, в сезон, выезжали в свои охотничьи домики: летом — на косуль, осенью — на кабанов, зимой — на лосей. По ходу дела выяснилось, что Бене искусная охотница, и в прошлый сезон ей удалось загнать и подстрелить крупного вепря.         В их насмешливой, бессодержательной болтовне не было легкости, она была холодной, как цукэмоно, как равнодушные глаза главы клана, не озаренные и проблеском желания. Гирей сидел за столом и терпел её общество лишь из светской любезности, зная, что скоро ужин кончится, и можно будет небрежно смахнуть его в прошлое. Слегка подавшись вперед с оживленным выражением, Бене, понизив голос почти до шепота, делилась захватывающими подробностями охоты, едва  притронувшись к своей порции ягнёнка, все свое внимание уделяя ему. Подобный шепоток был уловкой, цель которой заставить собеседника наклониться к ней поближе.  — Гирей-сама, простите мое любопытство, но не могу вас не спросить: кто же организовал этот вечер, взяв на себя обязанности хозяйки дома? Когда был жив ваш покойный отец, эта роль, кажется, принадлежала Шиоте-сама.  — Их пока что выполняет главная служанка поместья. Сидан-сан служит нашему клану еще с тех пор, как главой был мой дед Ринтаро, и по моему мнению, ей безупречно удается справляться со всеми задачами.  — «Пока»? — переспросила Бене. Он уже знал, что услышит — что ещё ожидать от смазливой, томно хлопающей ресницами девицы, которая говорит с тобой пришептывающим голоском? — То есть, в ближайшее время нам стоит ожидать появления в родовом гнезде госпожи Йонебаяши? — Бене дернула точеной бровью.  — Не могу вам ответить, Бене-сан. Личная жизнь членов нашего клана смакуется в каждом таблоиде страны, поэтому я предпочитаю избегать разговоров на эту тему. — деликатно уйдя от вопроса, он оставил без внимания её бестактность.  Бене тут же засмеялась нелепым смехом.  — Понимаю! Конечно, прошу простить меня за то, что задаю столь личные вопросы..        В это же время Рикай младший сын Садако, Рикай, который к ужину успел накатить сакэ, осаждал Джун искрометными, летящими, как фейерверк, брызгами попыток завести беседу. Джун в свою очередь выглядела так, словно хотела немедленно оказаться в другом месте и терпела до тех пор, пока не произнесла:  — Хотела бы я научиться пить саке, как вы, Рикай-сан. Бьюсь об заклад, что вы могли бы выпить больше всех в Тансене. Я бы выиграла на вас кучу денег. Вы пьете лучше всех, кого я знаю, даже лучшего вашего брата, а ведь до его уровня ещё надо дорасти.         У Рикая отвисла челюсть. Сэна кашлянула, скрывая смех за глотком воды. На самом деле Рикай выпил не так уж много. Ичиро подумал, что Джун просто хотела сказать ему что-нибудь неприятное.         Яцуя вёл себя воспитанно, тише воды ниже травы — вероятно, потому что за столом присутствовал его отец, который не потерпел бы никаких выкаблучиваний. Он болтал с сыном Минато. Годжо, который в согласии со своим мирным характером, не доставлял родителям проблем в отличие от старшего брата, сидел рядом с ними, но те его игнорировали. Канае, исполняющая роль Образцовой Воспитанницы, отвечала на какой-то вопрос Садако — по контексту ответа Рика поняла, что речь шла о бывшей воспитаннице Йонебаяши, первой королеве.  — …Её Величество Умма, госпожа Киндай. Я восхищалась ей ещё когда жила в храме и была на седьмом небе от счастья, что удостоилась чести увидеть её собственными глазами. Госпожа Умма такая величественная, элегантная, красивая и благородная… Глядя на неё, кажется, что Её Величество была рождена чтобы стать королевой!         Рика вскинула бровь. Канае боготворила Умму. Для неё королева являла собой воплощением всего того, к чему стремилась мико, образец предела всех мечтаний — простая безродная девочка из храма, ставшая — не по рождению, а избранной! — кугэ, вскружившая голову наследнику престола и возвысившаяся до королевской особы.        Садако повернулась к ней; Рика сразу поняла, какой получит вопрос.  — Ты тоже, полагаю, восхищаешься госпожой Уммой?        Все были уверены, что обе воспитанницы назовут Умму, свою предшественницу, бывшую воспитанницу клана. Но Рика не собиралась петь дифирамбы женщине, которая ей не нравилась — даже если все ждали от неё эту ложь. Из всех королев самой привлекательной была Дуазуль; все прочие жены короля, в особенности Её Величество Умма, которая отличалась благородством и статью, но никак не красотой, меркли на её фоне, однако никто правду не скажет, потому что все благоговеют и раболепствуют пред Уммой.       Если говорить начистоту, то звание самой красивой женщиной в мире ( безусловно, кроме мамы — мама вне конкуренции), Рика безоговорочно отдала бы Морене. Вот кто красавица, кружительница сердец. Она принадлежала к тому восхитительному типу женщин, которые напоминают дикий мед: густой, сладкий и вязкий. Её золотые волосы, густые, блестящие, как руно, зеленые глаза, свежая, сочная зелень листвы, только проклюнувшейся из почек на ветвях деревьев, гладкая кожа, точечки веснушек на лице, на шее и на груди... Из-за юности её очарование ещё не достигло совершенства, потому лицо сохраняло нежнейшие контуры и неопределенность черт, но уже было наполнено женственным величием — лицо, на которое раз посмотришь и не можешь оторвать взгляд.         Ей пришла в голову мысль, какой была бы жизнь служанки, будь она рождена в высшей касте, в великом клане кугэ, а не в зловонном чаде трущоб Шиона. Да, она была бы госпожой. И какой госпожой! Люди были бы покорены, обезоружены, беспомощны перед  её несравненной, царственной красотой, её добротой, мудростью, скромностью и достоинством, имея бы такую власть, что ни один человек — ни мужчина, ни женщина — не смог бы ей не подчиниться. Стоило бы ей войти куда-нибудь, как вытягивались бы все шеи, и голоса тотчас же смолкали бы, и глаза опускались вниз, а спины по-рабски склонялись бы пред ней в поклоне. Простые юнцы, едва завидев её, лишались бы рассудка, сворачивали бы свои шеи и просиживали бы ночи под окнами её дома, изнывая от желания хоть краем глаза увидеть в них боготворимую; самые высокородные и богатейшие мужчины, ползая на коленях, клянчили бы у её отца руку дочери; женщины любого возраста при виде её вздыхали бы, сгорая от зависти, и грезили о том, чтобы хоть один миг выглядеть, как она, быть ей, и все признали бы, что эта девушка — прекраснейшая женщина в Азии, если не во всем мире. Увидь придворные дамочки Морену, то тут же от зависти проглотили бы свои языки.         Но, конечно же, Рика никак не могла озвучить вслух, что какая-то прислуга-чамарка не уступает по красоте Её Величеству Дуазуль и уж точно в сто тысяч раз краше, чем Умма. Да, первая королева излучала необычайное благородство и стать, но наружность её была довольно посредственной, если не заурядной, как, собственно, и у короля Насуби. Загадка, как у них умудрился уродится столь писаный красавец, как принц Церидних (с его братом, принцем Бенджамин, напротив, все было очевидно с первого взгляда). Рике вспомнилось, как школе одна из её одноклассниц твердила своим подружкам, что, мол, дети рождаются красивыми, только когда родители друг друга любят. Придя в тот день домой после уроков, Рика много размышляла о её словах. Может, пока она мало в чем в жизни разбиралась, но то, что это туфта, это уж ей было ясно, как божий день — хотя бы потому, что будь это так, то тогда почти все в клане Йонебаяши были бы страшными, как смертный грех, а не один краше другого.  — Да, госпожа, — ответила Рика, глядя Садако в глаза. — Но, по-моему, если позволите, Её Величество Дуазуль тоже необыкновенно красивая королева, разве нет?         Садако, очевидно, не ожидав услышать о Дуазуль, замешкалась.  — Что ж, верно. — протянула она с каким-то сомнением и намёком в голосе, будто Рика обязана была ей обосновать свое предпочтение. Рика нутром чуяла и не ошиблась —  в высшей касте первая королева пользуется большей симпатией, чем Дуазуль, хотя последняя была родом из клана кугэ в отличие от простолюдинки Уммы, а самой Рике было отлично известно, как члены высшей касты относились тем, в чьих жилах не текла голубая кровь, словом, кого считали ниже себя.         Впрочем, и с Дуазуль все было не так просто — не с ней самой, а с её происхождением. Если верить словам Сакурая, который любил посплетничать не хуже своей матери Суё, Нейджире были конкурентами Йонебаши, но не в бизнесе, а во влиятельности. Нейджире владели медиакорпорацией «Никкей». Их империи принадлежали крупнейшие новостные и спортивные телеканалы, сотовая связь, киностудии, съемочные площадки и издательства, выпускающие книги, журналы и ежедневные газеты, благодаря которым формировали мнение у общественных масс на все, что происходит в мире, от внешней политики до моды, в том числе и к компаниям, которыми владели семьи кугэ, равно как и к их владельцам. Благодаря тому, что одна из жен короля происходила из клана Нейджире, королевская семья избегала очерняющих статей в свой адрес, но у Хойгоджо и прессы были непростые отношения. Журналисты постоянно критиковали высокопоставленных особ, но в то же время обойтись без нее не могли — новости о том, что надели, куда съездили и что сказали члены двора, были главным развлечением нации. Но в кулуарах королевский дом непрерывно боролся с прессой за право контролировать ситуацию. Зная, сколь колоссально велика сила прессы, и что можно уничтожить репутацию кого угодно одной-единственной разоблачающей статьей, кланы высшей касты поддерживали с Нейджире видимость дружеских отношений — все, кроме Шимура и Йонебаяши. Годами масс-медиа «Никкей» освещали деятельность их компаний в негативном ключе, всячески высмеивая жажду наживы и стремление вмешиваться в политику страны. То ли дело в питании личной неприязни Акиры Нейджире к тем, и другим, то ли в некоей давней вражде между кланами, но неприязнь была взаимной. На общественных мероприятиях стороны общались друг с другом с подчеркнутой вежливостью, не забывая о том, что любое сказанное слово могло попасть к ним на обложки «Никкей».         Садако открыла рот, собираясь о чем-то спросить, но её отвлекла Бене, и госпожа Киндай мигом о ней забыла. Рика выдохнула — ей хватило и того, что было в гостиной. Слуги ещё не подали десерт, но она уже считала минуты до конца ужина, мечтая покинуть зал. Глянув на Канае, Рика увидела, что теперь мико о чем-то увлеченно беседует с Сэной, а до этого заставила Макию рассмеяться над какой-то своей шуткой. В светском обществе Канае чувствовала себя в своей стихии. Стоило вспомнить, как быстро ей удалось поладить с принцессами Кочо и Фуйгецу — во дворце эти трое смотрелись со стороны, лучшие подружки. Её социальные навыки, не в пример Канае, оставляли желать лучшего, к тому же ей недоставало природного очарования. Легко было представить, как в будущем Канае станет изысканной светской львицей, способной покорить любого собеседника.        Рика повернула голову в сторону главы, и в какой-то момент Гирей-сан поймал её взгляд. Будь ситуация иной, он бы улыбнулся ей, как на королевской свадьбе, увидев, что ей не по себе. Но, едва мазнув по ней равнодушным взглядом, как по гардеробу или торшеру, глава отвернулся к Накамуре, отвечая на окрашенный к нему вопрос. Словно её не существует. Словно она пустое место.        Рика уткнулась глазами в тарелку, откусила кусочек мяса и жевала его целую вечность, не ощущая вкуса, прежде чем проглотить, чувствуя, как её снова снедает отчаяние и безысходность.         Наконец-то ужин подходит к концу. Гирей покинул обеденный зал в сопровождении Арая Киндай, Мацудайра, Накамуры, Минато и Хароя Кейдо. Женщины же — Садако с дочерью, Хинамори, Макия и Идзуми направились отдыхать во внутренний сад кроме Джун и Сэны, которые покинули поместье — их должны были отвезти в город. Последними зал покидали наименее важные гости, а это значит, что в определенный момент за столом должны были остаться дети, но Яцуя с Канае успели выскочить вслед за дамами, а Годжо, чуть живого от сенной лихорадки, увела служанка ещё до конца ужина — растущая вокруг поместья амброзия, чей сезон цветения начался буквально на днях, и пыльца, летающая в воздухе, буквально доводила бедного Годжо до слёз, соплей, чесотки в глазах и удушья.         Как только высокородные гости покинули зал, слуги бросились убирать со стола и наводить порядок. Соскользнув со стула, Рика поплелась в пустой коридор. Проходя мимо, она ловит свое отражение в зеркале-иллюминаторе, вспоминая себя несколько недель назад, перепуганного детёныша, который стоял и ревел посреди коридора, пока Жердь не выкинул её за шкирку из поместья, и испытала стыд. И почему она тогда так ревела? Что за важность, что эти люди о ней думают? Важно, что думает о ней Гирей-сан и…        Ох. Гирей-сан…        В подавленном настроении Рика вышла в сад и побрела в сторону озера, гоняя перед собой камушек носком гэта. Дойдя до берега, она уселась на ступеньку стоящей на сваях беседки, подперла голову сжатыми кулаками и уставилась на жасмин, растущий прямо над козырьком, созерцая лунный свет, заблудившийся в кроне цветущего дерева, — ветви взметнулись на фоне потемневшего неба, соцветия были слегка окрашены. Лепестки падали кружась, за ним еще один лепесток. Ветер вздохнул и сдул другой. Дерево едва ли достигало человеческого роста; его корни терялись между двумя замшелыми камнями, которые, казалось, росли из земли — так искусно они были размещены.          В тишине, вдали от людей, ей стало чуть-чуть полегче, но все же одиноко, а на душе по-прежнему тяжело, и уже чудилось, что будто эта тяжесть никуда оттуда не денется, что никогда не полегчает. Рика смотрела на молчаливое великолепие сада и старого поместья, раскинувшееся перед ней. Вот он, мой маленький мир, а я не знаю, как мне в этом жить, вести себя, что делать. Ей казалось, будто она загнана в ловушку, да только о какой ловушке можно говорить, когда она не способна освоить то небольшое пространство, к которому надо приспособится, научится жить? Как можно надеяться на большее — на дворец, на королевскую гвардию, место в обществе, почёт и уважение, величие и силу — стремиться к чему-то внушительному, если лажаешь даже с тем, что у тебя есть?         В груди связалось в узел и ныло чувство, что все её надежды и мечты были недосягаемы. Рика поднялась со ступеньки, сбросила гэта, подошла к краю воды, подобрала гальку, замахнулась и со всего размаху бросила в воду.  — Вот же мегеры! — вырвалось у неё в сердцах, и услышала позади себя шорох. Сердце у неё чуть не выскочило из груди. К счастью, это оказался всего лишь Годжо. — А, это ты…   — Привет… — мальчонка неуверенно улыбнулся, демонстрируя ямочки на щеках зубы, закованные в решетки брекетов с желтыми резиночками; от ясных голубых глаз разбежались лучики. Почесывая в затылке, Годжо заговорил, старательно не встречаясь с ней взглядом: — Я это… Кхм… Не помешаю тебе?         Рика качнула головой и махнула рукой, нет, мол, подходи.  Стоя лицом к лицу, они оказались почти одного роста. Годжо был лишь ненамного выше и чуть наклонял голову, когда смотрел в глаза.  — Дай угадаю, мама?        Осекшись, Рика виновато покосилась на Годжо.  — Извини. — Да ладно, не извиняйся. Иногда окаа-сан ведет себя, как фурия. — Услышав оскорбительную инсинуацию Годжо в адрес собственной матери, Рика вылупилась на него, не зная, что сказать. До этого она была на сто процентов уверена, что Годжо в жизни бы не позволил себе ничего подобного. Видно было, что он любит её, как всякий ребёнок, ещё не достигший определенного возраста, беззаветно любит своих родителей, вопреки тому, как те к нему относятся. Но в то же время он их боялся, и это было видно — Годжо рядом с матерью, отцом или старшим братом, и Годжо вне поля их зрения, были совершенно разными мальчишками. Он нервно реагировал на их переменчивое настроение, которое научило его не только беспрекословному послушанию во избежание неприятностей, но и определять их настроение малейшему жесту или взгляду. — Я слышал, что она тебе говорила в гостиной. Не обращай на неё внимание.   — Легко сказать, — вздохнула Рика, наклоняясь за галькой. — А ты чего один гуляешь?  — Я… Ну, я просто пошёл прогуляться… Захотелось. — промямлил он, наклоняясь за камешком, но, выпрямившись, он все ещё прятал взгляд. — Ох, ладно, вообще-то, я увидел, как ты идёшь к озеру, и пошёл за тобой, ну, чтобы поболтать и всё такое… Погулять за компанию… если можно.        Годжо стоял с неприкаянным видом, как щенок, про которого все забыли, и прятал за отросшей челкой умоляющий, полный тоскливой надежды взгляд.  — Ты разрешения у меня спрашиваешь? — вырывалось у неё, и, прыснув смешком, подтолкнула его плечом. — Конечно можно!         Рика видела, что Годжо аж выдохнул. Выглядел он откровенно жалко, впрочем, как и каждый раз, когда они с Такахаси замечали его, когда тот сидел где-нибудь в уголке, в одиночестве, уткнувшись в свою портативную приставку «Стим Дек».  Годжо с Яцуя братьями были только на словах — гнобил тот его нещадно и травил похуже, чем последнего задрота в школе. Обращался он с ним до того мерзко, что было тошно, и особенно от того, что Яцуя был его старшим братом. У неё просто в голове, блин, не укладывалось, что старший брат мог плевать в тарелку, ломать игрушки, подбрасывать на кровать дохлых лягушек из пруда и скачанные из интернета фото вскрытых трупов и заталкивал его головой в унитаз, смеясь, пока он барахтается и задыхается, мочится на кровать, когда тот спит, чтоб потом всем говорить, что у его младшего братишки недержание, из-за чего ему приходится носить подгузники. Но Годжо, несмотря на травлю, глядел на старшего брата с боязливым благоговением, таскаясь за ним хвостом, но вечно получал пинки, подзатыльники и унизительные оскорбления, от которых даже Такахаси, который относился к Годжо враждебно, корёжило.          Рика не могла уложить все это в голове из-за её собственных братьев, особенно Нацуки. Нацуки нравилась роль старшего брата, он гордился и наслаждался ею, даже упивался, говоря о своей роли в слегка ироничной манере и подсмеиваясь над ней. Было даже что-то патетическое в том, как он исполнял её — каждый одноклассник и учитель знал, чья она сестра, когда он пафосно  приходил забирать её с уроков прямо в класс, брал её за руку и шел с ней по школьному коридору, ловя восхищенные и завистливые взгляды малышни из началки, у которых не было старших братьев, а если и были, то те морозились от своих младших братьев и сестер. Ему было мало упоения собственной личностью, с годами только возраставшего, поэтому положение старшего брата раздуло его эго до предела, а то, что он старший брат именно девочки, априори наделило его особым величием, сделав его в одночасье не только взрослым, но и всемогущим, защитником, опорой. Рика была возмутительно разбалована его обожанием: он холил и лелеял её, проводил с ней время, игрался, таскал её гулять со своими друзьями, кошмарил её обидчиков в школе до самого дня его смерти. — Твоя мама запрещает тебе с нами дружить, да? — спросила Рика, имея ввиду себя и Такахаси.  — Не то чтобы запрещает… Скорее не одобряет. — сказал Годжо, замявшись перед тем, как ответить, и Рика подумала, что он врёт. — Говорит, что от вас лучше держаться подальше.  — В каком это смысле?  — Из-за того, что вы другие. По-другому росли и воспитаны, не как мы, и мне надо общаться со сверстниками из своего круга.  — А у тебя есть друзья?         Годжо угрюмо хохотнул.   — Нет. Откуда? Я ж на домашнем обучении.  — Правда? Почему?  — Из-за астмы.         Оказалось, у Годжо, вдобавок к астме, была дикая аллергия не только к двадцати пяти самым распространенным в природе растениям, но и к молочным продуктам, орехам, цитрусовым, лейкопластырю, горчице, на пыль, на солнце, на собак, на кошек, морских свинок, кроликов, мышей, попугайчиков и лошадей, — поэтому у них в доме не было ни одного домашнего животного, из-за чего ужасно бесился Яцуя, который мечтал о добермане.  — Ясно, — сказала Рика, помолчав, а сама подумала, как он вообще ещё жив. Сопливо шмыгнув носом, он вытер его рукавом, потом, спохватившись, достал из кармана скомканный платочек и высморкался. — Прости, Годжо, но она обращается с тобой несправедливо, и я не понимаю почему. Ты в сто раз лучше, чем Яцуя.        В саду было темно, но Рика всё-таки увидела, как Годжо после её слов густо залился краской. — Окаа-сан говорила, что вообще не хотела больше детей, но так уж получилось. — сказал Годжо, шмыгнув носом. — Зато на меня почти не обращают внимание, и я могу делать что хочу. Яцуя ведь, старший сын, главный наследник, поэтому на него возлагают все надежды.  — Да какие на него можно возлагать надежды, — поморщилась Рика. — Разве ты не хочешь быть на его месте? — Нет. Если я буду наследником, то это значит, что Яцуя умрёт или мама с папой от него откажутся, а я не хочу этого.  — Даже если он над тобой измывается?  — Ну и что? За это я должен желать ему смерти, что ли? — огрызнулся Годжо, закусив заусенец на большом пальце и дернул плечами. — Не хочу, чтобы с Яцу что-то случилось, он же мой брат. Поэтому не обижаюсь, что мама любит его больше меня. Значит, ему это больше надо.       Рика была убеждена, что на свете нет такой мамы, которая хотя бы чуть-чуть не любила своего ребёнка, но что-то ей подсказывало, что Годжо говорить об этом не стоило.  — Мои старшие братья надо мной не издевались.          Годжо поднял брови.  — Я не знал, что у тебя были братья. Как их звали?  — Нацуки и Ишида. Нацуки спас мне жизнь. Когда на город напали, он запер меня в кладовой, чтобы меня на нашли убийцы, а сам пошёл искать Ишиду и маму. Но не успел.  — А что случилось?  — Его убили. Застрелили в голову.  — О, — пробормотал Годжо, и его плечи опустились; ей показалось, что он сконфужен, — Извини… Тебе, наверное, не очень хотелось это вспоминать.  — Ничего. — пробормотала Рика, не глядя на него, и подбросила камень в руке, чтобы запульнуть его в озеро, увидела на булыжнике жабу: кожа на её спине была морщинистая, зеленовато-коричневая, с желтоватым брюшком, и присвистнула. — Ого, ты глянь какая здоровая! Никогда еще не видела таких огромных жаб!  — Хм… По-моему, это не жаба, а лягушка-голиаф, — заметил Годжо, вытянувшись вперёд. — Они очень похожи на жаб из-за своего размера. Они весят почти три килограмма. Ты знала, что они питаются небольшими змеями, ящерицами и мышами?  — Э-э, нет, не знала, — призналась Рика. — А ты откуда про них знаешь?  — Мне нравятся земноводные. Ну, то есть, я много читал про них, лягушек, жаб, тритонов, и про рептилий тоже. У меня дома даже живет одна в аквариуме, коралловопалая литория. Она классная. Мама её, правда, на дух не переносит, но это чуть ли не единственное животное, на которое у меня нет аллергии, поэтому разрешила её оставить. — и добавил в догонку. — Мне её Сакурай подарил, когда у меня черепашка умерла.   — Круто, — сказала Рика, а сама подумала, не прикончил ли бедную черепашку Яцуя. — Сакурай тоже любит лягушек?  — Не как-то уверен. Я помню, он клялся мне, что однажды откусил голову у живой лягушки.  — Кто б сомневался. — усмехнулась Рика, вспоминая, как тот притащил ей в банке жабу и подстрекал оттяпать ей голову, и рассказала об этом Годжо, который долго хохотал. Они немного поболтали, пока тот вдруг не спросил у неё:  — Это правда, что ты учишься кэндзюцу?         Она кивнула, и Годжо как-то неловко попросил её показать пару приёмов, которым научилась. Просьба Годжо её удивила, но Рика не стала ему отказывать, предупредив, однако, что занимается всего ничего и сложным приемам пока что не научилась.         Они с Годжо зашли в додзё, оставив на пороге свои гэта. Перед тем, как раздвинуть сёдзи, Рика совершила додзё поклон рэй, как подобает этикету, включила свет, который озарил огромный тренировочный зал, устланный татами самого высокого качества, толщиной в четыре пальца. Годжо крутил головой, с нескрываемым любопытством разглядывая зал, подошёл к токонома, где висел в специальной нише над икебаной с ирисами и побегами бамбука свиток какэмоно, выполненный в стиле монохромной живописи суйбокуга. Иероглифами на старом кёцуго на свитке было написано: «Путь воина».  — Погоди. Тебе надо поклониться. — сказала Рика, увидев, что Годжо собрался уйти.  — Зачем?  — Так нужно. Это уважение. — ответила Рика, выбирая подходящий боккэн. — В додзё есть правила поведения, которые необходимо соблюдать.        Вид Годжо стал слегка опешенным от того, что в додзё полагалось кланяться свитку, но он подчинился, вернулся в центр зала и уселся на татами, скрестив лодыжки, приготовившись смотреть.         Рика взяла боккэн из граба, подняла снаряд, поднеся его к губам словно пробуя вкус полированного дерева. Потом взяла его поудобнее и теперь держала его левой рукой. Её давным-давно переучили на правшу, но ещё во время первой тренировки с катами, то ли забывшись от волнения, то ли следуя врожденному рефлексу, она схватила боккэн в левую руку и выполняла упражнения, пока, ближе к середине тренировки, не осеклась и не заметила, что работает левой рукой. Вопреки ожиданию, что сенсей пройдется на этот счет, как учителя в школе, которые делали ей замечания во время урока, он сказал, что и не помышлял её поправлять, что быть левшой не недостаток, а преимущество в рандори, потому как левша выполняет движения несколько иначе, нежели правша — да, тренировать их труднее, но этого того стоит.         Рика показала Годжо несколько кэндо кат, технику которых отрабатывала с сенсеем больше прочих, и была уверена в верном исполнении их датотсу. Вероятно, тот ожидал от её, так скажем, показательного выступления что-то мощное и зрелищное, как в сёненах, и не обиделась бы, если бы тот назвал её скучным — боевые искусства в реальной жизни не столь впечатляющие, как показывают их в манге или аниме, особенно для детей. В будо первостепенное значение имеет укрепление разума и духа путем непрерывного закаливания плоти, и таким образом достигается их совершенство. Но Годжо все равно остался в восторге:  — Ух ты! Класс! Вот это крутотень! Ты прямо как шинигами из «Блич»! — Рика залилась краской, смутившись, и пробормотала что-то невнятное. Ей вдруг вспомнилось, как Такахаси несколько недель назад назвал её «герой манги». — Ты же читала «Блич»?  — Конечно. — Кто твой любимый персонаж? У меня Кёраку-сан, и ещё Шинджи Хирако. — Мне нравится Урахара Киске. Но больше всего Ичиго.  — Ха! Так и знал! Он твой кумир, да?  — Ну-у, вообще-то, мой кумир Миямото Мусаси. И ещё императрица Генсё, Хаттори Ханзо, Дате Масамунэ, Ягю Мунэнори и мой учитель Сейширо-сан… В общем, мне есть на кого равняться. — сообщила Рика.         Всех этих людей (за исключением монаха) — ронинов, самураев, сегунов, императоров — объединяло, в сущности, одно и то же: в свои эпохи они были непревзойденными воинами или правителями или полководцами, умными, храбрыми, хитрыми и изобретательными, явно не из тех, кто придерживается правил ведения боевых действий.         Вместо стен в додзё были крепкие фусума с деревянными рамами, расписанными буддисткими сюжетами бардо. Кое-где висели свитки с нарисованными тушью разнообразными видами мечей — Рика знала их все. На том, что с какэмоно, например, был изображен бокуто, деревянный меч периода Сэнгоку.  Он сделано подобно мечу, и очень эффективно позволяет наносить удар, используя синоги, кончик острия клинка, чтобы справляться с ударами и выпадами противника. Великий фехтовальщик Миямото Мусаси часто использовал бокуто в реальных поединках, в большинстве случаев убивая своих противников. Висели свитки с изображением видья-раджи, гневными ипостасями будд и бодхисаттв, защитников буддизма. У тех и других выражения лиц спокойные, это святые, которые ведут за собой живые существа с помощью силы сострадания. Видья-раджи же изображают с гневными лицами с синей кожей, несколькими руками, а иногда и лицами. Их обвивают змеи или языки пламени, а в руках они сжимают оружие, чтобы вывести на праведный путь людей, которых невозможно спасти силой сострадания бодхисаттвы. В Какине особо почитался Фудо Мёо, который считался одним из тринадцати Будд, покровитель и помощником в достижении цели. Они достиг просветления, но буддой не стал,  проповедуя живым существам истинный Закон. Неподвижно сидя среди пламени, одетый в лохмотья, Фудо Мёо символизирует стойкость и решимость, ведя за собой живые существа.        Годжо заметил, как при виде изображений мечей и снарядом её глаза затуманивались поволокой и ласкали взглядом отполированные до зеркального блеска древки. На одном из свитков Рика задержалась дольше прежних, где была нарисована фигура какого-то Просветленного, верхом восседающая на бронзовом льве: одной рукой она держала цветок лотоса, а другая, согнутая в локте, с вывернутой наружу ладонью держала меч. — А что держит этот Будда? — Ну ты даешь! — поперхнулась Рика. — Это же Хаккьокен! Родовой меч вашего клана! И не Будда, а бодхисаттва Манджушри.  — Я в них не разбираюсь, — попытался оправдаться Годжо с чувством, будто его только что пристыдили. — Тебе он нравится?  — Не то слово, — выдохнула Рика.        Когда они вышли из додзё, Годжо пригласил её к себе в комнату. Они поднялись на второй этаж, пройдя по лестнице в восточном крыле, где разместились Хинамори с Канаме и их дети, поэтому с воспитанниками клана, которых поселили в западном, никто из них не пересекался.         Зайдя в комнату Годжо, Рика чуть не задохнулась — внутри стояла духота похуже чем на улице из-за работающего увлажнителя воздуха. Годжо взял пульт и включил кондиционер со встроенным рециркулятором, висящий на стене под потолком, который загудел, гоняя по комнате без окон вымороженный стерильный воздух. Когда он повернулся, Рика увидела, что лицо и губы у него приобрели нездоровую синеву. Ещё с лестницы он тяжело поддыхивал, будто что-то мешало ему вздохнуть, и сейчас его натужное, свистящее дыхание её ипугало.  — Годжо, ты в порядке? — напряженно спросила Рика. — Надо кого-нибудь позвать?  — Не, не… — прохрипел он, поднял вверх большой палец. — Порядок… Прости пожалуйста, дай мне минутку.         Кое-как Годжо доплелся до тумбочки, где лежал целый склад бумажных носовых платочков, горсти пилюль в ячейках таблетницы, капли для носа от сенной лихорадки, капли для глаз и ингаляторы. Усевшись на кровать, он взял один из баллончиков, не глядя на этикетку, потряс и вдохнул лекарство с жутким, надсадным всхрипом, от которого у неё мурашки пошли по коже — казалось, в его легких что-то клокочет — и сделал пару вдохов из баллончика. Спустя секунд десять синева на его губах ушла, а кожа на щеках чуть-чуть порозовела. Согнувшийся вперед от того, что его легким не хватало вздоха, Годжо осторожно, будто на пробу, сделал вдох-выдох поглубже, и взял канюли с подсоединенного  рядом с кроватью портативного кислородного концентратора, повернул рычажок — аппарат зашипел, высвобождая газ. Спустя минуту он задышал с явным облегчением, и цвет его лица почти пришел в норму.  — Ты как? — тихонечко спросила Рика.  — Ничего, я в порядке.  — Поэтому ты не ходишь в школу?        Годжо кивнул, взгляд его потускнел. Сначала она не поняла в чём дело, но потом до неё дошло, что домашнее обучение лишило его возможности завести друзей. Трудно представить, как ему было одиноко, да и мало можно найти приятного в том, чтобы целыми днями сидеть в замкнутом пространстве.  — Я раньше ходил в школу, но успел закончить только подготовительный класс. Учительнице приходилось каждую неделю вызывать «скорую» из-за приступов, и директор с завучем попросили маму с папой забрать меня. Вроде как боялись, что я в один день задохнусь и умру прямо в классе.  — Ужас какой! — Ей стало его жалко. Вдобавок, ворох лекарств и этих аппаратов в его комнате, которые помогали ему дышать, напомнили ей о Такахаси, который лежал в больнице. Стало тошно.  — Эй, ты чего? — Годжо увидел, как переменилось её лицо, и обеспокоенно нахмурился. — Что-то случилось? — Нет-нет, все в порядке…         Если не обращать внимание на медицинские агрегаты, то комната Годжо выглядела как обычная детская: шкафы, забитые книгами, комиксами, танкобонами с мангой, письменный стол с ноутбуком, напичканный мальчиковыми игровыми сериями вроде «Кредо ассасина» и «Скайрим», плакаты на стенах. Рика увидела лежащий на столе ультрасовременный сенсорный телефон и хоть вообще в них не разбиралась, даже ей было понятно, что это очень крутая модель. Нацуки учил её, что ты можешь завидовать тому, что реально для тебя получить, но то, что недоступно, надо полностью игнорировать, но увидев игровую приставку возле телевизора — плазменного телевизора! — начисто забыла его урок.  — Ух ты! Вот это круть! — выпалила Рика, подскакивая к приставке. — Мой старший брат бы убил за такую!         Годжо аж весь раскраснелся от удовольствия, пролепетав что-то вроде «Да ладно, да это ничего особенного», после чего провел по своей комнате экскурсию, церемонно показав ей свою коллекцию манги, которую взял с собой из дома. Рика узнала, что он жили в центре Тансена, в Оямадзаки, одном из самых солидных и престижных районов города с парками, дорогими универмагами, иностранными бутиками, фешенебельных ресторанов высокой кухни, филиалов банков и транснациональных корпораций. По дороге на дзюдо они с Тоджи проезжали одну из улиц этого района с шикарными, изысканно-величавыми особняками на охраняемой территории, в которых проживали многие поколения состоятельной элиты Какина.         Ещё выяснилось, что Годжо рисует, и не абы что, а мангу. Показывать свои рисунки Годжо застеснялся, но признался, что мечтает стать мангакой, и спросил, нравится ли ей рисовать.  — Ой, не. — Рика хохотнула. — Рисование это не моё. Мои способности к рисованию — оскорбление для искусства.        Годжо захихикал, подумав, наверное что это она шутит. Рика сама не заметила, как они проболтали весь вечер. Годжо был застенчивый, вежливым и любознательным, и Рика в очередной раз подивилась, до чего они с Яцуя не похожи. Заметно было, что Годжо здорово недоставало общения, и время от времени, о чем-то ей рассказывая, забываясь, он начинал тарахтеть, как пулемет, напоминая ей Такахаси в первые дни их дружбы, когда тот тоже не мог насытить этот голод.  — А чем занимается твоя мама?  — В основном, благотворительностью, — ответил Годжо, растерянно помолчав. — Ну, типа, знаешь, выставки антиквариата в «Сизу»? Постой, ты не знаешь про «Сизу», ты же не из Тансена…  — То есть, она домохозяйка? — сказала Рика.       Годжо выпучил на неё глаза, и она запоздало поняла, какую глупость сморозила — называть «домохозяйкой» такого персонажа светской хроники как Хинамори было тем же самым, как назвать Канаме, управляющего международным банком, офисным клерком. — Слушай, а ничего что я у тебя в комнате?  — Не волнуйся, родители после ужина куда-то уехали. А Яцу... — Годжо скорчил гримаску. — Наверное, где-то с Канае.        Рика брезгливо скривилась. С того вечера, как она застала, как тот целуется с мико, был ещё раз, когда они попались ей на глаза. Как-то перед тренировкой она зашла в сарай, чтобы отрезать себе наждачную тряпку для полировки боккэна, и увидела их вдвоём,  самозабвенно обжимающихся (видимо, ничем другим они и не занимались, раз каждый раз она застает их обжимающихся). Держа Канае за талию, Яцуя целовал её в губы или в шею, проводил ладонью по её груди, сжимая под юкатой. Мико уже не хихикала, как дурочка, уворачиваясь от поползновений или отводя его руки в сторону, а прижималась к нему всем телом, пряча полыхающее лицо у него на плече и громко вздыхая. Рика выскочила из сарая, как ошпаренная, и до конца тренировки с её лица не сходила краснота, вызванная отвращением и стыдом, будто это её застали за непотребствами.         Похожие ощущения она испытывала, когда как-то раз застукала Нацуки с подружкой. Прошлой весной у него появилась девчонка, одноклассница из параллели, которую звали Эри, и какое-то время он повадился приглашать к ним домой после школы. У них было соглашение: Рика не рассказывает Ишиде и маме о визите его подружки, как и о том, что весь вечер они целуются на диване, а взамен могла делать всё, что угодно, при условии, что к их возвращению будет в пижаме в постели. Так продолжалось какое-то время, с после начала летних каникул Эри вдруг перестала приходить к ним домой. Рика, уже привыкшая к визитам пассии своего брата, спросила, в чем дело, и услышала, что они поругались и расстались с ней, потому что Нацуки понравилась её лучшая подруга.         На вопрос, когда ей можно будет целоваться с мальчиками, Нацуки посмотрел на её, как на сумасшедшую, и ответил, что это случится только после того, как она выйдет замуж.  «— Это почему?».  «— Потому что ты моя сестра» — сказал Нацуки, по-видимому, считая этот ответ вполне обоснованным.        У нее, на думать, все было написано на лице, потому что Годжо глядел на неё с широченной дурашливой улыбкой.  — Ну и чего ты лыбишься? — буркнула Рика.  — Потому что я знаю, что ты думаешь о чем-то гадком.  — А вот и нет.  — А вот и да! — хохочет Годжо. — Признавайся!  — Просто Яцуя с Канае… фу.  — И не говори! Ты тоже видела, как они целуются? Кошмар какой. До сих пор перед глазами, как он сует свой язык ей в рот. Мне до конца своих дней этого не развидеть. Буэ! — схватившись за живот, Годжо изобразил блевотные позывы. — Я даже не знал, что поцелуи такие гадкие. Никогда не буду целоваться с девчонкой.        «Не такие уж и гадкие» — мысленно возразила Рика, подумав про поцелуй с Такахаси на королевской свадьбе. Нельзя, конечно, назвать тот поцелуй настоящим, взрослым, скорее уж несуразным подражанием, но она не помнила, чтобы ей было противно. Помнила лишь сухие горячие губы и обалделый взгляд лучшего друга, который, хоть и взял её «на слабо», явно не ожидал, что ей хватит смелости. Рика и сама от себя ошалела, что поцеловала мальчика. Ещё от его волос вкусно пахло дыней, чего она раньше не замечала, а глаза его, светло-карие, когда на них падает свет, становятся темно-янтарного цвета, очень красивого, как гречишный мёд, и с длинными ресницами...        Чувствуя, как краснеет, Рика помотала головой. Если ей руководило любопытство, то в действиях Канае имелась кое-какая стратегия, пусть и не самая умная в исполнении: брак с членом высшей касты обеспечит ей защиту и сытую, богатую жизнь, полную всех мыслимых благ. Мико решила вскружить Яцуя голову, но судя по тому, как Хинамори отреагировала на «любовное послание», которое они сочинили с Такахаси, чтобы отомстить Канае, та определенно не рассматривала её как будущую невесту своему сыну.  — Ты не скучаешь по дому?  — Скучаю. — ответила Рика, отвлекаясь от мыслей о Хинамори. — Но я ни за что не вернусь обратно в Нурарихён.  — Почему?  — Зачем возвращаться в место, где тебя никто не ждёт? И даже если бы хотела, все равно бы не вернулась. Дома одни трупы в могилах, дядя оставил меня в храме и ушел, так что мне некуда идти. Без вашей поддержки я никто, пока не добьюсь чего-то сама, но и это я смогу сделать только если останусь здесь.  — Раньше с мамой никто из воспитанников не спорил… Все просто соглашаются с её мнением.  — Потому что они её боятся.  — А ты не боишься?         Рика не стала говорить Годжо, что до неё начало доходить, кто обладает реальной властью, а кто нет, и Хинамори не была в числе первых.       В мыслях Рика уже давно выстроила свою жизнь на ближайшие пятнадцать-двадцать лет, применив долгосрочную стратегию — ещё в тот день, когда Гирей-сан предложил ей стать королевским воином. Сперва — военное училище, потом её ждет регулярная армия, где нужно дослужиться до уважаемого чина, в идеале до сержанта, и заслужить перевод в элитные войска, лучшего всего — в военно-морскую пехоту. После этого её ждут годы службы, чтобы заработать себе блестящую репутацию и получить шанс на место в королевской гвардии. Хорошо бы ещё получить высшее образование. Без образования, как твердит им Канемаки-сенсей, никуда не пробьешься. Ей хотелось поступить в университет уровня Миволл или Йорокама. Шиф, конечно, говорила, что проще банк ограбить, чем пробиться в Миволл, но если бросить все силы на учебу, стараться не покладая рук и стать лучшей ученицей, то у неё получится. К тому же, образование послужит ей подспорьем в достижении основной цели — даже она знала, что люди с образованием ценятся выше, а с высшим образованием из престижного университета её шансы стать уважаемой в обществе будут намного выше, чем без него. Изучая историю, Рика подметила, что многие выдающиеся командующие имели образование, связанное с международной политикой или законом, и однажды, несколько недель назад, после занятия по всеобщему подошла к Канемаки-сенсей, чтобы уточнить.  — Полагаю, речь идёт о юридическом.  — Юри?… — Юридический, — повторила наставница, не отрываясь от проверки теста. — Говоря простым языком, юристы изучают государственные законы, правовые нормы, процессы судебной системы и все в подобном духе. Многие, кто служат в органах правопорядка, имеют образование, связанное с законом: прокуроры, следователи, судьи, адвокаты... — потом та подняла на неё изучающий взгляд, — Поступить в университет тяжело, а учится ещё тяжелее.  — Понимаю.  — Если тебя интересует эта тема, обратись к Асикаге-сану, он на них ответит. И после обеда подойди  пораньше, чтобы разобрать с Ватанабэ-саном ошибки в переводе «Кайчо».         В тот же вечер Рика с удвоенным усердием засела за учебники и свои конспекты, прерываясь только на еду, сон и тренировки. Сейчас её средний балл по тренировочным тестам — девяносто. Чтобы быть лучшей в учебе и поступить в университет, ей нужно набирать каждый раз минимум девяносто шесть баллов по каждому предмету и ни баллом больше. Рика искала любые способы, что ей следует поступить, чтобы закрепить свои позиции во дворце. Её жизнь сама по себе не стоит и гроша, и за время пребывания ей не раз давали понять, как и то, что её ценность зависит от того, какую пользу она принесет клану и королевской семье. Если им не будет от неё выгоды, если не будет для них необходимой и незаменимой, то хоть в гроб ложись всем будет все равно, жива она или нет. Тяжелые уроки никто не любит, но их терпят, чтобы учится. Её заветная цель горела на маленьком, тщательно оберегаемом костре, и Рика была готова на всё, чтобы это пламя не затухало. Она чётко знала, чего хочет, то, что для неё важно. Ей нужно было использовать из полученного шанса всё, что приблизит её к крепкой почве под ногами, к защищенной и обеспеченной жизни, в которой ей не придется страдать от неизвестности — к той жизни, к какой стремилась после того, как умерли ее мама и братья, и не желала задумываться о том, что будет, если у неё не получится. Думать об этом казалось ей столь же бессмысленным, как думать о том, что делать после смерти.         Рика заметила заметила бурый синяк на его предплечье, по форме похожий на следы от пальцев. Годжо нервно дернул рукав вниз, пряча его, в его щекам прилипла краска.  — Это Яцуя, да?  — Ерунда, — пробурчал он, шмыгнул носом, завозился в карманах, достал капли для носа, а вместе с ним целый ворох использованных платочков, которые полетели на пол.       Славный и добрый Годжо — отеки под слезящимися, опухшими глазами, сухие губы, привычка дышать ртом, потому что нос у него был вечно заложен, и казавшийся из-за этого дурачком. Сидевший взаперти, потому что на улице задыхался, а если выходил прогуляться, то стремительно бледнел, начинал кашлять и дышать с присвистом. Сама мысль о том, что кто-то обижает этого слабого хрупкого ребенка, мгновенно вызвала у Рики такую злость и тошноту, что у нее заболел затылок. — Но почему? – спросил она, гадая, сколько ещё синяков у него спрятано под одеждой. — Зачем ему это делать? — Не знаю, — пожал плечами Годжо, смотря в сторону, будто ему было стыдно. — Просто делает.         Увидев коробку с «Монополией», Рика предложила ему сыграть, и Голжо с радостью согласился. Они разложили на кровати игровую доску, бурно обсуждая правила. Что им было ещё делать? Отвлекаться. Пытаться забыть. В конце-концов, они всего лишь дети.          Большинство жестоких детей не были бы собой, если бы к ним когда-то не были жестоки другие, ведь дети рождаются чистыми, как лист бумаги. У них отсутствуют ценности. Отсутствует понимание что хорошо и что плохо, какой поступок может называться правильным, а какой — дурным. Их личность целиком и полностью зависит от взрослых, которые их растят. Из них можно сделать что угодно. Если их душу всё время насиловать, то её потом нельзя разнасиловать обратно. Некоторым из них несмотря в цепочку угнетения и насилия удается вырасти нормальными. А некоторые находят утешение во зле. 

***

       Глубокая ночь. Стояла незыблемая тишина. Смолкли даже цикады, чей стрекот, казалось, не утихнет до конца самой вечности. Было слышно, как со стороны леса до открытых настежь доносятся ночные крики козодоев, вылетавших из своих убежищ на охоту.         Отвернувшись к стене, Рика спала под одеялом, высунув ногу, пока её не разбудил шорох. Ей почудилось, что звук этот прозвучал во сне — снилась ей какая-то сумятица, беготня от чего-то к чему-то.       Тишина почему-то показалась ей угрожающей. Приподнявшись на локтях ещё обмякшее и тяжелое, она потёрла слипающиеся глаза, закрутила головой, как заскрипела кровать, прогибаясь под весом, и чья-то рука с силой зажала ей рот — за секунду до того, как ей на ухо прошептали:  — Только попробуй открыть пасть и тебе конец.         Это был голос Яцуя. Вырванная из сна, Рика все еще думала, что спит, а другой частью рассудка понимала, что проснулась, и это пугало её куда сильнее. Она забрыкалась, набирая воздуха, готовая отбиваться, кусаться, орать, что есть мочи, но Яцуя, навалившись на неё всем телом, схватил её за волосы, оттянул голову назад и прижал нож прямо к горлу. Заструилась тоненькая, с волосок, ниточка крови. На нее нахлынул черный, как полночь, ужас. Нож в его руке и его сумасшедшие глаза говорили о том, что послушаться стоит.  — Ты не слышала меня? — шикнул он, и потом сказал кому-то: — Я держу её. Заткни ей рот. Давай.         Рика задрожала, как кролик в силках, широко раскрыв неподвижные глаза, изо рта, закрытого чужой ладонью, несся крик, с которым ничего нельзя было поделать. Её взгляд не мог оторваться от ножа — казалось, что из него разрастается, отвердевает вся звенящая в воздухе дурная энергия.        Канае нашла какую-то тряпку, сунула ей в рот наподобие кляпа. Яцуя взял ее за шиворот, рывком поднял с кровати, но ей удалось  вывернуться в его руках, изогнувшись всем телом, оттолкнуть его от себя и ударить коленом в пах. Выматерившись, он согнулся от боли, замер, со свистом втягивая воздух через нос, и поднял голову. Рика увидела, как его глаза озверело блеснули во тьме, после чего он грубым толчком он сбросил её ногой с кровати.         Рика рухнула на пол, ударившись на лету об край тумбочки, и рассекла лоб прямо над бровью, глубоко. Из ссадины сразу же хлынула кровь, заливая глаз. Они услышали, как Рика, скорчившись на полу, несмотря на кляп, кричит — это был приглушенный визг, который сразу же перешел в дикий вой. Боль была такой, что они испугалась, что раскроила себе череп, и перед смертью успеет увидеть  перед собой только растекшуюся кровь вместе с мозгами.         Едва ослепляющая вспышка боли утихла, она попыталась встать, и услышала, как Яцуя над ней выругался, и затем тяжесть чужого тела придавила её к полу. Рика принялась остервенело сопротивляться, дергаться и крутиться, думая, что еще может сбежать — расцарапать ему лицо, сбросить с себя, но Яцуя намотал её волосы на кулак, шмякнул об тумбочку. — Заглохни, падла! — прошипел он.         Все поплыло у неё перед глазами, и она затихла. Яцуя снова наклонился, горячо и кисло задышал в лицо, хватая ее за горло.  — Слушай сюда. Будешь дурить — убью. — шепнул он ей в ухо. — Я не шучу.       Рика зажмурилась посильнее, чтобы не выплеснуть ярость. Яцуя сдавливал её шею, пока в ней не закончился кислород. Его лицо начало мутнеть, сознание стремительно уплывало, сердце колотилось, как безумное. Только Рика успела подумать, что сейчас его потеряет его, как рука с шеи исчезла. Она принялась судорожно, со свистом  втягивать носом воздух сквозь кляп, пытаясь глотнуть воздуха, вернуть силу онемевшим рукам и ногам. Яцуя рывком поднял её на ноги и, держа нож в поле её зрения, чтобы она о нем не забывала, шикнул Канае: — Что ты стоишь?! Давай веревку!         Рика ещё приходила в себя и не понимала, зачем им понадобилась веревка, пока мико не завела ей руки за спину. Когда осознание обрушилось на неё, она попыталась сопротивляться, тут же получила затрещину. Яцуя подошел к ней, поднял нож к её лицу.   — Видишь, какой острый? Еще раз дернешься — зарежу на хрен. Не думай, что не смогу. Или идёшь с нами, или я тебя прирежу прямо тут. А ты. — повернувшись к Канае. — Пошустрее давай, чего возишься с ней так долго? — подгонял Яцуя.  — Извини. Сейчас. — прошептала Канае дрогнувшим голосом.         Ей лишь на миг удалось встретиться с Канае взглядом перед тем, как пропала за спиной. Мико была бледной, и пока торопливо вязала узел, кусала нижнюю губу. Яцуя проверил узел на крепость, двинул головой в сторону сёдзи, мол, пошли, развернул её и пихнул в спину.   — Я пойду сзади, а ты иди впереди.         Рика не издала ни звука, но ноги ее отказывались идти, налились тяжестью, тянули вниз. Все тело противилось в безмолвном непокорстве. Взгляд покосился в сторону окна. Может, выпрыгнуть? Нет. Со связанными руками она разобьется насмерть. Под окнами растёт шелковица, и если бы руки были свободны, то у неё получилось бы ухватиться за ветви, чтобы смягчить падение, а без них она  камнем рухнет вниз — либо шею сломает, либо голову.         Они прошли по темному коридору и спустились по лестнице вниз. По спине у неё ручьем бежал пот. Всю дорогу Рика ковыляла с черепашьей скоростью, не думая о том, куда идёт Канае, что у Яцуя в руках нож, рыская взглядом по сторонам пути отступления, которые её спасут.  Увидев за поворотом очертания самурайских доспехов, она дернулась к ним с шальной мыслью налететь на них всем телом, уронить, чтобы грохот поднял шум и привлёк кого-то из слуг. Но её рывок заметил Яцуя, который шел за ней вплотную — Рика почувствовала, как лезвие ножа прямо на ходу задирает её пижамную рубашку и упирается в оголенную поясницу. За своей спиной она слышала дыхание этого психопата и почти бесшумную поступь.  — Без выкрутасов, подкидыш. Иначе останешься калекой. Будешь, как твой дружок.          Её затошнило. Рика попыталась выплюнуть тряпку, которую затолкала ей в рот Канае, но все попытки от него избавиться привели к тому, что у неё только разнылась челюсть, и потекла слюна по подбородку. Кляп был засунут слишком глубоко. Но если избавиться от него, то сможет закричать и позвать на помощь. Она попробовала подумать о чем-то мерзком, о том, чтобы заставило бы сработать блевотные механизмы: о тухлых яйцах, куче собачьего дерьма, о трупном зловонии разлагающихся тел под палящим солнцем в Касане, над которыми летали мухи, откладывая яйца, о личинках, возящихся в гниющей плоти, о вонючем, кислом дыхании детектива в участке в рубашке с пятнами пота подмышками, который наклонился к ней во время допроса. Рвотный позыв ей вызвать удалось, но толку от них не было ни черта, только рот еще больше наполнился слюной, из-за чего появился привкус жеваной бумаги.        От безысходности слёзы готовы были покатиться по щекам, но Рика яростно зажмурилась, прогоняя их. Попробовать сбежать? Догонят. Но не убьют же. Или убьют? До этого Рика ещё сомневалась, но теперь ей стало окончательно понятно, что Яцуя не просто подонок, а самый настоящий псих. Кто еще будет будить кого-то среди ночи, угрожать ножом, связывать и куда-то тащить?        В ночной тишине раздался крик козодоя, который завершился долгим, бросающим в дрожь воем, который, прежде чем замереть вдали. Рика увидела, как Канае, вздрогнув, замедлила шаг, испугавшись воя. Вели на убой её, но мико своим видом напоминала жертву больше неё. У Канае стервозный характер, вполне способный на какую-нибудь подлость, но на откровенное насилие и жестокость. Ясно, что все это — больная затея Яцуя, который решил на ней уж в этот раз как следует отыграться.         Рана на виске, пульсирующая болью, все нарастала, и вскоре захватила всю голову. Вокруг что-то поскрипывало, щелкало, ухало. Рика едва видела, куда они шли, но Канае шагала по тропинке уверенно. Они добрались до той части сада, где деревья росли плотнее, и когда из-за гряды клёнов показались очертания постройки, стало очевидно, куда они её ведут.         Сарай, стоящий у края леса, с крутой крышей из щипца, крытой соломой, был сколочен из толстых брусьев и напоминал крестьянскую землянку. Мощные стропила, поддерживали концы конькового бруса. Рика сразу узнала его, потому что уже была в нём — оттуда они с Сакураем брали крюк с ротангой, когда ходили в лес ловить щитомордника. Вокруг сарая росло терновое дерево со сросшимися ветками, похожими на скелеты полурасчлененных трупов.        Предчувствуя дурное, Рика замешкалась. Страх накатил на неё мощной волной. Сарай был так далеко от поместья — ори хоть до потери пульса, никто не услышит и не спасёт тебя. Сняв тяжелую железную щеколду с хлипкой двери, Канае шагнула внутрь. Яцуя грубо толкнул её в спину, заставив перешагнуть порог, зашёл следом и закрыл дверь.         Внутри было тепло и душно, стоял запах пропыленного дерева и грунта. Темнота хоть глаз выколи, пока Яцуя не дернул за шнур, висящий под потолком, и не загорелся тусклый желтый свет. Сарай был почти пуст, если не считать садовых инструментов, старой газонокосилки и мешков с керамзитом.  — Ну что, пришло время проучить ублюдочную сиротку?         После этого —  так сильно и так быстро, что секунду-другую Рика даже не поняла, что произошло — Яцуя наотмашь дал ей пощечину.         Она сразу подумала: по сравнению с ударом Гирей-сана это ничто, но в оплеуху Яцуя вложил достаточно силы, чтобы заставить её пошатнуться. Кляп скрыл вырвавшийся из ее горла стон негодования. Её повело в сторону, но всё-таки ей удалось сохранить равновесие. Вспышка боли заставила её подавится воздухом, кашель раздирал ей грудь, но из-за кляпа вдохнуть было невозможно. Потекшая из носа кровь была густой, горячей, бодрящей, но её ощущение на лице только подкрепило злость.         Яцуя, видимо, пришелся не по вкусу её волчий взгляд, и он ударил её снова — на этот раз он схватил ее за волосы и шмякнул головой об стену.         Рика рухнула на пол, как опрокинутый мешок. В ушах пронзительно зазвенело, и на целую минуту она оглохла. Быстро и тяжело дыша через нос, Рика уткнулась лбом в покрытый сажей пол, еле сдерживая слёзы. Ну уж нет. Она не доставит ему такого удовольствия. Ни за что выдаст страдания. — Надо отдать ей должное, почти  не плачет. — ухмыльнулся Яцуя. — Не-ет, не трусиха       От челюсти к виску и вниз по шее расходились чудовищные вспышки боли, а щека казалась большой, как кочан капусты. Яцуя сузившимися глазами обвел комнату. Взгляд его остановился на углу, где были сложены кирка, топор, ломик и лопата, словно стальная убийственная семейка, но он пошел в другой угол, взял складной стул и поставил его посреди сарая. Канае стояла поодаль, закусив ноготь на большом пальце, и наблюдала. — Что будешь делать? — спросила Канае.         Рика перевела глаза с Канае на Яцуя. — Хочу вырезать на ней что-нибудь. Чтобы люди видели и знали, кто она такая. — развалившись на складном стуле, Яцуя постучал острием ножа об столик. — Я слышал, моя тётка Кирара вырезала наш мон на всех воспитанниках, чтобы они знали свое место. Прямо на груди. По-моему, идея неплохая. Что скажешь?         После этих слов он, подняв бровь, посмотрел на неё. Рика не шелохнулась. Не издала ни звука. Яцуя хмыкнул. — Ты хочешь её заклеймить? – отреагировала Канае.  — Точно.  — Но… — заминка. — Слуги же увидят. — неуверенно заметила мико.  — И что они скажут? Задавать вопросов они не будут, уж поверь мне, если им дорога работа. Ты реально думаешь, что им есть дело до какого-то безродного выблядка? Ага, конечно. — Он говорил веско и внушительно, как хулиган, терпеливо объяснявший что-то своему слегка заторможенному подпевале. — Она никто. Пустое место. Мы можем делать с ней все что захотим. Что? — раздраженно рявкнул он. — Что ты на меня так уставилась?         Когда Яцуя рявкнул, Канае вздрогнула, будто сказать что-нибудь, что тому придется не по вкусу, было все равно что разворошить пчелиный улей.  — Ты же не всерьёз, да? Я не уверена, что… — Я сказал, что мы можем. Значит, думаю, будем.  — Мне кажется, это не очень хорошая идея. — сказала Канае неуверенно. Рика думала, что мико протестует не потому что испытывала к ней жалость, а потому что боялась за собственную шкуру. Влепить пощечину и оттаскать за волосы это одно, а то, что они собирались сделать, находилось на совсем другом уровне — опасным, обещающим нешуточные последствия. Для нее, не для Яцуя. В отличие от Яцуя, у Канае не было защиты в виде Хинамори. — Ты не можешь её резать… — О, я не могу? И почему же я не могу? — Потому что её опекает Гирей-сан.        Яцуя фыркнул, будто услышал какую-то чушь.  — Ну, какое-то время так и было, только вот после того, как соплюха опозорила себя во дворце, он на неё почти не обращает внимание. Разве ты не заметила? А я заметил. — «Вот почему ты такой борзый». — подумала Рика. И все же сазанное им было правдой, отчасти, потому что хоть Гирей-сан не обратил внимание на конфуз с вазой, она все равно вышла у него из милости. — Я думаю, вот как все будет. Даю калеке максимум месяц, если к тому времени, конечно, он не успеет склеить ласты. А следом выкинут и его подружку. Она всем уже до смерти надоела своими выкрутасами. И ты будешь единственной воспитанницей. Как когда-то королева Умма.        Это, по-всей вероятности, был комплимент в сторону Канае, которая самодовольно вздернула подбородок — Яцуя знал, что сравнение с Её Величеством ей польстит. В то же время от Рики не ускользнуло довольно странное противоречие: Яцуя не упускал возможность унизить её за нищету и безродность, и в это же время не брезговал миловаться по углам с такой же, в общем-то, как она, плебейкой без роду и племени из захолустья. Ещё и сравнил её с королевой Уммой, которая, попав в столицу, тоже была простолюдинкой.         Но Канае по-прежнему колебалась, кусая губы, и в конце-концов он взорвался:  — Эй, алё?! — вскочив со стула, он угрожающе шагнул к Канае. Мико, испуганно сжавшись, отступила на шаг. — Ты глухая? Или не понимаешь, что я тебе, на хрен, говорю?! Мелкая гнида с этим шизанутым братцем Кига подбросила ко мне змею и написала ту вонючюю писульку, которую увидела моя мать! Надо проучить гнилую выскочку. Мы же договорились, что преподадим ей урок! Если ты зассала, то ты мне не нужна, вали куда хочешь. Усекла?             Канае послушно кивнула — лучше не перечить и уступить.  — Вот и славно. Ты понимаешь, что её нужно наказать?         Снова кивок.  — Больше не будешь мне возражать?         Канае бросила взгляд в её сторону. Рика смотрела на неё, не отрываясь. — Нет… — Да уж, лучше тебе сказать «нет». И не забывай, что эта дрянь подглядывала за нами. Ей нужно как следует растолковать, что с ней будет, если она и дальше будет совать нос не в свое дело.         Рика не только могла, просто не знала, что сказать. Когда он родился, открылась грань нового уродства.   — Яцуя-сан… Малявка ходит на тренировки в додзё. Что если там кто-то увидит? Будут вопросы.          Рика уже и не надеялась, приготовившись к худшему, но от этого аргумента у Яцуя, кажется, проснулось соображение. Он надолго замолчал, задумавшись над словами Канае.  — Ладно, ты права. — Яцуя постучал ножом по руке, подошёл к ней, сел на корточки. — Пожалуй, это чересчур... На видном месте резать не будем. Как насчёт тут?         Острие ножа ткнулось в майку под распахнутой рубашкой, прямо по центру грудины.  — Не боись, подкидыш, клеймо будет маленьким. Чисто тебе как напоминание, чтобы была послушной. Понимаешь, что тебе говорят? Кивни, если да.         Рика кивнула, изображая послушание, а у самой кипел мозг. Как остановить это безумие? Есть ли у неё шанс выбраться отсюда невредимой со связанными руками и кляпом? Если и есть, то практически равный нулю, но когда ей вырежут клеймо или что они собираются на ней резать, на груди, уже будет не важно, отпустят ли они её или оставят связанную в сарае лежать до утра, пока её не найдут.        Рика дернула руки на пробу. Бесполезно. Узел был бестолковый, завязан хаотично, без четкой последовательности, но туго — вывернуть кисти без вывиха не получится или надо быть человеком-змеей, чтобы выкрутить суставы так, чтоб выбраться из переплетений витков. Если бы ей удалось подобраться к чему-то острому, чтобы разрезать веревки… Из подходящего рядом был прислоненный к стене топор, но вряд ли у неё получится к нему незаметно подползти.         Яцуя толкает её ногой в плечо, опрокидывая на пол. Канае садится на неё верхом, придавливая колени своим весом, будто сама занимается дзюдо и знает, что так можно обездвижить противника и причинить ему боль. — Держи её, чтобы она не сваляла дурака. Будет брыкаться, двинь ей как следует. И вытащи ей кляп изо рта. Все равно её тут никто не услышит. Хочу слышать, как она верещит.         Канае сдергивает тряпку вниз — и с взвизгом мотает головой в сторону, когда Рика плюет ей в лицо:  — Я тебе заверещу, урод! Тронешь меня, и почувствуешь, как хрустит сломанная челюсть! — Эта тварь плюнула в меня! — капризно хнычет Канае, вытирая лицо от слюны.  — Заткнись, — морщится Яцуя, садится на корточки и насмешливо тянет, играясь с ножом. — А ты как это сделаешь, со связанными руками?         Стиснув зубы, Рика молчит.  — Держи ей голову. Только смотри не за лицо, а то ещё укусит и заразит бешенством.           Канае наклонилась к ней. Когда до их лиц оставалось несколько дюймов, Рика дернула головой и с размаху ударила мико в лицо, точным ударом лбом прямо в нос.         Раздался хруст или, может, ей показалось, потому что удар был мощный. Канае с воплем отшатнулась и схватилась за середину лица. Из глаз у неё брызнули слёзы. Яцуя — то ли от неожиданности, то ли с испугу — вскочил на ноги.  — Чего ты орешь?!  — У меня кровь идёт!! — хнычущим, противным голосом провыла Канае между всхлипами, распластавшись по полу. — Бо-о-ольно!…         Цокнув языком, Яцуя закатывает глаза, но, заткнув нож за пазуху, подходит к причитающей мико, которая зажимала свой нос, со словами «Ну что там у тебя?».         Пока он возился с Канае, уговаривая её убрать руки и дать ему посмотреть нос, обливаясь потом, Рика ёрзает на месте, косят взгляд на топор, и принимается ползти в его сторону, стараясь двигаться как можно бесшумнее. Но Яцуя удается успокоить мико и убедить её, что ничего страшного с её лицом не произошло быстрее, чем ожидалось. Он поворачивает голову, замечая её поползновения, поднимается на ноги и пинает её в живот, выбивая ударом ноги из неё весь воздух.  — Куда это ты собралась, а? Мы ещё с тобой не закончили. — нависнув над ней, Яцуя говорит: — Но если попросишь прощения как следует, я, может, тебя пощажу.  — Пошёл в жопу. — прошипела Рика. — Не буду я извиняться перед таким дерьмом, как ты.  — Обнаглела вконец?! — рявкнула Канае. — Следи за языком!        Рика посмотрела на неё с откровенным презрением.  — Даже сдохнуть перспектива приятнее, чем всю жизнь жить в шкуре тупого злобного недоумка вроде него.  — Ух ты, — хохотнул Яцуя. — Крутая ты наша. По-моему, нашему подкидышу на все насрать, детка, – сказал он. Рика видела его самодовольное лицо — нелепое, гротескное, как у разряженной мартышки — и её снова окатило отвращением.  — Эй, уродина, я все спросить у тебя хотела, — раздается голос Канае, и Рика отчётливо слышала, как он дрожит от злости. Мико поднялась на ноги, сжимая кулаки, с явным намерением всыпать ей за причиненный ущерб.  — А это правда, что твой пьяница-папаша бросил ваше семейство, а матери пришлось вкладывать уборщицей, чтобы вас содержать? Я услышала, как ты говорила это главе в саду, когда играла с ним в шахматы.  — Да ладно? — Яцуя смеется, словно Канае сказала ему уморительную шутку, словно тут было над чем посмеяться, — Охренеть. Алкаш и поломойка. Я, конечно, знал, что ты деревенская голодранка, но не ожидал, что твои предки самая настоящая шваль!  — Понимаешь, подкидыш? Твое предназначение быть убожеством.  — А твоё? — голос Рики стал низким, и истекавшее из него презрение, казалось, заполнило комнату. — Они в курсе, что твоя мать юдзё? Или забыла им об этом сказать? — Заткнись!!! — подскочив к ней, Канае взяла её за желваки, впиваясь в них ногтями и сдавила, заставляя умолкнуть. Гнев её было настолько силен, что мико чуть не задыхалась. — Я буду лучше, чем мама! Слышишь меня, паскуда?! Я буду жить в столице, а она останется потаскухой в борделе до конца своих дней!  — Что происходит? Что ты ей там говоришь?…        Ответа он не получил, потому Рика укусила её за руку. Канае взвыла и отпрянула, и спотыкаясь, чуть не налетела на стропилу. Она потрясла укушенной ладонью и осмотрела её. Всего лишь красное пятно. Она не прокусила ей кожу.         Ей удалось вскочить, но Яцуя, перерезав сбоку путь, ударил кулаком в ухо. Рика захрипела, сгибаясь пополам. Канае дернула её выкрученные руки вверх. Рика попыталась высвободиться, изо всех сил дергаясь всем телом, чтобы отбиться от мико. Это ей почти удалось, Канае держала не слишком крепко.         Потом Яцуя снова шагнул вперед.  Какое-то мгновение он просто стоял, меряя ее взглядом и, как Рика думала, высматривая место для удара. Горло сдавил страх. Потом сжал руку в кулак и ударил её в живот так, как мужчина бьет мужчину, и почти с той же силой.  Звук был такой, словно кто-то пнул мяч.         Рика, задыхаясь, упала, чуть не потеряв сознание от ошеломляющей боли, успев услышать, как что-то хрупнуло, что-то внутри неё.        Канае, побелев, отпустила её и отпрянула назад. Свернувшись калачиком на полу, Рика с трудом переводила дыхание, перед глазами всё заволокло серой студенистой пеленой. Было больно, было очень больно. Больно, больно, больно, больно.        Яцуя отступил на шаг.  — Хочешь драться? — сказал он. — Хорошо. Дерись.         Рика с трудом встала на четвереньки. Потом на колени. На дрожащих ногах ей удалось подняться на ноги. Яцуя пнул её, как шавку, и всыпал ей несколько ударов, быстро, без передышки. Рика не могла кричать, всё ещё задыхаясь от того удара, и сумела выдавить лишь почти неслышное слабое поскуливание. Еле дыша, хватая ртом воздух, она снова попыталась переступить через боль и поднять себя, но не удержала равновесие, и рухнула, как подкошенная. Ещё несколько секунд она дергалась, пробуя встать, но в конце концов обмякла и неподвижно застыла на полу. — Не хочешь драться? Не хочешь?        Уткнувшись головой в пол, Рика скрючилась, пытаясь хоть как-то защититься.         Канае, остолбенев, пялилась на происходящее выпученными глазами.  — Жалко, — негромко произнес он. — Ну давай же, детка. Дерись. Дерись с нами.  — Замолчи, — прошептала Рика, облизнув губы, каким-то чужим хриплым голосом. К ней наконец вернулась способность дышать, и она, всхлипывая, втягивала воздух. Живот превратился в сплошной пульсирующий болью кровоподтек. — Оставь меня в-в покое.         На неё нахлынула волна тошноты. Голова у неё кружилась; лежа на полу, Рика не вдыхала воздух, а глотала его отрывистыми глотками. Яцуя взял огромные садовые ножницы. Она испуганно втянула в себя воздух, но не успела отползти в сторону: он подошел к ней, склонился, намотал её волосы на кулак и — чирк! — состриг их.          Не в силах пошевелиться, Рика смотрела на свои волосы, лежащие на грязном полу сарая — отрезанные волосы, целый клок. В ушах у неё гудело, голова кружилась, её подташнивало, все тело пульсировало от боли с макушки до пят, но она только и видела, что иссиня-черные обрубки своих волос. Рука дернулась к затылку, но мешала веревка. По щекам без устали текли горячие слёзы. — Знаешь, тебе так гораздо лучше, подки… — Пошёл ты… — Рику затрясло. Если бы не завязанные за спиной руки, она бы его убила. — Пошёл ты, урод! Пошёл ты!        Яцуя, видимо, слетел с катушек окончательно. Канае тоже это увидела и невольно отступила еще на шаг. Он сузившимися глазами обвел сарай, взял со стены резиновый шланг, вернулся с ним и приказал Канае:  — Спусти с неё штаны и трусы.        Рика как заторможенная подняла взгляд от волос и посмотрела на Яцуя. Взгляд Канае испуганно заметался между ними обоими. — Что?…Что ты?… — Что я собираюсь делать? — закончил он за Канае. — А что, непонятно?          Сама не своя от внезапного поворота событий — они собирались вырезать ей на груди мон, а оно вон как вышло — Канае подняла на него слепой, невидящий взгляд с каким-то жалобным выражением в глазах. Словно бы только сейчас поняла, что делает — и словно бы все это время вовсе и не думала ничего делать. Но она сделала. Отступать было поздно.   — Давай, — Яцуя кивнул в её сторону. — Сними с неё, черт тебя подери, штаны с трусами.   — Я… — Канае стояла, открыв рот. Казалось, до нее только сейчас начало доходить, Яцуя потерял голову. Её глаза заблестели. Ей стало страшно. — Я не могу… — Не можешь? — переспросил он, прищурившись. — В смысле, не можешь?         Канае помотала головой.  — Тогда это сделаю я, раз ты ссыкуха.  — Яцуя-кун…  — Что? — он посмотрел на неё, подняв бровь. — Всё-таки нет?         Канае, сжимая ладони в кулаки, стояла, глядя в пол, широко раскрыв глаза — потом закрыла совсем.  — Тогда закрой рот и не мешай, или сама получишь. — он развернулся к ней со шлангом в руках. — Поняла меня?        Канае не ответила. Рика повернула  этот миг они с ней схлестнулись взглядами. Мико словно бы не могла пошевелиться, и Рика видела по её глазам, что Канае не может заставить себя ни присоединиться к Яцуя, ни остановить его, способная только стоять и наблюдать.  — Подкидыш, тебя ждёт херова туча ударов, пока мне не надоест. Если хочешь выползти отсюда живой, то умоляй меня.        Яцуя подошел к ней, перевернул ее лицом вниз, задрал рубашку и спустил с неё штаны. Изо всех сил пытаясь перевернуться, Рика начала извиваться на полу, чтобы он до неё не дотронулся, но Яцуя уже занес руку со шлангом, и тот со свистом рванулся вниз, хлеснув её по оголенной спине.          Рика изогнулась и резко втянула в себя воздух. Из глаз брызнули слёзы, но из неё не вырвалось ни звука. На ее пояснице, прямо над поясом, появилось красное пятно. Яцуя снова поднял шланг.        Хлесь!  — Умоляй, и тогда все закончится.         Рика зажмурилась, сдерживая стон, и считала секунды, переживая боль, чувствуя себя жалкой и беспомощной. Её разум и тело вместе представляли настоящий справочник боли.        Зло скалясь, Яцуя размахнулся сильнее и нанёс новый удар с чмокающим звуком, как будто молотком лупили по толстому ломтю сыра. Стиснув зубы, Рика глушила в себе желание заорать. Потом четвертый удар, пятый, шестой, без малейшего промедления, друг за другом. Слёзы текли градом, беззвучно, сами по себе. Спина горела огнём, боль становилась почти нетерпимой, но с ужасом думала о том, что ей придется умолять о пощаде даже со знанием, что если не сделает этого, то Яцуя не оставит на ней живого места. Борясь с болью и отчаянием, Рика дрожала, словно стояла голышом на жестоком зимнем ветру, но, упрямо стиснув зубы, молчала.         Открыв глаза, она увидела, как Канае таращится на её вспотевшее, искаженное лицо. Ее глаза дрожали и тряслись в глазницах. — Яцуя-сан… Можно я?         Она почти ослепла от боли, когда услышала голос мико, а потом — Яцуя, в котором звучала ухмылка. Он отдал ей шланг и отошел в сторону.         Канае села сбоку от неё и наклонилась. Рика почувствовала её пальцы на своей спине, холодные и липкие, несмотря на духоту в сарае. Покосив взгляд, она попыталась выхватить её взгляд. Может быть, попросить над ней сжалиться, но не могла разомкнуть губы, заставить себя умолять после всего.         И вдруг Рика ощущает, как узел на онемевших руках слабеет. Сердце  подскочило к горлу и забилось где-то посреди глотки. Неверяще замерев, она слышит, как Канае пыхтит, дрожащими пальцами освобождая её. Её лицо с огромными глазами в полумраке маячит белым пятном. Рика просто поверить не могла.         Мико её спасала.  — Канае…  — Заткнись, — зашипела Канае, едва размыкая губы. —  Это не ради тебя. Как только встану, вали отсюда, пока он тебя не убил. Поняла?         Она не верила своим ушам. Ей удастся выбраться из этого грязного сарая с помощью мико. От неверия и волны облегчения откуда-то изнутри прорывался смех, и Рика закусила губы до крови, но они все равно изогнулись. Канае хмуро на неё взглянула.  — Чему ты улыбаешься?  — Просто поверить не могу. У тебя есть сердце.  — Ты что там делаешь? — позвал Яцуя, которому надоело ждать.  — Проверила веревку. Мне показалось, подкидыш её разболтала.         Солгав, Канае поднялась на ноги, стиснув в руке шланг. Сдвинув брови и скрестив руки на груди, Яцуя подошёл к ней, взглянул ей в лицо, словно заподозрил что-то неладное. Его глаза уже не сверкали так безумно, но взгляд был пристальным, немигающим.  — Ну давай, — сказал он с нажимом, приблизив лицо к её, как гиена, обнюхивающий падаль. Канае стояла с опущенным взглядом, сжимая шланг с такой силой, что костяшки её пальцев стали сального цвета. Её будто подменили: испуг, беспомощность, отчаяние. — Что стоишь? Ты же сама захотела ей всыпать. Или передумала? Жалко заморыша стало?  — Нет.  — Тогда чего мы ждем, м? Если стало жалко, то можешь занять её место. Прочувствуешь, какого ей. Я могу это устроить. Ты знаешь, что могу.         С этими словами сжал её руку пальцами, впиваясь в её кожу, ожидая, когда Канае заплачет. Мико задрожала, но не издала ни звука. Она словно бы отключилась. Будто ей оставалось лишь ждать и надеяться, что ему это наскучит, и он оставит её в покое, но потом что-то прошептала, и он её отпустил. Её это поразило. Рика была уверена, что Канае начнет рыдать и умолять Яцуя, как только ей сделают больно.         Пора действовать. На пробу пошевелив кистями, Рика поняла, что Канае лишь слегка попустила узел, но основные петли все еще были крепкими — на большее у неё не было времени. По телу прошлась волна жара. Сердце у неё билось настолько часто и быстро, что эхо от его ударов слышалось в ушах. Руки затекли, каждое движение приносило ощущения, будто миллион лезвий тычут её под кожей.        Дальше все происходило очень быстро.        Вывернув запястья, Рика потянула руки изо всех сил, заскулив, высвободилась и вскочила на ноги. Яцуя пребывал в ступоре не дольше секунды, а потом взревел: — ДЕРЖИ ЕЁ!         Выронив шланг, Канае бросилась в сторону, к стене, словно не слышала. Вместо того, чтобы кинуться из сарая вон, Рика, оттолкнув мико, бросилась на Яцуя, вцепившись в него, как разъяренный тигр. Под её тяжестью его колени подогнулись, и он повалился на пол. Канае вскрикнула, отступая, споткнулась и свалилась на мешок с грунтом, задев ногой стоящее ведро с садовыми инструментами.        ББАБ-БАХ!         Поднялся страшный шум. Послышался топот как будто чьих-то ног и писк. Мико завертела головой и увидела возле газонокосилки серую тушку с хвостом, которая, замерев, обнюхивала что-то — крысу.  Завизжав, Канае вскочила с мешка и унеслась прочь.         Рика схватила нож и ощутила, будто какая-то стихийная сущность впилась в её спину, рванулась внутрь, освобождаясь и становясь ей, какой-то черный вихрь, сотворенный за время пребывания в поместье. Посмотрела на него.  — Ты что, решаешь, не убить ли меня, заморыш?        Яцуя посмотрел на неё, задрав подбородок. Наверное, он ожидал ненависти. Но ненависти он не увидел. Ни грани сочувствия, ни грана жалости. — Не льсти себе. Я желаю смерти тем, из-за кого ты одарил меня этой поганой кличкой. Вы с Канае в это число не входите.         Рика задумалась, как далеко все может зайти и чем закончиться. Размышляла об этом отстраненно, будто решал задачку по математике, пока не бросила нож на землю и отшвырнула его ногой в его сторону. —  Так больше продолжаться не может. Ты меня уже достал. Не знаю, почему вы хотите от меня избавиться, но вы не оставите попыток выжить меня отсюда. Но у вас ничего не выйдет, понятно?          Яцуя на это только ухмыльнулся.  После этого он на неё набросился,  схватил и отшвырнул к стене. Рика ударилась головой об газонокосилку. Щеку внезапно охватило пламя. По ней потекла кровь. Прежде, чем она успела подняться, он подскочил и собирался шмякнуть её головой об стену, но она оказалась проворнее и откатилась в сторону, к холщовым мешкам в углу, поднялась на четвереньки и засучила ногами. Яцуя бросился за ней, схватил её за лодыжку — Рика рухнула плашмя на живот, свернулась клубком, защищаясь, он снова пнул, и еще раз, потом схватил руки и оторвал их от лица. Рика брыкалась, но Яцуя был сильнее. Он оседлал ее, прижал руки к земле. Она бешено извивалась под ним, как животное, угодившее в ловушку, и ударила его по ногам так, что он с воплем удивления и гнева отшатнулся; рукой Рика нащупала рядом с собой какой-то металлический, тяжелый предмет — им оказался секатор. Она схватила его и, не тратя ни времени, ни сил на размах, ударила его, но дотянулась лишь до голени, но и этого было достаточно — взвыв, Яцуя отскочил от нее с очумелыми глазами. Левую ногу до самого бедра пронзила боль. Лезвие секатора довольно глубоко рассекли ему кожу, и оттуда хлестала кровь.  — Я тебя убью, — сообщил он ей.         Рика заставила себя подняться. Лицо было пепельно-серым, но собранным. Она решила, что это её шанс на побег, и понеслась вперед, но Яцуя, будто озверев,  дотянулся до её чахлой грудки, намотал ворот рубашки на кулак, ударил головой об пол. Ударив его затылком в лицо, она снова попыталась сбежать, но он вцепился ей в волосы, рванул её голову назад рывком и швырнул в стену.          Раздался глухой стук, словно кто-то уронил тыкву. Дикая боль ослепила её, в глазах потемнело, в ушах загремели набаты. Рика съехала по стене. Оглушенная, она лежала на полу, с трудом приходя в себя, горячая кровь струилась у неё из носа. Вдохнуть не хватало сил. Она была вся в синяках, лицо и плечи в ссадинах, рубашка и штаны порваны, локти кровоточили.  Она не шевелилась. Рваные растрепанные волосы закрывали лицо. Единственным звуком, нарушавшим безмолвие в сарае, было их тяжелое дыхание.        Яцуя снова бросился на неё, взял за обрубленные волосы, которые обкорнал ножницами, и рывком потянул к себе. От боли у неё в голове все словно взорвалось. Вскрикнув, Рика схватилась за голову, и стала извиваться всем телом, как уж на раскаленной сковородке, пытаясь вырваться. — За чей счёт ты, по-твоему, живешь, а, паразитка?! Ты жрешь, спишь и ходишь в одежде, за которую платит мой отец! Он зарабатывает деньги, чтобы обеспечивать деревенскую падаль вроде тебя и твоего калеки!         «Ах ты сука. Тварь неблагодарная».       За что? За что ей это всё? Неужели она это заслужила?        Бросив её на пол, он сел на неё, придавливая к земле  — его кулак так и мелькал, нанося удары по её распростертому телу. Рика извернулась под ним, ударив коленом в живот. Теперь он был внизу, но оказавшись под ней, Яцуя вцепился в её рубашку, опрокинул с себя, схватил ее за руку и заломил за спину, вдавливая лицом в землю так, что ей с трудом удавалось дышать. Они боролись как дикари. Хотя нет. Не дикари. Конечно же, не дикари. Они были гораздо хуже. Скорее они были чем-то вроде диких собак.         В ней вырабатывалось нечто вроде невосприимчивости к насилию, что позволяло ей отвечать ударом на удар. Она царапалась, она лягалась, она отвешивала оплеухи. Как будто это было нормально. Яцуя был в разы тяжелее и сильнее. Он ударил её ногой под дых. Рика задохнулась проглоченным вздохом, и попыталась быстро подняться, но не удержала равновесие. Ей удалось откатиться в сторону. Не помня себя, Рика закричала не своим голосом — так громко, что в ушах зазвенело, чуть не лопнули голосовые связки:  — ПЕРЕСТАНЬ! ПЕРЕСТАНЬ! ОСТАВЬ МЕНЯ В ПОКОЕ!  —  Заткнись! – заорал Яцуя. – Сейчас же заткнись, мать твою, заткнись, сука, ПРЕКРАТИ ОРАТЬ! — Отвали, урод, отвали от меня!! Я всё расскажу твоему отцу! — Тяжесть тела расплющила ее, она извивалась и колотила его по спине кулаками, царапалась, укусила за плечо. Яцуя сел ей на живот, который болел уже очень сильно, и собирался схватить её за горло, как её крик вновь сотряс воздух в сарае:  — Думаешь, он станет тебя слушать, падаль?!  — Если б так, то ты бы не набросился на меня, как в жопу ужаленный, мразь! — выплюнула Рика, оскалив зубы.        Она говорила резким и грубоватым голос, которым говорили в её городе. Это был голос человека «из бедного квартала», как сказали бы люди, жившие в более благополучном месте и с большим достатком. Рика слышала в своем голосе сердитый, гортанный голос отца, когда он напивался и впадал в буйство. Это был голос пьяницы в теле распущенной драчуньи, неотесанной деревенской оборванки, той, кто могла запросто запустить в голову обидчика камнем, врезать ему коленкой между ног и изрыгать потоком грязную брань. Рика в жизни не выражалась, как голытьба. Ей захотелось прополоскать рот с мылом. Услышав от неё подобные слова, мама бы её убила, всыпала ей по первое число.         Они оба тяжело дышали. Его горячее дыхание обдавало её щеку, ощущался затхлый запах пыли, земли и пота — грязный, скотский запах. Его руки потянулись к горлу, но слишком медленно. Рика сопротивлялась, и так успешно, что приводил его в бешенство. Она слышала, как тяжело он дышит от усилий. Руки сомкнулись, передавив горло. Ноги её задергались. Пальцы, вцепившиеся в его запястья у горла, побелели. Собрав оставшиеся силы, Рика со всего маху двинула его в живот обеими ногами. Яцуя захрипел. Хватка на горле ослабевает, и он падает, откатываясь в сторону.         На мгновение повисла тишина, нарушаемая лишь срывающимся с губ тяжелым, хриплым дыханием. Обстановка напоминала зловещее затишье перед последним жестоким порывом бури. До чего же это всё было не похоже на неё, все это дикарство, возня на грязном полу в сарае, драка, крики, ругань. Да, совсем не похоже — на прежнюю неё. Но теперь она осталась одна в этом мире. Её самые близкие люди мертвы, а для тех, что остались, её существование не имело важности, Рика только-только начинала понимать, что в ней надломилось, и теперь тем, кем была раньше, она больше быть не могла. Это было невозможно, и потому прежняя она потихоньку рассыпалась на мелкие обломки.         Жизнь её будет следовать по пути, усеянному отбросами: кровью, костями, грязью и болью, и жизнь эта научит её многому. Ей ещё предстоит познать себя до самого кромешного дна, и вскоре осознать, что главный дар, подаренный ей этой жизнью, будет не только размывать её границы морали, но и наделит её одной вещью, определившей её судьбу и судьбу многих людей.        Правом не чувствовать вину.        И отдаленные отголоски этого права разжижали, уносит прочь все, что ему сопротивляется. Рика встала на четвереньки. Несмотря на боль, она почувствовала, как откуда ни возьмись по телу начинает ползти нездоровое возбуждение — оно начиналось от внутренней стороны лодыжек, поднималось по икрам, проходило сзади под коленями, подползало к бедрам и расходилось мурашками вверх, отдаваясь щекоткой в затылке. И внезапно все перестало выглядеть чем-то ужасным, чем-то диким, чем-то непозволительным.         Кровь все еще сочилась у неё из носа. Рика прыгнула на Яцуя, обхватив за шею. Тот закряхтел и рухнул на пол вместе с ней. Он попытался сбросить его, но она, усевшись сверху, вцепилась в него мертвой хваткой. Яцуя выбросил руку вперёд, чтобы схватить нож. Рика схватила его руку, выкручивая в сторону, и со всей силы двинула локтем промеж лопаток, чтобы не дать ему дотянутся.  — Сука проклятая! — взревел Яцуя. На губах у него выступила пена.        Он стряхнул её с себя и двинул ногой в живот, так, что она едва не задохнулась, и собирался ударить в голову, но она успела сгруппироваться и защититься, обхватив её руками. Дыша с присвистом, Яцуя стоял на коленях и смотрел на неё сверху вниз. Маленькое худощавое тело распластано перед ним на полу, лицо искажено бешеной злобой. — Вы никогда не будете одними из нас, гребенные деревенщины, ты всего лишь мелкий, уродливый заморыш!…        Всё побелело у неё в глазах, а внешний мир стал чернее черного. Рика со всего размаху врезала ему в пах, валя на пол. Яцуя выпучил глаза от боли и взвыл, как раненый зверь. Она подползла к мешку, дотянулась до ножа, схватила рукоять и набросилась на него, навалилась сверху, замахнувшись. Пытаясь высвободиться, Яцуя выставил руки перед собой, защищаясь, и лезвие криво рассекло ладонь до крови. Он вскрикнул и принялся изворачиваться под ней; оседлав его, Рика с силой уперлась коленями ему в плечи, ударила его кулаком в лицо, коротко, прямо в челюсть, и приставила нож к его горлу, вжав прямо в кадык. Лишь почувствовав острое лезвие у глотки, Яцуя перестал сопротивляться, замерев от ужаса, но самообладание её рассыпалось в прах  — башню, как сказал бы Нацуки, у нее вконец сорвало:  —  ЗАТКНИСЬ! ЗАТКНИСЬ! ЗАТКНИСЬ!       Она визжала как полоумная. Замерев, Яцуя с ужасом глядел на нее. Наверное, со стороны она выглядела, как буйнопомешанная. Лицо его распухало прямо на глазах, правый глаз уже заплыл. Он затрясся, ощущая лезвие у горла. Бритвенно-острая кромка врезалась глубже. Кровь каплями стекала с шеи, марая воротник.  — Ты… Ты… — Рика, задыхаясь, сжимала нож за рукоять и, содрогаясь от гнева, наставила на него палец. Глаза у неё, сверкавшие во тьме, стали совершенно дикими, сумасшедшими — они были широко раскрыты и безжалостны. Из носа стекала кровь, она чувствовала во рту её ржавый привкус. — Не смей оскорблять мою семью. Не смей открывать свой вонючий рот в их сторону. Не смей называть Такахаси калекой, ты, чудовище. Ты чудовище. Слышишь меня, ты, злобный выродок? Ещё раз, и это я тебя как следует проучу. Я устрою тебе ад. И если ты ещё хоть раз… тронешь меня… хоть пальцем… я тебя зарежу. Клянусь тебе. Я отрежу тебе голову. Ты понял?         Молчание, нарушаемое тяжелым дыханием в унисон. От напряжения у неё на шее вздулись жилы, а по лицу градом катился пот. Он вызывал у неё чувство омерзения, как жирная сколопендра, которую не хочется, противно давить. Яцуя таращился на неё снизу вверх, и Рика наконец-то видела в них неподдельный страх. Это было приятное чувство — как избавление.  — Я не слышу. — молчание: — НЕ СЛЫШУ!         Кивок. Еле заметный. — Ты помни, что всё-таки мой дядя убийца, так что… есть в кого.         Внезапно помещение заполнилось запахом мочи. Рика едва сдержала смех. Он обгадился — обмочился, как младенец, и она подумала: вот именно так оно и должно быть.        Она убрала нож. Сглатывая, Яцуя приложил ладонь к горлу. Пальцы окрасились кровью. Он хотел, чтобы мерзавка провалилась к чертовой матери. Чтобы исчезла с лица земли. Он проигрывает ей, снова выставляет себя на посмешище, снова, снова и снова. Ее существование бесило до невозможности. Он думал, что на этот-то раз проучит её, но эта голодранка вновь уложила его на лопатки. Они сидели в темноте, и от этой черноты серые глаза мерзавки делались пугающими. Он знал, что мог бы сбросить её с себя, сдавить ей глотку или отходить до полусмерти — но он боялся. Теперь он боялся её по-настоящему.     — Иди на хер. — процедил Яцуя. — Идите на хер, вы оба, ты и твой увечный… — он умолк, побоявшись сказать «ублюдок», пока в её руке был нож.         Поразительно, как в нынешнем положении у Яцуя остался ещё какой-то гонор. Рика была уверена, что после такого-то унижения он не решится открыть рот. Скривившись с отвращением, она наклонилась к нему — казалось, та рассматривает что-то отвратное и зловонное, во что вляпалась на тротуаре.     — Да нет. На хер пойдешь ты. — прошипела Рика и плюнула ему в лицо. По лицу Яцуя прокатилась судорога, но он не пошевелился.         Яцуя, загнанный в угол, глядел на неё, как зверь. Гнев, ненависть и одиночество, — все это рычаг, ждущий касания пальца и готовый стереть мир в прах, но во всех этих чувствах присутствует вкус победы, которое проникало в неё, словно какой-то яд. Тяжело дыша, Рика слезла с него на кое-как гнущихся коленях, крепко сжимая нож в руке, и краем глаза заметила обрезанные волосы, валяющиеся на полу вместе с ножницами, как какое-то чудище, обакэ, на вроде бакэдзоури или каракаса, выползшее из тёмного пыльного угла под покровом ночи. Теперь, когда ей не было так больно, она обрела толику прежней непокорности.  — И не трогай своего брата, мразь.  Годжо этого не заслужил. Он в сто раз лучше тебя, но твоя мамаша почему-то носится именно с тобой. — прохрипела Рика, вытерла грязным рукавом его от слизи и крови. Презрение в ее голосе обжигало слух Яцуя как кислота. — А вот папе ты своему, гляжу, не нравишься. — Закрой пасть, тварь! — глухо произнес Яцуя.         Рика вскинула голову и увидела, что Яцуя отвернулся. Прищурилась. На его лице отразилось смятение. Оно исказилось от… злости? Или от боли? В темноте видны были только очертания, но ей почудилось, что он сцепил зубы. Рика почувствовала, как её сердце подскочило и с силой застучало — с новой, мрачной, жестокой силой радости открытия, а с ней — мысль, мощная, смертоносная, полная ненависти. — Ты чего это? — Рика обошла его с другой стороны и, уперев руки в колени, наклонилась. Яцуя следил за ней, как волк, пойманный в ловушку. Напряжение, возникшее в воздухе, казалось, вот-вот загудит. — Обидно, что он за тебя тогда не заступился? Хотел, чтоб всыпал мне и заставил просить прощение, как мама? — Губы его сжались ещё плотнее, глаза заблестели, и она поняла: он вот-вот взорвется.         Рика слышала свой голос — хриплый, грубый и таящий в себе какое-то бессмысленное веселье. На мгновение в нём проглянула уязвимость. Яцуя дернулся, поднял руку, сжатую в кулак, замахиваясь, по-видимому, чтобы врезать ей; Рика подняла нож, не сводя с него немигающего взгляда. Неподвижность, что от неё веяла, как будто говорила: ну, рискни, давай. Давай, рискни, попробуй шелохнуть хоть пальцем, увидишь, что будет.  — Бедняжка ты мой. — проговорила она. Почти сочувственно. — Обидно тебе? Поэтому злишься?         Она могла не продолжать. Этого было и не нужно. Хватило её интонации — как она это произнесла. Яцуя глядел на неё ненавистью. Его слезы мешались с кровью. Его руки дрожали от того, как он хотел на наброситься и удушить её, но не шевелился, будто невидимый тяжелый ботинок давил ему на грудь, прижимая к полу.         Она говорила ужасные вещи, но вина ощущалась не больше, чем если бы осу раздавила. Осу, которая её ужалила. Она думала: до чего же легко ранить человека. Не обязательно физически. Достаточно просто найти и изо всех сил пнуть что-то, что болит у них больше всего на свете. Эта мысль, появившаяся среди прочих, стала почти что откровением.    — Больно? — спросила она, глядя на него— Надеюсь, что да. Надеюсь, тебе сейчас очень больно. Ну ничего. Беги к мамочке. Уж она-то сопли тебе подотрёт.  — В отличие от твоей. — процедил Яцуя.   — Моя мама в могиле, подонок.        Ее голос был сер, как и чувства. Ощущение было такое, словно из неё выкачали всю кровь без остатка. Выпрямившись, она выбросила нож из в сторону, чтобы Яцуя не успел до него дотянуться и на негнущихся ногах вышла из сарая вон.          Едва видя, куда идёт, Рика, задыхаясь, шла по тропинке к поместью, но на середине пути ей пришлось остановится у древнего огромного кипариса. В ушах у неё звенело, глаза едва что-то различали. Грудь сдавило, сердце со страшной силой колотилось за ребрами. Рика схватилась за голову, не зная, как угомонить этот звон, как совладать с собой. То безумное неистовство, что захватило над ней власть, отступало, приходило осознание, что же она наделала. Мысли о том, что случилось, картинками  прокручивались в голове снова и снова, подобно заезженной пластинке. То, как приставила нож к горлу Яцуя.         Ей стало страшно. Рика опустила взгляд на свои руки, которые дрожали, то ли от напряжения, то ли от того, что её разум пытался принять тот факт, что она хотел убить Яцуя. Она правда хотела его убить. Он вызывал у неё презрение. Он жестокий и злобный задира. Из тех, кто выслеживает слабых и тихонь и измывается над ними. Но она ничем не лучше него.         Ночь была безветренной и ясной. В небе ярко светила крючок зарождавшейся луны. Совершенно убитая, Рика стояла, переводя дух. Душу заполняло ничто, непроницаемое даже для страха перед будущим. Она не знала, как долго простояла. Достаточно долго для того, чтобы услышать, как шуршат по стене дома ветви шелковицы на ветру, как у ручья квакают лягушки и стрекочут цикады в лесу. Достаточно долго для того, чтобы её глаза привыкли к темноте и чтобы обычные, нормальные  рулады цикад и лягушек успокоили её. Вода в озере серебрилась в лунном свете.              Привалившись к стропиле, Рика прикрыла глаза. Под закрытыми веками яркие стеклярусные капли света разлетаются, как конфетти, растекаются масляными разводами. Потом попробовала сделать шаг, зацепилась за каменный торо и повалилась в траву.         Ей показалось, что грудная клетка  взорвалась болью. Рика принялась отчаянно бороться с чернотой обморока. Некоторое время она лежала, тяжело дыша, не в силах пошевелиться. Вся она, с головы до ног, превратилась в сгусток мучительной, пульсирующей боли. Каждый раз, как Рика делала вдох, в нее что-то злобно вонзалось, а шею заливала кровь из ободранной щеки.      Наконец она заставила себя подняться на ноги и захромала к бамбуковой роще. Почти добравшись дотуда, она вцепилась в столбик перил беседки, опустив голову, — волнами накатывали слабость и головокружение.        Спустя некоторое время шок и обнаженный ужас сменился волнением — волнением от того произошло.        «Нельзя было этого говорить. Нельзя было так говорить про его отца». Это было подло. Гадко. Отвратительно. Она отвратительная. Она просто голову потеряла, наваждение какое-то. Что на неё нашло?        «Ты хотела сделать ему больно и сделала. Что хотела, то и получила».       Кружилась голова, её шатало, и ей пришлось опереться рукой на стену тясицу. Рика провела языком по зубам — вроде, все на месте, нигде не кровило, потом потрогала висок и шикнула, отдёрнув руку. Глубокая ссадина на лбу, оставленная после удара об тумбочку, жгуче пульсировала.        Она стояла так целую вечность, смотря на свои босые ноги. Кровь текла у неё из носа и капала с подбородка. Сердце колотилось часто-часто. Рика прижала руку к груди. Лодыжку защекотало — кто-то легонько её ужалил. Не встретив сопротивления, насекомое куснуло её сильнее. Рыжие муравьи. Класс. Пришлепнув муравья, который забрался ей уже на икру, Рика шмыгнула, вытерла губы о плечо окровавленной рубашки и пошла вперед.          Держась за ребра, она попыталась вздохнуть, но захлебнулась воздухом. Окружающий пейзаж, набирая обороты, вращался нелепой каруселью, вызывая тошноту и желание зажмуриться.         Свалюсь, Матерь Божья, сейчас свалюсь.       Все тело ныло, каждый шаг давался ей с трудом, но она только крепче сжимает челюсть, стараясь перераспределять свою боль и идти вперёд. Нельзя отрицать, что кое с каким своим бедам она самолично приложила руку. Где-то ей следовало быть поумнее, посдержаннее, проглотить гордость, промолчать, уступить, стерпеть, наплевав на принципы — как выяснилось, те необязательно являлись хорошим руководством к действию, и пока чаще всего они ей даже вредили. Не так давно она дала себе зарок, что станет образцом послушания, непритязательности и услужливости, что покорно ляжет к ногам хозяина, пресекая себя от любой попытки привстать, закупорит внутрь себя всю энергию своего упрямства и строптивости. Но у неё ничего не получалось. Она не справлялась, с каждым днём всё становилось только хуже. Она искренне пыталась, но с каждым днём ей становилось все  сложнее различать, что хорошо, и что плохо, что правильно, а что нет.         Рика была далеко не из тех, кто роптал на судьбу и жалел себя, но её не отпускало чувство, что жизнь её с первого дня в Тансене проходила в бесконечном режиме адаптации, как в компьютерной игре, когда ты бежишь, преодолевая препятствия, а на твою голову бесконечно сваливается что-то, от чего нужно уклонятся.         Прихрамывая на одну ногу, Рика поволокла свое тело к ныне единственному человеку, который не отказал бы ей в помощи.        Услышав стук сёдзи, Морена вздрогнула и проснулась. В первые мгновения ей показалось, что стук ей послышался во сне, и приподнялась на локте, покачиваясь в полудрёме и прислушиваясь к тишине.         Прозвучал стук, на этот раз громче. Нет, значит, не показалось. Отбросив одеяло в сторону, она поднялась с футона, переступила через пустующий футон своей соседки, вышла в коридор и поплелась к выходу, прикрывая ладонью зевки.         Рика подняла кулак, чтобы снова постучать, как сёдзи с шуршанием раздвинулись в сторону, заставив её отскочить, и увидела на пороге Морену —  совсем ещё сонную, привалившуюся к косяку, в юкате, накинутой на ночнушку, босая, с взлохмаченными волосами.  — Боги, кроха?… — осипшим голосом спросила служанка, сослепу щурясь, потерла глаза. — Ты что тут делаешь? Что стряслось?  — Морена-сан, пожалуйста, простите, что беспокою вас, но мне очень нужна ваша помощь.  — Да что такое? А который час? — Морена зачем-то похлопала себя по карманам, потом вспомнила, что часы-то у неё на запястье, посмотрела на время. — Что? Половина второго… Ох, Господи, ну да, конечно, темень ещё вон какая... Рика, я не пойму, что случилось? Ты почему не в своей?…         Светила луна — всего-то полумесяц, но кое-что было видно — и видимо, в этот момент свет упал на её лицо или на шею, или на руки — или на всё вместе сразу, и объяснять Рике ничего не пришлось.       Служанка широко раскрыла глаза, что брови уползают вверх, почти до корней волос. Видно было, что зрелище сняло с неё сон, как рукой.  — О боги… Силы небесные, что с тобой?… — Нет, — Рика подняла руку, прерывая её, и оперлась об створку, кривясь от боли. Её до сих пор трясло от всплеска адреналина. — Давайте не будем, ладно? Не сейчас… Как-нибудь потом, честное слово.  — Рика, послушай меня…         Но она замотала головой. Она не могла ничего сказать ей. Может, от того, что просто смертельно устала, устала от Яцуя с Канае, устала от боли и вообще от всего.         Морена пристально поглядела на неё, пытаясь понять, что у неё на уме. Не говоря ни слова, Рика стойко держала её взгляд. С того дня, как она подкинула Яцуя в комнату щитомордника, служанка  всегда смотрела на неё так, словно пыталась прочесть её мысли. Годы спустя, в памяти Морены ещё не раз всплывет этот самый момент — каждый, когда Рика будет приходить к ней на порог, как сейчас, с той же молчаливой просьбой в глазах не задавать вопросов. — Ладно… — пробормотала служанка. — Ладно, разберемся. Заходи. Давай.         В комнате царил полумрак. Было прохладно и тихо. Пахло лекарствами, травяным тоником, ветивером, ментоловой мазью и пылью. Слышался убаюкивающий стрекот вентилятора, который поворачивался то направо, то налево, колыхая занавески. На общем деревянном туалетном столике разложены вещи: крем для лица, шпильки в стеклянной баночке, подушечка для иголок, чехол для очков, бакелитовый гребень, оплывшая ароматическая свеча, раскрытый «Великий Гэтсби» обложкой вверх и одна-единственная помада — скромное, неприметное семейство выстроилось аккуратно, будто для группового снимка.         Морена включила стоявший возле футона торшер, повернулась к ней. По спине у неё прошелся холодок. На лице у неё нет живого места: под носом запекшаяся корка крови, как и на жуткой крючкообразной ране на лбу, порванная рубашка почернела от крови —  основном уже подсохла, но не везде, кое-где проступала сквозь ткань, свежая. Она чуяла её запах — медный, жестяной, соленый. Но в шок её привело не это, а то, что на голове — волосы. Вернее сказать то, что от них осталось.         По молчанию Морены и выражению лица Рика поняла, что все плохо, хотя служанка ещё не произнесла ни слова.  — А где Нанао-сан?  — В поместье... Сегодня ночью её смена.  — пробормотала Морена, не отрывая взгляда от изуродованной головы. Казалось, волосы покромсали ножом, обкорнали, как хотели: где-то свисала более длинная прядь, где-то, у висков, короткая, чуть ниже подбородка, а на затылке торчало несколько длиной всего в два или три дюйма. Это выглядело безобразно, хуже, чем безобразно.   — Извините, Морена-сан, — жалко промямлила Рика, переминаясь с ноги на ногу. — Извините, что потревожила, мне не к кому было идти, кроме вас.  — Извинить? — тупо переспросила Морена, глядя на неё так, будто она спросила у нее про какую-то незнакомую книгу. — За что?  — Пожалуйста, не выгоняйте меня. — Это ещё что? Тебя — выгнать? Куда я тебя выгоню? — нахмурив брови. — Ну-ка, не глупи. Так. — Морена втянула воздух через нос. — Так. — она заозиралась по сторонам с рассеянной, расфокусированной напряженностью, как мама, бывало, когда не могла чего-нибудь отыскать. — Снимай одежду. — приказала Морена. — Потом все мне расскажешь.         После приказа раздеться Морена видит, как у Рики на лице появилось испуганное выражение.  — Да н-нет, это вовсе…  — Раздевайся. — та не пошевелилась. — Не заставляй меня повторять дважды.         Рика нехотя стянула через голову рубашку, за ней штаны, оставшись в белом хлопчатобумажном белье.         Морена на секунду зажмуривает глаза, потом открывает их, словно не хочет видеть то, что видит — порезы, ссадины и царапины на ногах скрещивались, опускаясь вниз с острых коленок до самых лодыжек, на плечах и запястьях синели свежие кровоподтеки. Самые большие, на животе и ребрах, расползались под кожей страшной синевой распада, плесени. Ей показалось, что Рика плачет, но она не плакала.         Ухватившись руками за спинку стула, Морена молча смотрела на неё, примечая все синяки и ссадины; Рика заметила, как побелели у неё костяшки пальцев.  — Что, плохо?  — Не настолько плохо, как тебе кажется.  — стараясь сохранить невозмутимое выражение на физиономии, чтобы не пугать ребенка, ответила и закатала рукава, потянулась, чтобы потрогать шею Рики там, где она распухла. — Садись на футон.         Рика подчинилась. Служанка вышла из комнаты и вернулась спустя минуту с тазиком с водой, полотенцем и тюбиком мази. Смочив полотенце в воде, Морена села перед ней на колени, опустила её ноги в таз, смыла с босых стоп грязь, песок, прилипшие листочки. Ощущая страшную неловкость от того, что служанка обмывает ей ноги, Рика простестующе попыталась её отстранить, но она пресекла поползновения суровым взглядом.         Закончив, Морена сменила в тазе воду, заполнила её чистой и принялась с осторожностью промывать ранки одна за другой от запекшейся крови и прилипшей грязи, продвигаясь от лодыжек вверх. Когда она добралась до кровоточащий ссадины под коленкой и принялась вычищать из неё грязь, Рика, отдернув ногу, зажмурилась и шикнула.  — Я знаю, щипет. Потерпи, кроха. Осталось ещё чуть-чуть.  — Простите…  — Ты-то тут причём. Тебе больно. Ты не должна за это извиняться.  — Нет я… Про другое. Прости, что впутываю вас во всё это… достаю свою своими проблемами, всё время чем-то беспокою… — Кроха, — Рика умолкла. Морена легонько обхватила ладонями её лицо, чтобы не задеть ссадины. — Мне в радость видеть тебя в любое время, с чем бы ты не пришла. Но хочется, чтобы ты всё-таки приходила ко мне целой и невредимой. — отозвалась служанка со вздохом. — Что случилось?  — Морена-сан… — Не Морен-кай. Я тебя слушаю.         И Рика ей объяснила. Рассказала про то, как Яцуя с Канае решили её «проучить». Ей потребовалось на это минуты три, всего-навсего. Она хотела опустить последнюю часть, ту, что с ножом, но решила быть откровенной до конца.        К этому моменту Морена втирала в одну из ссадин оранжевую мазь, пахнущую йодом, и услышав о том, как она приставила его к горлу Яцуя, пригрозив его зарезать, остановилась и взглянула на нее — без осуждения или укора, скорее с некоторым пониманием, под которым, однако, не пряталось никакого одобрения.  — Пожалуйста, не рассказывайте никому, — попросила Рика, глядя на служанку.        Морена с шумом выдохнула, было видно, что она чертовски зла. В комнате стоял терпкий и резкий, металлически-ржавый запах крови, в ведре, стоящем рядом с Мореной вода окрасилась в нежно-красный цвет, рядом валялась горстка марлевый салфеток, бинтов и пластырей.  — Я подумаю над этим.  — Морена-сан!  — Молчи, Рика, просто молчи. — процедила Морена. «Сраный Яцуя! — подумала она, — Из-за него всегда все через жопу! Придушить бы этого уёбка. И эта мелкая…».         Морена ощутила стыд за то, что думала так о детях — Яцуя с Канае, в сущности, были ещё детьми — за то, что назвала их этими словами, но злость была сильнее, чем мораль. Она не понимала, от чего всех детей считают невинными. На самом деле нет. Они не невинные. Они точно знают, что им надо, и не успокоятся, пока не получат этого. Все самые мерзкие люди, которых она знала, — точь-в-точь большие дети.          Промыв и обработав каждую рану, Морена ухватила Рику за грязную ладошку и провела её через темный коридор в ванную. Выкрутила оба крана над раковиной и сунула ей кусок белого мыла.  — Держи-ка, кроха. Умой лицо и руки… сначала руки. Так, а теперь повернись ко мне… Вот так. — служанка намочила полотенце, промокнула им её лоб, щеки, стирая с кожи засохшую кровь и пыль, провела им по горлу и по шее, стараясь не давить там, где синяки, чтобы не причинить боль. Рика в это время просто стояла, позволяя ей делать с собой всё что угодно. — Не больно? — Она мотнула головой, нет, мол. — Честно?  — Нет, не больно. — соврала Рика. — Спасибо, Морена-сан, — сказала она очень тихо.        Морена бросила полотенце на пол, на которой кровь застыла ржавыми очертаниями континентов. Отведя её обратно в комнату, служанка ушла и вернулась спустя какое-то время с какой-то одеждой.  — Пижаму я твою выбросила. То, что от неё осталось носить нельзя, только на тряпки. Надень пока вот это.        Рика взяла протянутые вещи и уставилась на мальчиковую майку с короткими рукавами и холщовые штаны.  — Это чье?  — Племянника одной служанки. Они чистые, если ты об этом беспокоишься.  — Нет, нет… Спасибо, — поблагодарила Рика.  — Не за что, — ответила Морена. Они помолчали. Она заметила, что Рика избегала смотреть на неё. — Давай ты что-нибудь съешь? Хочешь чего-то?         Рика покачала головой.  — Не надо, спасибо. Я не голодна. — заверила её девочка, но Морена все равно ушла и вернулась с чаем на ромашке с липовым цветом, кружку с которым всучила ей в руки.  — Выпей хотя бы чай. Не хватало ещё, чтобы тебе тут поплохело, столько крови… — Морена мазнула обеспокоенным взглядам по изодранной коже на ребрах, где припух багрово-лиловый синяк размером со сливу. Когда она обрабатывала и замазывала мазью ссадины на руках и ногах, Рика не издала ни звука, но едва коснулась синяка та подскочила, как ужаленная, что всерьез её встревожило, потому что в том месте вполне мог быть и перелом. Спина у неё внизу, над ямочкой, была изодрана, она провозилась с ней дольше всего, изведя почти половину тюбика мази. Она догадывалась, чем её хлестали, потому что в детстве её собственная спина пережила немало ударов розгами, бамбуковыми палками, тростями и всем тем, что попадалось под руку воспитателям.  — Ты точно ничего не хочешь? — Точно, — бормочет Рика, глотнув чай только для того чтобы служанка не суетилась. Она вообще сейчас думать не могла о еде, и не понимала, зачем та настойчиво предлагает ей поесть, но догадывалась, что это забота. Ей-богу, ей и без того было хуже некуда — Морена наверняка пахала весь день как лошадь, и тут она ввалилась посреди ночи.  — Тебе не душно? — Морена всё с тревогой глядела на неё. — Может, окно открыть? — Нет.  — Ну, ладно… Попей чай и одевайся, я сейчас позову кое-кого, кто поможет нам с твоей головой… с волосами.         Промолчав, Рика кивнула, с ухнувшим сердцем отметив про себя эту заминку в конце, и поняла, что та сама до конца не уверена, можно ли исправить во что-то более-менее приличное уродство на её голове, и готовилась прощаться со всеми оставшимися волосами.         Когда Морена вышла, она переоделась в майку с шортами, села на футон и посмотрела на время. Стрелки показывали начало третьего ночи. Сжимая в руках чашку с чаем, Рика попробовала представить себя с короткой стрижкой — стрижкой, как у мальчишки — и её бросило сначала в жар, а потом в холодный пот. Из груди вырвался судорожный вздох. Она, конечно, будет не столь исключительно уродлива, чтобы пугаться при виде неё, но всё равно превратиться в настоящее чучело, и о том, чтобы смотреть на себя в зеркало, можно будет забыть на долгое время.         Сидя на футоне, уставившись в одну точку и пытаясь примириться с неизбежным, Рика понятие не имела, сколько прошло времени, прежде чем раздвинулись сёдзи и Морена вошла в комнату вместе с остроносой, решительного вида женщиной в возрасте моложавой бабушки в кардигане с потертыми локтями, накинутом на ночную рубаху. Лицо у неё было недовольное, лоснящееся от кольдкрема, в темно-каштановых волосах — седина, и выглядела она так, словно её разбудили пинками.  — Ну, чего тут у вас стряслось, ради чего ты подняла меня посреди ночи? — проворчала женщина, плотнее запахивая кардиган, и сморщила нос. — Рени, чем тут воняет? У вас тут что, где-то морской ёжик сдох? — потом, наконец, женщина заметила её. — Ох ты ж черти… — внезапно вырвалось у неё. Глаза у неё распахнулись точно также, как у Морены. — Здравствуйте… — выговорила Рика, потому что не знала, что ещё сказать, и взглянула на служанку.  — Рика, это Киаса. — представила женщину Морена.  — Рика? Воспитанница, да? — уточнила Киаса и оглядела её сквозь свои очки-половинки. Рика кивнула. — Здравствуй, здравствуй. Что это с тобой стряслось, крошка, а? Захотела сделать себе новую прическу? — поддразнила её и рассмеялась — резким, пронзительным смехом.        Рика снова посмотрела на Морену, на этот раз, с надеждой.  — Нет. — сухо ответила за неё та. — Мы можем обсудить это чуть позже? Нам бы в первую очередь решить вопрос с волосами. Ну, сами видите, семпай. — и выразительно глянула в её сторону. — Что скажете? Удасться что-нибудь придумать?  — Не пойму, почему ты позвала меня. Ты и сама бы её подстригла. — сказала служанка, но Морена, категорически опровергая, помотала головой.  — Нет, нет, вы что, я бы напортачила...  — Дорогая, ты полагаешь, тут есть где напортачить? Её волосы словно попали в мясорубку.         Морена озабоченно поджала губы. Киаса смерила служанку насмешливым взглядом, после чего приблизилась к ней. — Встань-ка, детка, дай мне на тебя посмотреть.         Поставив стакан на пол, Рика вскочила с футона. Служанка с задумчиво-нахмуренным видом обошла её кругом, пока не встала за спиной, взяв несколько прядей на затылке, вытянула их вперед, сравнивая, что-то бормоча себе под нос. Потом подошла сбоку, взяла те, что у виска, зажав между пальцами, затем перебросила её волосы вперёд (те куски, что подлиннее) и какое-то время стояла, потирая пальцем подбородок, разглядывая её, пока не вынесла вердикт: — Только по милости Божьей. — услышав это, Рика ошарашено посмотрела на неё, чувствуя, что в течение секунды готова разрыдаться; Киаса повернулась к Морене и деловитым тоном скомандовала: — Посмотрим. Ну, всё плохо, конечно, но не совсем ужасно. Тащи ножницы и расческу. И дай ты малышке конфету, а то вид у неё, прости Господи, совсем убитый…         Морена принесла ножницы с расческой, вручила их Киасе, после чего та усадила её на табуретку, и затем, стоя над ней, они принялись обсуждать, что можно сделать с тем, что осталось от её волос.       В течение следующего часа Рика сидела на месте, стараясь не ёрзать, несмотря на нервы, пока служанка крутилась вокруг неё с ножницами, исправляя то, что натворил Яцуя садовыми ножницами — или, по-крайней мере, прилагая для этого все возможные усилия. Морена стояла у туалетного столика и следила за процессом. Время от времени Рика бросала в её сторону взгляды, чтобы понять, что она-то обо всем этом думает, потому что зеркала рядом у неё не было. Некоторые из них Морена замечала и посылала ей сдержанную улыбку, видимо, для того, чтобы подбодрить, но ничего не комментировала. В конце-концов Рика не выдержала:  — Киаса-сан, а что… — она слегка повернулась, но её остановил скрежет ножниц в опасной близости от виска.  — Цыц. — оборвала её на полуфразе служанка напряженным голосом. — Сиди тихо и не отвлекай. И не крути головой, иначе ничего не получится.  — Извините…         Сконфуженно умолкнув, Рика вздохнула, принявшись отколупывать с ногтя приставшую грязь. — Кто-нибудь из вас мне скажет, что случилось, или прикажете строить догадки? — спросила Киаса, покосившись на Морену. — Рени-чан?  — Вы сильно обидитесь, если я вас попрошу строить догадки?  — Конечно, не обижусь, — протянула Киаса таким невозмутимым тоном, что Морена сразу поняла: за этим обязательно что-то последует, не не ошиблась. — Если ты выйдешь вместо меня на смену в Обон.  — Киаса-семпай, вы кто, потерянная сестра Нанао? — усмехнулась Морена, складывая руки на груди.  — По-моему, все честно, Рени, разве нет? Ты хочешь, чтоб я не лезла не в свое дело, а я попросила за свое молчание скромную компенсацию в виде выходного. — пожав плечами, Киаса одарила её деловой улыбкой. — У тебя же всё равно нет планов на Обон?  — Нет.          Обон, буддийский праздник поминовения усопших, считался национальным праздником в Какине, а потому дни его празднования официально признаны выходными. Каждый год большая часть прислуги уезжала к своим родным во все уголки страны. В поместье оставались те, у кого вообще не было родственников, ни живых, ни мертвых, такие, как Морена, кои составляли единицы из всей прислуги, или те, чьи семьи жили в другой стране, но у них не было возможности к ним приехать.  — Ладно, возьму я твою смену в Обон. Только ты уж постарайся, пожалуйста, чтобы кроха не боялась смотреть на себя в зеркало.  — А я, по-твоему, чем занимаюсь? — вычесывая на затылке колтун, произнесла Киаса. —  Вот за это я и люблю тебя, Рени, с тобой всегда можно договорится. Но чтобы ты знала, я бы и за просто так вам помогла. У меня, всё-таки, не каменное сердце. — Ага, — как-то иронически фыркнула Морена, — За просто так. Все вы так говорите.         Спустя двадцать минут, с придирчивостью оглядев её голову со всей сторону, Киаса объявила, что сделала все, что могла.          Рика подошла к зеркалу, посмотрела в него — и сердце у неё упало.        Ох…        Ну, что ж…         Волосы были обрезаны вкривь ржавыми ножницами, поэтому шедевр парикмахерского искусства не мог получиться при всем желании, но при том непотребном исходнике, с которым она переступила порог жилого дома прислуги, результат вышел выдающимся. Киаса вправду постаралась, как и обещала, этого Рика не могла не признать. Длина её волос, постриженных очень аккуратно, теперь едва достигала подбородка, а позади, на затылке, где пострадали больше всего, они были совсем коротенькими. Рика провела по нему рукой, пропустила пряди между пальцами, отмечая непривычные ощущения и задумалась, сколько же времени потребуется, чтобы отрастить их до прежней длины. Но она была довольна и тем, что есть. Канемаки-сенсей будет, конечно, в ярости, когда увидит её, но, Рика надеялась, не влепит ей выговор, и только даст нагоняй за то, что подстриглась без разрешения — без согласия наставницы делать что-то с волосами воспитанникам было строго запрещено.         Сидя на табуретке, пока Киаса трудилась над её головой, Рика долго размышляла, рассказывать ли наставнице то, что произошло этой ночью. Она решила, что не будет этого делать. В этом просто нет смысла. Даже если б Яцуя её прикончил в сарае, Хинамори все равно будет защищать его (а уж увидев след от ножа на горле, и подавно), а его отец… Ну что он ему сделает? Есть ли хоть какие-то гарантии того, что Яцуя получит наказание, которое заставит его раскаяться? Нет. К тому же, ей не хотелось вновь обращать на себя гнев Хинамори в её нынешнем зыбком положении после утраты благосклонности Гирей-сана. Кто знает, чем это может закончится. А может, она вообще сейчас переживает зазря, и её судьба решена. Если посудить, им действительно проще уже избавиться от неё и найти кого-то получше, воспитанника, который не будет показывать свой характер, которому не надо объяснять, где его место. Стоило смотреть правда в глаза — за месяцы её жизни в поместье, ничем хорошим она не отличилась и винить во всём Яцуя с Канае было бы глупо. Ей не удалось завоевать ничьей симпатии, ничьей поддержки, зато успела опозориться в королевском дворце, нагрубить высокородной гостье перед членами клана, произвести ужасное впечатление на принца и пригрозить отрезать голову отпрыску одного из самых влиятельных людей во всей стране.          Сглотнув, Рика отвернулась от зеркала к Киасе.  — Спасибо. — выдохнула она, прогнувшись в глубоком поклоне, чтобы выразить свою признательность, не больше не меньше. — Честное слово… Вы спасительница! Не знаю, как вас с Мореной-сан благодарить!  — Не знаю, спаситель я или нет, но я сделала всё, что смогла. А теперь, с вашего позволения, я пойду спать. — отозвалась Киаса, поглядев на Морену, приподняв бровь, которая прокашлялась и сказала:  — Спасибо.  — Ага. Одним «спасибо» сыт не будешь.  — Да знаю я, знаю…        Когда служанка ушла, в комнате воцарилась тишина. По подоконнику постукивал жиденький летний дождик, за окном  белели на фоне деревянных панелей пристройки пенные лепестки цветущего жасмина. Усевшись на футон, Рика обхватила руками пульсирующую голову, пытаясь как-то справиться с накатывающими волнами отчаяния. — Морена-сан, что мне делать?  — Ты о чем? — О том, что я натворила. — глухо отозвалась Рика, не поднимая головы. — Если Хинамори узнает, что я приставила Яцуя нож к горлу и угрожала его убить, мне конец. — Послушай… — тянет Морена. — Честно говоря, если ты была со мной откровенна… — сделав паузу, служанка переметнула взгляд к ней, словно давала шанс восполнить пробелы, пока ещё есть возможность. — …я сомневаюсь, что Яцуя хватит духу сказать своей матери. — С чего вы это взяли?  — С того, что у Хинамори не получится игнорировать то, что он с тобой сделал.  — Морена села перед ней на табуретку, вздохнув полной грудью. — Ты ведь не какая-то служанка, Рика, а воспитанница клана. Если ты думаешь, то тобой можно распоряжаться как угодно, то это не так. — «Ошибаетесь» — подумала Рика, вспоминая пухлый конверт в руках каннуши Йошинори и слова принца Церидниха о том, что они собственность клана. Они их официальные опекуны, и никто из родственников, если вдруг таковые объявятся — отец Такахаси, мать Канае или Ренджи — не смогут их найти и забрать. Отныне они принадлежат клану. Рика всё еще примирялась с этим фактом. — Если всё всплывет наружу, ему не сойдет это с рук так просто, как ты думаешь. К тому же, не Хинамори решает твою судьбу, а Гирей-сан. И с вами была Канае.  — Канае бегает за Яцуя, и делает то, что он велит. Он скажет ей всё свалить на меня.  — Ты думаешь, Канае хватит смелости врать главе?         Рика неопределенно дёрнула плечом. В прошлый раз Гирей-сан был на её стороне. Что будет на этот она предсказать не могла.  — Но могу я тебя кое-что спросить?         Потухший взгляд серебристых глаз нашел лицо Морены.  — Ты сожалеешь о том, что бросилась на него с ножом?     Рика опустила голову. Морене захотелось её обнять, но не стала.     — Я не буду читать тебе лекций и учить морали. Глупые порывы — такой уж возраст. Но кровь взывает к крови, и только. И ни к чему больше. Ты понимаешь?        Если бы Морена сказала девочке, что на её месте бы ни за что не поступила бы, как она, то во-первых, солгала, а во-вторых Рика восприняла бы это как очередную лапшу, которую взрослые вешают на уши детям. Нельзя винить ребенка в том, что он защищал себя. Можно учить его, как делать это правильно, но уж точно не разглагольствовать о самообладании и рациональных зернах. Их учат, что хорошо, а что плохо, где добро, и где зло.        Ей пришло в голову, что когда Рика услышала от Сакурая о том, как её унизил за столом сынок Хинамори — развалившись на стуле с кривой ухмылкой, небрежно шлёпнул её по заднице — вероятно, думала точно также, как думает сейчас она, и потому решилась на отчаянный и безрассудный поступок со змеей. Рика была ещё слишком маленькой, слишком уязвимой, её чувства, отличались горячностью и необузданностью. Из-за острого чувства справедливости временами малышка проявляла вспыльчивость и импульсивность, а иногда эмоции настолько обуревали её неокрепшую психику, что она даже не могла в полной мере осмыслить, что с ней делается. Только…    «Когда смотришь на неё, то кажется, что это существо милое и безобидное. Но порой оно вовсе не милое, и вполне способно перегрызть тебе глотку» — подумалось ей. Морена полагала, что все ещё может исправиться. Ситуация с ножом встревожила её, но не настолько, чтобы в её голову закрались мысли о том, что Рика не сожалеет о том, что сделала, и не понимает, что переступила одной ногой грань, через которую переступать нельзя. Но чума уже заразила тело, и бубонные узлы чернели, созревая, и это было всего лишь частью — крайне небольшой чего-то другого — чего-то большего в жаркой тьме её души — чего-то, что долгое время оставалось для неё незамеченным, а в те дни только прорвалось наружу.  — Я знаю, что говорить об этом уже поздно, но если бы не змея, которую ты подбросила к нему в комнату, этого бы не случилось.  — Вы что… Вы что, думаете, это вы виноваты?! — её грудка часто вздымалась; кажется у той от возмущения аж сперло дыхание. — Если б вы знали, Морена-сан, как мне хотелось его прибить… — Рика замолчала. — Нет, вам лучше этого не знать. На секунду мне показалось, что Яцуя и правда меня убьет. То есть, не моргнув и глазом. Даже Канае испугалась, когда он взял шланг и начал бить… Тогда я подумала, что если у меня получится освободиться, то я его, наверное, прибью. Прямо насмерть.  — Нет.  — Да.  — Нет, Рика. — Морена мягко взяла её за плечи и развернула к себе. — Ты бы никогда этого не сделала.         Рика подняла лицо и пусто посмотрела ей в глаза. — Вы в этом уверены?   Морена лишилась дара речи.  — Ты не жалеешь о сделанном?  — Да. Наверное… Не знаю… — негромко ответила девочка, так, что Морена осознала, что Рика имеет ввиду не нож, а нечто другое — то, что, судя по всему, утаила от нее. — Я не знаю.        Морена рискнула взглянуть на Рику. Та изучала шорты — красные. Щеки девочки тоже покраснели.  — Что мне делать, Морена-сан? Что я вообще могу? Иногда я так злюсь... не только на Яцуя — на всех. Я не хочу, чтобы меня жалели, но иногда мне так сильно хочется, чтобы они поняли каково это… Когда в минуту все сломано, все исчезло... Когда у тебя ничего нет — ни дома, ни семьи, их у тебя забрали, и ты ничего не можешь с этим поделать. Я знаю, что это ужасно желать такое, и никто из них не виноват, что у меня нет мамы и Нацуки с Ишидой, но… Их просто убили, ни за что. В этом нет никакого смысла. И я знаю, что их не вернуть, но я изо всех сил пытаюсь…  ради них… какого-то будущего, а мне говорят, что у меня ничего не получится… как будто я его не заслуживаю… Как будто им лучше знать, чего я достойна, а чего нет. — она запнулась, глубоко вздохнула, и на долю мгновения по её лицу прокатилась судорога боли; рука дернулась к ребрам, туда, где болело сильнее всего. Рика старалась не делать глубокие вздохи, иначе грудную клетку словно прокалывали раскаленный спицей. — Я им не нравлюсь. Они невзлюбили меня с самого начала. Они меня презирают, хотя я ведь им не сделала ничего дурного. Я делала всё, что могла, чтобы им понравиться, хотела узнать их получше, дать им возможность узнать меня, попробовать как-то угодить и дать им понять, как я им благодарна, но им, похоже, ничего из этого не надо. Как будто так для них лучше. И самое плохое то, что я не могу изменить то, что они во мне презирают. Я понимаю, что они и не обязаны нас любить, мы ведь им никто и вообще… Только вам и Гирей-сану мы с Такахаси небезразличны. Вы единственные к нам добры и заботитесь о нас… Но теперь Гирей-сан сердиться на меня, а я не знаю как попросить у него прощения.  — Рика… — выдохнул Морена, глядя на её лицо, и от мысли, что её изводит и грызет вина у неё сжалось горло. Ей даже в голову не приходило, что глава клана поступил с ней жестоко. Вместо этого она корит себя, пытаясь придумать, как все исправить. Морена прекрасно видела, какой Рика была чувствительной и ранимой, и потому  пребывала в полной, неоспоримой уверенности, что это она сделала что-то не так, и воспринимала жестокость главы как результат собственной оплошности, которую необходимо исправить.         Проведя бок о бок с семьей кугэ Морена давно усвоила, что высокородным нельзя перечить. Им нужно угождать, им надо поддакивать, их надо задабривать. Они привыкли к повиновению окружающих, привыкли к тому, что окружающие обязаны им подчиняться и исполнять все их желания. Если хочешь остаться в поместье, тебе нужно это понимать и следовать правилам. Морена была служанкой, ещё и чамаром, потому у неё априори нет права им не подчинятся — статус и происхождение лишили ее привилегии свободы в выборе и принятии решений. Она беспрекословно исполняла все, что ей говорят, даже если считала приказы глупыми и несправедливыми, если ей было гадко от их исполнения, даже если ненавидела за них саму себя. Как человек, находившийся в зависимом положении, а потому отчасти понимавшая этого ребенка, Морена должна была подсказать ей, как принести извинение. Но как человек ей хотелось его убить. Каждый раз, глядя на синяки на ее лице, Морена думала только о том, что это просто немыслимо, о том, что это непростительно, и её буквально трясло от злости.   — Всё образуется, кроха, — служанка постаралась сказать это твёрдо, с уверенностью, чтобы девочка ей поверила. — Всё будет хорошо. — Можно я у вас останусь? — выпалила Рика с мольбой в глазах. — Я вам не помешаю! Я не буду шуметь, клянусь, буду вести себя очень тихо, вы вообще меня не услышите, и уйду я рано.  — Ох, кроха… — Морена закусила губу, оглядывая зачем-то беспорядок в комнате. — Прости, милая, прости, мне хотелось бы разрешить тебе, но не могу.  — Почему?!  — Тебе нельзя здесь быть. По ночам проводят обходы с проверкой, если Сидан тебя заметит, то скажет Канемаки-сенсей, и нам с тобой обеим влетит. Давай я отведу тебя в дом и уложу спать?  — Я не хочу идти туда... не хочу... Мне опять ужас всякий будет снится…  — промямлила Рика. Пот струился у неё по спине. На нижних веках набрякли слезы, Рика тщетно пыталась прогнать бурю чувств, но грудь распирали судорожные вздохи, слившиеся в мучительный всхлип. —  Всё ужасно, Морена-сан. Они меня ненавидят. На этот раз меня точно выгонят, после того, как Хинамори у-увидит, что я порезала Яцуя, и ещё потому что я проблемная, позорю их, не умею вести себя и держать язык за зубами, и кровь у меня д-дурная...         Рика пыталась отделаться от слов Яцуя, Хинамори, Садако, уговаривала себя, убеждала, что все это чушь, но не получалось — они её просто убивали, и к своему ужасу осознала, что в неё просачивается безобразный стыд и вина за все, что с ней не так. Они заставляли её стыдиться: себя, своей семьи и убогой жизни, которая была прожита в Касане, они смотрели на неё, как на беспородную, никчемную дворняжку, которую сначала подбросили на порог храма, а потом подобрали.       Стыд въедался в её плоть, становился её частью. Рика ещё ни разу не чувствовала себя такой неприкаянной. Неужели то будущее, которое она себе представляет, на самом деле не имеет шанса стать реальностью и в их мире ей не будет места? В какой-то миг ей показалось, что мир вообще таков — жестокий, безжалостный, и никогда не справедливый. Но то был не мир, то были люди. — Да что ты такое говоришь…        Морена осеклась. Сначала она вообще не заметила, что девочка расплакалась: та сидела на полу, обхватив руками склоненную голову, что не было видно лица, совершенно беззвучно — её выдали трясущиеся плечи. Тогда Морена поняла, что она глотает рыдания, без слёз, сухо, все так же без единого звука.  — Простите, Морена-сан. — выдавила Рика, поднялась с пола. — Пожалуйста, простите, что потревожила вас. Я пойду. Мне действительно лучше уйти. Не хочу, чтобы у вас из-за меня были проблемы. Спасибо, что помогли. — Кроха, останься. — сказала Морена, но, видимо, недостаточно искренне, потому что Рика проскользнула мимо неё и вышла из комнаты. 

***

      Рика проснулась на следующее утро от рёва газонокосилки из открытого окна — её подкинуло на простынях на которых она, скинув одеяла на пол, уснула прямо в одежде, которую выдала ей вчера Морена. И тут же из неё вырвался всхлип —  всё тело ныло и ломило, как-будто её избили. А потом вспомнила прошедшую ночь, и до неё дошло, что все это был не сон.         Она со стоном уткнулась лицом в простынь, накрыла голову подушкой и прижала её обеими руками, пытаясь игнорировать оглушающий грохот газонокосилки, который усиливал и без того раскалывающую головную боль, хуже всего — в темечке, где, казалось, пульсирующий мозг пытался пробить собой череп и выбраться наружу.         Пролежать в этой позе ей удалось недолго — стало нечем дышать. Скинув подушку, Рика перевернулась на спину, села на краю постели, свесив ноги, сползла на пол и пошла в ванную.         Крутанувшись от зеркала, чтобы чихнуть, Рика повернулась и какое-то время разглядывала себя в отражении. Тронула пряди, теперь едва доходящие до плеч. Нет, всё-таки Канемаки-сенсей её убьет. Сначала учинит допрос, куда делись её волосы, а потом уж убьет. Вчера у неё не было ни сил, ни желания придумывать мало-мальски правдоподобную историю, которой бы поверила Канемаки-сенсей, но на всякий случай забрала у Морены свои отстриженные пряди, которые сейчас лежали у неё в кармане.       Рика не собиралась впутывать в свои проблемы служанку, поэтому до утренних занятий нужно успеть пораскинуть мозгами. Пока на ум пришла только запутавшаяся жвачка, но это как-то совсем убого, и никто ей не поверит.         Потерев кулаком опухшие со сна глаза она, наконец, обратила внимание на лицо и поморщилась. На лбу вспухла ссадина в форме полумесяца с корочкой запекшейся крови, нижняя губа рассечена и распухла, шея в царапинах от ногтей и синяках. Она чувствовала солоноватый привкус на сухих, потрескавшихся губах. Шершавый язык царапал их как наждаком. Ущерб оказался меньше, чем думалось, однако только лишь потому что основная его часть пришлась на тело.       Сняв майку, Рика покрутилась перед зеркалом, оглядывая себя со всех сторон. На месте ударов на животе появились кровоподтеки. Жуткие кровоподтеки. Синяки и царапины россыпью по всему телу — на ребрах, спине, лодыжках и бедрах. Кожа на запястьях и ладонях со следами от веревки выглядела тоже жутко — так, словно её хлестали ядовитым плющом, и кое-где, конечно, останутся шрамы.         Самый же видный синяк, на лице, начал желтеть. Отек потихоньку уменьшался — помогали холодные компрессы из льда, завернутых в полотенце. Заплывший глаз уже не пульсировал сутки напролет, с век спала припухлость, и тот полностью открылся, кровь из лопнувших сосудов сосредоточилась в углу и рассасывалась, но все равно выглядел жутко. Сколько пройдет времени, пока её лицо не вернется к прежнему виду?  Наверняка не меньше нескольких недель. В принципе, если учесть, что поместья она практически не покидала за исключением тренировок дзюдо в городе, то ситуация не настолько и плачевная. В остальном же её чувства были прежними.         Умывшись, Рика намазала на синяки мазь из тюбика, которую оставила в ящике под раковиной Морена, вышла из ванной, вернулась в комнату и подошла к шкафу. Шанса, что никто не заметит следы на шее, не было — слишком уж заметные — но если кто-то будет задавать вопросы, у неё имелось наготове универсальное оправдание, которым Рика активно пользовалась в последнее время, когда ей задавали вопросы — тренировка. Главное лгать уверенно и смотреть при этом в глаза, а то, что на тренировки все ученики надевают защиту, и те проходят под строгим надзором сенсея, который не допускал, чтобы дети травмировались (кроме Дзисай-сенсея — после кэндзюцу Рика выходила с синяками в любом случае) мало кому приходило в голову. Но даже если и так, мало кого всерьез волновало, откуда и от чего у неё появлялись следы на лице и на теле, и выдумывать сложносочиненную историю, чаще всего, ей не требовалось — почти всех устраивал простой и удобоваримый ответ без лишних деталей. «А, да это на тренировке» — куда уж проще?         Рика стояла у шкафа, раздумывая, что же надеть. Надолго приковала к себе взгляд юката из мягкого оранжевого хлопка с узором из журавлей в перистых облаках, летящих к солнцу над грядой холмов, окутанных туманом. Погладив кончиками пальцев ткань, она задвинула ящик с юкатами и надела простой повседневный дзимбэй.          Потирая глаз, она спустилась вниз по лестнице и свернула в коридор, ведущий к обеденному залу, на завтрак. Желудок резало под аккомпанемент возмутительных звуков голодной пустоты. Бессонная ночь давала о себе знать — она чувствовала себя уставшей и разбитой, ей никак не удавалось проснуться, и больше всего на свете хотелось вернуться обратно к себе в комнату и залезть в постель, Рика что угодно б отдала, чтобы воплотить это желание.         Голова тяжелая, веки слипались. Пока она с усилием тёрла их пальцами, то толком и не видела, куда идёт, пока на повороте перед ней не воплотилось  препятствие, об которое она врезалось прямо на ходу.  — Ой… — вырвалось у неё. Едва не упав, Рика неловко отшатнулась, опустила руки, понимая, что врезалась в человека — препятствие было в одежде и пахло терпким одеколоном. — Прошу прощения. — спешно извинившись, Рика подняла голову и вспыхнула. Кровь бросилась ей в лицо — перед ней стоял Канаме.  — Канаме-сан… — Робость, усугубленная эмоциями от последней встречи с отцом Яцуя и Годжо, сковала её и лишила дара речи. Она растерялась, меньше всего ожидав, что в столь ранний час — семь утра ( по выходным Йонебаяши обычно завтракали позже ) — увидела Канаме. В голове сразу завертелось, как тот неделю назад допрашивал её прямо тут, на этом самом месте, увидев перепалку с ней и его старшим сыном.— Простите… простите, господин, я не видела куда иду. — Рика пригнула голову, поклонилась и ляпнула: — Доброе утро.       «Доброе утро»?! Замолчи лучше!».         По правилам этикета, Рика не могла развернуться и уйти первой, и ждала, что Канаме пройдет мимо, не удостоив и взглядом. Вряд ли он даже знал, как её зовут.       Капля пота выступила на её виске. Рика выпрямилась и взглянула на чисто выбритое, непроницаемое лицо, на безупречный узел галстука под подбородком. Суббота, но тот был одет в костюм — пиджак, брюки, белая сорочка с галстуком — сидящий на нем безукоризненно.        Не зная, что делать, Рика все больше нервничала, и собиралась уже открыть рот, чтобы спросить дозволение уйти, как (Рика едва поверила своим глазам, но готова была поклясться) его губы скупо дрогнули в чем-то отдаленно напоминавшем улыбку и ответил:  — Доброе утро.         И после этого, обогнув её, ушел.          Секунд пять Рика стояла в замешательстве, после чего порывисто развернулась, но Канаме уже ушел.        «Ну и что это было?». Это столкновение заставило её окончательно проснуться. Этот угрюмый, суровый мужчина, который производил впечатление человека, категорически отвергавшего улыбки, удостоил её ей, пусть и намёком? С какой стати? И ещё сказал «Доброе утро»! Рика видела, как он обращается с супругой — всякий раз, когда она видела их вместе, Хинамори чуть ли не пресмыкалась перед ним, но Канаме либо не обращал на неё внимание, либо произносил что-то в резкой, грубой форме, заставляя женщину покорно опустить взгляд и замолчать. Иной раз казалось, что ему досаждает даже само присутствие жены рядом с собой, даже когда от неё не исходит ни звука, старается находится с ней как можно меньше и держится рядом крайне холодно. То же самое замечалось и за Андо, но, по-крайней мере, когда Арисава вела с ним за столом оживленную беседу, тот хотя бы что-то бурчал, отвечая ей, а не приказывал закрыть свой рот. Со своими сыновьями он вёл себя приблизительно также, как с женой, внушая им страх и безоговорочное послушание. Стоило только вспомнить, как у Яцуя застыло лицо, как оно побледнело, когда Рика сказала, что расскажет обо всём Канаме — злобный, распущенный, жестокий подросток на глазах превратился в маленького мальчика, который услышал звук расстегиваемой пряжки отцовского ремня, а Годжо вообще старался не попадаться ни ему, ни матери, ни брату на глаза.         В смятенных чувствах Рика пришла в обеденный зал, где служанка уже накрывала на стол завтрак — оякодон с курицей, плошка пропаренного риса с мисо-супом с тофу, лососем и васаби, ломтики цукэмоно, выложенные с кусочками сырого тунца и свежеиспеченные ан-пан. Отхлебнув чай, она взяла с тарелки ан-пан, взгрызлась в мягкую булочку из рисового теста, и только после первого куска оглянулась вокруг и увидела, что в обеденном зале никого, кроме неё, больше нет.         Тишина. Такахаси всё еще был в больнице, Канае на завтрак не спустилась. Не было и Годжо с Яцуя, но хоть Рика и не представляла себе, как они будут сидеть все вместе за одним столом, ей было не по себе. Положив недоеденный ан-пан на тарелку, Рика заёрзала на стуле, придвигаясь ближе к столу, и осознала, что всю последнюю неделю, если не считать одного-единственного ужина с членами клана, завтракала, обедала и ужинала полном одиночестве.         Аппетит пропал. Рика поставила локти на стол, схватившись за голову и надавив на виски, чтобы унять боль, но это не помогло — мигрировав с темечка, теперь боль давила изнутри на глазные яблоки, и каждое моргание сопровождалось прострелом в веки. Она заставила себя проглотить завтрак, который приготовили для неё слуги, и зная, что если не поест, к полудню её начнет мутить, после чего взяла кинтяку для учебы и поплелась на занятия, думая только об одном — скорее бы этот день закончился.         Когда она пришла в учебный класс, Канае уже сидела на своем месте. Сев за парту, Рика глянула на мико, но Канае, хоть и не взглянула в её сторону, казалось, заметно напряглась при её появлении. До конца занятий Рика то и дело замечала, что мико смотрит на неё так, словно её заставили сидеть по соседству с тигром.          Первым уроком была литература. После «Сердце» Нацумэ Сосэки по программе Мизури-сенсея шел «Нарушенный завет» Симадзаки Тосон, про молодого человека по имени Сэгава Усимацу из низшей касты «неприкасаемых», буракуминов, который. Скрывая свое происхождение, он сумел получить образование и стать учителем в обществе, полном предрассудков, но страх быть обнаруженным оставался самым большим страхом его жизни, пока однажды его секрет не раскрылся. Страх лишиться всего из-за принадлежности к низшей касте и стать изгоем был настолько велик, что управлял жизнью Усимацу; в свое время книга вызвала широкий общественный резонанс из-за того, что ещё ни один автор до Тосона не писал от лица «неприкасаемых». Книга потрясала ошеломляющей откровенностью, раскрывая весь ужас и несправедливость бессмысленного многовекового презрения, ненависть и угнетения низшей касты, что после выхода «Нарушенного завета» самого автора начали подозревать в сокрытии принадлежности к буракуминам, что в Какине наказывалось смертной казнью, и долгие годы преследовался за свое произведения.         За литературой последовала математика, природоведение и  всеобщий, а после обеда по расписанию прошли сдвоенный кёцуго, история и каллиграфия. Обед Рика пропустила —  стянув с кухни свежеиспеченный дораяки с шоколадным молоком, она спряталась в стоящую в глубине сада беседку с записями Сейширо-сана, читая их до той минуты, когда перерыв кончился и нужно было возвращаться в учебный класс, где её прямо с порога подловила Канемаки-сенсей, сказав, что после уроков хочет с ней поговорить.         Услышав это, Рика ощутила, как у неё скрутило живот. Прежде, чем она успела спросить, в чем дело, чтобы понять, насколько плоха её ситуация, Канемаки-сенсей развернулась и ушла в поместье.       До конца занятий она сидела, как на иголках, гадая, что её ждёт. Когда закончился последний урок — каллиграфия — Рика подождала, когда уйдет Канае, и только после этого подошла к столу, за которым сидела наставница. Из подмышек несло потным волнение, сердце гулко трепыхалось в груди, подскакивая к горлу, и ей хотелось только одного — стиснуть его и приказать угомониться.  — Да, Канемаки-сенсей?        Наставница, читающая раскрытую перед ней книгу в мягкой обложке, не сразу подняла на неё взгляд, а когда подняла, то он показался ей… непонятным. Он не был разгневанным или угрожающим, чего Рика ожидала, готовясь к выволочке ( за волосы? за Яцуя? за что?) в первую очередь, а несколько отрешенным, будто она размышляла о чем-то своем, и воспитанница её отвлекла.  — Всё нормально?  — В смысле? — растерявшись, спросила Рика. — У кого?   — У тебя. — наставница взглянула на неё над очками-половинками. Сейчас, сейчас… — В последнее время ты стала рассеянной. Предположу, из-за Такахаси? Я слышала о его состоянии. Последние дни его держат в реанимации.  — Д-да… — выговорила она кое-как, в замешательстве от того, что Канемаки-сенсей вдруг заговорила про Такахаси, и ни слова — ни слова — не сказала про её волосы, как будто бы ничего не заметила. — У него… — Рика прокашлялась. — У него инфекция в кости.  — Я понимаю, что ты переживаешь за него. Но это не повод запускать учебу. Твое последнее сочинение о смуте годов Онин — Буммэй, мягко говоря, оставляет желать лучшего. Ты меня очень удивила.       С этими словами наставница выдвигает ящик стола, достает её сочинение, и Рика видит балл — шестьдесят два. Её бросило в жар. У неё ещё никогда не было настолько низкого балла ни по одному предмету. К горлу подкатила тошнота. Шестьдесят два балла. По истории, в которой она, как была уверена, очень хороша — до сегодняшнего дня.         Уставившись на листок, она чувствует, как краснеет от стыда и унижения. Позорище. Бестолочь. Тупица.  — Простите, Канемаки-сенсей, — выдавила Рика, поклонившись, и продолжила говорить, не разгибая спины: — Очевидно, я плохо подготовилась к теме...  — Очевидно.  — Этого больше не повторится. Впредь обещаю быть намного усерднее. Пожалуйста, позвольте мне его исправить.         Когда она выпрямилась, Канемаки-сенсей взглянула на неё со всей присущей строгостью.  — Обычно я не позволяю переписывать работы и вношу каждый результат в табель успеваемости, но в этот раз — только в этот — сделаю исключение. Жду от тебя сочинение к завтрашнему утру. Если результат меня не устроит, я поставлю в табель эти баллы. — уставившись в пол, Рика механически кивала головой. — Ты поняла?  — Да. Конечно. Спасибо, Канемаки-сенсей. Я вас не подведу.  — Меня не надо не подводить, девочка. Не подводи себя. Это твое будущее на кону, а не моё. — хмыкнула наставница скептически, поправила очки и вернулась к чтению. Рика продолжала стоять, пялясь на баллы, пока Канемаки-сенсей покосилась на неё режущим взглядом из-под тяжелых век. — Сочинение само себя не напишет, я полагаю?  — Нет… — Так чего же мы стоим? Ждем, когда с небес спустится Аматэрасу и напишет сочинение за тебя?         Подхватив с пола кинтяку, Рика поклонилась и в спешке покинула учебный домик.         Мысль о том, что после дзюдо этот день наконец-то кончится, приносила облегчение, но вместе с тем Рика каждую его секунду проживала под жиденькой пеленой внутреннего набата, что в какой-то момент её позовут от имени матери Яцуя, его отца или, того хуже, Гирей-сана. Поэтому, когда после возвращения с тренировки к ней подошел слуга и сказал, что её ожидают, у неё чуть не случился сердечный приступ.          Пока Рика следовала за слугой, и во время пути ей удалось успокоиться, чтобы не выглядеть перепуганной, и в целом унять внутреннюю дрожь. Вероятно, от того, что за последние несколько недель за ней столько раз приходили слуги, чтобы отвести её на «разговор», что эти ситуации уже воспринималась ей почти как штатные. В её жизни в поместье Йонебаяши постоянно что-то происходило, и порой Рика ощущала себя цирковым эквилибристом, балансирующем на канате на опасной высоте, все время в шаге того, чтобы не рухнуть вниз — насмерть.         Слуга проводил её до гостиной, открыл сёдзи, и Рика увидела последнего человека, которого ожидала. В эту минуту её больше бы поразило появление, пожалуй только Ренджи. Или Сейширо-сана.       На дзабутоне сидела одна из служанок Шиоты, Сумире — круглолицая, с тёмно-каштановыми волосами, стянутыми на затылке в гладкий пучок, в темно-зелёной юкате. — Сумире-сан. — спохватившись, Рика поклонилась, как обычно позабыв о том, что слугам не кланяются. Но это было не важно — личной служанке Шиоты стоит поклонится в любом случае. — Что вы… — выпрямившись, она почти просипела «Что вы тут делаете?», но голос её подвёл.        При виде неё, Сумире, сидевшая на подушке у окна, потрясено молчала. Рика знала, что синяк с лица и следы с рук ещё не до конца сошли, как и кровоподтеки с шеи, оставшиеся после того, как Яцуя попытался её задушить.         Не прерывая молчание, служанка Шиоты разглядывала её лицо. Рику смутила её невежливость.  — Вы хотели меня видеть? — нарушила затянувшуюся тишину Рика, тем временем, гадая, что могло от неё понадобиться служанке Шиоты.   — Здравствуй, Рика. Я пришла по просьбе Шиоты-сама. — с полупоклоном Сумире указала на дзабутон напротив себя, предлагая ей присесть, и улыбнулась — улыбка имела под собой цель расположить её к себе, но Рика на неё не повелась.         Сумире проследила за тем, как девочка расположилась на подушке, положив руки поверх плиссированной юбки и выпрямив спину с очень серьезным выражением лица. Воспитанница выглядела очень достойно для ребёнка своего возраста. А до самой неё, наконец, дошло, для чего пришла Сумире — со дня визита Шиоты прошло несколько дней, и, судя по всему, женщина решила, что ей пора получить от неё ответ.   — Как ты поживаешь, Рика-сан? — спросила служанка, по-прежнему сохраняя улыбку на лице.  — Всё хорошо, Сумире-сан, благодарю. — Ты выглядишь несколько… иначе, чем в прошлый раз. У тебя всё в порядке?  — Да, Сумире-сан, всё замечательно, – ответила она как ни в чем не бывало. Сумире несколько секунд глядела на нее, словно в ожидании, что она что-то добавит, но Рика не произнесла ни слова.         Покончив с формальными приветствиями, Сумире произнесла:   — Как я сказала, я пришла по просьбе Шиоты-сама. Госпожа хотела бы узнать, что ты решила насчёт Уракаме и выражает надежду, что ты поедешь вместе с нами.  — Госпожа выражает надежду? — переспросила Рика, поведя взглядом на пустующий чабудай и отметила про себя, что служанке даже не предложили чай. Или сама отказалась, подумалось ей, когда вспомнила, как Шиота, когда ей подали чай, вылила его в суйбан с икебаной из ростков бамбука, амброзии и пижмы  — весь чай до последней капли, сопроводив свое действием едким комментарием.        «— Неужели он думает, что я что-то буду пить или есть в этом доме?» — Конечно же. Госпожа Шиота будет очень тебе рада. — отозвалась Сумире тоном, будто бы удивлена тому, что у неё возникли сомнения в желании Шиоты увидеть её персону. Взяв сложенный веер, лежащий у ног, служанка раскрыла его движением кисти и обмахнулась. Веер был очень красивый, насыщенного зеленого цвета с узором цветов мокко. — Шиота-сама сожалеет, что не смогла придти к тебе лично. После смерти Инумацу-сама её светлость редко посещает Тансен, и за это время у неё появились дела, с которыми ей необходимо управиться до отъезда. Скажи, пожалуйста, что ты решила?         Прежде чем ответить, Рика согнулась в поклоне над татами.  — Простите, Сумире-сан, но я не могу принять приглашение госпожи Шиоты. Пожалуйста, передайте ей мои глубочайшие извинения.         Улыбка Сумире дрогнула.   — Не можешь?  — Простите, но нет.  — Позволь узнать, почему? — Я не думаю, что Гирей-сан одобрит, если я приму приглашение госпожи Шиоты.  — сказала Рика старательно вежливо. — Почему же, по-твоему, глава будет против? — спросила Сумире, пропустив все сказанное до упоминания Гирей-сана мимо ушей; веер затрепетал очень близко у лица.  — Потому что у меня как у воспитанницы клана Йонебаяши, есть обязанности, которые я обязана выполнять. Осенью я должна поступить в академию Васега, и сейчас мне следует тратить все свое время на подготовку к вступительным экзаменам. Извините, Сумире-сан, но глава выбрал меня из сотен других детей в храме, и мой долг оправдать возложенные на меня ожидания. Если я этого не сделаю и провалю экзамен из-за того, что проявила недостаточно усердия, то опозорю его и старания своих преподавателей, которые меня учат.   — Если ты волнуешься, что пропустишь  занятия, то этот вопрос можно уладить. Ты можешь взять учебники с собой и готовиться к экзаменам в гостях. Поездка займет всего несколько дней. Шиота-сама хочет отблагодарить тебя за спасение своего сына. — Я понимаю, конечно, понимаю, как невежливо отказываться, но, пожалуйста, поймите, я не могу.         Круглое лицо Сумире смягчилось. Когда служанка заговорила вновь, в ее голосе появились осторожные интонации словно, та желала её успокоить.  — Рика, я ни в коем случае не настаиваю, что ты обязана принять приглашение Шиоты-сама. Но если ты отказываешься, потому что глава…  — Гирей-сан ничего мне не запрещал. Это моё решение. — перебила её Рика. Формально от главы действительно не прозвучало, что он запрещает ей ехать в Уракаме. — В таком случае, причина твоего отказа неуважительна. Если бы… господин Гирей не дал тебе своего разрешения, я бы поняла и не настаивала на выяснении причины, но раз это не так, получается, ты отказываешься, потому что не хочешь ехать? Шиота-сама имеет право знать, в чем причина твоего отказа. Госпожа тебя чем-то обидела?  — Нет, Сумире-сан.  — Скажи пожалуйста, причина в просьбе госпожи сохранить втайне инцидент с её сыном на пруду?          Воспитанница ничего не ответила, она лишь смотрела на неё.  — Рика, послушай… — Прошу меня извинить, Сумире-сан, но здесь нечего обсуждать. Мне правда жаль, но я не могу поехать в Уракаме.  — Или не хочешь?  — Я… — Сумире не спускала с неё глаз. — Дело не в том, хочу я или нет. Я уже объяснила, что от меня ждут результатов, поэтому я не могу отвлекаться от учебы, как вы не… Простите. Я хотела сказать, что от поступления зависит моё будущее. Пожалуйста, поймите моё положение. Я не могу подвести ожидания главы. Гирей-сан рассчитывает, что я получу образование и в будущем буду служить королевской семье. Я очень благодарна Шиоте-сан за её великодушие, честное слово, но я останусь в Тансене.         Рика с надеждой подняла взор на служанку, но встретила только мрачное неодобрение.  — Шиота-сама не поймет твоего отказа.  — Я знаю, но…   — Ты понимаешь, о чем я говорю?         Растерявшись, Рика заморгала. Она чувствовала нажим, но пыталась сопротивляться и начинала потихоньку злиться, не понимая, почему на неё с таким упорством напирают.  — Простите, но нет… Не совсем, Сумире-сан. Я… Разве то, что я хочу сделать все от меня зависящее, чтобы доказать, что заслужила место воспитанницы клана госпожи Шиоты, не уважительная причина? — Это не совсем так, моя милая. Уверена, ты стараешься изо всех сил, чтобы глава был тобой доволен. — по губам Сумире промелькнула кривая усмешка. — Послушай, Рика. Между нами, на твоем месте я бы изменила свое решение. Велика вероятность, что в будущем тебе может понадобиться расположение госпожи Шиоты, и было бы разумно с твоей стороны принять её приглашение. Однако если её племянник запрещает тебе покидать Тансен, то будь честной и скажи это.         От сказанного Рика выпала в осадок, понятие не имея, как ей надо на это реагировать, и сказала — все еще вежливо — но холодно: — Простите, Сумире-сан, но я всё вам объяснила, и не понимаю, почему вы меня не слушаете. Я же сказала, что господин Гирей ничего мне не запрещал, а если бы даже и запретил, то у него есть на это право.  — На твоем месте я бы…  — Извините! — Рика повысила голос, взбеленившись. — Но вы не на моем месте! С какой стати вы указываете мне, что делать?!        Осознав, что перегнула палку и вышла из себя, как невоспитанная хабалка, нарушив все правила приличия, Рика осеклась. Поклонившись, чтобы выразить раскаяние, но несмотря на это, её голос был твёрдым, и она продолжила, глядя сквозь служанку:  — Пожалуйста, простите мою грубость, Сумире-сан. Я сожалею, что я повела себя недостойно и повысила на вас голос. Прошу извинить мою несдержанность. Однако госпожа Шиота не может мной распоряжаться и говорить мне, что я должна делать. Я воспитанница клана Йонебаши и подчиняюсь только воле его главы. Мой первый долг — быть послушной и делать всё, чтобы мной были довольны. Простите, но мне больше нечего вам сказать.          Улыбка Сумире была безукоризненно отрепетирована.  — Что ж, — служанка без промедлений поднялась с дзабутона; ей показалось, Сумире была в бешенстве — то ли от её поведения, то ли от того, что не сумела исполнить приказ своей госпожи, и убедилась в этом, когда та, поклонившись, перешла на «вы». — Я всё поняла, Рика-сан. Я передам госпоже Шиоте, что вы отвергли ее гостеприимство. Ваша преданность клану и его главе благородна, а послушание достойна похвалы… несмотря на то, что ваш господин разжигает вражду между своими родственниками. Прошу извинить меня за то, что причина вам беспокойство. — Извините, но я сомневаюсь, что господин этого желает. Надеюсь, Шиота-сан поймет меня. Я не хотела нарушать ни ваш покой, ни чьей либо ещё и ни в коем случае не желала оскорбить щедрость госпожи. Пожалуйста, передайте Шиоте-сан мои самые искренние пожелания здоровья и долгих лет жизни ей и её сыну. Я желаю этого от всего сердца и надеюсь, с ним всё в порядке. Ещё раз прошу меня извинить. — поднявшись с дзабутона, Рика глубоко поклонилась и оставалась в согбенном положении, пока до служанки Шиоты не дошло, что от неё не последует больше ни слова.          Сумире скользнула взглядом по её лицу, обращенному к ней, потом по фусума, за которой быстро промелькнула чья-то тень, сделала ей полупоклон и направилась к выходу.         Сёдзи с шуршанием задвинулись. Рика рухнула на тахту, как подкошенная, утирая бисер пота со лба. Коленки у неё тряслись, как и руки. На спине и подмышками рубашки появились тёмные пятна. На то, чтобы держаться до конца у неё ушли последние силы, и теперь чувствовала себя обескровленной. Думать о том, какова будет реакция Шиоты на ее выступление, которое во всех деталях опишет ей её верная подданная, у неё не было желания. Ей пришла в голову довольно глупая в текущих обстоятельствах мысль, что после этого Шиота уж точно не замолвит за неё никакого словечка перед королевой Уммой, как якобы обещала во время их предыдущей встречи. И пусть. И ладно. Не больно и надо было. Кто знает, может, вообще и не собиралась, говорила себе Рика.         Переведя дух, Рика вышла из гостиной в коридор и какое-то время простояла без движения посреди него возле икебаны высотой с человеческий рост со свежей композицией из ветвей грушевого дерева, вереска и гиацинта, и двинулась по коридору к лестнице, к себе в комнату.       Но, как только заметила проходящего мимо главу с незнакомым гостем, застыла на месте изваянием.         Они распрощались и тот, повернув голову, заметил её. Прямой, непроницаемый взгляд. Выражение его лица, когда воспитанница попала в его поле зрения, не поменялось; он смотрел  на неё, как если бы смотрел на некое неприметное украшательство декора, бонсай или куст жимолости в горшке.        Опустив глаза в пол, Рика почтительно поклонилась. Сердце оглушительно забилось. Её замутило, но стояла в ожидании, когда глава пройдет мимо, однако тот поманил её к себе жестом руки.  — Ну, Рика, — произнес он. — Что же у тебя такой виноватый вид?         Глава сказал это с какой-то усмешкой, но без издевки, словно хотел её подбодрить, но её до того сковал испуг, что она и слова вымолвить не могла.  — Гирей-сан…  — Это служанка Шиоты вышла перед тобой из гостиной, не ошибаюсь? Сумире или как её там.         Сглотнув, Рика побледнела. Он протянул к ней руку; она инстинктивно зажмурилась и сжалась, словно он замахнулся на неё. Рука на секунду застыла в воздухе, после чего опустилась на её плечо, длинные тонкие пальцы сняли с дзимбэя приставшую нитку. Гирей видел, как напряжены её плечи, как все тело стало, словно пружина.  — Что она от тебя хотела?  — Узнать, поеду ли я в Уракаме.  — И что ты ответила? — спрашивает он,  глядя ей в лицо, смотрит, как оно мертвеет, как на нем проступает страх. Рика сдерживала слезы, чувствуя, что нельзя их показать.  — Гирей-сан, я… — задыхаясь, промямлила Рика, не зная, куда себя деть под его пронизывающим взглядом. Прочистив горло, она с трудом произнесла: — Я отказала госпоже Шиоте. Я сказала, что я никуда не уеду… Что я не хочу никуда уезжать.         Гирей стоял, глядя на девочку, которая выглядела до смерти перепуганной, но одновременно и исполненной решимости.  — С чего бы тебе ей отказывать? Не ты ли упрашивала меня позволить тебе поехать в Уракаме? — он произнес это без гнева, почти равнодушно. —  Разве ты не хотела погостить у моей тётки, Рика? Не нужно жертвовать своими желаниями мне в угоду. Если тут плохо, зачем оставаться?  — Нет! — выпалила Рика, придя в ужас, и почувствовала, как в ней поднимается эта волна, необходимость что-то сделать, что-то сказать. Опустившись на колени, Рика склонилась перед ним. — Гирей-сан, пожалуйста, поверьте. Простите, что не ценила вашу доброту, как подобало. Пожалуйста, простите меня, это все моя вина.        Гирей смотрел, как воспитанница, твердя и твердя просьбу о прощении, как заклинание, как молитву, проявляла непритворное покаяние у его ног.  — Рика, подними голову.         Казалось, с того дня, как она впала в немилость, глава впервые посмотрел на неё иначе. Выглядел он так, словно принял на её счёт какое-то решение, но открывать рот было страшно. — Иди за мной.          Он развернулся и пошёл вперёд.  Перед глазами у неё все поплыло, но Рика, словно ведомая, побрела за ним по коридору, не зная, чего ждать. В голове не было ни одной мысли о том, что будет дальше. Ей ничего не оставалось, кроме как признаться, что произошло на самом деле во дворце, попросить прощения за обман и смириться с судьбой, уж неважно какой.         Служанка, стоявшая на коленях в проходе и натиравшая воском половицы, заслышав шаги, подняла взгляд от тряпицы и повернула голову, но едва увидев главу, отвернулась, опустила голову еще ниже и пододвигалась, к стене. На полпути по коридору Рика обернула голову и увидела через плечо, что та искоса провожает их взглядом.        По маршруту, который был ей не раз пройден, а потому знакомый почти наизусть, Рика поняла, что глава ведет её в свои покои. Ей все ещё было страшно — страх нагонялся неизвестностью.         Рика переступила порог покоев и мгновенно же почуяла их особый запах — смесь медового воска и масла, использовавшегося для полировки мебели, присущий этой комнате, и сильное, сладковатое с горчинкой благоухание миндаля, гелиотропа и ванили, звучавший в дымке горящих благовоний. Ароматы в теплом, душном, неподвижно застывшем воздухе, как тягучая приторная патока обволакивали её со всех сторон, одурманивая.  — Сядь. — прозвучал приказ, но её тело было до того напряжено, что Рика застыла на пороге покоев, глядя в мрачную утробу камина, где лежали горстью угли. Ему пришлось повторить: — Сядь и жди.         Рика подошла к рекамье, присела на край, боясь и думать о том, чего ждать. Глава скрылся в спальной половине комнаты.        Воцарилась мертвая тишина. В груди наливалась силой тупая боль. Прямо сейчас она готова была на что угодно, лишь бы прочитать мысли главы клана. Для чего он позвал её? Сообщить о том, что написал в храм каннуши Йошинори, и чтобы она собирала свои вещи? Что он передумал насчёт вазы, и все-таки её решили сделать служанкой, как прошлого воспитанника, до тех пор, пока она не выплатит долг и за время своей кабалы подумала над своим поведением? Яцуя всё-таки пожаловался Хинамори, и теперь её отправят к чамарам в Шион, а перед этим её выпорят за то, что подняла (в очередной раз) руку на члена высшей касты?          Порка. Сглотнув, она покосилась на кочергу, даже не сознавая, насколько дикими и нелепыми были её мысли, метавшиеся в сознании. Сердце готово было взорваться. Рика повернулась в сторону спальни, попытавшись выглядеть, что делает глава, но плотные сёдзи скрывали происходящее — виден был лишь темный силуэт, перемещавшийся за позолоченными, искусно украшенными ручной росписью фусума. Какое-то время её неподвижный взгляд разглядывал роспись — осада крепости Фусими в эпоху Сэнгоку Дзидай, бой между войсками Исиды Мицунари и Токугавы Иэясу. В конечном итоге в крепость было отправлено письмо, привязанное к стреле, в котором говорилось, что осаждающая армия взяла в заложники жену и детей одного из защитников и распнет их, если он не предаст своих соотечественников; Рика почувствовала, как неудержимо, ручьями, щекоча нос, текут слезы.        Порывисто стерев их рукой с лица, она понимала, что вот-вот засыпется и, оторвавшись от росписи, уставилась на горящую лампу, словно её слабый свет мог подсказать ей какой-то выход. Ничего он не подсказал.         Сёдзи раздвинулись со звуком, напоминавшим тот, с которым меч вынимают из ножен, и из спального крыла вышел глава, переодетый в черное косодэ и штаны с узловой вышивкой, напоминавшую цудзигахана, из шелковой ткани неринуки. В руке он держал глиняную баночку.         Вздрогнув, воспитанница вскинулась, увидев его, и побледнела ещё больше, хотя это, казалось, было невозможно.  — Гирей-сан! — вскочив с рекамье, она произнесла его имя, словно имя какого-то грозного божества, глядя на него перепуганными, стекольно-серыми глазами, влажными от застывшей в них просоленной влаги. — Я хочу вам кое-что сказать. Пожалуйста, выслушайте меня...         Гирей жестом руки заставил её умолкнуть.  — Присядь, Рика. Я не просил тебя вставать.         Девочка секунду-другую медлила, но подчинилась. Глядя на свою воспитанницу, он подумал о крошечной Кагуя, которую старик Такэтори нашел в бамбуковой былинке: те же шелковистые волосы, такие же тонкие черты, такое же печальное выражение на лице, наполненное ранимостью и невинностью. Её застывшее в напряжении тело было хрупким и беззащитным. Трогательно сжавшиеся коленки — острые, худенькие,  разбитые, как у мальчишки-сорванца, нарывы на лодыжках на месте содранной кожи, как лопнувшие спелые гранаты. Он поднял взгляд вверх, на руки в пожелтевших синяках, пальчики, сжимавшие ткань штанов. Кожа на них кое-где стерта до огрубелых мозолей, замазанных оранжево-коричневой мазью, ногти сгрызаны до мяса. Несколько пальцев залеплены пластырями с грязноватыми краями.        Поставив баночку на стол, Гирей сел на рекамье рядом с ней. Воспитанница застыла, не смея шелохнуться, вперив в колени взгляд, как дрессированная собака, которая, прижав уши, покорно ждет побоев. Кажется, прошла вечность, прежде чем пальцы главы клана коснулись её плеча. Прикосновение было мягким и осторожным. Гирей почувствовал, как она съежилась. Рика ощутила, как  замер, словно давая ей решить, дозволяет ли она ему её коснутся.         Накрыв рукой плечо воспитанницы, Гирей вынудил её вскинуть тусклые настороженные глаза.   — Девочка моя, прости меня. — сказал он негромко; Рика услышала в нём раскаяние. — Мне очень жаль, что я вышел из себя и сделал тебе больно. Я не должен был поднимать на тебя руку.         Рика покорно кивнула, не став уточнять. Только в глазах Гирей успел уловить выражение, слабый проблеск эмоции, похожей на смятение.  Зажав руки между сжатых колен, Рика не отвечала, глядя на его красивое, точеное лицо, и вздрогнула. Кое-что проскальзывало в её мозг, затопляя его зловещими образами из памяти, как в дурном кошмаре заставляя её видеть то же самое лицо, но холодное, бездушное, которое приблизилось к ней после того, как он ее ударил. Воспоминания о том дне были ещё свежи; Рика не могла сопоставить того, кого видела перед собой тогда, с тем, кого видела сейчас, примирить привычный образ главы клана — невозмутимого, сдержанного, умевшего держать себя в руках, с той сущностью, что поселила в ней страх, и её засасывала эта инаковость. Теперь ей известно, что он мог быть жесток. Он мог быть резок и переменчив. Но вопреки всему, Рика по-прежнему пребывала в уверенности, что он хороший человек. Она считала его добрым. В конце-концов, люди не могут быть совсем хорошими. Но теперь Рика размышляла, как ей следует вести себя с ним, и сам Гирей понял это по короткому жесту — после его слов воспитанница потерла щеку в тому месте, где заживал рубец, но как только увидела, что он это заметил, поспешно опустила её. — Что мне сделать, чтобы ты меня простила? — Гирей-сан, вы… Пожалуйста, не нужно. — поморщившись, как от боли, пробормотала Рика, почувствовав, как ей сдавило грудь, и стало трудно произносить слова. — Я просто…  — Испугалась?         Робкий кивок.  — Я разозлился, но ты не была причиной моей злости, Рика, и за то, что я сорвался на тебе, мне следует извиниться. Прошу, прости мою несдержанность. Я был с тобой груб и страшно тебя обидел. — присев перед ней на колено, он положил руки ей на плечи, мягко сжал их, продолжая: — Нет мне прощения. Если хочешь, можешь вырвать мне язык за то, что я посмел тебя оскорбить.  — Что?… — Это было до того нелепо, что её чуть не прорвало на смех. — Я не… Что вы такое говорите, Гирей-сан! Я не верила, что вы так обо мне думаете, но… Ох… Ну, даже если и думаете, это ведь правда? Всё, что вы сказали. То есть… Я все понимаю, правда. Поверьте, Гирей-сан, я знаю, что обязана вам всем, господин Гирей, и никогда не забываю о вашей щедрости, честное слово. Я стану королевским гвардейцем и отплачу за все, что вы для нас с Такахаси сделали…  — Я знаю. Я не считаю тебя неблагодарной. Это было сказано с горяча. В тот момент я был страшно зол на Шиоту, и потерял голову.  — Гирей-сан, простите, что делаю вам замечание, но вы, пожалуйста, сядьте. — сказала Рика, покраснев от неловкости.       Усмехнувшись, он вновь сел рядом рядом с ней. Ей казалось, он страшно огорчен тем, что сделал. Он улыбнулся ей, как раньше, и увидев эту улыбка, у неё возникло такое чувство, словно лезвие ножа убрали от горла. — Вы злились на госпожу Шиоту?  — Ты хочешь знать, почему?        Хотела, ещё как хотела, но к горлу подступил ком.  — Что ж, — сняв с лица очки, глава положил их на стол. Скорее всего, мне не следует с тобой говорить об этом, но учитывая последние события я думаю, в этом есть необходимость…  — Постойте. — Рика сжала руки на коленях. — Гирей-сан, извините, что перебила вас, но я хочу вам сначала кое-что сказать. Вы позволите?         Глава кивнул, позволяя ей говорить.  — Вы помните, в ночь королевской свадьбы, когда вы спросили меня, что случилось, я сказала, что споткнулась в окобо на мосту и упала в пруд? Это неправда. — глава смотрел на неё полным невозмутимости взглядом, и Рика подумала, уж не знает ли он о её лжи. Но ошиблась. — Дело в том, что я ушла из дворца, чтобы погулять в саду, и заблудилась, но когда искала дорогу обратно, то увидела сына госпожи Шиоты возле пруда. Он был один, никого из взрослых рядом с ним не было. Наверное, он гулял со служанкой Шиоты-сан, но убежал от неё или… Нет, не важно. Мареношин стоял на пирсе у самого края и бросал в воду камни… Я подошла к пруду в тот момент, когда он потерял равновесие и упал.  — И ты что же, прыгнула в пруд?          По лицу воспитанницы пробежала легкая растерянность, будто её удивило, что ему пришло в голову задать ей этот вопрос.  — Если я этого не сделала, то мальчик бы утонул.  — Что дальше?  — Я вытащила его на берег. Не знаю, как у меня получилось, если честно, потому что я плавать-то толком не умею… Вернее, совсем не умею, но это не суть важно. Когда мы с Мареношином выбрались из пруда, прибежали служанки Шиоты-сан, Сумире и Юкио, потом и сама Шиота-сан прибежала, забрала Мареношина и ушла. Я попросила Сумире-сан позвать Канемаки-сенсей, потому что не знала, что делать, кимоно насквозь вымокло в воде, и я не могла вернутся обратно во дворец. Шиота-сан зачем-то попросила свою служанку сказать, чтобы мы никому не говорили о том, что произошло на пруду. — закончив, Рика шумно выдохнула. — Гирей-сан, простите, что сразу вам не сказала все как есть.        Глава не промолвил ни слова, с задумчивым видом перебирая пальцами на подлокотнике рекамье.  — Хм… Выходит, Шиота приходила, чтобы подарить тебе гребень с заколкой за спасение своего отпрыска, который беспризорно болтался у пруда? И приглашение в Уракаме по той же причине?  — Полагаю, что так.  — Всё было бы иначе, если бы ты мне сразу во всем призналась. — Да, я… — она попыталась объясниться, но Гирей пресек её оправдания властным взглядом.  — Рика, не буду утверждать, что вина лежит полностью на тебе, потому что ты ещё ребенок —  вполне ожидаемо, что ты будешь делать то, что велят тебе взрослые. Но ты разумная девочка и должна была понимать, что фактически тебя заставили солгать. Почему ты послушалась Шиоту и пренебрегла моим доверием? Ты не просто мне соврала — ты поставила прихоть Шиоты выше верности мне, как главы клана.        Рика опустила глаза. Ей нечего было сказать.  — Прошу прощения. Я понимаю, что не должна была умалчивать.  — Не должна была. — согласился он. — Но сделанного не воротишь. Ты приняла решение, и вот результат. Ты поступила безрассудно и подставила саму себя. Если бы ты сразу пришла ко мне и все объяснила, то избежала бы многих неприятностей и превратного мнения о себе.  — Гирей-сан, скажите, почему Шиота-сан попросила меня никому на говорить о её сыне?         Рика надеялась, что глава выскажет хоть какие-то внятные предположения того, почему для Шиоты важно скрыть факт того, что ее сын, оставшийся без присмотра, чуть не утонул в пруду, но, к сожалению, он не пролил свет на эту тайну.  — Не имею ни малейшего представления. Но мне, откровенно говоря, совершенно плевать на этого мальчишку, Рика. Меня гораздо больше волнует, почему ты бездумно рисковала собой.         Не то чтобы она ждала, что Гирей-сан похвалит её за храбрость или даже поблагодарит за спасение члена семьи, но осуждение уж точно не ожидала, а тот факт, что ему всё равно на то, что его двоюродный брат чуть не умер, и вовсе ввел её в ступор.         Глава задал ещё несколько уточняющих вопросов о визите Шиоты, как из губки, понемногу выжимая из неё всю информацию, и постепенно его лицо помрачнело.  Довольно надолго протянулось молчание. Рика надеялась, глава что-нибудь скажет, но он не произносил ни слова.  — Гирей-сан, я знаю что рисковала, когда прыгала в озеро, но мальчик мог погибнуть. У меня не было выбора.  — Ты тоже могла погибнуть. — Но я осталась жива.  — Чистейшее везение.  — Да, вы правы, но… Пожалуйста, поймите, я не могла поступить иначе. — Знаю, Рика. Позволю себе сказать, что успел неплохо изучить тебя, поэтому мне известно, что ты склонна опрометчиво рисковать собой, когда видишь, что кто-то в беде, в том числе и те, ради кого не стоит этого делать. Рисковать собой ты можешь ради тех, кому служишь. Или своей семьи. Остальное недопустимо.  — Н-но… — Не перебивай. Запомни, что я тебе сказал, и никогда впредь больше не ври мне, Рика. Я не хочу, чтобы ты не видела в обмане ничего предосудительного и считала, что тебе сойдет оно с рук, потому что я к тебе расположен. Многие люди забываются и совершают подобную ошибку. Если я узнаю, что ты мне врешь, моё доверие к тебе будет подорвано, и за это будут последствия. Ты обязана выполнять все мои указания, не задавая мне вопросов и не сомневаясь в моей правоте — мои, а не кого-то другого. Это необходимо ради твоего же блага. Если тебе интересно мое мнение, то могу сказать: я просто уверен, что если бы ты призналась во всем сразу вместо того, чтобы слушать Шиоту, ни одна из неприятностей с тобой бы не произошла.         Глава был абсолютно прав. — Догадываюсь, прямо сейчас ты думаешь о том, почему я тебя не похвалил за то, что ты уберегла члена моей семьи от смерти?  — Нет. — На самом деле да, но Рика не посчитала это ложью. По большому счету, это не её дело. Однако зная от посторонних о сложных отношениях главы со своей тётей, как и слухи вокруг  наследования титула главы после смерти отца господина, ей всё-таки хотелось знать, не потому ли он отозвался о своем брате со столь пугающим равнодушием, что это из-за Шиоты? И учитывая все его предыдущие слова…       Гирей собственнически взял её за подбородок, рассматривая изувеченное лицо, коснулся заживающего рубца над губой, очерчивая его контуры.  — Больно?  — Нет, господин. Сейчас уже не больно.         Она думала, он скажет что-то. Но нет. Вместо этого, отпустив её лицо, мужчина заправил ей волосы за уши, наклонился к глиняной баночке, зачерпнул пальцами густую мазь, нанес на синяк и, едва касаясь её кожи, растер круговыми движениями. Рика сидела, не шелохнувшись, глядя в сторону и расковыривая ногтем мозоль на пальце. Мазь пахла не так, как та, что дала ей Морена (очень эффективная). Ее ноги болтались над рекамье. Её поражало, как могли эти руки, приносящие заботу, быть жестокими. О чем он думает сейчас? Правда ли ему жаль, что он причинил ей боль, или всё же считает, что она её заслужила из-за обмана? Не это ли он имел ввиду, когда говорил про «последствия»?  — Видишь ли, Рика, я испытываю к своей тёте крайнюю степени недоверия и… неприязнь, если это чувство можно так назвать. Присядь ближе, — Рика подвинулась. — Шиота старшая сестра  моего покойного отца. Она властная женщина, в чем ты, полагаю, успела убедиться, и к тому же весьма амбициозная. Сколько я себя помню, её угнетал тот факт, что из-за законов клана о наследовании она не имеет права претендовать на место главы даже как старший ребёнок моего деда Ринтаро.  — Потому что Шиота-сан женщина?  — Верно. Таковы стародавние патриархальные порядки, впрочем, не только в нашем клане, но и в большинстве других домов кугэ.  Женщины ущемлены в возможности наследовать и пользовать власть кроме случаев, когда рожают сыновей. Тогда ситуация меняется. Не шевелись, — Рика замерла. Глава склонился к её лицу, кончиками пальцев скользя под глазом, продолжая говорить. — Как я говорил тебе, Рика, мы с отцом не всегда понимали и принимали друг друга, и моя тётка воспринимала наши отношения по-своему, пока в конце-концов не убедила себя, что её брат не видит в своем сыне достойного наследника. Мой отец, когда был жив и управлял кланом, принимая какие-либо решения, чрезвычайно часто брал в расчёт мнение как моего деда, что, в общем-то, неудивительно, ведь тот был главой до него до тех пор, пока не отрекся от власти, так и Шиоты. Он прислушивался к тому, что они говорят, поэтому не отрицаю, что та годами могла ему что-то… нашептывать… Но это лишь мои догадки. Потом моя тётя родила сына, но факт того, кто его отец, оставила нам на волю соображения, потому что её муж умер больше десяти лет назад.  — То есть, Мареношин?… — Незаконнорожденный. Шиота не была замужем, когда он родился. О его отце ничего неизвестно. По этой причине он не носит имя нашего клана, и у него нет прав на какое-либо наследство. Ему дали фамилию Адзу, одну из тех, что обычно достаются детям, рожденным вне брака. Он не Йонебаяши, и у меня нет причины считать его членом своей семьи. С этим мальчиком меня связывает столько же родственных уз, сколько с любым ребёнком с улицы.  — Но как Шиота-сан?… То есть…        «Откуда он взялся? Хороший вопрос». Он бы и сам хотел знать, кто её любовник. Какое-то время он даже предпринимал попытки это выяснить, но его шпионы разводили руками. Шиота прекрасно знала о последствиях рождения ребёнка без законного отца, и все равно дала кому-то себя обрюхатить. Захотела себе ребёнка? Но так бы поступила только полная идиотка, а его тётка идиоткой не была. Чем больше Гирей об этом задумывался, тем больше подкрадывалось мыслей.          Прошло три года, но Шиота до сих пор была темой для сплетен и пересудов в обществе, которое до сих пор задавали вопросы об отцовстве её сына, а злые языки до продолжали распускать слухи и уничижительные намёки о связи дочери Ринтаро с кем-то из низшей касты до сих пор не утихали. Обычно, когда выясняется, что женщина из высшей касты ждет ребенка, не будучи замужней, и его отец не берет ее по какой-то причине в жены, то семья от неё отрекается дабы сохранить репутацию, и она остается без статуса, защиты и поддержки для своего ребёнка. Но Шиота имела защиту своего отца с братом, и лишь поэтому избежала публичного позора. Ринтаро, один из самых влиятельных и уважаемых людей в Азии, души не чаял в своей дочери, не отвернулся от неё, безжалостно пресекая любой остракизм в её сторону, а брату и в голову не пришло выгнать её из семьи. Гирей не мог припомнить даже случая, чтобы тот высказывал осуждение в её сторону — ни он, ни Ринтаро, но его это не столько удивляло, сколько наводило на мысли, что кто-то из них наверняка знает, кто отец её ублюдка. Наследование в Какина всегда определяется волей главы дома, но по каким-то причинам отец, несмотря на отсутствие осуждения, не стал давать ему фамилию и принимать выродка своей сестры в семью.  — Я буду вдаваться в подробности, Рика, но я не просто так предостерегаю тебя от того, чтобы держаться от Шиоты как можно дальше. Боюсь, она не остановится ни перед чем, чтобы получить свое.         Рика сидела, наморщив лоб, когда глава, задержав на какое-то время на ней взгляд, отстранился, отвёл в сторону ворот своего косодэ и продемонстрировал рваный рубец на обнаженной коже  — шрам размером с игральную карту ханафуда, обезобразивший кожу над ключицей.        Гирей слышит, как воспитанница давится вздохом и смотрит на его шрам с широко распахнутыми глазами.  — Этот шрам не так давно оставил мне человек, которого заказали, чтобы меня убить. Откровенно говоря, Рика, я по сей день убежден, что чудом избежал смерти. Это произошло спустя несколько недель после кончины моего отца.         До нее начало доходить, что хотел сказать ей глава, но не говорил прямо,  позволяя ей самой придти к страшной истине.         Глава запахнул ворот косодэ, скрывая шрам. Чувствуя поднимающуюся в душе муть, на какое-то время Рика потеряла способность к выражению мыслей, глядя на то место, где за хлопковой тканью скрывался след, который ежедневно напоминал его хозяину о том, что на его жизнь было совершено покушение и чуть не убили. Необъяснимым образом Рика была уверена, что была права в своих догадках, но справиться с этим было тяжело.  — Ко всему прочему, как ты наверняка знаешь, мой отец скончался от болезни. Однако никто не знает, что это была за болезнь. За все время, что он болел, никто из врачей не смог поставить ему диагноз и сказать, от чего он умирает.         Едва он произнес последние слова, как лицо воспитанницы исказилось выражением ужаса. — Нет, — выдавила Рика, помотав головой, — Не может быть.        От всех этих намёков ей стало дурно так, что её затошнило. Понятно теперь, почему он вышел из себя, когда она заговорила про Шиоту. Эта женщина… приложила руку к смерти его отца? Но Гирей-сан никак не может это доказать, и это его гложет. Шиота хотела посадить своего сына на место главы клана, но ей не удалось убедить своего брата изменить решение в его пользу, и тогда женщина решила избавиться сначала от него, а потом и от своего племянника?  — Простите меня… Я не знала…  Ваш отец… — слова из неё выходили какими-то урывками. Рика сглотнула ком в горле. — Мне очень жаль, что вам пришлось пережить такой ужас.         Рика мялась, не зная, смеет ли до него дотронуться, и сцепила пальцы. Были ли её чувства искренними или исходили лишь из желания ему угодить? Искреннее сострадание или попытка задобрить, чтобы заслужить тепло? Никогда, даже в детстве, за исключением, пожалуй, своей покойной бабушки, он не принимал чьи-то проявления доброты за чистую монету и безотчетно перебирал в голове скрывавшиеся за ними потенциальные корыстные намерения. Но потом он взглянул в лицо девочки. Ах… Нет, ни о какой корысти не могло было и речи. Уж её сочувствие никак не было обманом. Вид того, как у неё болело за него сердце, проникаясь жалостью, вновь доставляя ему неизъяснимое наслаждение, и придал своим чертам выражение, которое говорило бы о его душевной боли и терзаниях, изображая скрываемое им горе, которое не хотел, чтобы кто-то видел.         Пока длилось это опьяняюще дивное мгновение, он был полон чувством, которое рождало в нём обладание этим существом. Он не смог противостоять искушению —  и погрузился в него, чувствуя, как оно ласкает его пустую и чёрную душу, наполняя её эмоциями, которых Гирей не знал, чистыми и бескорыстными, питая его страшное эго и гордыню.   — Рика.         Вскинув голову, воспитанница подавленно взглянула на него, и он очень осторожно прижал свою ладонь к её впалой изуродованной щеке, словно не желая причинить боль, чувствуя под пальцами, как тело под ними впадает в покорность. Гирей разглядывал её лицо, оценивая выражение и взгляд, искательно глядящих в его, словно пытаясь угадать его мысли, предположить, что он скажет или сделает дальше. — Пойми, я забочусь о тебе. Ты много не знаешь о моём клане, и я хочу уберечь тебя от людей в нём, которые могут навредить тебе. По-настоящему навредить, а не так, как Хинамори или её отбившийся от рук сынок. — Его голос его был сдержан, мягок и ровен, а взгляд держал податливое дитя плену, словно он пытался сообщить ей нечто такое, что ей давно полагалось бы уяснить — для её же блага. Словно он оказывал ей какую-то услугу. — Я могу тебя защитить, но ты должна меня слушаться и доверять только мне. Ты понимаешь?         Рика качнула головой. — Хорошо. Поэтому тебе не стоит покидать поместье. Ты понимаешь, что я хочу до тебя донести?         Она была в смятении, но ответила:  — Понимаю.         Рика не поняла его вопроса, но про себя решила, что он имеет ввиду Уракаме. Невелика потеря.  — Разумеется. Ты же разумная девочка. —  произнес он, и Рика подумала, что глава, наверное, хотел сказать вместо «разумная» «послушная», однако суть от этого не менялась: чтобы быть в милости Гирей-сана, надо быть послушной, но её «послушание» должно было соответствовать неким условиям, который предъявлял ей глава. До того Рика не могла о них догадываться, потому что выполняла их неосознанно, но в тот день нарушило одно из них — не подчинилась, как ей казалось, его воле. Он напомнил ей, что её судьба в его руках. Что ж, отныне ей известно, что делать, чтобы не вызывать его гнев. Но в то же время она понимала, что даже в случае успеха с ней будут обращаться не как с человеком, а скорее как с полезным домашним животным.          Просветленным взглядом Рика оглядела покои, и Гирей замечает, как её губы трогает улыбка.  — Засахаренный миндаль и мёд. — пояснила воспитанница. — Вы угощали меня им, когда впервые привели меня сюда. Помните?  — А-а… Моя бабушка меня в детстве им кормила. Какой-то буддисткий монах однажды ей сказал, что мёд укрепляет здоровье. — со смешком сказал глава, поднимаясь с рекамье, и, взяв со столика глиняную баночку с лечебной мазью, вдруг спросил. — Ты голодна?         Рика умирала от голода, но стеснялась сказать об этом. У неё, конечно, отлегло, что всё снова хорошо, но слабая тревога её не отпускала. Но ведь она могла попросить чай? Она открыла рот, и её  желудок, предательски сжавшись, завыл касаткой на всю комнату, требуя пищи.        «О боги…». Рика зажмурилась, готовая провалиться сквозь землю.  — Полагаю, это значит «да». — усмехнулся глава.  — Простите… — сконфужено промямлила она, чувствуя, как от неловкости полыхает лицо.  — Глупости, Рика.         Подойдя к письменному столу, глава  провёл под ним рукой, словно пытался что-то нащупать, но его ладонь лишь коротко скользнула по нижней поверхности. Прошла от силы минута, после предупредительного стука слуга, стоявший на коленях у сёдзи, раскрыл их обеими руками и поклонился, ожидая распоряжений.  — Слушаю вас, господин.  — Скажи, чтобы приготовили что-нибудь поесть. — Да, Гирей-сама. У вас есть какие-то пожелания?         Гирей обратил на неё взор. Рика помотала головой.  — Не стесняйся. Если тебе чего-то хочется, скажи об этом. —  Нет, Гирей-сан.       Глава отослал слугу, и тот бесшумно исчез, а ей открылась тайна, как слуги появлялись в нужном месте за кратчайший срок, когда членам клана что-то требовалось. Присматриваясь к столу, Рика предполагала, что там, где, как ей показалось, Гирей-сан провел рукой, был встроен какой-то механизм вроде кнопки, сигнал от которой срабатывал у прислуги снаружи, чтобы не приходилось, отрываясь от дел, звать его.         Вскоре слуга вернулся в покои с подносом кайсэки-рёри и подал на стол несколько безупречно сервированных тарелочек: сакидзукэ с осьминогом, приготовленным на гриле, охлажденное сашими из креветок и сезонной морской рыбы, якимоно в изящном горшочке, гохан, мисо-суп с грибами и тофу и ещё одна закуска: шарик, приготовленный из рисового теста с бобовой пастой анко с начинкой из «сладкого риса» и кусочками апельсиновой цедры. Прихотливо расставив каждое блюдо и положив палочки, слуга ушел.          Сев на дзабутон, Рика поклонилась, поблагодарив за пищу, после чего, подумав, добавила:  — Гирей-сан, простите, что причинила хлопоты. Я могла бы потерпеть до ужина.  — Ты не причинила мне хлопот, Рика — это ведь не я приготовил еду, которую ты будешь есть, не так ли? К тому же, я бы не оставил тебя голодной после того, как твой желудок исполнил столь выразительную каденцию. — сказал глава со смешком, заставив её смутится, взял со стола какие-то рабочие бумаги и, прислонив к губам дужку очков, принялся их изучать. — Если тебе некомфортно есть тут, то я попрошу накрыть для тебя в обеденном зале.  — Я… Нет, я просто... Я точно вам не помешаю?         Поблескивая стеклышками в прозрачной оправе, тот посмотрел на неё поверх очков с чуть заметною улыбкой. — Рика, ты слишком тревожишься о том, о чем нет надобности. Ты мне не помешаешь. Ешь со спокойной душой. — держа в руке документ, мужчина с минуту вчитывался в содержимое текста, бегло проходясь взглядом по строчкам.         Взяв палочки, Рика взяла сашими из угря, слегка даже оторопев от того, какая была голодная. Всё было приготовлено изумительно, как всегда, но ощущение все равно было такое, что она и не ела нормально с того самого дня, как Гирей-сан отвёл её в ресторан. Съев сашими и суп, она осторожно откусила кусочек  от неопознанной закуски с бобовой начинкой, которая сразу привлекала её внимание, так увлекшись, что не  замечала, как глава наблюдает за ней.  — Ты ешь с аппетитом. — заметил он, — Вкусно?         Рика кивнула, с набитым ртом говорить было невозможно.  — Очень, — сказала, после того, как проглотила. — Простите, вы знаете, что это?  — Охаги. Довольно известный десерт в Какине.  — Похоже на цзян дуй.  — Что это?  — Рисовые шарики с кунжутом, фаршированные пастой из сладкой красной фасоли. — пояснила Рика. — Мама их готовила нам с братьями. Её научил готовить их дядя Ренджи. Он говорил, что их мать готовила им цзян дуй, а той передался рецепт от бабушки, получается, моей прабабушки. Их готовили на её родине, в Циндэ.  — Значит, у тебя китайские корни.  — Что? А, вы про… Да.        Рика пожала плечами — для нее это ничего не значило. Государство Циндэ стояло на месте бывшей исторической области Китая, Маньчжурия, и мама рассказывала им с Нацуки, что их прабабка с прадедом перебрались в Очима из Циндэ за полвека до развала Империи, спасаясь от войны с соседним государством Когурё, которое вскоре перестало существовать. В те времена страны Объединенной Азии только начинали охватывать междоусобицы, которые в конечном итоге довели её до раскола на Северную и Южную. В Очиме родилась её бабушка, Миндзэ, которая вышла замуж за дедушку Сингена. Тот был родом из Нурарихен, и вскоре у них родились дети — их мама и дядя Ренджи. Китайские корни бабушки оказались сильнее, чем очимские деда: кожа у них была белее, чем у местных, ростом выше, а телосложением худощавее, в отличие от коренастых, крепко сбитых очимцев, а серые глаза в их краю вообще были чем-то невиданным.   — Судя по фотографиям, ты не очень похожа на свою мать, кроме цвета глаз. Выходит, ты пошла в отца? — Боже, надеюсь, что нет. — пробормотала Рика. Глава взглянул на неё вопросительно, и она помотала головой, ничего, мол. — Я… э-ээ… Не думаю, что вы правы, Гирей-сан. Вы, конечно, с ним не встречались, но мы с ним совсем не похожи. Мой старший брат Ишида был на него похож.  — Вот как?        Вдруг Рика пришла в голову безумная мысль: что если отец, узнав, что она стала воспитанницей богатого клана, захочет её разыскать? Непонятно, правда, как бы ему это удалось, учитывая то, что вряд ли даже Ренджи не в курсе  о том, что её увезли Тансен. По-крайней мере, Сейширо-сан в своих письмах никак на это не намекал, а сама она с того дня, как монах водил её на кладбище и поведал о судьбе его погибшего ученика, так и не решилась написать письмо. Но в этом и смысла не было, с учетом того факта, что Рика понятие не имела, куда его отправлять, а Сейширо-сан, хоть и сказал, что дом Ренджи как будто бы находится где-то в Сенге, не знал его точного адреса — с тем же успехом письмо можно было отправить в Коноху. Ренджи мог бы узнать, что в Шинкогёку её нет только одним способом — если бы приехал в храм, но приезжать он не собирался, недвусмысленно дав ей об этом понять, когда они говорили в последний раз. А если бы приехал и ему бы об этом сказали? Захотел бы он отправиться в Тансен, чтобы её проведать?         Ну хватит тебе уже, девочка. Самой не надоело?         Поняв, что снова расшатывает расставленные по полочкам бутылочки, в которых закупорила всю боль, обиду, гнев и тоску к Ренджи, Рика захлопнула дверцы шкафа, но ещё какое-то время слышала беспокойное дребезжание стекла.         Всё, всё, тихо, тихо…         Но причина было не только в этом. Принц говорил, что им оформили новые документы после того, как клан принял на себя попечительство. Рика не до конца понимала, что это означает, но после того, как ей стало об этом известно, жизнь её будто разделилась. Прежняя Рика Исаги, маленькая девочка из Касане, жившая в минувших днях ее воспоминаний о прошлом, уже казалась ей почти что персонажем из снов, человеком, которого никогда не существовало. Та Рика жила совершенно иной жизнью, вела себя иначе, мыслила иначе, волновалась и мечтала о вещах, о которых нынешняя Рика едва могла вспомнить, а если и вспоминала, то все они виделись ей теперь столь несущественным, глупыми и наивными, что её поражало, как ей вообще в голову могло придти переживать о чем-то столь незначительном, неважном. Впрочем, главный страх никуда от неё не делся, он был сильнее времени, он был неубиваем.          В покои пришел слуга и унес тарелки. В голове вертелась тысяча банальностей, но Рика никак не могла ухватить хоть одну. Глава подошел к шкафу, где хранился алкоголь и, после недолгих раздумий, достал оттуда графин из стекла с толстыми стенками. Ками, хоть бы он не предложил ей ничего выпить… Рика опасалась этого  сильнее, чем того, что он вспомнит о той бутылке сакэ, которую выпила втихаря. В тот вечер Морена, отпаивая её травяным чаем после того, как её рвало сакэ вперемешку с горькой желчью и полночи после этого крутило желудок, назвала алкоголь отравой, и была абсолютно права — весь следующий день её мутило от свинцовой тяжести в голове, резей в желудке и тошнотой, что жить не хотелось. Иными словами, Рика переживала свое первое в жизни похмелье, и испытывать эти ощущения вновь у неё не было ни малейшего желания.         Рика следила за тем, как глава поставил на стол вытянутый бокал, откупорил пробку и заполнил его. Светло-желтая жидкость, мерцавшая в сиротливом сером свете, проникавшем сквозь окна, была прозрачной, без малейшей мути, и выглядела невинно, как разбавленный чай.   — Юдзусю. Ликёр на основе юдзу. — сказал он, когда увидел, что она смотрит на графин.  — Ясно, — сказала Рика после неловкой паузы, после чего глава, сев на дзабутон напротив неё, не поболтал ликёр в бокале и не сказал то, от чего ей поплохело: — Я бы предложил тебе попробовать, голубка, но, полагаю, после предыдущего раза мне пока что больше не следует давать тебе алкоголь, пока ты не увлеклась им, как думаешь?          В горло толкнулась тошнота. Потягивая напиток, глава, склонив голову набок, глядел на неё со снисходительной улыбкой. Взглянув на наполненный бокал, Рика подумала о себе как о пустом сосуде, увеличивающемся от стыда.  — Гирей-сан…  — Всё в порядке, Рика. Я не сержусь на тебя. Хотя мне, признаюсь, было немного жаль, когда я обнаружил, что бутылка пуста. Достать сакэ этого сорта проблематично даже для человека моего уровня... — Гирей-сан упоминал, что то сакэ, «Умэнисик» производят из сока умэ и риса гиндзёсю — этот сорт предназначен только для производства сакэ, который выращивают буддистские монахи на плантации в провинции Симонсэки. Ей не хотелось думать, сколько оно стоит. — Оно было приятным на вкус, не правда ли?        Рика не ответила, просто не могла, но ей показалось, что в голосе главы прозвучали смеющиеся нотки. Он что, подшучивал над ней?  — Простите... Я не знаю, зачем я это сделала... зачем выпила сакэ. — не совсем честно сказала она, потому что говорить правду было выше унизительно. Да и какие вообще могли звучать оправдания после этой выходки?  — Вот как. Разве не из любопытства?          Рика колебалась с ответом. Нет. Дело было отнюдь не в любопытстве. Она не знала, как описать то блаженное ощущение, когда после сакэ узел  постоянной тревоги в её животе развязался, скованность отпустила её, и голова, опустев от мыслей, погрузилась в состояние тягомотной полудремы. Рика могла бы остановится на одной порции, но ей хотелось усилить это состояние полного покоя, не дать ему развеяться и пропасть, настолько ей стало хорошо. — Голова не трещала на утро?  — Ужасно! — выпалила Рика и закрыла лицо руками, готовая обезглавить себя, чтобы избавиться от мучительной неловкости. — Гирей-сан, пожалуйста, извините меня! Правда, не знаю, что на меня нашло, я просто дура. Я знаю, что алкоголь это отрава, и мне нельзя было к нему прикасаться, но… Я вас очень прошу, больше не давайте мне его, ладно? Простите, но я не хочу больше ничего пробовать до тех пор, пока не стану взрослой.  — Ну да, от греха подальше. — Тихонько засмеявшись, глава глотнул юдзусю, постучал пальцем по стенке бокала, глядя на неё теперь как-то по-другому. — Не стоит корить себя, Рика. Ты ведь ещё ребёнок. Поверь, ты не первая из детей, кто решил выпить втихаря спиртное. Теперь ты знаешь, что будет, если с ним переборщить. Урок усвоен, полагаю.  — Почему мне было так плохо?  — Гм, — Гирей позволил себе легкую усмешку. — У тебя было то, что у взрослых называется «похмелье», Рика. Это состояние, когда человек пьет не зная меры.         «Пьет не зная меры». Однажды она уже слышала это выражение, только забыла от кого, но точно знала про кого. На её лице появился испуг, и Гирей его заметил, точно поняв, с чем он был связан.  — Не нужно переживать на этот счёт. Ты ещё слишком мала, чтобы думать об этом. К тому же, подобные вещи не передаются по наследству. Всё решают люди и среда.  — Гирей-сан, я могу спросить?  — Да, Рика?  — Почему вам нравится его вкус?         Задумавшись, Гирей поднес бокал к носу. Его крылья дрогнули, втягивая в себя свежий, кисловатый, цитрусовый аромат спелых юдзу с оттенками лемонграсса и бергамота, пригубил напиток, наслаждаясь мягким вкусом с приятной сладостью.  — Трудный вопрос… Всё равно что спросить меня, почему я люблю проводить время за книгами или прогулки в саду… Это отдых и удовольствие, Рика, но, в отличие от того, с чем я сравнил его, не столь безобидно туманит рассудок. Если не понимать этого, то можно потерять над собой контроль. Я предпочитаю, чтобы моя голова оставалась ясной, однако точно знаю, сколько нужно, чтобы получить наслаждение, но при этом держать себя в руках. — Тогда зачем вы давали мне попробовать вино и сакэ, если знали, что он не безобидный?  — Ты полагаешь, я хотел причинить тебе вред? — спросил глава и улыбнулся, садясь напротив неё, с удобством располагаясь на подушке. Он принял небрежную позу — согнув одну ногу в колене, положил на неё локоть, другую вытянул вперёд. Рика, вышколенная Канемаки-сенсей, сидела на коленях с выпрямленной спиной, стараясь поддерживать ровную осанку, и, глядя на это, смешалась. Что ж… Глава находился в своих покоях и был волен сидеть, как ему вздумается. И если уж на то пошло, не ей быть примером исключительного исполнения правил этикета.  — Нет, господин, я уверена, что это не так.  — Что я бы не стал вредить тебе.  — Да, потому что… — Но я уже тебе навредил. — не дав ей закончить, заметил глава с неким намеком, который Рика пока что не понимала. — Я причинил тебе боль. Ты это запомнила. Ты уверена, что я больше не причиню тебе вреда?         Рика опешенно смолкла, не зная, что сказать. Все слова ссыхались во рту. Гирей увидел, что воспитанница задумалась над его словами. — Вы хотите знать, боюсь ли я вас?  — Именно это я и спрашиваю.         Её взгляд был сосредоточен на фениксе, нарисованным под лаком позолоченной краской уруси на ядровой деревесине.  — Господин, я думаю, что мне следует вас бояться.  — Почему же?  — А почему люди бояться Бога?         Бога… Гирей ничего не сказал, но фраза дала ему понимание, что воспитанница по-прежнему считала его волю непогрешимой.   — Я приблизительно понял, что ты имеешь ввиду, Рика. Однако мне сложно придумать, что следует сказать из-за того. Твои слова удивительно колеблются между почтением, лестью и богохульством.         Вопреки ожиданию, что девочка будет смущена, она с серьезным отношением покачала головой.  — Гирей-сан, в храме нам говорили, что страх перед высшими силами предостерегает человека от того, что способно ему навредить, защищая его. Вам не кажется, что это то же самое?  — Что ж, пожалуй. — произнес глава, глядя на неё с удовлетворением, и отчего-то ей подумалось, что она сказала именно то, что Гирей-сан хотел услышать. — Тебе не хотелось бы сыграть в го?  —  В го? Да. Можно. — Что угодно, подумала Рика. Всё, что вы захотите.  — Но ты бы с большим удовольствием сыграла в шахматы.         Не став отнекиваться, Рика кивнула.  — Бери доску. — пока она ходила за доской к секретеру, глава произнес: — На следующей неделе у меня будет встреча с партнёром, с которым мне предстоит партия. Я хочу, чтобы ты присутствовала.  — Это будет для меня честью.         Вернувшись, она поставила доску на стол, взяла из секционной шкатулки с фигурами пешки — черную и белую — зажала в кулаках, свела их вместе и вытянула руки по направлению к нему.  — Выбирайте, в какой руке.        Глава наклонился и почти коснулся её левой руки. Рика разжала кулак — на ладони лежала черная пешка.        Они приступили к партии. Рика пошла пешкой на второе поле. Глава сделал ответный ход. Рика выдвинула коня, выстраивая гамбит коня. Тот ответил ей ходом пешки, и спустя несколько минут спросил:  — Что это за дебют?   — Фишера. Так и называется, в честь него. Он описывает его в своей книге «Мои шестьдесят памятных партий». Вы же знаете про гамбит Кизерицкого?  — Разновидность принятого королевского гамбита? Не особо популярный, но очень эффективный против чёрных, если не ошибаюсь.  — В общем, когда Фишер, игравший за чёрных, проиграл одному из своих сильнейших соперников, который использовал этот гамбит против него, проанализировав позиции в партии, нашел эффективную защиту против планов белых. Он назвал её «Опровержение королевского гамбита». Её суть, в общем… — нависнув над доской, Рика принялась переставлять пешки и коней по полю. — Вот, смотрите. Чёрные благодаря этим ходам стремятся перейти к классическим построениям гамбита коня с помощью коневых пешек, и при этом уклониться от острых вариантов гамбита Кизерицкого. Следующий ход изолирует вот эту черную пешку и временно защищает черного коня, пока тот не сможет сменить позицию, и одновременно с этим ослабляет королевский фланг.  — Кажется, мы с тобой её ни разу проигрывали?  — Нет… Нет, вроде бы, нет.  — По-твоему, для черных эффективнее использовать защиту Фишера или Каро-Канн?         Играя за чёрных, Гирей-сан предпочитал при должной возможность начинать партию с дебюта королевской пешки, и одним из его излюбленных начал была защита Каро-Канн. Это была солидная защита против королевской пешки белых, и хоть у нее сложилась репутация пассивного дебюта, цель которого — борьба за ничью, но если игрок не обделен прозорливостью и хорошим позиционным пониманием, он мог расставить множество ловушек для белых, которые в эндшпиле приведут их к сокрушительному поражению. И все же Каро-Канн Рика считала спорным выбором для партии где на кону стоит не просто победа, а что-то весомее.   — В Каро-Канн чёрные не открывают существенных линий для развития фигур, но можно расставить кое-какие ловушки, которые позволят отобрать инициативу у белых. Вы выиграли несколько партий, используя этот дебют, и хорошо в нем ориентируетесь. Но вообще-то всё будет зависеть от того, какими вам выпадет играть фигурами.  — Что посоветуешь мне, если мне выпадет играть белыми?  — Ферзевый гамбит. — После того, как мы доиграем эту партию, я думаю, нам следует с тобой отыграть этот дебют.  — Хорошо.         Шла партия за партией, в ходе которых они обсуждали тактику, взвешивали и оценивали преимущества и недостатки каждого хода. Рика чувствовала, как её захватывают тот же энтузиазм, та же энергия, что переполняли её в додзё. Отрешившись от мира за пределами покоев, они штудировали варианты дебютов, стратегию миттельшпилей, теорию эндшпилей. Этот процесс казался бесконечным. С того дня, как Сейширо-сан усадил её за шахматы, Рика играла по большей части интуитивно, полагаясь на чутье, ведомая собственным даром, укрепляя его знаниями из книг, чтобы повышать мастерство, лучше ориентироваться во время партии и понимать положение на доске. Глава же по большей части повторял заученные наизусть готовые схемы. Рика считала, что у неё неплохая память, но глядя на то, как глава запоминает, а потом воспроизводит её собственные ходы в следующих партиях, оказалось, что у того она просто феноменальная. Раздумывая над разными вариантами хода ладьей, с помощью которых можно было бы избежать ничьей в теоретической партии, ей подумалось о о манере игры. Гирей-сан был бескомпромиссным человеком, уверенным в себе и редко идущим на уступки, и в шахматах показывал себя как напористого игрока, который не боится смелых ходов и риска, что немало удивило её в свое время, потому как Рика, только начиная играть с ним, ожидала от него большей осторожности, плавности и коварства в игре — так говорило её чутье. Она не могла конкретно объяснить, почему у неё сложились ожидания именно подобного толка... Но глава Йонебаяши… Порой он напоминали ей белую акулу, которую однажды Рика видела в океанариуме в Берендре: она бесшумно двигается в толще воды, холодная и опасная, пронзая тебя пустым, безразличным взглядом, до тех пор, пока не учуяв добычу, не совершает молниеносный бросок, выдвигая челюсти и широко открывая страшную пасть. Возле аквариума с акулой было больше всего людей, но она почти никогда не появлялась в поле обозрения для посетителей, избегая скопления людей, словно даже через стекло люди раздражали её органы чувств своей шумностью, неуклюжестью и всевозможными запахами.        Интересно, кто этот человек с которым будет играть Гирей-сан? Покопавшись в памяти, Рика припомнила, что говорил о нем глава:         «Он из тех, кто всегда  готов атаковать. Даже если обстановка на доске складывается не в его пользу и надо защищаться, он всё равно будет идти напролом, и, как это не удивительно, всегда остается в выигрыше. Он и в жизни абсолютно такой же — ничего не страшится и из всего умеет извлечь выгоду. У него просто раздражающая способность гонять  противника по доске, пока не прижмёт его в угол».        Шахматный хищник, который гонит добычу по доске… Не то чтобы Рика думала, что Гирей-сану стоит выбирать стратегию жертвы, но ему определенно нужно быть осторожным и тщательно продумывать каждый свой ход. Если он будет бдителен, то всё должно быть нормально.         Погруженная в мысли, Рика не заметила, как отвлеклась и засмотрелась на икебану из асагао, цветка августа и мисканта, и повернулась. Вернув все внимание к доске, Рика сделала ход, держа в уме предложить главе рассмотреть возможности для ловушек в эндшпиле.          Спустя десять минут Гирей сидел, подперев голову рукой и хмурился, глядя на расставленные фигуры и пешки, расставленные; второй рукой он мял подбородок. Рика наклонилась, взяла чёрного слона и перенесла его через всю доску на третье поле белой королевской ладьи, в левый нижний угол.  —  Теперь пешка связана.  —  И что?  —  Вам надо было переместить короля, чтобы не увязнуть на следующих ходах.  —  Хм... Так, я вижу…  — Взгляните на пешки ферзевого фланга. — она указала на другую сторону доски, где стояли связанные чёрные пешки. — Ему нужно пойти так. — Рика взяла белого слона кончиками пальцев и передвинула на одно поле.         Через семь ходов Рика довела свою пешку ферзевого коня до шестой горизонтали, и ее превращение в ферзя было неизбежным. Черным это будет стоить ладьи, и партия закончится.  — Ты права, нужно было переместить короля, когда черный слон пересек доску. Умный ход.  — Нет, это просто расчёт. — возразила Рика, пожав плечами. — Подобное положение как-то было в одной наших с Сейширо-саном партий. Я говорила, что он играет, как гроссмейстер?  — Да, Рика. Ты не упускаешь случая отдать дань многочисленным талантам своего учителя, — расставляя фигуры по доске, сказал Гирей, обнажив в улыбке ровный ряд зубов. Находясь в обществе состоятельных людей, Рика заметила одну общую особенность — у них у всех были здоровые, ровные, белые зубы, хоть в столешницу врезай.  — Но почему-то вместо этого Сейширо-сан решил стать хантером. А в итоге он монах. Это странно. Вернее… Не совсем странно, но необычно. Мне бы хотелось знать, почему так произошло.  — Никто из нас не знает заранее, как сложиться наш жизненный путь. В нашей власти лишь выбрать конкретную цель и, стремившись к ней, надеется, что наши планы не покажутся богу слишком смешными.         Ей показалось это довольно мудрым замечанием.  — Чем бы вы занимались, если бы не были собой? — спросила Рика, протянув руку к пешке и выдвигая её вперёд.  — В каком смысле?  —  Если бы вы не были сыном своего отца. В каком возрасте вы осознали, что вы — будущий наследник главы клана Йонебаяши?         Рука Гирея, занесенная над столом, застыла в воздухе.  — Меня об этом ещё никто не спрашивал. — сказал Гирей, сделав ход и взял стоящий рядом бокал. — Не знаю… Не буду строить из себя избранного и говорить, что знал это с рождения, потому что у моего отца какое-то время были сомнения на мой счет. Но я всегда хотел власти.  — Правда?  — Да, Рика. Почему ты сомневаешься?  — Я не имела ввиду, что сомневаюсь в вашем желании... Я только подумала, что большая власть не приносит радости, когда это обязанность.         Ребёнок словно глотал своими глазами нечто исходящее от него, Гирея, нечто, чего он не смог ни спрятать, ни удержать. Глаза эти были умными и внимательными, и пока что добрыми. И выглядела она сейчас и младше, и старше своих девяти лет.         Смерив её взглядом, Гирей расхохотался. — Клянусь, Рика, порой ты заставляешь меня забывать о том, что ты ещё ребёнок!  — Простите, я…  — Нет, нет, не проси прощения. — поднявшись с дзабутона, он подошел к бутылку с юдзусю, наполнил бокал. —Если бы я не был главой своего клана… Хм-м…Признаться, я никогда об этом не задумывался… Одно время в детстве я хотел стать музыкантом, но довольно быстро выяснилось, что на творческом  поприще меня ждала бы неудача. В школе, помню, меня увлекали языки, и я подумывал стать дипломатом, но потом понял, что и это не моё, хотя я мог бы попробовать пойти по стопам деда. В свое время он добился значительных успехов в политической карьере. В отличие от отца, его всегда больше захватывала политика, чем бизнес. Моя тётка стала известной писательницей, поэтому, так что и мне полагалось найти свое место в мире.  — И вы его нашли? — Да… Думаю, да, нашел.  — Я бы тоже хотела найти своё место. — призналась Рика, немного помолчав. — Вернее… Я бы хотела, чтобы им было место королевского гвардейца. Я верю, что это моя судьба.  — Это будет зависеть только от тебя.       Неправда. Ей уже было ясно, что голым талантом на вершину в Какине не пробьешься, поэтому так важно, чтобы клан оставался к ней лояльным, но пока на этой околице успехи были сомнительны. Путь по социальной лестнице чрезвычайно трудный и тернистый, и без поддержки ей не обойтись.   — Простите, Гирей-сан, это не совсем так.  — Почему же?  — Вы рассуждаете, будучи на своем месте, а не на моём.  — Ты считаешь, что будучи человеком из родовитой состоятельной семьи, передо мной с рождения выстелен весь мир?  — Разве это не так?        Глотнув юдзусё, Гирей причмокнул, смакуя его вкус, поболтал золотистую амброзию в бокале, глядя на то, как напиток обволакивает тонкие стенки хрусталя, на пускающийся ко дну осадок из протертой цедры юдзуси, похожую на кружащуюся пыль в золотом свете выхваченного солнцем воздуха.  — Что если я скажу, что завидую тебе? Твоей искренности, твоему свету и доброте. Чистоте твоего разума, тому, как ты откровенна в своих мыслях и чувствах... Тому как щедро боги одарили тебя?         Рика ошарашено уставилась на него, чуть не рассмеявшись.  — Господин, прошу прощения, но вы не можете мне завидовать.  — Почему не могу?  — Потому что это нелепо. Зависть ко мне всё равно что зависть сокола к воробью.         Как только Рика произнесла это, глава, не сводя с неё глаз, усмехнулся, приподняв только краешек губ, будто услышал искрометную остроту: — Скромность сослужит тебе хорошую службу... Ты ведь не понимаешь, о чем я тебе говорю.         Это был не вопрос, а констатация.  — Наверное… Не понимаю, — бормочет Рика, почему-то чувствуя себя дурой от того, что правда не понимает — ей льстило, что она, как ей казалось, понимает, что у него на душе, что у них особая связь. При этом у неё не возникало ни одной мысли о том, что само это предположение было абсурдным, в первую очередь потому что  она была ребёнком, а он взрослым, не говоря уже о том, что они были из противоположных миров начиная от социального слоя и достатка до образа мышления и воспитания. Но Рика отчаянно желала быть его любимицей, и причина этого… сложное переплетение эмоций, касавшееся не только главы, но и некоторых других людей: Сейширо-сана, Дзисай-сенсея и некоторых других. Это превосходило её понимание.       Она долго размышляла об этом. Она боготворила его, и потому его внимание дарило ей ощущение собственной значимости в месте, где её значимости была ничтожна. Получая его, она чувствовала себя более важной и ценной, той, кто заслуживает всех даров, которыми её наградили — престижное образование, перспективы на блестящее будущее, положение в обществе. Её сердце ласкала мысль, что глава клана Йонебаяши её покровитель, её распирало от гордости, что такой значительный человек оказывал ей поддержку, заботился о ней.  — О чем ты думаешь, голубка?         Погруженная в размышления, Рика, очнувшись, вздрогнула. Ей показалось, что этот голос прозвучал в её воображении или из потустороннего мира, и она ответила механически:  — Ни о чем. — Правда? Сложновато совсем ни о чем не думать.         Смутившись, — подшучивает ли он над ней? — она помотала головой и сказала:  — Я задумалась о том, что вы мне сказали.  — О чем именно?  — Будто это качества, которыми вы сами не обладаете. Но это не так.  — Это ты так думаешь. — разумеется, она понятие не имела, о чем он толкует — до поры до времени. — Когда-нибудь ты поймешь, что ты избранная.        Рика опустила взгляд на шахматную доску, потянулась к ферзю, но в последний момент отдернула руку. Она пыталась сосредоточиться на том, что её ферзь находится под ударом, и если ей не удастся увести его от преследующей ладьи, то партия с большой вероятностью будет проиграна, но слова главы крутились и крутились у неё в голове. Рика вовсе не считала, что обладала некоей исключительной одаренностью и уж тем более избранной и не могла понять, какие чувства испытывает, когда ей говорили, что в ней есть нечто особенное. Гордости не было. Веры в них — тоже. Только неловкость и почему-то стыд, словно её уличили в мошенничестве. И чувство, что всё это — не её заслуга, ведь если бы не некоторые люди, то она бы не оказалась там, где есть сейчас. Это мучило её уже давно. Пожалуй, впервые Рика могла хотя бы отчасти понять чувства Такахаси, которого мучило, что его забрали в Тансен из Шинкогёку из-за везения, а не благодаря собственным заслугам. С другой стороны, жизнь — сплошная череда везений и невезений. Если всё время думать о том, что милость Госпожи Удачи надо чем-то заслужить, то она превращается в вечное самоунижение.  — Я не такая, как вы. — услышал Гирей; воспитанница не смотрела на него. — В каком смысле?  — Не такая совершенная.  — Ты думаешь, я совершенен? — спрашивает он с приподнятой бровью.         Девочка дёрнула плечом, застеснявшись. Её естественная скромность или, во всяком случае, врожденное отсутствие гордыни, забавляла его. Гирей признавал за собой, что питал некоторую слабость к этому «естественному».  — Я думаю, вы очень близки к этому. — Рика поймала его взгляд и негромко добавила: — Это не лесть, господин Гирей.  — Знаю, Рика. Я давно заметил, что ты не снисходишь до лести… даже если обстоятельства того требуют, чтобы избежать неприятностей.  И чего же мне, по-твоему, не хватает?         Проведя большим пальцем по ободку чашки, Рика ощутила под ним шероховатость, и заметила в том месте «золотую заплатку» — на чашке была едва заметная глазу трещина, которую починили позолоченным соком лакового дерева уруси, и кое-что вспомнила.  — Господин, мне кажется, вы хотите, чтобы никто не узнал, что вы за человек. Я хочу сказать… не видел в вас того, кто вы есть на самом деле.  — По-твоему, я всё время притворяюсь?  — Нет, нет, я не это имела ввиду… Просто мне кажется, вы как будто этого не хотите. Вы сами говорили, что  вас всю жизнь сравнивали с вашим отцом и дедом, и на вас лежит бремя их величия. Вашего отца все почитали, что он был мудрым и достойным человеком. А ваш дед, господин Ринтаро — Великий Гуахаро. — отважилась сказать Рика, старательно избегая смотреть ему в глаза. — Ещё вы как-то сказали, что были для своего отца разочарованием, потому что не оправдывали его ожиданий, что он ждал от вас чего-то особенного, и вы пытались ему это дать, чтобы заслужить его одобрение. Простите, что я скажу это, но по-моему, вашему отцу не следовало этого делать. От того, что вы не совершенны во всём, вы не становитесь достойны чего-то меньше, чем остальные. Я не знаю, нужно ли обязательно быть совершенным, чтобы достичь величия, но, по-моему, скорее дело в том, что когда кто-то становится великим, все сразу думают, что он совершенный. Словно признание его изъянов исключает того, что он достиг величия или не достоин его. Но разве бывают такие люди?  — Что ж, если они и есть, то я их не знаю.  —  Знаете, госпожа Джун рассказывала мне ей о технике кинцукурой. Это такая техника реставрации, когда поврежденную или расколотую посуду ремонтируют золотыми швами. Она сказала, что поломки и трещины неотъемлемы от того, какую жизнь прожила вещь, поэтому не заслуживают забвения. Подчеркивая изъяны, мы напоминаем себе, что совершенства не существует, потому что жизнь оставляет отпечаток на всем, чего касается, будь это вещи или люди.  — Хм. Очень тонкое замечание.  — Джун-сан говорила, что даже если на чашке есть трещины, мы не перестаем любить её, наоборот — мы понимаем, что любим её, потому что жалеем и не хотим с ней расставаться, придумываем, как починить и сохранить… Было бы несправедливо, если бы мы любили лишь то что не повреждено и не сломлено, правда? Мне кажется, величие вовсе не в совершенстве, а в том, чтобы принимать, что у всех людей есть свои трещинки, вернее, недостатки, и у вас тоже, потому что вы... — Рика, умолкнув, выдохнула, злясь на себя, что никак не может толково донести свою мысль.  — Рика, я понял, что ты хочешь мне сказать.        Рика так смутилась, что даже после поклонов и извинений ещё несколько раз посмотрела на главу клана, убеждаясь, что он на неё не сердится. Тот же, посмеиваясь, ответил ей: — Я задам тебе один вопрос, если позволишь. Что если трещины слишком чудовищны и уродливы, чтобы их можно было принять? И никакой заплаткой их не скроешь. Что тогда?  — Тогда либо вы недостаточно постарались, чтобы их скрыть, либо вам только кажется, что они чудовищны.         После этих слов Гирея охватил приступ такого смеха, что он едва мог его сдержать. Рика криво улыбнулась, гадая, что сказала такого смешного. — Значит, ты нашла общий язык с Джун? — спросил он, поболтала вино в бокале, глядя, как насыщенная янтарная жидкость обволакивает стенки бокала.  — Да, господин. — ответила Рика, отметив про себя, что глава говорил о Джун так, будто это она была её сверстницей, ещё ребенком, а не старше его самого на пару лет. И, чтобы уж быть совсем честной, призналась. — Накануне свадьбы я пила чай вместе с госпожой Джун и господином Ичиро в тясицу.  — И о чем ты с ними беседовала?  — Они спрашивали меня о Шинкогёку, что это за место, о жизни в храме и вообще.  — Тебе понравилось общение с ними?         Она кивнула — это действительно было так. В особенности с Джун. Несмотря на обманчивое впечатление, которое та произвела на неё в первую встречу, Рику покорила её уверенность в себе, горячность и страсть: от всего её существа так и веяло энергией жизни, словно в каждой её жилочке тлел готовый вспыхнуть огонь.  — Ты полагаешь, мне удастся добиться величия?       Ей оставалось только кивнуть, чтобы потешить его самолюбие, легчайшее движение — и он бы остался доволен. Но Рика так поступать не стала.  — Не знаю, господин, я не умею предсказывать будущее. — Никто не умеет предсказывать.  — Это верно.  — А твое мнение какое?  — Оно не имеет значение.  — Почему?  — Я ребёнок, Гирей-сан. — Рика пожала плечами. — Кто будет прислушиваться к мнению ребёнка?  — Дети выражаются непосредственно и искренне, не скрывая своих мыслей. Их суждения могут быть наивными, но в то же время содержать глубокую мудрость или правду. «Устами младенцев глаголет истина».         В ответ на это у девочки искривились губы в недоверчивой улыбке. Дети восприимчивы и в большинстве случаев будут говорить то, что хочет от них услышать взрослый, и Рика не отличалась от них. Но то же время, как он отметил из своих наблюдений, у воспитанницы на многое имелось собственное мнение, которое она время от времени не боялась озвучить.  —  Это сделало бы вас счастливым?  — Посмотрим... Как-то раз один мой друг задал мне этот вопрос.  — И что вы ответили?  — То же, что и тебе.  — Это был принц Церидних?         Вздёрнув бровь, Гирей с удивлением посмотрел на воспитанницу, выразившую вслух внезапную проницательность: — Я видел, как ты беседовала с Его Высочеством на свадьбе.         Едва слышно хмыкнув, Рика кивнула, но без особой охоты, что не укрылось от него.  — Что-то не так?  — Простите, Гирей-сан, но по-моему  заслуживаете друга получше, чем Его Высочество.  — Конкретизируй. — ответа не последовало. — Ты можешь быть со мной честной, Рика. Я не буду тебя осуждать, что бы ты ни сказала.  — Он плохой человек. — И на каком основании ты сделала этот вывод?        Рика пока ещё не разобралась в собственных понятиях добра и зла, и по тому впечатлению, которое произвел на неё принц Церидних, нельзя было охарактеризовать его, как зло во плоти, вовсе нет. Но внутреннее чутье подсказывало ей, что за всей этой его эксцентричностью и насмешками, лениво слетающими с изогнутых в ухмылке, как у Чеширского кото, губ, скрывалось нечто, что добром точно не являлось.  — Мне так показалось из-за того, как он себя вёл. И ещё как отзывался о своей семье, и о… вас. — Как?  — С пренебрежением.  — И что же он говорил обо мне?  — Ничего. Почти ничего… — Запнувшись, Рика умолкла, не уверенная, что ей следует продолжать. Глава продолжал смотреть на неё. Его взгляд призывал к ответу, и заставил её быть до конца откровенной, но душа противилась этой откровенности. — Он… Господин Церидних рассказал мне о музыкальном конкурсе… В пансионе.  — А-а… Ясно. — посмеиваясь, глава, осушив остатки на дне бокала, отставил его в сторону. — Ну что ж. Мы были детьми, но отчего-то Церидних до сих пор убежден в том, что я воспринял тот проигрыш чересчур близко к сердцу и не упускает случае отпустить злобную шпильку в мой адрес, упоминая тот случай. Я уже смирился с тем, что пока ему не надоест, это не прекратиться, такой уж он человек. У него прескверная манера общения, причём неважно, кто его собеседник. В детстве он немало людей доводил до слез своими выпадами, что детей, что взрослых. Когда он вырос, ситуация не изменилась в лучшую сторону. Уверен, ему и тебе нашлось что сказать.  — Он много спрашивал обо мне, но о себе он почти ничего не говорил. — заметила Рика.  — Это полезное умение.  — Какое, господин?  — Переводить внимание, чтобы никто не заглянул тебе в душу. Церидних с большим удовольствием перемоет косточки кому угодно, но как только речь заходит о нём самом, он сразу устраняется. Мне всегда было очень  интересно  узнать, что у него на уме… Но в то же время при каждой попытке меня посещала мысль, что туда лучше не заглядывать. — Разум Церидниха напоминал чёрную дыру, вызывая благоговение и ужас; как известно, эта область пространства-времени имеет настолько сильную гравитацию, что ничто, даже свет, не может её покинуть. В ситуации Церидниха все было с точностью наоборот. — Как тебе кажется, к чему я стремлюсь?         Рику ввел его вопрос в ступор, но даже ей показалось, что в вопросе был подвох, и ответ на него находился за пределами очевидных побуждений.  — Сейширо-сан часто говорил, что все люди стремятся к счастью. — В таком случае я хочу знать, что ты сделаешь для моего.  — Гирей-сан… — Рика, переживая, сглотнула. — Я уже вам говорила, вы можете просить меня о чем угодно. Я сделаю что угодно. Услужить вам хоть чем-нибудь будет для меня честью. Боюсь, я не знаю, в чем вы видите пользу, господин Гирей, поэтому мне трудно понять, что я могу для вас сделать, однако в будущем…  — Не соглашусь, Рика. — перебил ее глава. — Видишь ли, ничто из того, чем я обладал, за всю жизнь не доставляло мне столько удовольствия, как ты.         В первый миг слова глав её обрадовали, но буквально сразу после радость сменилась на смущение и огорчение. Рика не знала, что ответить. Она догадывалась, что Гирей-сан относится к ней, как своему питомцу, но не ожидала, что он скажет об этом вслух — не впрямую, конечно, но это подразумевалась. Все её тело покрылось испариной. — Я рада служить вам, Гирей-сан. — проговорила Рика, поклонившись. Глава пристально посмотрел на неё.  — Я тебя обидел?  — Нет, нет… Просто я не знала… Я не думала, что… Я понимаю, что мы ваши воспитанники, но значит ли это, что мы… что… Мы принадлежим вашему клану.  — Вы не наша собственность, Рика. Я тебе об этом уже говорил.  — Но…  — Прошу, забудь о тех словах, что ты услышала. Мы договорились? — Рика кивнула. — Могу ли я поинтересоваться, что случилось с твоими волосами?  — М-м… Ничего, господин. Мальчишка с тренировки прилепил жвачку, — солгала Рика, не моргнув глазом.  — Тебя обижают в додзё?  — Нет, Гирей-сан. Просто разборка, кто из нас сильнее, а это месть. Пустяки... Я сама кого хочешь обижу. — Верю. — он пропустил пряди меж пальцев. — Очень жаль. У тебя были прелестные волосы.  — Простите, господин. Мне не следовало  с ним драться.  — Ничего страшного. Полагаю, ты его победила — иначе и быть не может, верно? А волосы отрастут. — он сказал это таким тоном, словно отдавал распоряжение, которое ее волосы обязаны выполнить. — Кто тебя подстриг?  — Ки… Служанка. — поправилась Рика, подумав, что лучше обойтись без имен.  — А, служанка. — бархатным голосом произнес он. — Что ж, у неё вышло вполне сносно. Зато с прической морочиться не надо, не так ли?         Рика кивнула, но отчего-то ей показалось, что глава не слишком доволен. Взглянув на часы на руке, он поднялся с дзабутона.  — К сожалению, Рика, но нам, увы, придется завершить нашу игру. Надеюсь, ты меня простишь. Мне нужно поработать. — Ей не нужно было повторять дважды, дабы понять недвусмысленный намёк, что ей пора уходить. Однако, поднявшись из-за стола, она услышала: — Ты можешь остаться до ужина, если хочешь.         Рика заколебалась в смятении. Почему он предложил ей остаться? Чтобы загладить вину? Нет, вряд ли. Это было бы слишком бесстыдным предположением. Вина в случившемся полностью лежала на ней. С другой стороны, важна ли причина?  — Я вам не помешаю? — спросила она, взглядом проследив за тем, как глава, взяв со стола папку с документами и ноутбук, расположился на диване, положил ногу на ногу и снял очки.  — Если я сказал, что разрешаю тебе остаться, то ты можешь остаться, Рика. Добровольно. Тебе никто не принуждает. Если у тебя есть дела, то я благодарю тебя за игру и желаю тебе спокойного вечера. — отозвался Гирей, не отрываясь от экрана. — Но если ты решишь иначе, в шкафу полно книг. Уверен, ты найдешь что-то по своему вкусу.         Рика кивнула. Вообще-то ей действительно было, чем заняться (заваленное сочинение по истории само себя не напишет). Ничего, напишет после ужина.        Постояв у полки, сцепив руки за спиной, она взяла Хигути Итиё «Сверстники» и собиралась вернуться на дзабутон, но глава указал взглядом рядом с собой.   — Мне можно?  — Не стесняйся.         Воспитанница робко села на диван, расправив несуществующие складки на штанах дзимбэй, положила книгу на колени, потом, заметив, что ноги не достают до пола, придвинулась к краю, но они все равно болтались в воздухе, вздохнула, выпрямила спину. Со стороны ему было видно, как пылают её щеки от непосредственной близости с существом, который управляет её судьбой.  — Рика. — Да, господин?  — Позволь спросить, почему у тебя такой вид, словно ты ждешь, когда я прикажу совершить тебе сэппуку?        Воспитанница покраснела гуще прежнего.  — Ты настолько боишься меня?  — Это не так, Гирей-сан. — Рика качнула головой, не соглашаясь. Страх был, есть и будет, это неизбежно, но прямо в эту минуту она больше ощущала скованность. Ей казалось, что глава оценивает каждое движение.  — Я в этом сомневаюсь.         Протянув руку, Гирей небрежно взъерошил ей волосы. Рика зажмурилась, податливо ластясь к его ладони, и он почувствовал под рукой, как девчушка, разомлев, чуть обмякла. Прелестное зрелище. Он с удовлетворением улыбнулся. До чего милейшее создание — где погладят, туда и прильнет. Оно нуждалось в заботе, которая в этом возрасте была так ей необходима, и потому искало его вопреки всему. — Я не хочу, чтобы ты боялась меня, Рика. Я пообещал, что больше не причиню тебе вреда, и не сделаю этого. — сказал он, проведя костяшками пальцев за ухом, будто желая стереть этой нежностью свою жестокость из её памяти. — Или ты думаешь, я не держу свое слово? Что мои обещания — пустой звук?  — Нет. — возразила Рика, зажав руки между колен, веря — или желая верить — каждому слову. — Я вас не боюсь.         Её манера говорить безупречна, подумал Гирей, и это её выдает. Чаще всего у воспитанницы бывает смущенный вид, как будто она что-то скрывает. А сейчас она была совершенно невозмутимой и спокойной, глядя ему прямо в глаза. Когда люди лгут, они в основном избегают смотреть в глаза. Рика, когда лгала, не отводила взгляда.        Рика заёрзала на месте, устраиваясь с книгой на коленях поудобнее, и раскрыла.         Гирей сделал глубокий вздох. Аромат исходивший от девочки был нежен и тонок. Он тёплый, как нагретая на солнце кожа, мягкое дерево и мускус, душистый, как левкой и нардовый цвет, сладкий, почти грудной, как теплое молоко, в нём была дивная свежесть, как в нераспустившимся бутоне цветка, которому ещё только предстоит расцвети, но уже выпускающий первые лепестки. Некоторое время он оставался сидеть в задумчивом спокойствии и глубокими затяжками вдыхал его, пил этот слабо благоухающий чудесный аромат, напитывался им до самой последней клетки тела. Запах этого ребенка был подстать его сущности, такой, что он сразу забывал всё омерзительное, что было вокруг. Ничего вульгарного, пошлого и безыскусного. Обычно люди пахли убого и отталкивающе — от женщин удушающе разило приторной вонью духов от знаменитых парфюмеров, смешанным с их телесным запахом, а от мужчин агрессивно смердило табаком, сакэ и одеколоном.        Не отрываясь от чтения, Рика разогнула спину, потирая затекшие мышцы костяшками, чтобы снять усталость, и услышала вопрос:  — Ты умеешь пользоваться компьютером?  — Не очень. У нас дома, в смысле, в Касане, его не было. Но меня недавно немного научил пользоваться ноутбуком Сакурай.  — Сакурай Шимура?  — Да, он со своим братом-близнецом гостил у вас летом.  — Вы с Такахаси с ним подружились?        Она кивнула. — Гм, — поправив очки, глава, вглядываясь в экран ноутбука, прижал ладонь ко рту и на какое-то время замолчал, над чем-то задумавшись, судя по виду. — Я немного знаком с его родителями. — Господином Тояма и госпожой Суё? Я их видела во дворце. И ещё его старшую сестру, Рейко. Но Сакурай говорил, что они живут в Индзае.  — Верно. Его отец генеральный директор «Рейтон Групп».         Сакураю не слишком нравилось что-то рассказывать о своей семье и ещё меньше о том, на чем Шимура, пожалуй, единственный из кланов кугэ, способный потягаться с Йонебаяши за статус самого влиятельного в Какине, заработал свою власть и внушительное состояние. «Рейтон Групп» являлся мощнейшим военно-промышленным концерном в Азии и одним из пяти самых крупных во всём мире, владевшим сотнями заводов и верфей, которые занимались не только изготовлением оружия и боеприпасов, боевой техники, танков, бронированных машин, ракет, военных крейсеров и летательных аппаратов, но также тяжелой промышленностью, строительством железных дорог, добычей нефти, газа и  разработкой ядерного оружия. С самого основания, концерн, как и «Аомори», всегда оставался в чистом виде семейным предприятием: Тояма Шимура был главой клана и «Рейтон Групп». Клан насчитывал около сорока членов, каждый из которых был совладельцем концерна разного масштаба. Всё состояние семьи было распределено между многочисленными живыми родственников. Помимо огромного влияния на экономику страны, Шимура участвовали в её политике благодаря младшему брату-близнецу Тоямы, Тиёда, который занимал важный пост в правительстве Какина, будучи спикером в Нижней Палате.          На месте Сакурая кто угодно бы имел все права хвастаться своей семьей направо-налево, особенно будучи главным наследником, но тот, когда заходила речь, скупо ухмылялся, дергал плечами и переводил тему. Они с Такахаси переглядывались между собой, но молчали, пока, в конце-концов, через какое-то время, узнав Сакурая получше, не поняли, что ему на фиг не нужно всё, что ждало его в будущем по праву рождения, и он бы с большим удовольствием занимался чем угодно, кроме управлением концерна своей семьи. Несмотря на известную фамилию, в нём не было ни апломба, ни тщеславия, ни высокомерия — Сакурай был обычным подростком, простым, как две копейки, дурашливым разгильдяем, который любил «Звездные войны», «Стартрек» и «Назад в будущее», читал запоем мангу, заполнял читательские анкеты в «Сёнен Джамп», втихаря покуривал, носил старые футболки с героями «Наруто» и пускал слюни на Нико Робин из «Ван Пис» и Йоруичи Шихоин. Как-то раз Сакурай признался, что мечтает сколотить свою музыкальную группу и играть панк-рок в духе группы «Оффспринг» (они были без понятия, что это за группа, но Сакурай утверждал, что они — легенды). Амбициями в их семье обладала его старшая сестра Рейко, круглая отличница и спортсменка-чемпионка, недавно поступившая в Йорокама на факультет ракетостроения.  — Рика, ты не считаешь поместье своим домом?         Оторвавшись от чтения, Рика какое-то время переваривала заданный вопрос.  — Не знаю… — протянула неуверенно, почесывая покрытую корочкой царапину на руке, размышляя, как ответить на вопрос честно и не оскорбить гостеприимство своих попечителей. — Когда-нибудь, наверное.  — Но ты в этом не уверена.  — Я думаю, это вопрос времени. — сказала Рика.       Она прожила в Шинкогёку почти год, но никогда не считала его своим домом. Понятие «дом» прочно ассоциировалось у неё с семьей. Семьи у неё больше нет, но есть Такахаси, и, пожалуй, она могла бы  называть домом то место, они с ним вместе. 

***

      Спустя десять дней Такахаси вернулся из больницы.          Отношения между ними переменились — Рика поняла это сразу, стоя у ворот, когда сверкающий в послеполуденном солнце последних летних деньков «Лексус» припарковался у ворот, и камердинер вытащил из багажника коляску. Один её вид заставил в груди что-то сжаться, а уж от того, как Такахаси — побледневший, похудевший фунтов на десять, с темными впадинами под глазами и с мрачной ожесточенностью на лице — пересаживался в неё, и вовсе толкнул блевотный сгусток к глотке. Его кисти стали костлявыми, как у старика, на запястье болтался больничный браслет, а между ключицами появилась впадина, которой раньше не было.        Она подошла к нему, но Такахаси не взглянул в её сторону. С ледяным равнодушием он смотрел мимо неё, в пустоту, как если бы был не здесь или смотрел в какие-то собственные, одному ему ведомые глубины. Когда Рика с надеждой попыталась  перехватить его взгляд и зафиксировать на себе, но он просто отвернулся.         Тоджи отвёз его в комнату, которую приспособили с учётом его нынешней маломобильности и соответсвующих потребностей: поставили новую кровать с подъемными механизмом и опорами, чтобы было удобнее садиться с неё в кресло, стул убрали из-за стола, и ещё некоторыми мелкими приспособлениями, которые бы облегчили ему жизнь.       Увидев его комнату после модификации, Рика подумала, что он придёт в ярость, увидев, что теперь его будут повсюду окружать напоминания о собственной немощности, и не ошиблась. Когда Тоджи с медсестрой открыли сёдзи, и Такахаси увидел, во что превратили комнату, по его лицу прокатилась судорога. Он смежил на секунду веки, потом открыл их, словно надеялся, что ему это привиделось, как человек, заблудившийся в пустыне хочет удостовериться, что горный лев на тех скалах всего-навсего мираж, и тот исчезнет. Нет, не исчез.  — Тут, как видишь, кое-что переделали, чтобы тебе было полегче. — даже железный дровосек Тоджи, которого, казалось, ничто не могло пронять, слегка смягчился, когда увидел застывшее выражение лица Такахаси и понял, что тот пытается справиться с шоком и как-то взять себя в руке. — Медсестра покажет, как пользоваться кроватью, чтобы ты мог пересаживаться без посторонней поддержки.        Тоджи объяснил, что возле кровати и в ванной комнате висит специальная кнопка, которую он будет нажимать, если ему потребуется помощь. Первое время, пока раны на ногах открыты, ему будут помогать мыться в душе, который тоже переоборудовали для него, поставив стул и лесенку с поручнем. Потом объяснения подхватила медсестра, которая показала, как и чем пользоваться в комнате, напоминающую даже не больничную палату, а скорее на комнату для безнадежно больных в хосписе — всё для его удобства и комфорта, чтобы ему не нужно было перенапрягаться или ждать, когда у кого-то найдется время, чтобы помочь ему взять какую-то вещь или переодеться.  — Волшебно, — процедил Такахаси сквозь зубы.         После инструктажа, который, в целом, сводился к тому, какие нововведения и изменения претерпело его пребывание в поместье в новом положении инвалида, Такахаси выглядел так словно его контузило. Рика, стоявшая, скрестив руки на груди возле камердинера, закрыла глаза, коже ощущая исходящие от него волнами бессильную злость, отчаяние и муки унижения. Набрав воздух полной грудью в лёгкие, Такахаси выдохнул, пытаясь переварить то, что увидел и услышал, понимая, что свои настоящие чувства обязан скрыть, и поблагодарить все, что для него сделали, хотя ему наверняка хотелось развернуться и уехать отсюда вон. Зная его, Рика подумала, что он бы скорее согласился спать на голой земле чем на кровати для инвалидов. Задержав взгляд на медсестре, ей пришла в голову мысль, а предлагал ли Вайшу-сан нанять Такахаси сиделку? (как выяснилось, предлагал, но Такахаси закатил такой скандал, что эту идею отложили на какое-то неопределенное время).         Заехав в комнату на кресле, Такахаси остановился посередине, настороженно и слегка ошарашено оглядываясь вокруг. Рика мялась у сёдзи, выжидая, когда ретируются Тоджи с медсестрой, но не тут-то было: они остались и выглядели так, будто в ближайшее время никуда уходить не собирались — их озабоченные лица напомнили ей лица мамы и Ишиды, какие появлялись у них, когда они готовились к морально тяжелому разговору, собирая их с Нацуки на кухне на «семейное собрание». И ей пришлось уйти.           Последующие дни Такахаси упорно её игнорировал.        Их дружба всегда носила какой-то шальной характер, было в ней что-то безбашенное: то, как они подначивали и подтрунивали друг друга, шутки, предназначенные для двоих, которые больше никто не понимал, их междусобойчики, тычки локтями, рожицы и жесты вместо слов, то, как они могли друг друга одним взглядом довести до истерики с хохотом до слёз, и драки, в которых никто друг друга не щадил.       После операции прежний накал исчез, но ток рванул к минусу, напряжение загудело в обратную сторону. Такахаси не говорил с ней, не отвечал на вопросы, не смотрел в её сторону. Если они пересекались в поместье или на улице, он катился на коляске мимо с таким каменным лицом, что Рика столбенела. В тот же день, когда Тоджи привёз его, позже, вечером, она попыталась с ним поговорить, но Такахаси захлопнул сёдзи у нее перед носом.         Она до сих пор помнила, как он сорвался, когда её пропустили к нему в реанимацию после операции. Она никогда ещё не видела своего лучшего друга таким — ни в той отчаянной злобе, что он обрушил на неё, едва увидал, разразившись потоками обвинений, едких, злых, каждый из которых ощущался, как брошенный в лицо  зловонный ком грязи, ни в той безудержной истерике, когда он ревел навзрыд, скрючившись на больничной койке, сотрясаясь всем телом, громко, безутешно, будто его больше не ждет в жизни ничего хорошего, одна боль и унижение. Не то чтобы она ждала, что все сразу станет как раньше… На самом деле она бы ему никогда и слова не сказала про то, как её обидели его слова в больнице, как его было от от них — как ножом в сердце. Но чем дольше тянулось это отвержение её существования с его стороны, тем больше она злилась. Это она теперь что, изгой? Они больше не друзья? И ладно не друзья — Такахаси вел себя, будто вынужден жить в одном месте со своим заклятым врагом, где каждая минута для него сущая пытка.        Он до сих пор каждый день пьет таблетки. Каждый день к нему приезжала медсестра на перевязки, делать уколы и капельницы. Всё время, что в него вливают лекарства, Такахаси лежит на кровати, мутным, невидящим взглядом пялясь в стену. Иногда он мог поговорить о чем-то с медсестрой, но чаще молчал. Сёдзи в его комнату были и днём, и ночью приоткрыты на случай, если ему что-то понадобиться или вдруг станет плохо, и у него не будет сил позвать на помощь. Но Такахаси ничего не просил, никого не звал, стараясь всё делать сам: пересаживаться с кровати, одеваться, передвигаться в коляске, доставать вещи, до которых приходилось дотягиваться, умываться, справлять нужду, хотя видно было, как ему трудно, но гордость не позволяла ему обменивать оставшиеся у него крохи независимости и самодостаточности на то, чтобы облегчить себе жизнь. Он мог позволить кому-то помочь довезти себя до учебного домика и обратно в поместье — кому угодно, но ней ей.       Однажды после дополнительных занятий с Канемаки-сенсей он катился на коляске к себе, держа на коленях учебник с тетрадками и сборником с тренировочными тестами, и по дороге споткнулся об кочку, уронив всё в траву. Закатив глава, Такахаси вздохнул, и принялся с пыхтением изворачиваться в кресле в немыслимые позы, пытаясь придвинуть учебник с тетрадками ногой поближе к креслу, чтобы захватить его кончиками пальцев, но те выскальзывали и плюхались на землю.  — Чёрт, чёрт, давай же, ну, проклятое ты исчадие учебного ада, — бормотал он, чертыхаясь, обливаясь потом от натуги.         Сжимая лямку кинтяку, она бесшумно подошла к нему, чтобы помочь, но Такахаси вскинул голову. — Отвали! — рычит с горящими в глазах огнями-сполохами, и ярость хлещет из него как бич. — Уйди! Без тебя обойдусь!         Рика покраснела от обиды и стыда. Его искаженное лицо, родное, знакомое, будто они знали друг друга всю жизнь, вдруг показалось ей не просто враждебным, а совершенно чужим. У неё похолодело в животе, как бывает перед спуском с горок. — Как скажешь, — шипит Рика, хотя ей хотелось одновременно и заорать на него, и треснуть, и выть из-за того, что из её цели увезти его в Тансен, чтобы вылечить, ничего не вышло, из-за этой жуткой, гротескной пьесы, которая слишком надолго затянулась. На глаза навернулись — но не пролились — слезы. Сунув ему книгу с тетрадками, Рика убегает от него, как будто за ней гнались ёкаи.         В другой раз они столкнулись в саду возле додзё, когда Рика возвращалась с тренировки. Тот сидел в коляске возле пруда, листая старый танкобон «Пауэр Клинеры». Взгляд его скользил по знакомым  фреймам со скукой — должно быть, ему просто осточертело сидеть в четырех стенах. Постояв с минуту поодаль, размышляя, Рика, собравшись с духом и сжав кулаки, направилась прямиком к нему.  — Такахаси.         Ноль реакции. Такахаси даже не посмотрел в её сторону, уткнувшись в разглядывание раскадровки. Рика стояла над ним, сжимая и разжимая пальцы.   — Пожалуйста, давай поговорим.         И тут — она вообще не ожидала — он, не отрываясь от журнала, тянет: — Ну, и о чём?  — Такахаси… — Рика сглотнула. — Мне… Мне правда очень, очень жаль, что всё так вышло. Ты можешь думать, что из-за меня оказался в этом кресле, но я этого не хотела. Я знаю, тебе сейчас тяжело, но…  — О, ты знаешь? — звучит в ответ с едкой усмешкой; оторвавшись от журнала, он смерил её таким царапающим взглядом, что ей стало не по себе. — Уж прости, но чё-то я сомневаюсь, что ты знаешь, каково мне. Ты, вроде как, на своих двоих стоишь, а? Или чего, я не только безногим стал, но ещё и слепым? Или тупым, раз не догоняю, как тебе удается понять меня?  — Нет! — выпалила Рика. — В смысле… Я не знаю, каково тебе, но я же… Такахаси, от того, что ты делаешь вид, что меня не существует, тебе легче не станет! Ну что мне сделать, чтобы ты меня простил? На колени перед тобой встать?  — Я не обижаюсь, — отрезал Такахаси. — Просто хочу, чтобы ты оставила меня в покое.  — Ты что… сдался? — еле сумела выдавить из себя Рика. — Мы справимся, мы тебя выле… — Хватит меня уже лечить, Рика, — огрызается Такахаси, поморщившись, то ли раздраженно, то ли устало, отворачиваясь. — Хватит. Попробовали — не вышло. Я ведь говорил тебе, что не получится, и всё вышло, как оно и должно было быть. Думала, ты умнее врачей? Понимаешь больше них? Они только раздробили мне кость и поставили в неё железку — и вот что теперь. Мне никто не сказал, есть ли у меня шансы хотя бы к костылям вернуться. Мне вообще никто ничего не говорит, все только глаза отводят в сторону и талдычут свои умные медицинские словечки, а я что, их понимаю, что ли? А я был уверен, что у-умру там.       По его лицо рябью судорога, и внутри неё разверзлась гулкая, щемящая пустота, очень похожая одновременно на боль, тоску и на жалость. Внутри раздирало в клочья чувство вины, когда Рика представила, как ему было плохо, как больно и страшно, как боялся, что умрёт в этой кошмарной реанимации, в стерильной палате, прикованный к койке с трубками в руках, в окружении безликих, безымянных людей в масках, писка аппаратов с показателями его жизнедеятельности — в полном одиночестве. У него не было мамы с папой, как почти у всех детей, лежащих в той больнице, которые бы сходили с ума и бегали по потолку от переживаний, предлагая любые деньги и умоляя врачей сделать все возможное лишь бы их ребёнок выжил. — На что я тебе сдался? Зачем ты вообще со мной возишься? Я тебе что, благотворительный проект? — Такахаси…  — Ну прости, со мной не вышло. Одного калеку не спасла, другого себе найдешь.         Это не её Такахаси. Не ее лучший друг. Его место занял какой-то нездешний двойник, которого она знать не знала.   — Что?!… — Рика чуть не задохнулась от шока, не сумев выговорить то, что собиралась. — Как ты вообще можешь такое говорить?! Какой ещё проект?! Ты мой лучший друг!        Рика рванулась к нему, но Такахаси, резко подобравшись, обжег её таким взглядом, который заставил ее остановиться.  — Не смей меня трогать. — процедил он с ненавистью, которая её ошпарила, — Больше не подходи, поняла? Держись от меня подальше.       Рика дергается, будто он её проклял. Её будто подменили: испуг, беспомощность, отчаяние. Такахаси видит, как глаза у нее распахиваются от осознания сказанного,  к ним подкатывают слёзы. Но он, крепко-накрепко сцепив челюсти, отворачивает голову, хватается за колеса и уезжает.         Вернувшись в комнату, Рика прыгает на кровать, хватает подушку, переворачивается и кричит, в голос кричит, уткнувшись в неё лицо, молотит её кулаками, стучит ногами по кровати, будто ребёнок, который бьется в истерике, и злость её перемежается настолько всеобъемлющим отчаянием, что ей не хватает воздуха. Она думает о многом, но ни сформулировать, ни отделить одну мысль от другой не может, и в голове у неё только и проносятся фантазии: Такахаси отсылают обратно в храм, она остается, и они больше никогда не встретятся; она находит его в саду, крепко обнимает его и держит, пока они не мирятся; она находит его, выкидывает из кресло, колотит его ногами изо всех сил, выплескивая на него всю свою обиду, и требует извинений, выкрикивая, что это не её вина.       Но ничего из этого Рика не делает, только бесцельно дергает и сучит ногами, будто плывет по кровати. Безмолвие наполнялось тяжелым дыханием и почти бешеным биением сердца. Рика уже не знала, за кого держится, что пытается спасти. Это черт знает что — их дружба угасала, но Такахаси как будто было всё равно. Нет, даже не так. Теперь его будто прорвало. Он будто срывался на неё, выплескивая всё что накопил за сломанные годы детства, которого у него не было, всю подавленную боль, отчаяние, обиды, безысходность одиночества. И она могла бы стерпеть его злость, даже если теперь он ненавидит и винит её, его срывы, стерпела бы что угодно, потому что, видит Бог, любила его, сильнее, чем могла представить, будто он был ей родным — всё, что было предназначено для её умершей семьи, вся её нерастраченная любовь, теперь принадлежала ему. Но дикие обвинения в том, что её желание, чтобы он встал на ноги, ложь, Рика вынести не могла — это все равно что обвинить её в том, что она желает ему смерти.         Теперь во время приемов пищи они с Такахаси сидели в разных концах стола и поглощали трапезу в полной тишине. Первые несколько дней Канае, привыкшая, что за едой они всегда сидят рядом друг с другом, болтают и хохочут, подняв брови, глядела на них с недоуменным видом, но никак не комментировала происходящее. Иногда они с Такахаси сталкивались взглядами, но сразу же, как только это происходило, отводили в сторону, делая вид, что их очень интересует поверхность стола.         За обедом Морена, поставив перед ней тарелку с супом, коснулась её плеча. Еда выглядела, как всегда, очень аппетитно и пахла также: осируко, — традиционный суп из красной фасоли адзуки с рисовыми лепешками, ломтики спаржи, запеченный на углях кусочек рыбы в лимонно-горчичном соусе и бурый рис.  — Все наладится, кроха, — понизив голос, произнесла служанка, посмотрев в сторону Такахаси, без энтузиазма ковыряющегося палочками в миске с картофелем и кусочками мяса. Но Рика только опустила голову ниже, чуть ли не уткнувшись носом в суп.       В тот же день во время тренировки дзюдо она победила во всех спаррингах, в которые её ставил Катагири-сенсей, но её это ничуть не порадовало. Ей не нравилось, что ей руководила злость. Злость — плохое чувство, оно непредсказуемое, ненадежное и ведет к плохим последствиям. После спаррингов последовала отработка приёмов, и все оставшееся время она выполняла один и тот же бросок, с техникой которого у неё уже несколько недель был затык. Не в её манере психовать из-за того, что что-то не получается, но её всю тренировку так корёжило, что у неё начал дергаться глаз. Симидзу, заметив это, что-то пошутил, и получил от неё затрещину. После того, как тот дернул её за волосы, и Рика в него плюнула, всё переросло в грязную, отвратительную свару, какую-то потасовку на школьном дворе, где малолетние задиры выясняют, на чьей стороне сила.       Рукоприкладство в додзё было строго под запретом — их обоих отстранили от тренировок на неделю и принести официальные извинения не только сенсею, но и всем остальным ученикам за причиненное беспокойство и осквернение атмосферы додзё бессмысленной жестокостью. Симидзу разъяренная мать уводила с расквашенным носом, из которого торчали марлевые турунды, а её, с расцарапанной шеей и прокушенной до крови рукой (противник укусил её, когда Рика попыталась взять его в удушающий захват), с заледеневшим лицом тащил за шиворот Тоджи, после чего устроил ей по дороге в поместье такую взбучку, что от неё на заднем сидении «Лексуса» не осталось и мокрого места.       Даже Дзисай-сенсей заметил, что время тренировок она стала всё чаще уходить в себя, почти не задавая вопросов, хотя в её привычке было забрасывать ими своего мастера до тех пор, пока тот, рявкнув, не давал понять, что пора бы ей уже заткнуться. Рика ловила на себе его взгляд, видела, как он глядит на неё и будто о чем-то задумывается. Но всё держала в себе.        Прошло несколько дней и для них наступил выходной день. После обеда, захватив с собой «Нарушенный завет», Рика пошла в сад, к тясицу, где они с Ичиро и Джун когда-то пили чай.        Взобравшись на веранду, опоясывающей маленький домик, Рика дотянулась до низко висящей ветки персикового дерева, сорвала с неё сочный, округлый плод с бледно-розовой, бархатистой шкуркой и с хлюпким звуком вгрызлась в сочнейшую мякоть, утирая кистью запачканный рот. Сок, сладкий, сахарный, стекал у неё по подбородку, капая на майку. Подтянув колено груди, Рика погрузилась в чтение, устроив книжку на согнутое бедро. Пальцы были липкими от персикового нектара и прежде, чем перевернуть страницу, Рика облизывала их, чтобы не запачкать книгу.         Неподвижный, нагретый летним послеполуденным солнцем воздух дрожал в знойном мареве и звенел от треска поющих цикад, трудящихся в цветах шмелей, пчел и медоносных трутней, потрескивания крыльев кузнечиков и грубого стрекота медведок в полыни. В саду никогда не было тихо — он всегда был наполнен звуками живых существ, живущих в нём и кормящихся. Перезвонистое монотонное пение овсянок «зень-зень-зень-зень-зень-зииии...» перекликалось с переливчатой трелью дроздов, подхватывая песнь камышовок на ветвях плакучей, белоглазых мозу, кричащих с лавров гнусавым голосом, и пересмешками пурпурной сойки, затаившейся высоко в кроне царственного эвкалипта. Потрясающе красивая птица: хвост, крылья, голова и шея — черные, а грудка и спина — пурпурные, как головки астильб.         Голова от жары тяжелела, сознание окутывал кумар, клонило в сон. Услышав ухом тихое шипение, Рика скосила взгляд со страницы вбок. К ней неторопливо подбиралась змейка — малепусенькая, почти змееныш, и по оливковой чешуе с пятнам в «шахматном» порядке с желтым брюшком, Рика узнала водяного ужа. Из-за Нацуки, до смерти боявшегося любых змей, коих в песках пустынного Нурарихён водилось немерено, глаз на ядовитых у нее был наметанный, поэтому ужа от гадюки, с которой её частенько путают, отличить сумела. У тех, и у других есть этот шахматный узор на спине, но у ужа круглый зрачок, а брюшко чаще всего  имеет яркую окраску.         Непосредственная близость с рептилией не пугала, наоборот даже, как-то завораживала. Ужик был совсем крохотный, только-только вылупленный из выводка, да и боятся, что укусит, было нечего, ведь ужи не ядовиты: при опасности они могут брызгать зловонным секретом, которая отпугивает крупных хищников, но сами не набрасывались и не кусались.              Обнаружение детенышей часто указывает на нашествие змей, поэтому появление змееныша её удивило. После того, как они с Сакураем подбросили Яцуя щитомордника, на следующий же день всё поместье и сад до окрестностей леса специально вызванная инспекция по отлову прочесала на предмет змеиных гнезд. Обнаружилось крупное гнездо, под сараем, которое сразу же сожгли, а обугленные трупы с яйцами собрали в мешок, и ещё, поменьше, у границы леса, неподалёку от водопада. Но ужи живут у водоемов, по берегам рек, озер и прудов; этот детеныш был слишком мал, и никак не мог пробраться сюда аж из леса, куда они ходили охотиться на щитомордника. Следовательно, одно гнездо они всё-таки пропустили. Где, интересно?         Отложив книгу в сторону, Рика подставила ладонь, протянув ее почти галантно, но не рассчитывая, что ужик не откажется от предложения познакомится — скорее уж броситься от неё наутек и уползет в тясицу. Ей из любопытства захотелось посмотреть, что из этого выйдет.         Змееныш остановился. Рика, затаив дыхание, ждала, что будет, не смея и шелохнуться. Какое-то неимоверное количество времени уж, замерев, колебался, не двигаясь ни в какую сторону. Он слегка разинул пасть, будто ему было нечем дышать, и он решил подкрепиться влагой из воздуха. А влажность стояла страшенная — Рика успела только дойти до тясицу, вся шея со спиной у неё вспрели, а кожа, покрытая испариной, была липкой, как у лягушки.         Уж вильнул мордочкой в её сторону. Из неё вырвался короткий, прерывистый вдох. Вряд ли он оценил её, как подходящую добычу — несло от нее человечиной, а не не жабой или головастиком. Из расщелины рта показался язычок. Глядя щитоморднику прямо в глаза (чего, надо сказать, делать не следовало), Рика сглотнула. Заскользив по половицам, уж подобрался к её руке вплотную, по-прежнему держа пасть раззявленной. Помедлил на секунду-другую.       Рика слышала в ушах только свое гулко бьющееся сердце — и мир притормозил, перешел в режим замедленной съемки, когда уж заполз на её пальцы.        Её охватило чистейшим восторгом. Когда уж полностью взобрался на руку, она с превеликой осторожностью подняла её вверх.  — «Ты тут один? Зря. Одиночество губит». — почти неслышно прошептала змее Рика, точно Каа, воображая, что говорит на парселтанге.       Обернувшись вокруг запястья, уж пошевелил хвостом, то и дело вытаскивая дрожащий раздвоенный язык. У змей плохое зрение, но у них отличное обоняние — благодаря языку, которым они улавливают и отслеживают запахи, чтобы вычислить добычу и напасть; высунув его на одно лишь мгновение, змея улавливает микроскопические частицы, находящиеся в воздухе. — Жаль, что у тебя плохое зрение, и тебе приходится добывать еду себе языком. Наверное, это не очень удобно, да?         В первом классе, во время школьного медосмотра, Рика оказалась чуть ли не единственным ребенком в классе с «стопроцентным», как выразился детский окулист, зрением. Впрочем, у них в семьей у всех было отличное зрение, за исключением мамы, которая носила очки во время чтения. «А нечего радоваться. Это все потому что нам разрешают смотреть телек только раз в неделю — у нас просто не было шансов испортить себе зрение» — проворчал Нацуки, когда Рика в тот день с гордостью похвасталась тем, что видит лучше всех своих одноклассником. Когда в один из первых дней пребывания в поместье Йонебаяши, всех воспитанников отвели на медицинский осмотр, выяснилось, что у Такахаси легкая степень близорукости и ему показаны очки, но носить их тот наотрез отказался: «Нет уж, спасибо. Мне и костылей хватает. Если еще очки буду носить, то придется подавать заявку на шоу уродов» — собрав весь свой природный сарказм, съязвил он, и даже Канемаки-сенсей не удалось оказать на него давление.          Ужи, конечно, не опасны, их жала не ядовиты, но они довольно-таки пугливы —  если нападут, то со страху, так что Рика сидела в полной неподвижности, чтобы не нервировать змеёныша, дать ему возможность привыкнуть к руке. В то же время её переполнял бешеный восторг от того, что она держит живую змею, которая вела себя на её руке, как ручная.         С ветви растущей возле тясицу бузины с пронзительным клёкотом вспорхнул стриж, накинулся на гусеницу или личинку в траве, взметнулся вверх, хлопая крыльями над головой. Ужик на руке дико закрутился, принявшись обвиваться вокруг её предплечья.  — Ну, ну, тихо, малыш. — нежно засюсюкала над ним Рика, но ей стало не по себе от того, что змееныш с испугу стал вести себя непредсказуемо, и опустила руку; ужик, соскользнув с её рук, бросился прочь, к седзи, проворно юркнув между створками — только и промелькнул  кончик хвоста.        Не успев ещё отойти от близкого знакомства со змеей, Рика услышала приближающиеся шаги и повернула голову — показалось, что ли? Нет, не — показалось — из-за величавого куста азалии, покрытого с верхушки до самых корней  пышными, пурпурными цветами, испускающими упоительный аромат, вышла Джун.   — Рика, — произнесла Йонебаяши с улыбкой, будто её порадовало найти в саду именно её.    — Добрый день, Джун-сан, — поднявшись, Рика приветствовала её полупоклоном и, выпрямляясь, мельком окинула взглядом. На Джун — выглядела чудесно — была кремово-белая рубашка из тонкого льна, штаны с кожаными сандалиями, а рыжие, как бархатцы, волосы причудливым образом собраны сзади шелковым платком. Глянув вниз Рика увидела, как выглядела сама: майка в пятнах, мальчиковые шорты и шлёпки. — А я как раз тебя искала. Не хочешь поехать со мной в гости к Кайен?         Рика опешила. Ткнув себя пальцем в грудь, она глупо переспросила:  — Я? Я с вами?  — Ты, ты, — со смехом подтвердила Джун. — Кайен моя младшая сестра. Она недавно вышла замуж, поэтому до свадьбы вы могли с ней не встречаться. Ты же видела её во дворце?         Рика кивнула, вспоминая Кайен, ныне Киндай после того как перешла в клан супруга и взяла его фамилию, весь вечер сидела вместе с ними —хрупкое, неземное совершенство, похожее на свою мать как две капли воды: с густыми золотистыми волосами, которые сворачивались спиральками в пышные локоны, глазами небесно-голубого цвета, нежными, округлыми чертами лица и розовой кожей. Каждый раз, встречая очередного Йонебаяши, она не могла заставить себя оторвать от него взгляд, поражаясь, как могут люди быть столь прекрасны. Младшая дочь Андо и Арисавы не была исключением.   — Ого… — Рика до того растерялась от предложения, что не знала, что и сказать, и брякнула: — А… Э-э… Почему?  —  Я подумала, в связи последними событиями, тебе, может быть, захочется сменить обстановку. — ответила Джун с улыбкой и таким тоном, словно это всё объясняло.         «Последними событиями»? Это имеется ввиду её позор на свадьбе? Или, может быть, её поведение в тот вечер в гостиной перед ужином с Йонебаяши и Киндай? С того дня Рика вообще старалась не попадаться на глаза никому, кто слышал её грубость. Не то чтобы это означало, будто ей совестно (нет). Тем не менее, Рика понимала, что сама себе навредила, не сумев проявить сдержанность, зная, что после инцидента во дворце с вазой ей надо стараться сохранить хотя те ошметки от репутации, которые при ней остались. Что, интересно, думает о ней теперь Джун? А ведь она так старалась произвести на них с Ичиро-саном впечатление!         Джун видела тени мрачных, нерадостных мыслей, проносящихся по лицу воспитанницы, и без труда догадывалась об их содержании. — Рика, — Перед тем, как вновь заговорить, Йонебаяши поймала её взгляд — В тот вечер, когда ты подарила Ичиро икебану, у нас сложилось о тебе очень приятное мнение, и с того времени оно нисколько не изменилось. А что касается Хинамори с Садако… По-моему, ты вела себя еще скромно, учитывая то, что тебе пришлось  выслушать. Жаль, ты не могла осадить их так, что эти ведьмы откусили бы себе языки.  — Пожалуйста, не говорите так, Джун-сан. — Рика покраснела; её щеки от прилившей к лицу крови стали по цвету точь-в-точь как мальва.  — Не говорить? Боюсь, с этим у меня туго, молчать я не умею. — усмехнулась Джун, вытирая пот со лба рукой с зажатой в ней книгой. — Так что же, поедешь?  — Поеду! А госпожа Киндай не будет против?  — Не будет, не переживай. — Джун скользнула по ней взглядом. — Но тебе лучше лучше переодеться, как думаешь?  — Да! Сейчас!          Рика подхватила «Нарушенный завет» и вихрем понеслась прочь, через сад, и добежала до поместья без остановок. Ворвавшись внутрь, не замедляя темпа, она скинула гэта, стряхнула со стоп, грязь и песок, взлетела босиком по лестнице, заскочила в свою комнату и принялась выдвигать ящики, соображая, что надеть. Сначала переоделась в юбку с блузкой, потом передумала и взяла белую тонкую юкату из хлопка, с узором цветущего жакаранда и стрекозами, летающими вокруг длинных, свисающих кистей лиловых цветков с ажурной листвой из шелковых нитей. Крылья насекомых были расшиты бисером, пайетками и стеклярусом, и сказочно блестели и переливались, когда на рельефные серебристо-белые чешуйки падал свет. Это была далеко не самая нарядная, скромная летняя юката, но ей она сразу приглянулась и даже разволновалась, впервые ее надев. Дома Рика донашивала вещи за старшими братьями. Иногда мама шила ей сарафаны и юбки из своих старых вещей, а на праздник ей могла достаться какая-нибудь обновка из универмага с уцененными товарами. Потому, приехав в поместье, когда Рика впервые открыла свой гардероб, от восторга у неё перехватило дыхание, и каждый раз, когда нужно было выбрать наряд, у неё разбегались глаза — хотелось надеть всё и сразу. Ей очень нравились красивые девчачьи вещи, но она никогда об этом не говорила.         Сполоснув лицо и причесавшись на скорую руку, Рика надела юкату с оби, прицепила к волосам кандзаси, надела таби, схватила гэта и, цепляя их на бегу, поскакала к воротам, где её ждала Джун.          Они пошли по усыпанной гравием дорожке по аллее, высаженной кустарниками бересклета, крушины и кизила с раскидистыми ветвями, только-только начавшего плодоносить: кроны с густой зеленой листвой были увешаны крупными гроздьями ярко-красных, сочных ягод с кислинкой. Джун шла быстрым шагом, и Рике пришлось ускориться, чтобы за ней поспевать. На середине пути она увидела, что Джун держит в руке книгу Гессе «Нарцисс и Златоуст», и не удержалась:  — Мой учитель его любит. — Что?  — Гессе, — пояснила Рика, указывая взглядом на обложку в твердом переплете. — Один из любимых писателей  моего учителя, Сейширо-сана. Но ему больше нравится «Ситхарха».        Джун взглянула на книгу так, будто не знала, что держит в руке книгу.  — О, — произнесла Джун, помолчав секунду-другую, выглядя так, будто её застали врасплох. Она казалась до странного сбитой с толку, взгляд у нее был какой-то растерянный, застывший. — Понятно… Кхм… — Джун посмотрела в её сторону; в её голосе зазвенело напряжение. — Рика… В прошлой раз, когда ты пришла ко мне, я должна была с тобой поговорить… о том, что ты видела в библиотеке.         Со дня, когда Рика увидела их в библиотеке, прошло больше недели, и в сумятице мыслями к нему почти не возвращалась — и не испытывала желание. Но как только она заговорила, перед её глазами вспыхнула мысленно картинка: они стоят возле книжного шкафа совсем близко друг к другу, Джун цеплялась за него и что-то шептала на ухо, едва касаясь уха губами, а Ичиро, словно бы стиснув зубы в неимоверном, предельном напряжении, сжимал её плечи и взывал сестру к здравому смыслу. В её взгляде при этом было такое отчаяние, что казалось, будто она утопится, если он не спасет её. Они… любят друг друга? Ей было очень сложно это представить. Рика сперва решила, что что-то не так поняла, но когда Джун заговорила о браке, сомнения развеялись. Как можно любить своего брата… так? Это очень странно, и ошеломляющий факт того, что подобная любовь существует, вводила её в ступор. Для её неразвитого разума он был недоступен осмыслению.         Но Рике и не хотелось ни осмыслять, ни вникать во все это. С её стороны было сделано, что положено, а то, что между ними происходит, уж точно не её дело. — Пожалуйста, Джун-сан, я все вам уже сказала. Ни одна живая душа не узнает, я обещаю. Я умею держать рот на замке. — Это было недоразумение.  — Пожалуйста, Джун-сан, вам не нужно передо мной оправдываться. Вас не должно волновать, что думаю я о вас с Ичиро-саном. Меня это не касается. Извините, но я… — В глотке засвербело от пыльцы, ей приходилось прикладывать все силы, чтобы не закашляться. — Честно говоря, я просто не хочу об этом знать, но я не хотела ставить вас в неловкое положение, и вынуждать заставлять нас с Канае молчать. В том, что случилось, есть моя вина, потому что я слышала, как вы пришли, но не вышла, чтобы обозначить свое присутствие. Я спряталась не для того чтобы подсматривать, поверьте, я думала, вы скоро уйдете, но когда вы с Ичиро-саном… Если бы я вышла в тот момент, было бы куда более неловко. То есть… — Рика заговорила быстрее, испытывая смесь тревоги и смущения, и чтобы скрыть их, поклонилась. — Простите меня. Мне бы и в голову не пришло, что у меня есть право вмешиваться и кому-то рассказывать.  — Я верю, Рика. — сказала Джун недрогнувшим голосом, но пальцы сжимали книжный переплет. — Но я переживаю, что это… То, что ты слышала, могло как-то на тебя повлиять.  — В смысле? — сведя брови, Рика моргнула, и до неё дошел смысл  сказанного. — Гм… Я знаю, что в кланах кугэ родственники женятся ради укрепления статуса семьи и власти, и в Какине подобные союзы в порядке вещей… Браки между членами семьи, как между вашими родителями… Я понимаю, что у вас не просто так это заведено, но… Всё это довольно непривычно, но это меня… Не шокировало. То есть, если бы я не знала о ваших традициях, то мне бы, наверное, было тяжелее. Надеюсь, у вас с Ичиро-саном получится найти выход из сложившихся… обстоятельств. Мне показалось, он беспокоится, чтобы вы были счастливы. — Рика, смутившись, покраснела пятнами и замолчала, понимая, что лезет куда не следует и побоялась ляпнуть что-то лишнее. — Мне не стоило этого говорить… Простите, если я вас чем-то обидела, Джун-сан. — Все в порядке, — только ответила Йонебаши с каменным лицом. Красные пятна ещё сильнее выступили у неё на лбу, шее и щеках.        От валящей с ног жаре пот катился у неё по спине градом. К вискам прилипли мокрые пряди волос. Джун собрала волосы на затылке и принялась обмахивать лицо  рукой.  — Господь всеблагой, какая же жарища. У меня сейчас голова лопнет. — пробормотала девушка, утирая с липкого лба испарину. Её бледное веснушчатое лицо раскраснелось.  — Тебе не жарко?  — Ужасно, — согласилась Рика, радуясь, что Джун перевела тему. Хоть она и прожила почти всю жизнь в пустыне, климат в Нурарихён был сухой, в отличие от Какина — от запредельной влажности, усугубляемой сезоном дождей, Рика, выходя на улицу, ощущала себя амфибией.        Горизонт подрагивал, как рябое стекло. Миновав ещё одни ворота, они вышли на подъездную дорогу. Рика так поплыла в этой жаре, что, когда Джун остановилась и сказал: «Так, нам сюда», она споткнулась и чуть было не упала, увидев припаркованный возле привратницкой роскошный угольно-серый «Бугатти» с откидным верхом, чем-то напоминающий гоночный болид прямиком с трассы «Формула-1» — экстремально утонченный, обтекаемый корпус автомобиля с подковообразной решёткой радиатора и плавными линиями кузова. Хромированные панели и серебристо-глянцевые диски на шинах ослепительно сверкали на свету. Машина имела низкую подвеску, благодаря чему создавалось ощущение, что та, будто пантера, присела перед прыжком.       Поймав себя на том, что таращится, открыв рот, Рика быстро его захлопнула.  — Ух ты! — из нее невольно вырвался вздох восхищения, и услышала сбоку от себя усмешку. — Обалдеть!  — Что, нравится?  — Не то слово!         Со стороны водителя открылась дверь и вышел Ичиро — в хлопково-белой рубашке с закатанными до локтя рукавами, штанах и солнезащитных очках с широкой оправой, и выглядел сногсшибательно, как кинозвезда или как модель с обложки модного глянцевого журнала. Он был до того хорош собой, что Рика покраснела до ушей, стесняясь даже на него смотреть.  — Привет, — Он шагнул к сестре, чтобы поцеловать в висок, но Джун, отдернув голову, отвернулась. Ичиро опустил руки и отстранился с застывшим лицом. Сделав вид, что ничего не увидела, Рика поклонилась и сказала:  — Господин Ичиро, добрый день.  — Рика-сан. — он ответил на её поклон. — И вы с нами?  — А-ага, — «Он обращается ко мне на «вы» как к госпоже!» —  с бурлящим в груди восторгом подумала она.  — Ну что, готовы ехать? — Готовы, — сказала Джун, — Давай, запрыгивай.       Ичиро открыл сестре дверь рядом с собой, потом на заднее сидение ей, подождал, пока она усядется, и помог застегнуть ремень безопасности.         Рика с восхищением разглядывая салон. Внутри пахло дорогой кожей, слабым флёром одеколона и чуть-чуть бензином. Прохлада и плавность машины казалась нездешней, непроницаемой для мира снаружи: нещадная жара, транс и тишина, опавшие листья полощатся в воздухе.        «Бугатти» заводился одним нажатием кнопки; двигатель заработал с утробным рычанием. Пристегнув ремень, Ичиро протянул руку к приборной панели, и с гудящим звуком крыша машины начала отъезжать назад и складываться в расщелину над багажником, и выехал с подъездной дорожки. Как только они отъехали, Джун хлопнула по бардачку, вытащила оттуда очки, пачку сигарет и закурила.         «Бугатти» несся по трассе с максимально разрешенной скоростью — пятьдесят миль в час — но стрелка на спидометре до и дело подрагивала, переваливая за шестьдесят, и в эти моменты Рику вжимало в сидения, а сердце выскакивало из груди, охваченное и страхом, и каким-то шальным восторгом. Было видно, что Ичиро наслаждался скоростью, и сдерживал себя, чтобы не ехать быстрее.         Джун прикурила новую сигарету от тлеющего окурка, картинным жестом швырнула его в окно, рыжие волосы трепал на ходу ветер, пока Йонебаяши не стянула с головы платок, и те взмыли огненно-оранжевым знаменем.  Небо было бесконечным, нетореным, будто морским. Рика жмурилась в ослепительном свете, вбирая в себя дорого пахнущий кожаный салон.  «Когда буду взрослой, куплю себе такую же машину» — подумала она, погрузившись в фантазии, как разъезжает по городу в кабриолете с открытым верхом, в солнечных очках, а её волосы развеваются за спиной. Похожую она видела у Уэно, богатой старшеклассницы из своей школы, чей отец, владевший нефтяными вышками в окрестностях Серенгети, был в Касане важной шишкой. Но все равно машина, в которой сидела сейчас Рика, была в сто, нет, в тысячу раз круче, чем у Уэно. Интересно, сколько же она стоит? Умопомрачительно дорого, это уж точно, но Рика постеснялась спросить. Чтобы позволить себе такую машину, нужно очень, очень прилично зарабатывать. А гвардейцы много зарабатывают? Определенно должны, ведь они, рискуя собой, защищают монарха, как никак, главу государства.        Следя за проносящимися мимо лесными пейзажами, Рика глянула на Джун с Ичиро, сидящих спереди. Из-за шума ветра в ушах ей были неслышно, о чем они говорят, и она отвернулась к окну. Дорогу окружал лес и прекрасные, суровые горы. Они ехали по трассе где-то минут сорок прежде чем Ичиро свернул с федерального шоссе на более узкую дорогу, которая с милю проходила в подгорном тоннеле, и затем поднималась по серпантину вверх. Сбросив скорость, он ехал, следуя указателям, все выше и выше. Рика побаивалась всех этих горных подъемов и спусков и что они застрянут где-нибудь у обочины, а тем временем еще кто-то промчится по шоссе и столкнется с ними. Но Ичиро с Джун выглядели совершенно спокойными, и, глядя на них, Рика тоже чуть расслабилась. Если где-то там живёт их сестра, то они уже наверняка не раз преодолевали эту дорогу.         От высоты у Рики заложило уши. Всю дорогу она смотрела на открывавшиеся горные пейзажи, пока в какой-то миг глядеть вниз, на раскинувшуюся долину, стало страшновато. Куда ни глянь, вокруг поднимались отвесные каменные громады, столь высокие, что, даже вытягивая в окошко шею, стоило большого труда увидеть их вершины. Воздух здесь уже был прохладным, свежим и бодрящим, и у неё  закружилась голова. Воображение, вырвавшись из узд рассудка, расправило крылья, и смотреть означало беспомощно наблюдать, как ныряешь все ниже, ниже, ниже, как, крутясь медленной каруселью, меняются местами склоны и небо, как, подобно воздушному шарику, из твоего рта плывет крик, а юката бьется по ветру…     — Мы уже почти приехали, — с улыбкой сказал Ичиро, поймав её взгляд. — Не страшно?  — Немножко, — призналась Рика, не видя смысла храбриться.  — Может, закрыть крышу? — предложила Джун, развернувшись на сидении и приспустив очки — от жары и солнца лицо у неё чуть раскраснелось и припухло, и оправа оставила на носу и под глазами розоватые следы. — Тебя не укачивает? Меня в горах всегда подташнивает.  — Нет, нет, все хорошо, только уши заложило.         Джун достала из бардачка жестяную банку с мелкими разноцветными леденцами, протянула ей. Рика не стала отказываться от угощения и взяла леденец — чистейший сахар с кислинкой ананаса.        Усадьба семьи Киндай находилась посреди национального парка Амакуса, знаменитого своими водопадами. Оттуда открывался фантастический вид на простиравшуюся равнину обычных для горной местности буков, сосен и елей, которая словно бы тянулась в бесконечность. Деревья росли прямо посреди серых скал, которые обрывались вниз на сотни футов и только там сглаживались. Стоя на утесе, открывался величественный вид, состоящий темно-зеленых рощ, извилистой реки Куробэ и широких, мощных водопадов, расположенных вверх по течению, на дне горной долины, громовой рев которых был слышен за несколько миль.         Но самым известным был водопад Рюдзу, «водопад головы дракона», название которого появилось благодаря форме, которая напоминала склонённую голову дракона — расположенный в глубине лесной рощи, могучий водный поток со всей силы обрушивался вниз с каменистого свода. Сочетание каскадных выступов, массивных красных валунов и густого леса позволяло запечатлеть почти неземные пейзажи.       Киндай с незапамятных времен владели обширной территорией в сердце национального парка. Сама родовая усадьба, окруженная сенью густых крон буков, дубов и ясеней, стояла прямо на скалистом выступе утеса. Архитектура дома, построенного из ценных пород местной древесины и редких сортов гранита, как символ утонченного вкуса и благосостояния, добывался в карьере скалистых гор в Каваноэ, была сформирована естественным контекстом природы, и гармонично с ней сочеталась.        Припарковавшись возле дома, Ичиро вышел из машины, открыл дверь со стороны Джун, подал руку, помогая выйти, и выпустил её.  — Ах-х, гораздо лучше, скажи? — уперев руки в талию, Джун с облегчением вдохнула свежий горный воздух полной грудью, повернувшись к ней. — Если бы не несусветная даль, я бы здесь поселилась.         Рика кивнула. Летняя жара в горах  переносилась полегче и несравненно приятнее, чем там, внизу: стоило провести вне пределов поместья хотя бы десять минут, и ты, по ощущениям, плавился, как горящая свеча, и мечтал лишь об одном — вернуться обратно, чтобы не растаять под безжалостным оком, которое, казалось, восходило на небеса с единственной целью испепелить все живое.         Рика пригладила волосы на висках, заправляя выбившиеся пряди за уши, повернулась. Из усадьбы вышла девичья фигурка, спустилась по ступенькам и поспешила в их сторону, придерживая подол длинного сарафана из тонкой, воздушной кисейной ткани пыльно-голубого цвета.  — Нэ-сан!         Лучась от радости встречи, Кайен сперва подходит к старшей сестре, протягивая к ней руки. Джун берет её в охапку, стискивая в объятиях и целует в макушку. На губах последней — улыбка, которую Рика ни разу не видела у неё, но ни за что не перепутает ни с какой другой, потому что эту особенную улыбку можно было увидеть у тех, у кого есть младшие братья и сестры: всегда чуточку снисходительная и насмешливая, словно с губ вот-вот сорвется подшучивание, но исполненная теплотой и безгранично любящая.  — Виделись на прошлых выходных, а встречаешь как будто после вековой разлуки. — сказала Кайен, впрочем, улыбаясь.  — Цыц, Ка-чан. — Джун вытянула руки, отстраняя её от себя, удерживая при этом за плечи, смерила сестру с головы до ног с инспекторским видом, и удовлетворенно хмыкнула: — Ну слава ками, наконец-то ты становишься похожа на себя. Ещё фунтов десять, и твои щечки вернуться на свое законное место. Снова будешь прежней. До карги всё-таки дошло, что тебя надо кормить как следует?  — Нэ-сан, я же просила, не называй томэ-сама каргой. — Кайен отступила на шаг, высвобождаясь из рук, взяла её ладони в свои, легонько их сжала. Джун заметила, что она слегка побледнела, на лбу выступил пот, кожа на нем покрылась лоснящимся налетом.  — Что такое? Тошнит? — Нет, нет, — замахав рукой, Кайен слабо улыбнулась.  — Чуть-чуть… Это, наверное, из-за духов. Ерунда.  — Прости, надо было об этом подумать.  — Ты не причём, это меня в последние дни что-то мутит сильнее обычного, не каждый раз угадаешь, от чего именно. Тем более, ты же знаешь, я люблю, как пахнут твои духи.  — А никто тут не желает поздороваться со своим младшим братишкой? — притворно-ворчливым тоном спросил Ичиро.  — Ох, прости, отото! — всплеснув руками, Кайен бросилась к нему, с лёту впорхнув в распахнутые руки. — Я про тебя не забыла!  — Эй, осторожно, — посмеивается Ичиро и гладит её по вьющимся кудрям, отливающих в лучах послеполуденного солнца расплавленным золотом. Он смотрел на неё нежно. Видно, что они оба души в ней не чаяли. — Конечно, забыла. Думаешь, я не в курсе, что ты любишь Джун больше, чем меня, а?  — Ничего подобного! Не неси чепухи, я люблю вас обоих одинаково. — отмахнувшись, возразила Кайен, на что тот, скрестив руки, склонил голову на бок с выражением «ага, да-да, конечно». —  Не ревнуй её, Ичиро. Бороться за место любимчика нам уже теперь нет смысла. Когда родится наш племянник, малявка в любом случае будет вне конкуренции — будем носится вокруг них наравне и клянчить внимание.         Рика стояла, наблюдая за семейной сценой в некотором замешательстве. Они выглядели так… нормально. Как семья. Как самая обычная семья. Ей нравилось видеть трепетное отношение Ичиро к старшим сестрам, как Джун лелеет Кайен и поддразнивает брата. — А это у нас кто? — Кайен подошла к ней, села на корточки, убрала упавшую на глаз прядь волос и игриво пощекотала её за ухом; Рика, зардевшись, поклонилась. У неё был приятный, льющийся как будто изнутри, грудной голос, необычайно женственный: — Ты наша новая воспитанница? Как тебя зовут, солнце?  — Рика, госпожа Киндай. — она поклонилась с ей со всем подобающим уважением. — Для меня большая честь познакомиться с вами. — Госпожа Киндай моя свекровь. А ты зови меня Кайен. — она взяла её лицо в свои ладони, погладила большими пальцами по щекам. — У тебя прекрасное имя, прямо как твои глаза. Ками, вы только посмотрите на них! Никогда не видела ничего подобного. Они восхитительные, правда же? С ними сравниться разве что лунный свет. — спросила, повернувшись к сестре и брату, и те согласились. Кожа у неё была гладкой и мягкой, а круглое, румяное личико с ямочками на щеках, а в остальных местах белое, как взбитые сливки, выглядело очень нежным. Её взгляд, излучавший ласку и обезоруживающее тепло, переместился на щеку, где отцветал бронзово-коричневатый синяк. — Что это с тобой случилось?  — Он с тренировки. — соврала Рика, не моргнув глазом. — Я хожу в додзё, учусь кэндзюцу и дзюдо. Мы занимаемся в спаррингах.  — Вот оно что. — Кайен опустила руки. — И все равно ты очень хорошенькая. — А вы похожи на куколку. — брякнула Рика, заставив Кайен, похоже, смутиться, и её неуверенность нельзя было не найти очаровательной. Про такую женщину не подумаешь, что она может быть застенчива. Судя по внешности, она должна бы вести себя так, будто у её ног лежит весь мир.  — Вздор какой! — румянец на её щеках стал розовее, а глаза засияли. Во внешности обеих сестер прослеживалось нечто сказочное; если Джун чем-то напоминала лесного эльфа или дриаду, то Кайен легко было представить принцессой из сказки, которую храбрый рыцарь спасает от огнедышащего дракона, который охранял заточенную пленницу в замке посреди леса, заколдованного злыми чарами.   — Правда, Ка-чан. Тебя хочется поставить на полку, как кокэси. — усмехнулся Ичиро, и посмотрел куда-то поверх её головы. — Шиота-сан, и вы здесь?        Услышав имя, Рика застыла. Ей в лицо как водой плеснули, как застигнутого врасплох штормом моряка корабля.       Выглянуть из-за спины Кайен стоило ей усилий. Да, это Шиота — серебристые волосы собраны тириканом из сандала, цукесагэ цвета шафрана, с коричневатыми и золотыми позументами на оби, роскошная, как райская птица. Она шла в сопровождении своих служанок, держа на руках своего сына, худенького кудрявого мальчугана, который сжимал замысловатую деревянную игрушку, чем-то по конструкции напоминающую кендама. Он взглянул в их сторону серьезными голубыми глазами только раз, после чего полностью потерял к ним интерес, целиком и полностью сосредоточившись на игрушке.        Пока Рика так стояла, не в силах шевельнуться, Ичиро с Джун поклонились ей, и получили изысканно-вежливый кивок. Опустив сына на землю, Шиота повернулась к ней и благодушно улыбнулась.  — Я рада тебя видеть, Рика.         От Рики не ускользнуло, что она смотрела на неё так, словно нисколько не удивлена тому, что её видит. Рика в замешательстве взглянула на Джун, и которая бодро улыбнулась, и на мгновение ей почудилось, что та взяла её с собой по просьбе этой женщины.  — Ваша светлость. — Рика согнулась в поклоне, а в голове при этом гремели набаты и кимвалы: «УБИЙЦАУБИЙЦАУБИЙЦА».         Служанки ответили на приветствие Джун поклоном и защебетали, рассыпаясь в церемонных фразах.  — Господин Ринтаро не с вами? — спросил Ичиро.  — Увы, нет. Ото-сан мастерски находит предлоги, чтобы избегать общества. — отозвалась Шиота тоном, по которому было не совсем понятно, шутка это или нет. — Он уехал буквально час назад по какому-то делу, которое, с его слов, не терпело отлагательств.  — Э, так мы с ним, получается, разминулись? — Джун огорченно поджала губы, повернулась к Ичиро. — Говорила же тебе, надо было ехать раньше!  — Нечего на меня сердится, нэ-сан, я предупреждал что утром буду занят...        Рика стояла, вполуха слушая, о чем они говорят, изо всех стараясь не сталкиваться взглядами ни с Шиотой, ни с Сумире. Возбуждение от визита к Киндай, пускай знакомство с одним из членов клана накануне и прошло шероховато, при появлении Шиоты потухло без следа. О чем думает эта женщина, глядя на неё, после того как получила отказ? Рика бы не назвала его очень вежливым. И как передала его ей Сумире? Служанка уходила так, словно она оскорбила её личное достоинство. Служанки Шиоты (особенно Сумире) выглядели так, словно прислуживали монаршей особе, а её воля была сравнима по силе с королевским указом. Это все потому что Шиота близка с королевой Уммой, а младший сын той её крестник? Или от того, что будучи много лет главной женщиной в клане из-за того, что младший брат был вдовцом, привыкла к вкусу власти и подчинению?        Нет, не важно, о чем думает Шиота. Важно то, что от неё нужно держаться подальше, держась завета Гирей-сана — Гирей-сана, которого, Шиота, вероятно, пыталась убить. Собственного племянника. Сына её младшего брата.         Некоторые люди внушают доверие и теплые чувства с первого взгляда. Шиота не вызывала у нее ни того ни другого ещё с момента первой встречи, со дня её приезда в поместье — от одного краткого обмена взглядами у неё по рукам пробежал табун мурашек. Её часто стреляло плохими предчувствиями — предчувствиями несчастья — и каждый раз рядом с Шиотой Рика испытывала нечто похожее на эту дурноту, от которой перехватывало горло и коченели ноги.         Оставив Джун с сестрой и кузиной, Ичиро уехал. К Юкио с Сумире подошел Хиромацу с плетеными сутками за плечами. Шиота видела, как воспитанница клана, взглянув на них, словно те были незнакомыми и непредсказуемыми существами,  придвинулась поближе к Джун и Кайен, словно те были единственными, рядом с кем она чувствовала себя в безопасности.   — Шини, — сев на корточки, Шиота обратилась к сыну, — Не хочешь поздороваться с Рикой?         Мареношин не отреагировал, погруженный в игрушку. Еще с прошлого раза помня, что мальчик своеобразный и не слишком социальный, Рика ничего не ожидала. Шиота снова позвала его, и Мареношин, помедлив секунду-другую, отстранился  от матери и подошел к ней , причем так, будто сам решил, а не потому что ему сказали это сделать. И взял её за руку. Рика опешила, но не стала убирать руку. Ладошка мальчугана была горячей и чуть липкой, и держал он её крепко, как веревочку воздушного змея. Не удержавшись, против воли Рика улыбнулась. — Эй, привет, — она попробовала обратить на себя его внимание, но мальчик глядел мутным взглядом в лесную чащу.  — Ого, — брови у Джун высоко поднялись, и Йонебаяши проворчала. — Меня он за руку ни разу не захотел взять.         Рика посмотрела на Шиоту, и та ответила ей блуждающей невозмутимой улыбкой, похожую на ту улыбку женщины с известного портрета, где женщина, которая не только многозначительно улыбалась, но и, казалось, водила взглядом, будто следя за тобой. На коротких ветвях, переливающихся серебром на солнце, красновато-коричневых листья клена отбрасывали на её лицо тень, и в дрожащем мареве чудилось, что эта тень — едва уловимая дымка, окутывающая её лицо и фигуру, смягчающая контуры и тени. О чем она думала? Ей оставалось только гадать.  — Присмотришь за ним? Рассчитываю на тебя.         «Что я вам, нянька, что ли?» — захотелось огрызнуться ей в ответ. Но не смогла. После того, как она вытащила Мареношина из воды, не дав ему захлебнуться и утонуть, в ней поселилось некое ощущение личной ответственности, какое, бывает, вселяется в людей, которые спасли кому-то жизнь. Этот случай, не больше не меньше, конечно, был чудом — не иначе, как божий промысел, оказаться в нужном месте в нужное время, буквально за несколько минут до того, как могло случиться непоправимое. И тем не менее, если в девять лет ей оказалось под силу спасти чью-то жизнь — целая жизнь зависела от неё в тот момент. Шансы были меньше одного процента, и всё-таки у неё получилось. Но в то же время этот случай отчётливо дал ей понимание всей ничтожности своего существования в сравнении с жизнью ребёнка Шиоты. Ей никогда бы не простили, если бы Мареношин умер, а она, чужая, посторонняя девчонка, осталась жива. Каким-то нутряным чувством Рика знала, что никто бы не дал ей позабыть об этом, и всю жизнь ей пришлось бы прожить бы с тягостным чувством вины за то, что осталась жива. Может, в тот момент никто бы не сказал ей ни слова, но в глубине души она бы жалела об этом, спрашивая небеса, почему боги забрали её сына, а не её. Да, вышло бы так, что они желали ей смерти, но Рика не смогла бы их винить. Если бы у неё встал выбор между Такахаси и каким-то другим мальчиком, она бы не раздумывая выбрала Такахаси. Так поступили бы мы все. — Ну что, всё готово? — обернувшись к Юкио, спросила Шиота.  — Да, Шиота-сан. Можем идти.         Путь к водопаду Рюдзин пролегал через гинкговую рощу, поднимающуюся ввысь по склону, где, прямо в скалистой породе посреди рощи, были выбиты ступеньки лестницы. Следом за ней путнику нужно было преодолеть, ещё одну, более узкую, которая вела прямо на утес. У каждой лестницы было ровно сто восемь, как искушений в буддизме, соответствующее количеству мирских желаний и слабостей человека, победив которые, он достигнет душевного просветления. Это число было не случайным, ведь лестница вела не только к водопаду, но и к храму, посвященному Фукурокудзю, одному из Семи богов счастья. Храм находился на высшей точке горы Арасияма. По преданию он был построен на месте дворца божества, где росла трава бессмертия, с помощью которой Фукурокудзю оживлял умерших — считалось, что если безнадежно больного принести в этот храм, то он непременно выздоровеет.         Они поднимались по лестнице где-то с полчаса. С неба падали бархатистые, золотисто-желтые веерообразные листья на длинных черешках. Некоторые деревья гинкго достигали в высоту почти пятьдесят метров, тем самым закрывая небосклон, из-за чего складывается впечатление, что находишься в непроходимой чаще.       После жестоких тренировок Дзисай-сана, проходившими под лозунгом «Если нет сил встать — ползи», которые значительно укрепили её выносливость, преодолевать лестницу ей было более-менее сносно в отличие от остальных (может, за исключением крепко сбитого Хиромацу, который выглядел натренированным), которым подъем давался тяжко. Женщины, пока шли, беспрестанно обмахивались веерами, и стирали со лба пот.  — Ка-чан, нам ещё долго? — в отчаянии простонала Джун, остановившись, чтоб перевести дух. — У меня сейчас ноги отвалятся. — Как доберемся наверх, ещё чуть-чуть надо пройти пешком, и будем на месте. — отозвалась запыхавшаяся Кайен, которая долго и терпеливо потела в своем сарафане. На середине пути та раскраснелась и тяжело дышала, но не подавала виду, что устала и ей требуется отдых.         Мареношин выдохся первым — после тридцати восьмой ступеньки он уселся на ступеньку, демонстрируя всем своим видом, что он ни за что сдвинется с места, хоть пусть сама гора разверзнется, и при этом не сказал ни слова. Он не капризничал, не хныкал от усталости, а просто сел. Ни мать, ни служанки не стали его уговаривать идти дальше: Хиромацу сел на корточки поманил его рукой, и мальчик вскарабкался к нему на закорки. Глядя на них со стороны, Рика подумала, что сидеть на плечах у этого не очень высокого мужчины не так захватывающе, как на шее Ренджи, исполинского, как секвойя, который в любом обществе, даже ссутулясь, над всеми нависал. Рика никогда не понимала, почему он ссутулиться — будь в ней столько росту, как в нем, она бы ходила, гордо расправив плечи.  Масуда, другой преторианец Шиоты, нагнавший их на подножие лестницы, через какое-то время предложил понести и её, но Рика вежливо отказалась. После того как сенсей гонял её безо всякой пощады, подвергая куда более жестоким пыткам нагрузкам, уже как-то стыдно взбираться по лестнице у кого-то на спине, как малое дитё, которое устает после небольшой прогулки и проситься в коляску. Но так думала только она.  — Боги спасите, я сейчас умру. — сообщила задыхающаяся Юкио. — Масуда-сан, можно меня понести вместо малышки, а?  — Ты похудей сначала, чтобы тебя на ручки брали. — с ехидной ухмылкой прокомментировала Сумире.  — Это ты намекаешь на то, что я свинья?!  — Ты другое существо, единственная задача которого — истощение организма хозяина.  — Кто?  — Угадай с трех раз?  — Ах ты гадина! Сама ты паразитка! — глаза служанки возмущенно блеснули. — Сумире, следи за своим языком, пожалуйста. Я взяла тебя с собой не для того чтобы ты доводила людей до слёз. — осадила её Шиота, впрочем, пряча улыбку; Джун захихикала.        На середине следующей лестницы, когда все были на последнем издыхании. Кайен, от усталости потерявшая осторожность, споткнулась и едва не растянулась на ступеньках. — Кайен! — подскочив к ней, Джун успела подхватить сестру в последнюю секунду, не позволив упасть, взяла под локоть и посадила на ступеньку. Кайен выглядела очень жалко, лицо у неё сделалось несчастное, застывшее и позеленело — Джун уже видела эту гримасу: плотно сжатые губы, блестящий от пота лоб, огромные остекленевшие глаза, её отчаянно тошнило.  — Ка-чан, ты в порядке? Что с тобой? Голова кружится? Тошнит?— встревоженная, Джун закидывала её вопросами; к ним подошли остальные. Кайен хотела было что-то сказать, но тотчас же прижала ладонь ко рту, боясь, что её вот-вот вырвет.  — Простите, видимо, мне тяжковато далась эта лестница из-за жары… — Масуда протянул ей бутылку с водой. — Спасибо… — глотнув, утерла губы, прижала к груди ладонь, вернула бутылку. — Простите меня, извините ради Бога, мне так неловко, это всё из-за жуткой жары… — Госпожа Кайен, может, вернемся? — с заметным беспокойством спросила Юкио, — Дай сюда. — схватив из рук Хиромацу воду, служанка смочила хлопковый платок, промокнула ей лицо. Сумире в это время усиленно обмахивала её веером Шиоты.  — Нет, нет, нет, ни в коем случае, мы же уже почти пришли. — Пожалуйста, не надо так беспокоиться из-за меня, я же не больна. — Кайен глубоко вздохнула, вытерла пот со лба и сжала руку сестры. — Ф-фух-х, — сказала она, обмахивая лицо ладонью. Лоб у нее по-прежнему блестел. — Кажется, уже меньше подташнивает… Я в полном порядке, сейчас продышусь, пожалуйста, не суетись вокруг меня.        После того, как Кайен пришла в себя, Масуда помог ей подняться со ступеньки, придерживая за руку.       Вскоре они добрались до утёса, с которого открывался вид на водопад Рюдзу. Ревущие воды с грохотом обрушивались с вершины горы в русло реки с высоты шестидесяти с лишним футов. Ошеломляющей красоты место, почти божественное. Заводи с кристально чистой водой перемежались поросшими мхом и лишайником валунами. Причудливые переходы с одного каскада на другой были подобны подвижным нитям жемчуга, а дополнял живописный пейзаж тихий горный лес. В жаркое время года клокочущий, шумящий водопад бежал тонкими картинными струйками, а зимой превращался в ледяную колоннаду.        На утесе с оградой по периметру стоял деревянный адзумая, с которого открывался захватывающий вид на клокочущие водные потоки на фоне багрово-красных кленовых крон. Служанки подготовили всё для того чтобы женщины могли с комфортом в ней расположиться: разложили тонкие пледы, подушки, очистили стол от опавших листьев, поставили чабань и помогли дамам устроиться как можно поудобнее.  — Какая красота! — выдохнула Рика, подойдя к краю утеса и положила руки на ограду, поросшую пажитником, заглянула вниз. У нее действительно захватило тот самый пресловутый дух. Некоторое время она вообще была не в состоянии дышать, потрясенная открывшимся видом, и смотрела, как околдованная, на водную поверхность, взбаламученную падающим водопадным каскадом, которая рябила, словно была покрыта чешуей, сверкая там и тут —  сияющий поток чистого золота. — Это место принадлежит семье данна-сама уже несколько веков. — сказала подошедшая к ней Кайен, держа зонтик от солнца. — Правда, здесь просто великолепно? Увидеть его стоит того, чтобы немножко помучится на подъеме. Стоит однажды его увидеть, и не захочется уходить.  — Госпожа, вы говорите, ваш клан владеет водопадом?! — с трудом оторвав взгляд, воскликнула Рика.  — Если я не ошибаюсь, здешнюю земля подарил одному из их предков тогдашний сёгун Токугава в благодарность за службу. С тех пор её передавали предкам из поколение в поколение. Не всю землю — часть до сих пор принадлежит буддистской школе хоссо. Их храм находится на той стороне горы.  — И туристы здесь не ходят?  — Ходят — в сезон. — от Кайен пахло чем-то сладким, ненавязчиво душистым, то ли ванилью, то ли тёплым молоком, в который добавили ложку мёда и какие-то пряности, очень приятно. — Весной и осенью водопад открывают для посещения. Было бы несправедливо, если бы подобная красота кому-то принадлежала. Выше по склону есть панорамная площадка, с которой приезжие  любуются водопадами. Сюда имеют право приходить только члены клана… — Кайен замолчала, прерванная голосом, который звал их в адзумая. — Пойдем, солнышко. Думаю, мы немного отдохнем и потом пойдем прогуляемся.        Она взяла её за руку; Рика не стала противится и позволила повести себя к беседке.         Рика устроилась на подушке рядом с Кайен. Сумире придирчиво оглядела огонь, угли под треножником возвышались тлеющей горкой в море застывшего белого песка. Слух различал шипение и треск огня, сливавшиеся с попыхиванием закипающего чайника, шорохом полотенца, вытирающего старенький фарфор для чайной церемонии.         Поклонившись Шиоте, Кайен, поставив сведенные кончики пальцев ладоней на пол, низко поклонилась и произнесла то, что предписывала сказать ей роль хозяйки:  — Госпожа Шиота, онэ-сан, вы мои гостьи. Позвольте мне о вас позаботиться.  — С удовольствием. — сложив веер, Шиота склонилась в ответ с не меньшим уважением. Чайная церемония в каждом своем проявлении была призвана научить смирению, все её участники были равны, гость и хозяин, самый великий король и самый простой человек. — Это будет для нас большой честью.         Рика наблюдала за садо. По прошествии года жизни в Какине сложный церемониал, изысканная учтивость, ритуалы, обычаи и традиции этой страны вместе с её культурой перестали казаться ей странными, бессмысленными и чужеродными. Нельзя сказать, что за столь короткий срок они стали её частью, но они настолько плотно вплелились в её повседневную рутину, будто всю жизнь прожила в Какине, и всему, что знала сейчас, была обучена с глубокого детства. Какинцы были способны найти, красоту в простоте и в безыскусности, в старине, в том, на люди не обращают внимания или стараются скрыть.          Но это не касалось людей. Здесь с трепетом относились к старине, к вещам, на которых след времени наложил свой отпечаток: с замшелостями, потертостями, сколами и трещинами, с рукотворными следами плоти, к вещам изношенным и поврежденным, веря, в самоценность их несовершенства, ведь истинную красоту вещь могла приобрести только с годами, утратив блеск и взамен получив нечто невыразимое словами, но волнующее душу. Но людей с изъянами они не жалели. Других. Чужих. Тех, кто отличается, тех, кто на них не похож, отказываясь проявлять к ним сострадание и превращая в изгоев общества.       Кайен приготовила чай, в точности исполнив церемонию, которой была обучена с детства. Каждое её движение имело определенный смысл, которое шло из глубины веков. Рика наблюдала за движениями ее рук и заметила, что они слегка дрожали, и немного чая расплескалось на чабань. Кайен раскраснелась и чаще задышала, разволновавшись, что кто-то обратит внимание на её неуклюжесть, но все деликатно сделали вид, что ничего не заметили и наслаждаются созерцанием церемонии. Она с поклоном поднесла чай Шиоте. Та поклонилась и вежливо предложила его Кайен, которая, конечно, отказалась, отвесив глубокий поклон. Лишь тогда женщина принял напиток и потягивала его с удовольствием.         Служанки подали еду. На тарелочках лежал небольшой кусочек тунца, нарезанный на мелкие кусочки. Он был полит сладким соевым соусом с капелькой имбиря и овощами. Рика подхватила кусочек палочками для еды и сжевала.  — Вкусно, правда? — сказала Кайен, обратившись к ней. — Рика кивнула, соглашаясь. — Угощайся. — Она взяла большой ломтик тунца с общего блюда и подложила ей. — Здесь еще много. Ешь на здоровье. — Спасибо, но я, наверное, столько не съем, госпожа...         Рика подумала — Кайен другая. Не такая, как остальные женщины Йонебаяши. Скромная, не горделивая, с кротким, тихим нравом.         На десерт подали свежие нарезанные фрукты и угощение, которое на первый взгляд было похоже на черный ком земли из цветочного горшка, но на деле было восхитительной массой из имбиря, инжира и акебии со взбитыми сливками, которая была посыпана мельчайшей горьковатой стружкой апельсиновой цедры. Рика выскребла свою порцию дочиста, и еле удержалась от того, чтобы снять остатки пальцами.       Во время трапезы и после неё в адзумая стоял несмолкающий щебет, сопровождаемый взрывами смеха — женщины, отдохнувшие и оживленные, болтали, как стайка попугаев. Много говорила Джун, твердо захватывая роль главы компании, Кайен и Шиота поддерживали поднимаемые темы: о фильме «Ушедшие», который Джун как раз посмотрела на выходных, об актрисе Накама Юкиэ, которую они с Кайен оба обожали («маленький весенний дух»), о книге, которую Шиота посоветовала Джун, и та взахлеб поделилась впечатлениями; о том, куда в Тансене Шиота успела сводить Мареношина («Ото-сан решил сводить его на сумо, вы подумайте. Не спрашивайте, зачем. Отец его обожает, и нас с Инумацу в детстве постоянно  таскал на него, и теперь он решил взяться за внука. В общем, он расстроился, что Мареношин заснул в самом начале и проспал все бои. Не пойму, что он хотел от трехлетки, когда брал его с собой. Чтобы тот делал ставки и бросал в рикиси соль?»), о предстоящем фестивале Обон, который пройдет в городе на будущей неделе, посплетничали о знакомых... Позже она хорошо познакомилась с манерой Джун и Шиоты разражаться увлеченными, дидактическими, абсолютно самодостаточными, лишенными всякого пафоса монологами на темы литературы, истории, искусства и философии, увлекавшими их в данный момент, наполненными роскошной лексикой и декадентскими метафорами: идеи Айдзавы Сэйсисая, теория о единстве синто, бусидо и кокутая в контексте романа Мирудзо «Дух Ямато» об истоках ямато-гокоро, о проходящей выставке в музее Сизу, посвященной аннексии Сенга во времена Империи Очима, о милитаристских тенденциях в нынешней политике. Убаюкивающее гудение стрекоз и пение камышовок сливались с их голосами. Не сказать, что тогда она многое понимала, но слушать их был очень интересно: обе женщины были умными, весьма эрудированными, и их размышления вслух, перемежающиеся с дискуссиями, напоминали ей монологи её учителя, который часто пускался в рассуждения волнующей его идее.          Рика, сидевшая на дзабутоне, про себя удивлялась мирности и дружелюбию царящей атмосферы, без какой-либо натянутости и надменности, холодных вежливых пауз и светский бесед, от которых её воротило, и всё ждала какого-то подвоха —  в какой-то момент даже показалось, что тот не привидится. Дамы приветливо, не важничая, спрашивали у неё, как ей жизнь в Тансене после Шинкогёку, про учебу, и про то, что они сейчас проходят на занятиях, какие ей нравятся предметы, при этом — намеренно или нет — обходя её прошлое, не задав ни одного вопроса ни о Касане, ни о её семье. Кайен попросила рассказать её о тренировках, и Рика решила поделиться с ними  первой тренировкой кэндзюцу, когда Дзисай-сенсей привел собой своего старшего ученика, Куросаву. Дамы терпеливо внимали рассказу, позволив ей заново пережить все волнующие перипетии, вставляя к месту «Ох!» или «А что же было дальше?».          Когда солнце ушло в зенит, сытые и разморенные жарой все переместились на расстеленное под сенью растущего ржавого вяза покрывало. Разговоры сами собой потихоньку смолкли. Все было окутано мягким золотистым светом. Облетавшие желтеющие листья медленно кружились в воздухе и опускались на землю. Лежа на траве, Джун читала, держа над собой  «Нарцисс и Златоуст» Гессе, время от времени делая глоточек умэсю; Кайен квёло моргала, её клонило в сон — веки слипались, щеки горели, а ладонь то и дело поднималась ко лицу, чтобы скрыть сдавленные зевки; чтобы отогнать сонливость, она взяла спицы и принялась  за вязание, которое взяла с собой. Шиота о чем-то вполголоса говорила с Сумире и Хиромацу, Юкио с Масуда играли в «кой-кой» — это была единственная карточная игра, которую он знал. Мареношин рядом с матерью, был с головой  погружен в детскую раскраску с динозаврами «Мир Юрского периода». При виде брахиозавров с длинными шеями и рыкающих птеродактилей, которых он закрашивал разноцветными фломастерами, на неё накатила тоска, потому как мысли её устремились к Такахаси. Отвернувшись, Рика попыталась абстрагироваться от своего лучшего друга, который сидит где-то в поместье и больше знать её не желает, и взгляд её упал на младшую сестру Джун, которая сидела, прислонившись спиной к стволу дерева, со спицами и клубком ниток плюша. — Госпожа Кайен, что вы делаете?  — Вяжу плед для малыша.  — У вас есть дети?  — Нет, детей у меня пока нет. Но скоро будут. — Кайен накрыла ладонью едва наметившийся живот, коснувшись шнуровки андзана, подаренного Ринтаро-саном на свадьбе, который каждый день носила с собой; в омамори из храма Рёан-дзи была спрятана молитва-оберег.         Рика со сведенными от недоумения бровями смотрела на руку Кайен, но буквально спустя каких-то секунд мгновений до неё дошла недвусмысленность жеста, и её лицо прояснилось пониманием:  — О! — воскликнула, вскинув взгляд на молодую госпожу и сказала от всего сердца: — Ух ты! Как здорово! Поздравляю!  — Благодарю. — Кайен, просияв, с улыбкой кивнула. От неё не укрылось, что та просто светится от одной мысли, что скоро станет мамой. «Наверное, очень любит детей» — подумала она. — А вы уже знаете, кто у вас будет, мальчик или девочка?  — Пока нет. Срок ещё небольшой, ребенок слишком маленький, чтобы определить пол. Я буду рада и сыну, и дочери, лишь бы был здоровым, но семье моего мужа нужен наследник, поэтом я молю ками о том, чтобы наш первенец был мальчиком.        Рика не знала, что на это сказать. В семействах кугэ рождение девочек не приветствовалось — в большинстве кланов, по традиции, наследниками имущества, состояния и семейного бизнеса, были мужчины. Фамилия, наследство, династия — все передавалось через старших сыновей,  которые становилось главами рода; их воле подчинялись все без исключения, он нес и ответственность не только за своих жену и детей, но и за каждого члена клана. Женщинам же был отведен удел растить детей, вести домашние дела, поддерживать своих мужей, быть верными, мудрыми, послушными и плодовитыми. Были и исключения, к примеру, королевская семья Хойгоджо, где все принцы, независимо от пола, были равны в статусе наследников престола, и кланы, в которых ещё с эпохи Кинсэй главой были исключительно женщины, как клан Утагава и Синдзо. Большинство же придерживались патриархальных устоев. Впрочем, статус матери наследника будущего главы, «омонабо», отчасти наделял женщину и некоторым влиянием в принятии важных решений клана — и значительным в тех случаях, если действующий глава умирал до совершеннолетия главного наследника.  — А можно… Вы позволите, ну?… — Рика глянула на её живот, а потом, нерешительнее, на неё саму. — Если вы только не против.  — Можно, но боюсь, солнце, ты ничего не почувствуешь. — смеется Кайен, вдевая спицу в петлю; золотистый луч солнца, пронзив коричнево-багровую листву ветвей гинкго, упал на скромный бриллиант на её обручальном кольце. — Дети начинают шевелиться попозже. Мой должен начать к середине зимы.  — А когда он родится?  — Следующей весной, после цветения сакуры. По-крайней мере, по прогнозам моего врача.  — Любопытно узнать, будет ли он таким же резвым, как ты, Кай-чан. Когда мать тебя носила, ты пиналась так, что я всё удивлялась, как у неё не остается синяков. — лениво-шутливым тоном вставила Джун, не отрываясь от чтения Гессе. — Ринтаро-сан шутил, что у его племянницы растёт будущий каратист.  — Ты никогда не говорила об этом, нэ-сан. — смутилась Кайен. — А Ичиро?         Джун пожала плечами. Ичиро родился спустя полтора года после Кайен, однако если во время беременности сестрой Джун не отходила от матери и не упускала шанса прижаться ухом к её животу, чтобы  поболтать с младшей сестрёнкой, которую, в отличие от родителей, с нетерпением ждала на свет, то когда та носила Ичиро, она отказывалась трогать его и даже не хотела к нему приближаться. Джун вспоминался один эпизод, он застрял у неё в уме, как пуля в теле: как качала годовалую сестру на руках на верхней ступени лестницы, глядя на то, как отец, довольный собой, сердито гладит её живот, а мать впервые за долгое время счастливо улыбалась, уже ненавидела это чудовище, которое ещё не вылезло из материнского чрева, а ему уже досталось всё — всё, чего им с Кайен не достанется никогда.  — А вы сейчас что-то чувствуете? Хоть что-то? — спросила Рика с плохо скрываемым любопытством.  — Чувствую, что всё время хочу есть и спать. — усмехнулась Кайен, поправляя нить в крючке. — Малыш ещё слишком мал, ему всего-то десять недель. Я где-то читала, что на этом сроке он размером с фасолинку. Но у него уже есть ручки и ножки, и бьется сердце.         Сказав это, Кайен осеклась — будучи суеверной и страшно боясь сглазить, она мысленно отругала себя за то, что произнесла вслух намёк, что её ребёнок жив и с ним всё в порядке.  — Потрясающе, — выдохнула Рика, поглядывая на неё с чувством какого-то священного трепета. Она попыталась представить себе крошечный, ещё не шевелящийся, потому что ещё слишком мал, растущего в нём живое существо, ребёнка, который пока что находится в самом безопасном месте из всех существующих в мире. — Нет, правда. По-моему, это невероятно. В вас растёт человек!  — Я тоже так считаю. — Кайен улыбнулась, наклонилась к ней, заговорщеским жестом прикрыла рот ладонью и прошептала. — Хотя по правде говоря, я немного боюсь родов.  — Что, это страшно?  — Ну-у…  — Потому что то, как они появляются на свет, самое худшее, через что может пройти женщина. — дальше Рика ничего не услышала, потому что Кайен зажала ей уши ладонями, посмотрев на старшую сестру большими глазами.  — Думаю, наша Рика ещё слишком мала для подобных разговоров, нэ-сан. Давай не будем её пугать, ладно?  — В смысле? Чем напугаете?  —  Ничем, ничем, просто… Кхм… Ох ты, ками небесные… Не слушай Джун, тебе ещё рановато знать о таких вещах. — Кайен опустила руки. — В любом случае, это не важно... Мне всегда хотелось иметь большую семью.  — И мне, — задумчиво ответила Рика, глядя на гусеницу шелкопрядки, медленно ползущей по покрывалу — У меня есть… то есть, у меня были старшие братья, и мне сложно представить, какая у меня была бы жизнь без них. — она мнется, не зная, стоит ли говорить об этом вслух. После их смерти она чувствовала себя так, словно у неё отрубили конечность — жить можно, но это уже совершенно другая жизнь, и нужно время, чтобы к ней приспособиться.  — Понимаю. — Кайен улыбнулась. — Я тоже никогда не могла вообразить себе жизнь без Джун и Ичиро.         Не опуская книгу, Джун боковым зрением взглянула на сестру. Кайен всегда была привязана к ним больше, чем к родителям, которых, безусловно, любила и почитала, но, как и они, не чувствовала с ними близкой связи. В детстве, когда они гуляли в лесу неподалёку от дома, в котором выросли, Кайен вдруг хватала её за обе руки и говорила — почти требовала: «Ты меня любишь? Ты братишку любишь?». Смутившись, Джун кивала или говорила: «Конечно», и Кайен неслась к утиному пруду так, что перепуганные утки в панике,  хлопая крыльями, с кряканьем перелетали на другой берег. Джун, недоумевая, пристально глядела ей вслед, чувствуя, что они сплачиваются все крепче, и, если это триединство будет разрушено, то не изнутри, а извне.  — Стать мамой должна каждая женщина. Правда, Джун?  — Не каждой женщине, Ка-чан. Некоторым материнство противопоказано.  — Это ты сейчас так говоришь, а когда  встретишь подходящего человека,  то передумаешь и захочешь узнать, какое это счастье. — со снисходительной улыбкой сказала Кайена, убежденная, что любовь бы утихомирила бунтарство сестры, и та бы уже не нуждалась в том, чтобы вечно всем доказывать, что она чего-то стоит.        Джун хмыкнула. Детей она не любила. Никакого умиления они у неё не вызывали. Да что уж там — её от них до смерти тошнило; она испытывала к ним отвращение и грохочущий в крови ужас перед переспективой стать матерью. Сама мысль о том, что в ней будет расти существо, которое присосется к её телу и несколько месяцев будет пожирать ее, как паразит, после чего её ждут кошмарные роды, и в качестве «награды» за все страдания и мучения получит орущий розовощекий кусок плоти, который на годы лишит её личности и свободы, вызывала в ней почти первобытный страх. А вот Кайен образцово вписывалась в традиционные устои общества, которое с детства вшивало в подкорку девочкам, что их долг создать семью, но её сестра будет счастлива посвятить себя ей — сам Бог велел ей быть женой и матерью.  — О да, сидеть всю жизнь взаперти и плодиться это ни с чем не сравнимое счастье. — съязвила Джун, не отрываясь от чтения. — Даже не знаю, как дожить до момента, когда я его познаю.         Положив вязание на колени, Кайен укоризненно посмотрела на неё, как родитель, который решает про себя, надо ли ему прочитать чаду нравоучительную лекцию или это бесполезная трата времени. — Ка-чан, не смотри на меня так, мне становится не по себе.  — Почему ты такая злюка?  — Я не злюка. С чего ты это взяла?  — Ты делаешь вид, что ненавидишь детей, хотя сама всё детство нянчилась со мной и Ичиро.  — Если бы вы не были моими сестрой и братом, уж поверь, я бы к вам и пальцем не притронилась.  — Дети — цветы жизни, нэ-сан.  — Ага, цветы — на могилах их родителей, дорогая.  — Нет, знаешь, ты права. — вспыхнув, пробурчала сестра. — Некоторым всё-таки материнство противопоказано.         Краем слуха Джун услышала, как Шиота усмехнулась. Она догадывалась, что Кайен находила в мечтах о собственной семье убежище, то же несбыточное счастье, что сама она искала в мастерской в окружении старых потрепанных книг, пропыленного антиквариата и произведений искусства — бегство от жизни, в которую их привели люди, не желавшие их рождения. Лет с десяти Кайен удовольствием возилась с детишками всех их родственников, когда они приходили к ним дом, развлекалась с ними, просиживая часы напролет, подбрасывая их на коленях, играя пальчиками, строя им рожицы, а те радостно взвизгивали и хлопали в ладоши, хихикая. Она умела успокаивать истошно ревущих младенцев, пеленать и баюкать их лучше, чем их собственные матери и няньки, качала на руках и пела им колыбельные так, будто всю жизнь только и занималась, что нянчила малышей — в противовес их бестолковой матери, которая ничего из этого толком не умела. Даже когда родился Ичиро мать вела себя с грудным братом так, словно не рожала до него ни её, ни сестру и понятие не имела, что вообще надо делать с младенцами. Господи, даже она будучи ребенком справлялась с сестрой и братом лучше, чем их мать. Джун не могла припомнить ни одного случая, чтобы кто-то из них выплюнул на неё молоко из бутылочки, чтобы ей понадобилось было пройти семь кругов ада, чтобы уложить их спать или мучиться, чтобы искупать. Когда у Ичиро болел живот, той приходилось часами укачивать его, чтобы он перестал кричать, а Джун, вздыхая, презрительно поглядев на мать, просто брала брата на руки, буркнув: «Дай сюда», пару раз проходилась с ним по комнате, и тот благополучно засыпал у неё на плече, завернутый в одеяльце, надежно держа её за палец, после чего она клала в колыбель, где тот лежал, причмокивая соской. Джун могла накормить его после того, как мать с отвращением сдавалась — даже когда у него резались зубки и ему было больно жевать или когда его мучали колики. Она не раз замечала, как мать, бывало, простаивала над его колыбелью, в замешательстве хлопая глазами, пока тот ревел, заходясь от слёз, пока кто-то не подсказывал ей, что делать. Та обращалась с ними, как девочка с куклами, которых расставила на полке, и не понимала, почему вместо того, чтобы спокойно сидеть, они почему-то шумят и не слушаются ее.         Несколько недель назад, когда Кайен сообщила, что ждёт ребёнка, мать только рассеянно улыбнулась, сказав: — Дорогая, какая чудесная новость. — Она не казалась удивленной и даже не обняла сестру, хотя бы неловко, как Джун ожидала, и весь вечер трогала веки, словно пыталась снять с ресниц соринку. У нее есть странная привычка дергать свои ресницы. Во времена, когда они с Кайен были детьми, до рождения брата, у матери совсем не оставалось ресниц на влажных глазах, которые всегда слезились, когда мама выходила на улицу, что, впрочем, случалось нечасто. Джун знала, что когда её пальцы порхают вокруг глаз, это верный признак того, что мать нервничает. Можно было долго ломать голову над тем, что её заставляет это делать, но факт оставался фактом. Хуже всего было в те времена, когда к ним в гости приезжала бабушка — тогда мать дергала их постоянно и за все время, что обаа-сан гостила в Датокобэ, выщипывала себе все ресницы.          Рика повернулась взглянуть, чем занимается Мареношин. Покончив с раскраской, мальчик приступил к пазлу, который дала ему из сумки Юкио. Рика взглянула на коробку. На ней была мозаичная цветная картинка из мультфильма «Дораэмон», и обнаружила, что, судя по описанию, пазл состоял из пяти сотен фрагментов. Взяв коробку, Мареношин вытряхнул их на пол, заёрзал, придвигаясь поближе.         Мальчик излучал некого рода величие или, по крайней мере, ауру, говорившую о том, что он не видит смысла в общении с окружающим миром. Довольно долго Рика наблюдала, как он складывал безнадежно трудный пазл, состоящий из сотен кусочков, которые он виртуозно составлял вместе за каких-то полчаса только для того, чтобы сразу опять разбросать их и начать все заново. Поразительно, подумалось ей. Если бы ей дали этот  пазл, она бы провозилась с ним не меньше нескольких часов. Когда Мареношин снова начал его собирать, Рика присоединилась к нему, взяв один из фрагментов пазла и положив в то место, где вырисовывалась картина с роботом-котом. Оторвавшись от пазла, Мальчик повернул голову и взглянул на неё, но так, будто смотрел не на неё, а куда-то внутрь, куда-то глубже наружной оболочки, будто его взгляд был способен проницать плоть — кожу, жир, органы, мясо и кости — и проникал прямо внутрь, в самые потёмки, куда даже ей самой было не добраться. Это длилось всего несколько секунд. Потом он отвернулся и сосредоточился на пазле, но каким-то образом Рика поняла, что он разрешил ей присоединиться.         Так прошло какое-то время. Рика время от времени о чем-то спрашивала его, забывая о том, что мальчик почти не говорит, и только сталкиваясь с тишиной вспоминала, что Мареношин отличается от других детей — казалось, внешний мир вместе с людьми ему лишь мешали и больше всего мальчику нравилось замыкаться в себе.         Когда пазл был собран вновь, Мареношин потянулся за альбомом с цветной бумагой.  — После того, как ты показала ему в тот раз, как складывать оригами, он делает их все время. Теперь дома на каждом шагу спотыкаемся об журавликов. — сказала Шиота тем подступательным тоном, который предлагает вступить в беседу подобно тому, как прикармливают своенравного зверька.         Воспитанница ничего ей не ответила, наблюдая за тем, как сын сосредоточенно складывает какого-то зверька из зеленого листа бумаги. Закончив оригами, Мареношин вручил ей динозавров.  — Ничего себе! — искренне восхитилась Рика вслух, ну, может, с каплей зависти — сама она умела складывать только лягушек, журавликов и курочек. — Где ты научился?  — У моего крестника, Церидниха. — сказала Шиота.  — Его Высочество? — зачем-то уточнила она, хотя и так знала что Шиота его крестная мать. — Его Высочество. — подтвердила Шиота с непонятной ей усмешкой. — Чего Цери только не умеет складывать из бумаги: собак, кошек, лисиц, лебедей, жирафов… Настоящий зоопарк. Понятие не имею, где он только научился, и никогда мне не рассказывал. Впрочем, я не была слишком удивлена. Церидних на редкость одаренный человек. Труднее будет сказать, что он не умеет, чем не умеет.         Шиота говорила о крестнике с гордостью и заметной теплотой в голосе, как о своем собственном чаде. Не будь той их встречи в парке на Танабата, а потом на королевской свадьбе, то она б, наверное, что-то сказала, но в нынешних обстоятельствах при упоминании Церидниха Рика ощутила только укол раздражения. У неё не было ни малейшего желания хвалить этого самовлюбленного павлина, который и сам был осведомлен о собственной даровитости. К тому же, её привело в тупик, что тот учил чему-то ребёнка, еще и такого, как Мареношин. Не то чтобы она считала, что тот ест детей на завтрак, но Церидних явно не выглядел человеком, который испытывал к ним тёплые чувства и как-то утруждал себя найти к ним подход.   — Ты ему нравишься. — задумчиво сказала Шиота, взъерошив светлые прядки сына.  — Но ваш сын… Он же не говорит… — Это и необязательно. — Шиота покачала головой. — У детей разнообразные способы выразить свои чувства.         После динозавра Мареношин сложил курочку, за ним карпа, за карпом — змею, пока в альбоме не закончились страницы. Рика игралась с курочкой, и вдруг почувствовала, как мальчик, уже на ногах, дергает её за рукав кимоно и тянет куда-то в сторону. Она растерянно посмотрела на Шиоту.  — Всё в порядке, идите. Но далеко не уходите, будьте на глазах.         Взяв за руку, Мареношин повел её к заросли полыни, растущей рядом с адзумая, откуда доносился треск певчих сверчков, столь звучный, что сливался в сплошной звенящий гул. Трава источала столь насыщенный горьковатый, терпкий аромат, что подойдя к ней она расчихалась. Отпустив её руку, Мареношин сел на корточки, принявшись раздвигать побег. Рика опустилась рядом, высматривая насекомых. Сверчки были довольно крупными насекомыми, размером с цикаду или овода, но поймать их было ой как непросто из-за их чрезвычайной резвости и прыткости.         Пока Мареношин возился в полыни, вылавливая сверчков, Рика помогала держать побеги, стараясь не оборачиваться назад, но чувствовала, что Шиота за ними следит. Рика была рада тому, что тема Уракаме не всплывала, и хотела бы, чтобы все оставалось как есть, а с другой молчание и эта её невозмутимость волновали.       Что ей за дело до неё? Неужели это все из-за того, Шиота чувствует себя обязанной ей? Малолетней соплюхей, которая спасла её сына, чуть не погибшего из-за того, что за ним недоглядела её служанка.        Рика увидела, что Мареношин поймал крошечного сверчка, у которого не было надкрыльев, благодаря которым сверчки издают стрекотание — хитиновые зачатки угадывались на спинке насекомого, но тонкие, полупрозрачные подкрылья были обнажены, ничем не защищены.         Рика вздрогнула от сильного неприятного ощущения — правда, поначалу не поняла, почему. Сложив ладони ковшиком, Мареношин держал в них сверчка, и разглядывал его. Спина его была напряжена, как натянутый лук.  — Он тоже особенный, как ты? — произнесла Рика, подвигаясь ближе, чтобы посмотреть самой. Сверчок без надкрыльев — сверчок, которому в природе не место. Тихий, незаметный и  безмолвный, лишенный самой важной для сверчков особенности — способности стрекотать — он не найдет себе пару, у него никогда не будет своей территории, потому как он не способен заявить другим о своем существовании. Для своих собратьев он будет слабым, беспомощным и уязвимым. Ошибка природы, в которой выживают и дают потомство только те, чей стрекот слышно за многие метры — громкий, мощный, резонирующий звук, заявляющий о силе и превосходстве.  Остальным же суждено погибнуть. Таковы законы жизни.          Ответа не последовало – только бурчание, даже похожее на слова. Руки мальчика были напряжены так, что подумала: раздавит. Сомкнет ладони и прихлопнет его. Но ему всё равно предначертана скорая гибель — его съест птица или змея или убьет другой сверчок или кто-то его раздавит. Так было бы даже милосерднее. Быстрая и легкая смерть.  Мареношин поднял на неё светлые глаза, со взглядом, будто подернутым мутной пеленой, с тем самым странным взглядом, устремленным внутрь, чем наружу.  — Отпустишь его?        Секундное колебание. И мальчик разжал руки, выпуская сверчка.        После того, как Рика привела его обратно к Шиоте, какое-то время Мареношин вяло поигрался с оригами, и вскоре уснул. Хиромацу протянул ей плед, и женщина укрыла его. Сморило и Джун, которая дремала в той же позе, в которой читала, с раскрытой книжкой на лице, растянувшись на покрывале во весь рост. Отложив вязание, Кайен убрала книжку с головы сестры, чтобы не потревожить её сон, и шепотом предложила им с Шиотой прогуляться, но та, обмахивая лицо веером, отказалась, сославшись, что от жары была совершенно ни на что не годна, потому что не не способна пошевелиться. Шиота не поддавалась ни на какие уговоры.  — Возьмите с собой Хиромацу или Масуда, — сказала Шиота. — Мы всего-то собираемся поднялся на склон. Не успеете оглянуться, как вернемся. — отмахнулась Кайен. — Ни к чему заставлять их ходить за нами по пятам.         В итоге они с Кайен пошли вдвоём.        На пути к нижнему склону Арасияма с южной стороны росла роща бамбукового тростника. Слабый ветер качал побеги высотой до самого неба, шелестел ветвями, срывал с них листья, подвернутые желтизной, и они падали на густую траву и беспорядочное переплетение отростков корней. Задрав голову, Рика поставила ладонь козырьком, вглядываясь в ошеломительную, бездонную голубизну небес.  — По местной легенде тысячу лет назад в пещере этой горы жил дракон, которого убил живущий у подножья старый самурай. Говорят, шум падающей воды водопада точь-в-точь похож на звук его предсмертного рёва.  — За что самурай его убил?  — Если не ошибаюсь, чтобы отомстить за смерть своего сына. Драко нападал на деревни в окрестности, похищая скот, и многие местные жители из-за него умирали от голода. Сын этого самурая собрал всех мужчин в деревне, чтобы его сразить. По крайней мере, так рассказывал мне эту легенду Обата-сан.    — А как он его убил? — любознательно спросила Рика. — Вы знаете?  — Нет… Или?… Вполне возможно, но я могла забыть... Когда вернемся обратно спросишь у него, если захочешь.        Пройдя рощу, они дошли до крутой извилистой тропы, идущей вверх по склону вдоль обрыва. С неё открывался вид на реку Куробэ, протекающую в долине между горными хребтами, на дамбу, перекрывавшую поток к северу от каменного моста Тогэцу, который на головокружительной высоте соединял отвесные утесы, выглядя так будто вырос из скалы.  — Пойдем. — Кайен протянула ей свою ладонь. — Держи меня за руку.         Рика забеспокоилась, с сомнением глядя на выбитую в горной породе тропу, проложенную подобно широкой двухмаршевой лестницы. — Дорога выглядит довольно крутой, а вы в положении. Не уверена, что это безопасно.         И не просто в положении: ребенок, которого носит Кайен — будущий глава рода Киндай, её следовало беречь, как редкую фарафоровую вазу.         На это Кайен, мотнув головой, засмеялась мелодичным смехом; своевольные завитки у лица задорно подпрыгнули. — Это всего лишь лестница, милая.  Разумеется, мне нужно беречь себя ради ребёнка, но он не делает из меня хромую и беспомощную. Со мной уж точно не надо носится. К тому же, мной будущий командующий гвардии. С ним мне не страшны никакие трудности. — сказала Кайен, подмигнув ей. — Не будем торопиться. Пойдем потихоньку.         Конечно, она над ней потруднивала, но Рика выпрямила спину, отвела плечи назад, как мальчишка-кадет во время подъема государственного флага, раздуваясь от охватившего её чувства ответственности к молодой госпоже, и взяла её за руку.          Лес заявлял о себе скрипением жужелиц в густых папоротниках, поскрипыванием лесных полёвок, ищущей семена среди опавших листьев и хвои, трелями кукушек высоко в кронах деревьев, шуршанием водопада оставшегося где-то позади. Буки, вязы, ясени и клены стояли плотняком друг к другу. Ощущая запах войлочной травы, благоухание повилики и дурманное веяние багульника, Рика облизнула пересохшие губы. Пока они шли по лестнице, поднимаясь все выше и выше, Кайен показывала ей местность.  — …ага, а там вот, наверху, если пройти на юго-запах, храм Инари. Видишь? В той стороне, у подножья потухшего вулкана. Рядом с ней деревня Тюдзендзи, а чуть выше — Дайсудузан. Они известны своими горячими источниками. Сюда в сезон онсэнов стекается уйма туристов. Один из них, Обата-сан говорил, какой-то очень знаменитый из-за своих целебных свойств, на него приезжал даже известный политик из Сагельты, то ли президент то ли премьер-министр. Все эти источники находится у подножья горы Соункё. Среди местных она считается священной, вроде воплощение их почитаемого божества. А если отправиться дальше по реке, — Кайен махнула рукой в сторону моста. — То в той части национального парка находятся водопады-близнецы, Кинка-но-таки и Гинга-но-таки. Их названия, как и водопад Рюдзи, тоже связаны со здешними легендами.  — Так тихо и красиво. — призналась она; возле уха зажужжало — ей на щеку сел комар. Рика прихлопнула его, вытерла ладонь с комариными ошмётками об голую ногу. «Я бы хотела тут жить» — добавила мысленно. Всю жизнь прожив вдалеке от «каменных джунглей», в провинции, где жизнь текла ровно, несуетливо и размеренно, Рика с трудом могла себе представить, как будет жить в большом городе. За все время пребывания в Какине на её счету было две  «самостоятельные» (одна с Такахаси на Танабата, другая за подарком на день рождения) вылазки в Тансен и чуть ли не сотня поездок на машине по запруженным улицам, но до сих пор каждый раз её ошеломлял не только масштаб и многолюдность, но и здешний темп жизни, его шум, спешка и организованная суета, её целенаправленность. В больших городах, казалось, невозможно было встретить человека, который бы просто слонялся по тротуару без дела, никуда не торопясь. Что в Касане, что в Нариманишидай, городке, располагающемся на подножке холма, где стоит Шинкогёку, никто никуда никогда не шел не торопился.  — Кажется, в одной из тех деревень родилась самая знаменитая гейша Какина… Ой!— фраза оборвалась — подавившись вздохом, Кайен подвернула ногу об выбухающий из земли корень. Рика подскочила к ней одним прыжком, резво подхватывая, чтобы не дать ей упасть навзничь; сколько раз в Шинкогёку плетущийся по лестницам Такахаси со своим костылём подворачивал ногу на ступенька и чуть не укатывался с неё кубарем, так что навык страховки был отработан как надо.  — Кайен-сан! Вы в порядке? — Ками… — её голос подрагивал и запинался, оно и понятно — если упасть с этой лестницы, то можно и шею себе сломать. — В-в порядке… Я в порядке. Прости, я такая неуклюжая, вечно не смотрю себе под ноги… С тобой все нормально?  — Ой, фи… — чуть не вырвалось у неё, но та, кажется, не услышала. Убрав руки с её пояса, Рика вздохнула. — Кайен-сан, это не важно. Пожалуйста, будьте осторожны, я вас очень прошу. Вы меня до смерти напугали. Лучше держитесь за мою руку, не торопитесь… Пойдемте. — девушка заколебалась, пока Рика сама не взяла её под локоть. — Ещё чуть-чуть осталось.        Пока они шли по ступенькам, она держалась чуть позади, пристально следя за каждым движением, чтобы вовремя подхватить, если та снова споткнется, и отпустила её лишь когда они дошли до верха.  — Благодарю. — выглядя смущенной, Кайен склонила голову, чуть неуверенно ей улыбалась. — Но не стоит обо мне так беспокоиться.  — Стоит, — буркнула Рика, вытирая рукой пот со лба. — Прошу прощения, госпожа Кайен, я не хотела проявлять неуважение, но вы должны себя беречь. Вы устали? Хотите попить водички? — она принялась рыться в кинтяку в поисках фляги, но Кайен её остановила:  — Нет, нет, прошу, со мной всё в порядке... Нам лучше поторопится, чтобы мы успели вернуться до темноты.         Но Рика решительно взяла её за край тамото, подвела к скамейке под дубом.  — Не переживайте, мы успеем дойти. Пожалуйста, присядьте и отдохните. Вот, попейте.  — Спасибо, — Кайен взяла у неё флягу. Было заметно, как ей неловко. — Не стоит брать пример с Джун.  — Джун-сан беспокоиться о вас. — осторожно сказала Рика, вспоминая разговор Джун и Ичиро в библиотеке. Судя по услышанному, у той было нелегкое детство.  — Опекает. — усмехнулась Кайен с какой-то тоской в голосе. — Нэ-сан всю жизнь бережет меня. Я выгляжу для неё глупой и слабой. Она думает, что я всего боюсь и не способна поступать по-своему.  — Простите, госпожа, но это не так. — возразила Рика. — Джун-сан не думает, что вы глупая, поверьте. Что б вы знали, ваша сестра искренне считает, что вы способная поэтесса… — Что?        «Блин!». Спалилась! Кайен потрясено смотрела на неё.   — Откуда?… Как ты узнала?  — Я-я-я… — мысли крутились в голове сумасшедшим волчком. Надо было как-то выкручиваться из положения, но она никак не могла придумать как бы потолковее соврать, и в итоге махнула рукой, решив сказать уж как есть: — Я случайно услышала, как Джун-сан говорит вашему брату, что вы пишете стихи.    Как только Рика озвучила признание, то сразу же, как это обычно бывает, пожалела об этом. Но что ей было выдумывать? От кого ей было бы ещё известно? Она замерла, ожидая вспышки возмущения, негодования, хоть какой-то гневной реакции. Но, к её изумлению, Кайен, качая головой, посмеивается. — Я давно знала, что нэ-сан скрещивает пальцы, когда дает обещания, и все равно взяла его с неё. Ну что за наивная дурочка! Глупо были надеятся, что она не скажет Ичиро.  — А вы правда их сочиняете? — спросила Рика и чуть не ляпнула «Мне бы хотелось послушать один из ваших стихов», но вовремя спохватилась — вряд ли храня втайне свое увлечение от всех, кроме старшей сестры, ей захочется поделиться ими с малознакомой девчонкой.  — Да. — Кайен улыбнулась, и ей вдруг показалось, что это так и нужно было, чтобы она сдержала свое любопытство, что словно бы сама на это надеялась и потому радовалась. — Но я пишу для себя. Для души, как говорят.  — Наш преподаватель литературы говорит, что поэзия служит для человека способом сказать то, что ему не хватает духу выразить откровенно. Что все стихи, даже те, что были написаны о природе, это отражение его душевных переживаний, страхов и надежд. А вы что думаете?  — Я бы с ним согласилась.  — Я не очень-то понимаю в поэзии, но мне нравится Кобаяси-сенсей. Вы читали «Улитку на склоне Фудзи»? — придерживая кинтяку, Рика присела рядом. — «Ты ползи, ползи улитка, Не спеша по склону Фудзи, До заоблачной вершины, Где нет радости и грусти…  — Там сольются воедино, Небеса и твердь земная. Коль в гармонии ты с миром, То душа коснётся рая». — Вы знаете!  — Конечно, — отозвалась Кайен. Она наизусть знала все — или почти все — его стихи.  — Кайен-сан, а ваше какое любимое стихотворение?   На склонившуюся ветку бука сел дрозд; Кайен прочитала вслух:  — Жизнь прекрасна. Задержи дыхание подольше, Затем вдохни поглубже. — Мацуо Басё? — догадалась Рика; ей действительно понравился стих. — Верно. — поправив на плечах накидку, Кайен обратилась к ней. — У тебя есть стихотворение, которое ты прочитала и уже не можешь забыть?         Рика призадумалась.  — Хотя в этот вечер Я в гости не жду никого, Но дрогнуло в сердце, Когда всколыхнулась под ветром Бамбуковая занавеска. — Одзава Роан. — мгновенно узнала Кайен. — Оно прекрасно.         Заходящее солнце прощальной лаской коснулось порозовевшего лица Кайен, но вот розовое сияние померкло, соскользнуло с её лица, медленно, неохотно, как ребенок, которого наступивший вечер заставляет расстаться с весельем улицы и идти домой, и в этот момент Рика заметила, что девушка пытается сдержать слёзы.  — Кайен-сан? — испуганно спросила. — Я чем-то вас огорчила? Вам нехорошо? — Нет, нет, глупости какие, с чего бы… — Кайен замотала головой, но заблестевшие глаза выдали её.         Что это с ней? Расплакалась ни с того ни с сего... Неужели из-за стиха?  Теряясь в догадках, Рика вытащила из рукава кимоно сложенный платок, Рика протянула ей; взяв его, девушка сдавленно поблагодарила её, вытерла слезы и высморкалась, в то время как она тщетно пыталась высмотреть в нежном лице хоть какие-то намёки на то, что могло её расстроить. — Ками… Извини меня, сама не понимаю, что на меня нашло. Ты тут не причём. В последнее время у меня что-то все время глаза на мокром месте, чуть что и сразу реву. — всё бормотала Кайен; в уголке её глаза появилась одинокая слеза, которую она смахнула так же незаметно, как смахивают муху. Рика молчала. — Наверное, это все из-за стиха. Он растрогал меня, я расчувствовалась, вот и... Ты не подумай, я не плачу из-за стихов. Мне кажется, это всё из-за ребёнка. Он сделал меня ужасно плаксивой. — рука, сжимавшая платок, легла на оби, будто успокаивая дитя, заставившее мать разнервничаться. Дорожки просоленной влаги ещё не высохли на щеках, но при этом на губах появилась улыбка, и Рика совсем запуталась. — Тебе, наверное, кажется, что я чокнутая.         Кайен увидела, как брови воспитанницы свелись к переносице.  — Кайен-сан… — она взяла паузу, подумать, как выразить мысль, и заметила в волосах запутавшуюся мошку. — Погодите, — сложив пальцы щепотью, Рика поймала букашку и вытянула её, придерживая волосы у виска, чтобы не причинить боль. — Госпожа Кайен, это последнее, о чем бы я подумала, глядя на вас. Вам не стоит объясняться передо мной. Простите, но в этом нет нужды. Если хотите знать, я не вижу нет такого плохого в том, что вас растрогал стих. По-моему, это очень даже мило. Я просто… Вы вдруг расплакались, и я испугалась, что вам стало плохо. Но давайте мы всё-таки пока больше не будем читать стихи, ладно?  — Ах, Рика, — Кайен неожиданно для себя смеется. — Да, давай не будем. Я люблю поэзию, но, судя по всему, мне стоит воздержаться от неё какое-то время... — осекшись, она опускает взгляд на скомканный платок в руке, но прежде, чем успевает извиниться, Рика говорит:  — Пожалуйста, оставьте себе. Кайен-сан, боюсь спросить, сколько стихов вы знаете. Вами, наверное, все учителя восхищались, да?         Девочка сказала это с такой уверенностью, что у Кайен не хватило духу опровергнуть сказанное, хотя это была неправда. Конечно, это была неправда. Вишколе она училась не то чтобы из рук вон плохо, но оценки у неё по всем предметам были ниже среднего и на протяжении всех школьных лет неизменно плелась среди отстающих —  тихоня, сидящая за последней партой, редко поднимающая руку на уроках,  заикавшаяся во время ответа у доски, на которую до средних классов никто особо не обращал внимание до тех пор, пока у сверстников не разыгрался пубертат. На алгебре и геометрии она рисовала балерин, лошадей и мышат на полях тетрадей, на истории читала втихаря под партой «Повесть о Гэндзи», а на биологии разглядывала ферму бабочек, стоящую в углу классной комнаты, пропуская все, о чем рассказывал учитель, мимо ушей. В табеле, где оставляют характеристики после каждого семестра, учителя писали ей замечания:  «Несобранная», «Рассеянная», «На уроках витает в облаках». Подписывая табель, каждый раз отец, посмотрев на неё тяжелым взглядом, хмыкал со словами: «Вся в свою глупую мать», от чего у неё на глазах наворачивались слёзы. Кайен знала, что родилась не шибко умной и смышленной, без каких-то заметных способностей и в учебе, в отличие от старшей сестры, которая из года в год с каменным лицом протягивала родителю на подпись табель с высшими отметками по каждому предмету, не блистала. До двенадцати она страшно этого стыдилась, всеми силами (по большей части успешно) стараясь это скрыть, и усердно училась, чтобы быть на равне со старшей сестрой (по большей части без успеха), пока мать, вздыхая и качая головой, говорила, что ни её ум, ни оценки, никому не нужны: когда она закончит школу, её отдадут замуж, а для этого хорошая успеваемость ни к чему. Джун выводили её слова из себя, её же — успокаивали.         Зато всю жизнь ей нравилось читать. Большую часть свободного времени она проводила с книгой в руках, с упоением  погружаясь в прозу и поэзию — она любила романы и стихи о любви, и мечтала о ней. Разбуди её ночью и начни говорить первые строфы любого хайку Мурасаки Сикибу или Сайгё и тут же подхватит, продолжая декламировать. В старших классах она по-тихому пробовала сочинять свои стихи в дневнике, пряча его под матрасом, лишь в восемнадцать осмелившись показать свои бездарные опусы другому человеку, взяв с него слово, что та не скажет о ее увлечении ни одной живой душе. Это, конечно, была Джун. Сестра  поразилась её тайному увлечению, но горячо одобрила его, сказав, что ей обязательно следует продолжать писать и вообще отправить одного из них в какой-нибудь литературный журнал, разумеется, под псевдонимом. Но она онемела от одной мысли, что её «творчество» будут оценивать и критиковать. Это было слишком смело для неё, а страх, что в клане узнают об этом и будут её обсуждать, её и вовсе парализовал — её всю жизнь волновало, что подумают о ней люди, и больше всего на свете Кайен боялась их неодобрения.         Но брак решил все за неё. Почти все время от помолвки до дня свадебной церемонии она была напугана, не уверенная, что готова к браку, к тому же с человеком, которого едва знала и боялась, что не сможет полюбить. Но у неё не было выбора. Это её долг. Брак это обязанность, а не удовольствие, и она обязана справиться, раз ни на что другое не годна, и приложить все усилия для того, чтобы не опозорить родителей, своих сестру и брата, свой клан, чтобы ей могли гордиться хотя бы так.         Теперь стихи сочинялись только в уме — Садако знать не знала о её страсти, но не одобряла почти всё, что она делает, даже чтение, убежденная, что невестка тратит время на «бесполезную чушь» вместо того, чтобы учится выполнять обязанности замужней женщины. Сопровождая свекровь, мужа или членов его семьи в бесконечной, невыносимой, людной круговерти светских приёмов, ужины, встречи в обществе и мероприятий, устраиваемых «Аомори» или «Сигэнобу», вопреки упорным стараниям заслужить одобрение своей новой семьи и показать себя, как достойную жену наследника клана, её никто не замечал, и не зная, куда приткнутся, куда деть себя от волнения, она мысленно повторяла строчки «Повесть о доме Тайра» или «О прекрасной Отикубо». По ночам, когда муж приходил за супружеским долгом, лежа в постели, где от нее требовалось лишь быть покорно-исполнительной, она читала про себя хайку Масаоке Сики и Мацуо Басё. Их стихи были более трогательными, лиричными и чувственными, по сравнению с другими хайдзинами — они придавали грубой похоти хоть какое-то подобие близости, помогали отвлечься от тоски о том, что ей не познать то чудесное, возвышенное удовольствие от супружеских ласк, ту страсть, обещанную в любовных романах, которые читала в подростковом возрасте, прячась в своей комнате и стесняясь саму себя. Позже, пока семя мужа высыхало на бедрах, а он сам, уставший и пресыщенный, спал рядом, по-хозяйски закинув на неё свою тяжелую руку и согревая затылок горячим дыханием, она повторяла стихи жанра вака, или канси или танка, пока не засыпала. — Кайен-сама?         Шелестели опавшие листья. Звук был очень тихим, исполненным скорби. Кайен подобрала один из них за черенок. Её снова окликнули, и она, вздрогнув, повернулась.  — Позволите спросить у вас кое-что?  — Что?… — переспросила Кайен, и, устыдилась, что снова витает в своих мыслях. Как бы отреагировала Садако? «Ты что, глухая?!». Натянуто улыбнувшись, она попросила: — Прости мою рассеянность, я тебя не расслышала… Ты не могла бы повторить, пожалуйста?   — Госпожа.         Повисла пауза. Все это время Рика смотрела на неё внимательно-внимательно, и сказала. — За что вы извиняетесь? Вы же ничего не сделали…. Просить прощения не за что.         Это было сказано очень по-взрослому, с интонациями, которых у детей Кайен раньше не слышала, и не нашлась с ответом.  — Почему вы захотели погулять?  — Я люблю гулять. Раньше я часто гуляла одна в лесу, когда жила с родителями в нашем имении в Датокобэ, но после того, как вышла замуж, у меня нет времени на прогулки. А здесь замечательная природа, и я...  — …захотели воспользоваться возможностью?  — Можно и так сказать, — Кайен смеется немного застенчиво, прокручивая между пальцами кленовый лист за черенок. Лицо, милое и грустное, оживляли только глаза, лучащиеся внутренним светом, но если приглядеться, то в них было много и невысказанного, того, что пряталось от его источника. Рике подумалось, Кайен редко удается побыть в одиночестве, наедине с собой. Казалось, только они отошли от поместья Киндай, девушка выдохнула полной грудью, словно держала на плечах тяжесть, которую ей наконец-то удалось сбросить с них. — Хотите я оставлю вас одну? То есть… Пока вы посидите, я пройдусь до того склона, — Рика махнула в сторону спуска с холма в полумиле от места, где они сидели.  — Зачем?  — Чтобы не мешать. Мне показалось, вы о чем-то хотите подумать.  — Нет, нет, пожалуйста, присядь. Ты мне нисколько не мешаешь. — Кайен отвела от лица выбившуюся ветром прядь волос. — Я просто вспомнила кое о чем, только и всего. — Рика села, вновь взглянула на девушку, но могла избавиться от легкой тревоги. Не могла ничего с ней поделать. — Ты что-то спрашивала у меня?  — Госпожа Кайен, вы не могли бы рассказать о Шиоте-сан?  — О Шиоте? Что ты хочешь узнать?  — Просто расскажите о ней… что-нибудь.          Набрав воздуха в лёгкие, Кайен выдохнула.  — Даже не знаю… Я не очень хорошо знаю Шиоту-сан. Лучше тебе было бы спросить о ней Джун. Моя сестра близко общается с ней. В общем, я знаю о ней то, что знают все.         Рика задумалась, потом сказала:  — Я слышала, Шиота-сан писательница. Это правда?         Кайен кивнула.  — Госпожа Шиота закончила Университет Йорокама, где изучала историю Востока, и в нём же получила научную степень, поэтому большинство написанных ей произведений связано с историей. Одна из книг, по-моему, об эпохе Эдо, боюсь, не вспомню названия, несколько лет назад получила престижную национальную премию. Шиота-сан очень талантливая. После учебы она почти десять лет работала в Королевском архиве, и одновременно в литературном журнале, «Бунгэй», если не ошибаюсь.  — Ого, — выдохнула Рика. «Бунгэй» был журналом, ориентированным на публикацию литературы дзюнбунгаку, «чистой прозы» — произведений, которые отличались высокими эстетическими качествами: глубокой откровенностью, оригинальностью, легкостью и выразительностью слога, в противовес массовой литературе, для которой более характерен упор на повествование и динамичность сюжета. Мизури-сенсей, их преподаватель, называл её «исповедальной» литературой, потому как многие авторы дзюнбунгаку писали в жанре сисёэцу, «эго-романы», честно и реалистично отображая внутреннюю жизнь героя, глубину его переживаний и события из его жизни. Даже ей было понятно, что работать в журнал не брали кого попало.  — В то время, по-моему, вышла её первое произведение, повесть «Гундзо».  — «Гундзо»? Но она же написана Идзуми Кэнси!         Кайен с улыбкой кивнула:  — Это её псевдоним. — Рика поражено молчала. Еще в Шинкогёку она читала повесть, более того — «Гундзо» стоял на полке в келье у Сейширо-сана рядом с произведениями, о которых её учитель отзывался с уважением. Кто бы мог подумать, что её автором была Шиота? — Её наставником был сам Ясунари Кавабата.   — Правда?! — Тут уж нельзя было не признать, что её это потрясло. — Она показала ему рукопись своих рассказов «Гундзо» и «Исповедь на мысе» с просьбой содействовать в их публикации... Шиота-сан никогда не пользовалась своим положением, чтобы добиться успеха на творческом поприще, но любому начинающему писателю нужен опытный и признанный покровитель, который станет наставником и откроет миру талант своего подопечного. В творческих кругах не важно, кто ты, кугэ или просто человек, богатый или бедный, карьера строится через связи с нужными людьми.  Написав эту повесть и несколько рассказов, она получила славу выдающегося мастера слова, хотя в обществе писателей считалась дебютанткой... После этого Шиота-сан выпустила несколько литературных работ о истории Древнего Какина и написала одну книгу, «Танзаки». Она с молодости вхожа в творческий круг, которыми руководят признанные классики восточной литературы. Шиота-сан знает пять языков, представляешь?         Рике показалось, что в Кайен говорит не только с восхищением, но и капельку с завистью.   — А что случилось с её мужем?         По её лицу пробежала тень.  — Асадо-сан... Он был прошлым кампаку Его Величества Насуби, очень влиятельный человек, глава Дайдзёкан. По-моему, это был политический брак. Я никогда не встречала его, хотя в детстве мы часто гостили у Шиоты-сан, помню только его похороны. Он умер пятнадцать лет назад из-за покушения. Асадо-сан погиб во время взрыва — в его машину подложили бомбу. Шиоте-сан было всего двадцать девять.         Некоторое время Рика хранила молчание. Шиота говорила, что вышла замуж из-за условия, которое поставил предыдущий король для того, чтобы ныне Ее Величество Умма смогла войти в клан Йонебаяши, стать кугэ и заключить брак с принцем Насуби. Благодаря этому соглашению Умма стала чуть ли не первым в истории Какина человеком, кто стал членом высшей касты не по рождению. До этого, когда между членом высшей касты и той, что ниже, причём неважно насколько, возникала связь, то выбор у них был невелик: либо первый отрекается и от своей касты, и от семьи, и беспрепятственно женится или выходит замуж за того, кого любит, либо они разрывают эту связь, либо становятся любовниками, но тогда им оставалось только молиться о том, чтобы никто о них не узнал.  — И госпожа больше не выходила замуж?  — Почему ты об этом спрашиваешь?         Зажевав губу, Рика взглянула в сторону водопада, где остались Шиота с Мареношином, Джун, их служанки и телохранители. Каким-то образом по её взгляду Кайен догадалась о её мыслях, но Рика спросила первой.  — Если муж Шиоты-сан давно умер, кто отец Мареношина?  — Рика, я ни разу не… Гм. — прокашлялась Кайен. — Я уверена… я убеждена, что это совершенно не мое дело… Да, это ни в коем разе меня не касается, поэтому я ни разу не спрашивала Шиоту-сан об этом…  — Но вам не хотелось бы узнать от кого её сын? — спросила Рика, и увидела, как черты девушки приобрели окраску неодобрения, и смутилась, осознав, что перешла черту. — Прошу прощения… Я не должна задавать вам такие вопросы. — Ничего страшного, золотце. — лицо Кайен разгладилось. В этом фамильярном обращении было не больше фамильярности, чем в ободряющем прикосновении руки. — Но с твоего позволения, я бы не хотела обсуждать Шиоту-сан за её спиной. Как я уже сказала, это не моё дело, кто отец мальчика, а во-вторых… Видишь ли, Мареношин сделал её очень счастливой, и Ринтаро-сан души не чает в своем внуке. Приятно видеть, что малыш приносит им столько радости, поэтому я не думаю, что это так уж важно, знать, кто его отец, по-крайней мере, лично мне. Шиота-сан действительно расцвела после его рождения. — Кайен замолчала. —  У неё тяжелая судьба. Остаться бездетной вдовой в молодом возрасте, после этого пережить смерть матери и родного брата… Никому не пожелаю столько горя. Она заслужила счастье, и если счастье для неё — её сын, то я могу только радоваться за них. — и добавила, немного неаккуратно сворачивая с темы: — Я думаю, нам пора возвращаться, да?           По небу проносились легкие, прозрачные, оборванные облака. Сгущались сумерки; бледный месяц опрокинулся, точно ветер скинул его. Земля пахла влажным камнем, мохом и водой. Ветер доносил слабый аромат анемонов.         Зажав сигарету в зубах, Джун прислонившись плечом к стволу ясеня, под которым стояла, чиркнула спичкой, закурила и выкинула в опавшую листву вперемешку с хвоей и услышала краем слуха, как к ней подошла Шиота.  — Ничего не говорите. Я знаю, курение отвратительная привычка.  — Привычка или протест? — уточнила женщина, но Джун, с утра пребывая в беспокойстве и легком раздражении, только повела плечом.         Некоторое время они наблюдали за Мареношином, который сортировал охапку собранных листьев по цветам под неусыпным вниманием Хиромацу с Сумире, следящих за каждым его шагом. Юкио с Масуда собирали вещи, чтобы отправиться обратно. Пока они были в Тансене, они друг за другом несли вахту в детской по ночам, сторожа мальчика. Но даже зная, что сын под надежной защитой, Шиота все равно вскакивала посреди ночи, разбуженная ворочавшимся в душе страхом, и шла в спальню, чтобы взглянуть на него, приложить ладонь к гладкой щечке, ощутить его теплое, сонное дыхание на своей коже, поправить одеяло. Днём она не оставляла Мареношина ни одного ни на минуту, и даже её недоверчивый и осмотрительный отец уже начал поглядывать на неё, но пока ничего не говорил. Шиота понимала, что страх за сына, растущий с каждым днём, сжирает ее изнутри, но ничего не могла с ним сделать.  — Джун, я хочу поговорить с тобой о твоей сестре.         Выпустив сизо-серый дым уголком рта, Джун дёрнула бровью.  — Ты понимаешь, что Кайен должна родить сына?         Джун скривилась.  — Скоро я уже и сама захочу, чтобы у неё родился мальчик — чем скорее это произойдет, тем скорее от неё отстанут с рождением наследника. Но вы же сами понимаете, это не в нашей власти.  — Верно, не в нашей. Надеюсь, ками окажут милость, и твоя сестра носит мальчика — здорового мальчика. Молись, чтобы у тебя в будущем году родился племянник, иначе Кайен придется несладко. Мне бы не хотелось, чтобы она повторяла судьбу Рукии.         «Здорового». Джун поджала губы. Ну да, конечно. Ей хорошо врезалось в голову, как Киндай колебались, решая с помолвкой их старшего сына, потому что опасались за будущее потомство из-за того, что потенциальная невестка родилась в близкородственном браке. Да, сами они вышли из материнской утробы здоровыми и в своем уме, а не уродами, слабоумными и не бесплодными, но, как говорится, природа любит прыгать через голову.  Кто знает, сможет ли жена их наследника выносить и родить здоровых детей или их ждет разочарование? А при упоминании жены брата главы клана Киндай, Рукии, Джун и вовсе покорёжило. Брат Обаты-сана, Судара, изнурял свою жену родами восемь раз до тех пор, пока у них не родился Юкидзи. Мальчишка слаб, как бракованный в помете щенок — недоношенный, все время хворал, уже пережил операцию на легких и вряд ли доживет до десяти лет. Если Юкидзи умрёт, как и все предыдущие дети, которых Рукия то выкидывала, то рожала мертвыми, то Судара вышвырнет жену и женится на другой. Джун знала, что с Кайен поступят точно также, если она не родит Исе мальчика. Садако повезло — карга родила мужу трое сыновей, правда, большая часть вышли бестолочами: Исе ничтожный и безнадежный кретин без намека на манеры, Рикай, тщеславный тупица, и только их средний сын, Арай представлял из себя что-то сносное. Но она выполнила свою главную задачу и родила, а что будет с кланом, когда эти дети встанут за их управление, разве её забота? — Да-да, я знаю…  — Кайен родит не просто мальчика — её сын будет главой клана Киндай, Джун. Этот ребёнок будет её защитой. Если у твоей сестры будет сын, то никто больше и слова ей не скажет. Она станет матерью наследника. А если сумеет приструнить Исе и заставить его себе подчиняться, то в её руках будет вся власть. Исе питает сильную слабость к женщинам… Конечно, он твою сестру ни в грош не ставит, но если он будет бояться её, все будет иначе.  — Только не говорите, что хотите помочь Кайен сделать из Исе послушного пса, который сидит у ног своей жены. — хмыкнула Джун. — Это самая неудачная шутка из всех, что я слышала.         «Ох, Шиота-сан… Не той Кайен породы для ваших интриг». Джун любила свою сестру всем сердцем и была готова вступить в любую драку, если кому-то вздумается её обидеть, но оценивала людей здраво, объективно понимая, какова Кайен. Её имото — наивная застенчивая глупышка, неуверенная в себе и не умеющая за себя постоять. Никого ей не удастся приструнить, ни получить в руки власть над кланом — у неё не хватит на это ни ума, ни характера, ни хитрости. Она выросла безвольной, покорной и забитой, а потому помыкать ей было как расплюнуть. Ей никогда не быть хладнокровной и расчётливой сволочью. Предложи они ей подобрать под себя мужа и избавиться от свекрови, Кайен от ужаса лишиться чувств. Она ни за что не согласится ни на какие интриги, потому что до смерти боится их. Кайен не нужна была власть даже за даром.   — Я не шучу, Джун. Я понимаю, как устроен мир, а вот ты вряд ли. Это необходимо для благополучия твоей сестры и её ребёнка. Может, и для безопасности. Намекну прозрачно. Среди членов клана у Кайен нет поддержки. Если что-то случится, её  никто не защитит, обратно в семью  вернутся твоя сестра не сможет, а Обата… Он сдает. Он уже давно болен, сама видишь, ему всё хуже. Очень жаль его, конечно, но будем говорить начистоту, ему недолго осталось — скоро он умрет, не в этом году, так в следующем, и на его место Садако посадит Исе, а тот, в отличие от Арая и Рикая, слушается свою мать. И тогда Кайен будет ползать у ног свекрови ещё много лет — твари вроде Садако как правило отличаются крепким здоровьем и живут очень долго. — Джун молчала. — На днях я поговорю с твоей сестрой. А ты держаться от неё какое-то время подальше и не вмешиваться в её жизнь.          Лицо Джун окаменело.  — Что? — Тебе пора перестать опекать Кайен, иначе она никогда не станет сильной. Ты оказываешь ей медвежью услугу Джун. — Шиота выхватила у неё из пальцев сигарету, бросила на землю. — Ты никогда не умела держать лицо на публике и подавлять свои чувства — чуть что ты сразу взрываешься. Ты как вулкан, внутри которого кипит лава, и эти брызги шпарят твою сестру. Ты не защищаешь свою сестру гневом. От него ей только хуже.        Шиота посмотрела на нее, но, увидев выражение её лица, решила пока промолчать. Она не могла понять, о чем думает Джун, которая всматривалась в небытие невидящим взглядом.       Они вернулись к усадьбе как раз в тот момент, когда на подъездную дорожку на полной скоростью с рёвом мощного движка заезжал нарочито роскошный красный «Астон Мартин» и остановился прямо перед лестницей, где стояли Кайен и Джун, черты лица которой при виде парковавшейся машины скукожились, как кожа после ванной. Кайен тронула сестру за рукав и что-то прошептала, умоляюще заглядывая ей в глаза, как ребёнок, который о чем-то просит взрослого. Джун сомкнула веки, будто услышала что-то немыслимое и исполнение этой просьбы будет выше её сил, но кивнула.         Дверцы распахнулись и из «Астон Мартин» вышло трое молодых мужчин. С водительской стороны —  светловолосый, плечистый и горластый Исе Киндай. На нём был костюм для верховой езды, и даже немного женственная элегантность не могла скрыть его физическую мощь: глянцевитые карги, обтягивающие могучие икры, трещали по швам, плотные комы мускулов при каждом движении плеч ходят под хлопком рубашки-поло, обтягивая широкую раскаченную грудь — фигура мужчины, который не вылезает из спортзала только для того, чтобы щеголять своими мускулами, как новым костюмчиком. Наследник «Сигэнобу» отличался не только чересчур громким, раскатистым голосом который было слышно из любого угла комнаты, но и порывистыми движениями, из-за чего напоминал своенравного жеребца с дурной славой, которого не в состоянии приручить ни один ездок, а его блестящего дерзкого взгляда всегда казалось, будто он с угрозой подается вперед. Он наводил себя столько суеты и шума, что в каждом обществе неизменно привлекал к себе внимание, что, впрочем, очень даже любил — в отличие от своей стеснительной, избегающей публики жены из-за чего со стороны смотрелись рядом друг с другом не то что нелепо, а почти что гротескно.       Пока он шел к ним в сопровождении своего младшего брата Рикая и их общего приятеля, Юкимуры Уда, то успел три раза пригладить свои волосы — привычка человека, который все время прихорашивался, выглядывая себя в любой зеркальной поверхности.  — Данна-сама. — прогнувшись в спине, Кайен с почтением поклонилась супругу;  тот шёл от машины, похлопывая на ходу своего приятеля и о чем-то с ним спорил со своим братом. — С возвращением. Юкимура-сан, Рикай-сан, добрый вечер. — поприветствовала она поочередно и того, и другого.   — Добрый вечер, госпожа Кайен, —  Рикай, подойдя к ним вразвалочку, отвесил ей несколько манерный поклон, и когда он выпрямился, на его губая играла ханжеская улыбочка. Пока его старший брат расшаркивался перед Шиотой, изливая потоки бессвязных любезностей и получая в ответ всю безукоризненную вежливость и светскую элегантность её манер, он обратился к Кайен; — Ах, Кайен-сан, каждый раз, когда вас вижу, не могу наглядеться! Вы с каждым днём все больше расцветаете и радуете глаз, как садовая роза!  — Д-да… Н-наверное… Благодарю вас. — зардевшись, пробормотала Кайен и опустила голову, пряча смущение; Джун, стоявшая сбоку, смерила его взглядом и уничижительно фыркнула. Едва заметив её, Рикай побледнел, боязливо поглядев ей в лицо. — О, Джун-сан… — пролепетал он. — Рад вас видеть… — Добрый вечер.  — Как у вас дела?  — Не жалуюсь. — отчеканила Джун, глядя на него по той же прямой траектории, с какой промышленный лазер выжигает по металлу.  — И я… не жалуюсь. — только и выдавил Рикай, сглотнув. — Превосходно.         Желание учавствовать в диалоге у Рикая, видимо, иссякло, и он отвалил в сторонку, притворившись, что ему срочно понадобилось позвонить.         К ним подошел Исе и протянул Кайен руку. Он весь взъерошенный и заметно поднабравшийся; виски у него взмокли от пота, лицо было лоснящимся, а взгляд слегка остекленевшим, а от терпкого запаха одеколона у Джун заслезились глаза. Она покосилась на Шиоту, но та стояла, обмахиваясь веером с выражением лицам которое трудно было во что-то истолковать. Поклонившись мужу ещё ниже, чем в первый раз, Кайен взяла его руку в свою, прислонила её к своему лбу и выпрямилась, заглядывая ему в глаза с такой трепетной преданностью, что Джун затошнило.  — Данна-сама, вы не устали? Как прошёл ваш день? — спросила Кайен, стараясь угодить мужу.  — Грандиозно! — объявил её супруг неизменным раскатистым голосом, заставив всех от неожиданности вздрогнуть, и возбужденно пустился в эмоционально окрашенный рассказ, начавшийся с того, как они с братом сняли для инвесторов «Ходокан» престижный загородный клуб для игры в поло в Ичигая, и завершившийся тем, как они с братом и Юкимура разгромили их команду, и он купил лошадь. — Лошадь? — с заминкой переспросила Кайен растерянным тоном, будто муж сообщил ей, что приобрел из зоопарка выводок страусов и собирается разводить их во дворе.  — Лошадь! Охеренный чистокровный скакун! — с детской хвастливостью заявил Исе. — Резвый фриз, если б ты его видела! Отдал за него почти двадцать миллионов, но он того стоит! Родословная, как у кугэ, победитель кучи престижных скачек и всё такое. Бывший владелец сказал, что этот жеребец заработал больше десяти миллиона дзени за свою карьеру и выиграл около сотни ставок по всему миру, ты представляешь, а? Ты же будешь кататься на лошади?   — Данна-сама…я… — Кайен посмотрела вниз. — Наверное, мне пока не стоит кататься.  — Ох ты ж. Чёрт побери, я и забыл, что ты… Кхм. — Исе громко откашлялся, глядя куда-угодно, но не на её живот. — Точно. Извини, детка, все время из головы вылетает, столько работы в последнее время навалилось, мысли в голове совсем не удерживаются.  Обещаю, исправлюсь. — с грубоватой развязностью он приобнял её за плечи и притиснул её к себе. — А мы с тобой молодцы, скажи, а? Только поженились, и уже прям как семья, всем на зависть!  — Да, данна-сама. Я рада, что вы довольны. — Кайен изо всех сил старалась держать улыбку.   — Слушай, нет, не зря я купил лошадь. — Исе прицокнул. — Как только мой пацан подрастёт, будет заниматься верховой ездой, раз уж его мамочка всего боится.  — А ты сам-то хоть умеешь кататься верхом? — спросила Джун саркастически изогнув бровь.  — Ну ты смешная, Джуни-чан! Конечно, умею. — однако крохотная запинка перед ответом, говорила, скорее, об обратном. — А! —  он повернулся к жене, спохватившись в последний момент, будто забыл, что оставил на плите чайник: — У тебя самой как денек? Не помираешь тут со скуки?  — Нет, всё хорошо, данна-сама.  — Мне нравится, что ты никогда ни на что не жалуешься. Умница, детка. — Тот чмокнул её в щеку. — Обожаю твой позитивный настрой, всем бы так. — Ваша мать разрешила пригласить Джун, и я провела вечер с ней и госпожой Шиотой. — Кайен, дернувшись, натянула на себя улыбку.  — О, — он повернулся к Джун. Его ухмылка стала ещё шире, и уже напоминала оскал, не самый, впрочем, приятный. — Как в последнее время не приду домой, Джуни-чан, ты тут как тут, навещаешь младшую сестрёнку. Разве ты не была у нас на выходных? Помню, я точно тебя видел.  — Какие-то проблемы?  — Что ты, что ты. Никаких проблем.  — Ну и славно?  — Просто не могу не отметить, какая ты заботливая. — усмехнулся Исе, продолжая обнимать жену. — Твоя сестра какая заботливая, а, Ка-чан?  — Кому-то ведь надо. — Джун ответила ему ледяной улыбкой.  — Джуни, ты что, опять ты не в духе? Что случилось? —  в голосе у него слышалась нотка презрительной отеческой снисходительности.  — Мой дух пребывал в превосходном расположении, пока на горизонте не появился ты.         Исе хохотнул, вызывающе громко и неприятно.  — Ты, наверное, всю жизнь была такой, а?  — Какой? — Кайен увидела, как сестра прищурилась, как сестра, глядя на супруга, скорчила брезгливую гримасу, будто до неё донесся запах зловония из выгребной ямы. — Мелкой язвой.   — Иди ты на хер, мамочкин сынок. — процедила Джун, но Шиота с нарочито громким — КХМ! — кашлянула, и никто этого не услышал, и остудила накал ровным добродушным тоном:  — Прошу прощения. На меня в конце лета аллергия нападает. У вас здесь растёт столько полыни, что запершило в горле. — виновато засмеявшись, Шиота одним движением кисти сложила веер, повернулась к Исе, поклонилась  с величайшей учтивостью. — Поздравляю с приобретением, господин Киндай.  Надеюсь, мне когда-нибудь выпадет шанс увидеть вашего великолепного скакуна. Напомните, какой он породы? Фриз?  — Верно, верно, а вы что, увлекаетесь?  — Что вы, нет, нет. Мой покойный брат обожал верховую езду.  — А-а, Инумацу-сама? Правда?…  —  Исе вновь оживился, и в это время из дома Киндай вышла хозяйка дома, госпожа Садако в сопровождении своей служанки Тачибаны, которая держала над ее головой зонтик.         Встретив сыновей и их гостя, Садако распорядилась, чтобы слуги подали в гостиную чай и закуски, и подошла к невестке и Джун. Шиота, тронув Рику за плечо, повела взглядом в сторону Сумире и Юкио, стоящих возле фонтана с Мареношином.     — Ты останешься на ужин, Джун? — спросила её Садако; по тону было слышно, что та надеялась на отрицательный ответ.         Джун глядела на толстую, приземистую фигуру жены главы клана Киндай. Насколько отвратительна была старуха, настолько изящной и очаровательной была Кайен по сравнению со свекровью. Даже растеряв приятную полноту своей фигуры, благодаря которой её грудь и бедра имели роскошные формы, сестра всё равно оставалась красавицей. Джун готова была поставить что угодно на то, что карга ненавидела Кайен за её красоту и молодость, и со злорадством вспомнила, как в тот день, когда родители обсуждали помолвку, сестра, восхитительная в бледно-розовом кимоно с узорами виде лепестков магнолии, держа в руках зонтик от солнца, с застенчивой улыбкой вошла на энгаву, похотливый мартышка Исе разинул рот, а Садако аж поперхнулась чаем. Жаль, не насмерть. — Благодарю за приглашение, но я, увы, не могу остаться. Но вы, конечно, не будете против, если я приеду к сестре на следующей неделе?  — Конечно. Мы всегда рады тебе. — Джун видела, сколько сил потребовалось Садако, чтобы изобразить улыбку, ведь отказать новоиспеченной  родственнице в гостеприимстве — оскорбление. Джун знала, что старая ведьма её еле терпела и лила яд в уши домочадцев о том, как с её стороны неуместно так часто заявляться в чужой дом, но Джун это было безразлично.         Садако развернулась к невестке и посмотрела на неё с нескрываемым уничижением.  — Где ты пропадала? Прохлаждалась, как обычно? Сплетничала, объедалась и отлынивала от своих обязанностей?  — Нет, томэ-сама, я была с сестрой и госпожой Шиотой. Пожалуйста, простите мне моё отсутствие, я задержалась на дольше, чем предупредила вас.  — Ты должна была вернуться ещё час назад, —  прервала её старуха с ядом в голосе. — Твой муж вернулся, а тебя нет. Ты должна была быть в доме к его приходу и заранее позаботится о том, чтобы все было готово к ужину. У нас здесь гость, а ты даже не предложила ему освежиться! Тебе даже не хватило такта и предусмотрительности провести их и позаботиться о том, чтобы им подали чай!  — Простите, конечно, но как Кайен могла догадаться, когда ваш сынок заявиться домой? Вряд ли он ставит её в известность, когда уходит куда-то шляться. — почти ослепшая от ярости,  перебила старуху Джун. — А если у моей сестры в вашем доме появился дар провидения, то мне бы хотелось об этом знать.  — Джун! — прошептала Кайен, сжавшись от страха, смотрела в пространство между свекровью и сестрой, потом  поклонилась свекрови и торопливо заговорила, не поднимая головы; — Умоляю, извините мою сестру, томэ-сама, она не хотела вас оскорбить. Разумеется, вы правы, я виновата. Мне следовало вернутся раньше, чтобы позаботиться о комфорте вашего сына и не выглядеть плохой хозяйкой перед гостями. Простите меня, госпожа, больше этого не повторится. Я сейчас же пойду в дом и прослежу, чтобы ужин был подан вовремя…  — Уже нет смысла. Все равно ты уже произвела плохое впечатление. Теперь Юкимура будет думать, какая ты никудышная и скажет об этом своей матери. Что я прикажешь мне отвечать госпоже Уда, когда она спросит меня, как получилось, что у наследника клана Киндай бестолковая супруга, которая думает только о себе? — пробрюзжала Садако. — Я уже начинаю сомневаться, что выбрала тебя, а не Асако Нейджире. Да, надо было выбрать её. Она уж точно   сообразительнее, расторопнее и почтительнее, чем ты. Я сделала большую ошибку, устроив брак моего сына с тобой. Не надо было идти на поводу у твоего отца. Асако была бы лучше исполняла свои обязанности, не то что лентяйка и рохля вроде тебя! Бездельница — вот ты кто. Ты вообще ни на что не годишься. Ками, за что мне это… Лучше бы тебя здесь вообще не было. Тебе крупно повезло, что ты носишь ребёнка, иначе бы я тебя уже давно выгнала.         Кайен, побледнев, опустилась на колени и поклонилась. У Джун глаза чуть не вылезли из орбит, но Кайен сейчас меньше всего волновало, что думает старшая сестра.  — Томэ-сама, пожалуйста, простите мои ошибки. Клянусь, я исправлюсь. Я сейчас же попрошу у господина Юкимура прощение. Поверьте, скорее покончу с собой, чем опозорю вас и брошу тень на доброе имя вашей семьи.         Садако хранила молчания, глядя на то, как невестка стоит на коленях и просит у неё прощения за всё, что сделала не так, и хмыкнула: — Ступай в дом и подай чай. — Да, томэ-сама.         Садако развернулась и пошла в дом. Кайен пристыжено отвернулась, стараясь не смотреть на старшую сестру, поспешно поднялась с земли и направилась следом за свекровью. — Ка-чан…         Кайен остановилась и посмотрела ей в лицо. Сейчас сестра смотрела прямо на неё, но в то же время и как будто сквозь неё. Джун в жизни не видел таких пустых глаз.  — Всё хорошо, нэ-сан. — её голос, несмотря на всё, продолжал оставаться твердым. — Я была рада тебя увидеть. Тебе пора возвращаться домой.  — Ты называешь это «всё хорошо»?! — прошипела Джун. — Сука заставила тебя на коленях молить о прощении за полную чушь!         Лицо Кайен после этих слов окаменело.  — Надеюсь, ты никогда не познаешь счастья сидеть взаперти, пытаясь угодить своей свекрови и плодить наследников… Надеюсь, ты не выйдешь замуж за человека, который вспоминает о тебе только когда пьян. Надеюсь, тебе не придется заставать его в своей постели с разными любовницами, когда ты будешь приходить звать его на завтрак, и притворяться, что их нет в комнате. Я желаю тебе этого от всей души, сестра. Но это моя жизнь, Исе мой муж и отец нашего ребёнка, а Садако-сан его мать. Я могу говорить о них что хочу, но ты не смей.         Джун посмотрела на Кайен с удивлением. Подумать только, чтобы Кайен пристыдила её! Нечасто, совсем не часто ей удавалось увидеть, как сестра проявляет жёсткость, не своейственную её безропотному, уступчивому характеру. Врожденная застенчивость Кайен была изумлена не меньше её старшей сестры, и на несколько секунд лишила хозяйку дара речи, но не столько потому, что осадила свою нэ-сан, а за те слова, что посмела сказала вслух. Услышь их Садако-сан... Подумав, Кайен содрогнулась. Однажды ей уже не хватило ума промолчать и поделиться со свекровью своими тревогами, которая в ответ плеснула ей в лицо чай, отпустив едкое замечание, что невестка сама во всем виновата, и если муж водит в других женщин, то значит ей нужно стараться, чтобы ублажать его лучше, и тогда он не будет удовлетворять свои потребности на стороне. «Бьюсь об заклад, в постели ты лежишь как бревно. Если ты думаешь, что просто раздвигать перед мужем ноги достаточно для того, чтобы он был тебе верен, то ты ещё бестолковее, чем я думала» — хмыкнула в конце свекровь, заставив её чуть не умереть со стыда.         Кайен увидела, что в глазах Джун ещё оставался гнев, но теперь та смотрела на неё с каким-то одобрением.  — Ты права… У меня нет этого права. Оно есть только у тебя. Но если ты ждешь, что у меня проснется совесть, даже не надейся. — Её взгляд ушел в сторону, в рощу дзельквы. — Не могу понять, рада ли я тому, что ты наконец-то откровенна в своих чувствах, или злюсь, что тебе приходится через все это проходить.  — Ох, нэ-сан, — Кайен вздохнула. — Я знаю, ты думаешь, что Исе не тот, за кого ты хотела выдать меня замуж, но я приняла свою судьбу, и ты прими её. Ради меня. Это просто карма, наша карма, которая нам не подвластна. Если она распорядилась так, значит, мне останется только принять её. Не всё так плохо, как ты думаешь. — Имото вздохнула. Джун почти ощущала, как Кайен отстраняется от неё, как будто бы сдирает с себя жизнь, в которой она была дочерью и сестрой, и принимает другое, новое обличье, как становится тем, к чему её готовили всю жизнь, к чему стремилась сама — и в то же время как ей неудобно, как оно ее душит. — Многие женщины живут в браке гораздо хуже, чем я. Данна-сама хорошо ко мне относится, не оскорбляет меня, не поднимает на меня руку...  — Ты же понимаешь, что если он тронет тебя хоть пальцем, я сверну ему шею? — сказала Джун, обратив на лицо сестры колючий взгляд голубых глаз. — А когда родится наш ребёнок, — торопливо продолжила Кайен, будто её не слушая. — я уверена, что станет лучше. Не злись на то, что нельзя изменить. Пожалуйста, не нужно. Прошу тебя, ты же знаешь, как все устроено. Мы будем спорить о вещах, которых нам не изменить?  — Знаешь, что? В жопу карму. — шикнула Джун и посмотрела за её спину на Садако; один взгляд на свекровь сестры, которая хмурилась все сильнее, пока ждала свою невестку, вызывал у неё омерзение, как прикосновение лапок сколопедры к голому животу. Джун взяла Кайен за руки. Она не злилась — её сердце разбивалось из-за разбитого сердца сестры. — Послушай меня, Ка-чай. Не надо скрывать от меня свои чувства только потому что ты думаешь, что это расстроит меня. Я хочу, чтобы ты рассказывала мне о себе всё и ничего не утаивала. Ты поняла меня?         Кайен кивнула и тихо сказала.  — Я буду… Буду. Но только если ты пообещаешь больше не говорить дурно об Исе.  — Ты хочешь, чтоб я извинилась?  — Ну не знаю. Давай попробуем. — Кайен робко улыбнулась.  — Ладно, — цыкнула Джун. — Только ради тебя. Прости меня. Мне очень жаль, но не от всей души. — и следом задала вопрос. — Ты поедешь в Уракаме? —Держа младшую сестру за руку, Джун почувствовала нервную дрожь в её пальцах. Сама Кайен опустила голову, пряча взгляд, её плечи чуть-чуть сгорбились, вернее, ещё больше сгорбились, учитывая, что за той и без того таскалась привычка горбиться.— Кайен?  — Я не… Не могу. — прошептала сестра. — Томэ-сама сказала, что мне нельзя далеко уезжать, пока небольшой срок, и мне следует быть с семьей. По-крайней мере, пока не будет известен пол ребёнка... Нэ-сан, они беспокоятся за меня, вдруг в дороге может случится выкидыш, только и всего…        Голос Кайен испуганно затих, когда она увидела, как к шее сестры прилила кровь, что служило безошибочным признаком неминуемого взрыва. Вена на её виске дергалась, как синий червяк. Но лицо Джун оставалось спокойным, и Кайен почти успела удивиться, как услышала сквозь стиснутые зубы:  — Только и всего?         Такое бешенство звучало в её голосе, когда она выходила из себя, и уж тогда — спасайся, кто может. Кайен испуганно замерла. Сейчас сестра поразительно походила на их отца. Она смотрела на неё, пораженная внезапным сходством: острый нос, тонкие, решительно поджатые губы, его резкий, отрывистый тон, серо-голубые, жесткие, проницательные глаза. — Прости, Ка-чан, но мне надо поговорить с твоей Садако. — Нет!! — вскрикнула Кайен, схватив её за плечи, когда та двинулась к дому, — Не надо, я прошу тебя, нэ-сан!  — Кайен, отойди, бога ради.  — Ты вылитый ото-сан, — вырвалось у нее.         Джун осеклась, лицо налилось гневом. Между ними повисло тягостное напряжение.  — Джун, пожалуйста, пожалуйста, не злись. Может, и хорошо, что так вышло… — лепетала сестра, сделав вид, что ничего не услышала. — У меня… у меня плохое предчувствие.  — Что? Ты о чем?  — О ребёнке. — выдавила Кайен. — Я боюсь, Джун. Мне кажется, случится что-то плохое.         Отвернувшись, Джун скрежетнула зубами. Кайен с самого рождения была пугливой и мнительной. Еще и мать привила ей свою дурную привычку во всём сверяться с альманахом и лунным календарем. Кайен заговорила о своих предчувствиях ещё с того момента, когда узнав, что беременна, посчитала дни и вся её радость омрачилась после того, как та высчитала, что якобы тот день, когда предположительно произошло зачатие ребёнка, был для этого неблагоприятным.         Повернувшись обратно к сестре, Джун увидела, что глаза у Кайен на мокром месте — со взглядом, полных слез, она стояла, едва сдерживая всхлипы.  — Ох, небо, помоги мне… Ка-чан, иди сюда. — она прижала к её щекам свои ладони, крепко поцеловала в макушку. — Послушай меня, родная. Забудь ты про всё эти глупости. Это все бессмысленная чушь, ясно? С твоим ребенком всё будет в порядке. С чего бы с ним что-то было не так? Ты у нас всегда была здоровой. К тому же, ты едва успела замуж выскочить, и уже беременна. Это, конечно, дело нехитрое, но ты все равно справилась шустрее, чем мы все ожидали. Не думаешь, что это знак, что боги благословили тебя на кучу спиногрызов, которые будут трепать своей тетке Джун нервы до конца её  дней?        Сестра нерешительно улыбнулась.  — Шиота-сан говорит тоже самое.  — Вот и всё. И Ичиро наверняка сказал бы то же самое. Так что выкинь из головы все мысли о плохом.  — Но мама сказала, что в альманахе…  — Да ёб вашу… — Джун, закатив глаза, зажала пальцами переносицу.   — Нэ-сан!  — Твою мать! — вспыхнула Джун. — Поверить не могу! Вместо того, чтобы порадоваться за тебя, мать говорит тебе, что появление ребёнка неугодно её сраному альманаху!  — Джун, п-пожалуйста, не злись…  — Как я могу не злиться, если наша мать дура?!        Дрожь охватила Кайен, однако она вызывающе бросила:   — Почему ты не можешь быть, как Ичиро?  — Какой же? — произнесла Джун с ядовитой издёвкой в голосе. — Какой, а? — Кайен молчала.  — Думаешь, Ичиро знает, какого тебе? Он всегда умел лишь искать компромиссы или ставить себя под удар, но никогда по-настоящему не боролся — ни за себя, ни за кого из нас.        Сестра побледнела и опустила взгляд. На её глаза навернулись слёзы, и Джун при виде них как охолонуло. Набрав воздуха в лёгкие, шумно выдохнула, приказывая себе успокоиться. — Разве отото не делает всё что может, как и ты? — робко возразила Кайен.          По лицу Джун пролегла тень. Мрачная, нехорошая. Кайен, кусая губы, опустила глаза, словно ответила онэ-сан хамством, чего никогда, разумеется, не посмела бы. Сколько она себя помнила, отец со старшей сестрой только и делали, что рычали друг друга, да с таким постоянством, что их младший брат, находясь меж двух огней, умудрялся не принимать ничью сторону. Ичиро унаследовал от их матери уступчивость и нелюбовь к конфликтам, потому всякий раз, когда он чувствовал, что начинает пахнуть гарью, стремился всеми силами погасить разгорающийся пожар ссоры, в то время как Джун, которая с детства могла привлечь внимание и заставить себя слушать только бурным проявлением эмоций, перенявшая от отца его упрямство, стремительную свирепость и взрывной характер, лишь подливала в огонь масло из своей бездонной канистры.  — Ладно. — Джун коснулась её лица, подняла его, заставляя посмотреть на себя. — Ладно, родная… Я погорячилась. Простишь?  — Кайен! — послышался голос с нажимом — у Садако иссякло терпение. — Прощу. Всё будет хорошо, нэ-сан. — Кайен ткнулась лбом к её лбу и шепнула. — Мне нужно идти.         Кайен засеменила вслед за Садако в дом. Джун вернулась к Шиоте, и все то время, пока она шла, желваки ходили у неё на лице ходуном, то вздуваясь, то спадая.  — Лошадь он купил. Недоумок. Размер его мозгов обратно пропорционален размеру той кучи навоза, которая наложит на него кляча после того, как скинет его с себя после первой же попытки её объездить. Их хватит только на то, чтобы оседлать шлюху, а не коня.        Рика стояла позади них на расстоянии метра трех, но до её ушей долетела скрабезность, и она покраснела до корней волос. Джун ругалась, как подвыпивший шахтёр в кабаке. Её грубые слова в адрес Киндая были настолько пошлыми, далекими от всякими тактичности и сдержанности, которой обучали в семьях членов в высшей касте, что Рика была уверена: Джун получит за них выволочку.        Но этого не произошло — у Шиота лишь дрогнули губы, однако то был не знак неодобрения распущенным языком своей кузины, а скорее молчаливое согласие с тем, что с него сорвалось, мол, и добавить нечего.  — Этот кобель думает, раз обрюхатил жену, то свой долг выполнил и можно не скрывать, что не вылезает из-под юбок. — Джун, ты помнишь, о чем мы с тобой говорили? — в её глазах таилось предупреждение. — Ещё раз попрошу тебя успокоиться. Ради Кайен. Мы договорились?        Джун кивнула. Шиота играла веером. Отчасти это вина Садако, которая всю жизнь цацкалась со старшим сыном, но и сам Исе безнадёжен. Её отец и Обата Киндай много лет были старыми друзьями, и ей выдалась возможность наблюдать за взрослением его старшего сына во всей красе. Этого «золотого мальчика» всю жизнь за шкирку тащили на самые разные должности в «Сигэнобу», но тот не задерживался ни на одной дольше полугода, каждый раз неизменно скатываясь в привычный для себя разгульный образ жизни, из-за которого переставал появляться на работе неделями — алкоголь, вечеринки, наркотики, азартные игры. В итоге отец поставил сыну ультиматум: или непутевое чадо берется за ум, или от него отрекаются, и наследником становится Арай. Исе не был семи пядей во лбу, но и полным тупицей тоже не был, поэтому смекнул, что доигрался, исчерпав весь лимит отцовского терпения и всепрощения, и теперь выбора у него нет.       Пока худо-бедно, но пока наследник Киндай держался, но даже после рехаба, который обошелся его родителям в целое состояние, полностью отказаться от старых привычек не получалось, и тогда госпожа Киндай решила, что женитьба пойдет отпрыску на пользу, заставит его, так сказать, остепениться. Оно бы, может, и сработало, если б Садако подошла к делу с умом, которым, впрочем, никогда не отличалась. С самого начала было понятно, что жена Исе должна быть его полной противоположностью. Таких, как он, надо держать на коротком поводке, и потому избранница его должна была быть жесткая, с сильным, непреклонным характером, которая бы не стала бы терпеть к себе неуважения и пренебрежения. Только Садако,  таившая ненависть к своему собственному полу, не потерпела бы, чтобы в доме появилась женщина, которой нельзя управлять — ей нужна была рабыня, которая будет перед ней пресмыкаться и никогда не станет попирать её авторитет, потому выбор лёг на уступчивую, покорную и безгласную Кайен.  — Если Хинамори с Канаме не возьмутся за Яцуя, лет через десять мы получим кого-то вроде Исе.  — Даже не знаю…  Яцуя, боюсь, поможет только порка и военное училище до совершеннолетия. Больше не знаю, что выбьет из него дурь.  — Ну, с младшим сыном господина Нейджире это не прошло.  — Это верно. На каждом дереве найдется гнилое яблочко.  — Жаль, что Канаме так мало уделяет время детям. Годжо хороший мальчуган, дай бог ему таким и остаться  а вот Яцуя… Если бы отец знал, что он вытворяет… Но Канаме-сана волнует лишь «Йохберг».         Шиота едко усмехнулась.  — Уверена, всё он знает, но предпочитает не вникать. Канаме ненавидит свою семью — жену до глубины души, ну а детей… может, чуть-чуть поменьше.  — Что вы такое говорите? Даже наш отец… — О, Джун, не сравнивай своего отца с Канаме. — Шиота обмахнула лицо веером. — Ты же знаешь, что Хинамори с королевой Дуазуль двоюродные сестры?  — Ну да, но причем тут…  — Видишь ли, Канаме хотел жениться на Дуазуль. Они собирались вот-вот объявить о помолвке, но вмешалась Умма и по договоренности с её отцом, Тайганом, устроила её брак с Насуби. Они друг друга любили, Канаме с Дуазуль, я имею ввиду... Очень любили. Когда Канаме узнал об этом, а потом, следом твой дед Кияма обрушил на него новость о том, что вместо Дуазуль ему в жены достанется Хинамори, тот был вне себя. Обычно Канаме безропотно слушался своего отца и подчинялся всем его решениям, но в тот день между ними  произошла страшная свара. — Шиота поморщилась. — Я не преувеличиваю. Тот орал на него и сказал, что сам пойдет к Умме и королю Насуби и потребует расторгнуть их помолвку, чтобы вернуть Дуазуль, но дед был непреклонен. Он пригрозил, что лишит его всего и чуть не изгнал его из клана, но тот угрозами не проникся,  и тогда, всерьез побоявшись, что они с Дуазуль попробуют сбежать, решил услать его подальше от Тансена и отправил в филиал «Йохберг» в Кука-Нью. Дуазуль и король Насуби благополучно женились, а Канаме был вынужден стиснуть зубы и взять в жены Хинамори, как приказал отец. Если бы Кияма захотел, то сумел бы договориться с королевской семьей и Нейджире, но на вершине иерархии ценностей стояли только его амбиции, в связи с чем все сложилось, как сложилось. Полагаю, карьера в «Йохберг» стала для Канаме некоей отдушиной, и он погрузился в него с головой, чтобы поменьше видеть свою семью. Думаю, в глубине души бизнес волнует его столько же, сколько Ичиро, но не в характере твоего дяди позволить себе угробить его даже из желания отомстить отцу. — Как же Яцуя и Годжо?  — Что ж, Яцуя и Годжо… Канаме категорически не хотел детей и не скрывал этого. Сам не хотел или от Хинамори, не знаю, но спустя шесть лет брака ей с горем пополам всё-таки удалось уговорить его на ребёнка. Думаю, не обошлось без вмешательства Киямы. Для Канаме авторитетом был только его отец, и Хинамори не могла этого не знать. Если отец сказал, что у них должен быть ребёнок, он бы посмел его ослушаться, какое бы отвращение не испытывал к жене… Ты всё гадала, почему Яцуя такой избалованный. Как видишь, Хинамори пришлось буквально вымаливать его у мужа. К тому же, без ребенка на них уже начали косо поглядывать, и её семья все эти годы сильно давила на Хинамори, почему та ещё не родила. Без ребёнка Хинамори не могла считаться  полноценным членом клана, пользоваться его защитой, и чтобы в нём укрепится ей был он очень нужен. Я сама помню эти взгляды и шепот за спиной, и поверь мне, Джун, выдерживать их совсем непросто. Когда супружеская пара долгое время бездетны, это сразу подталкивает к мысли, что с ними что-то не так, хотя никто толком не знает, что именно… Но Хинамори ведь не могла сказать, что её муж не желает от неё детей, потому что влюблен в её сестру. — усмехнулась Шиота. — А вот твой отец воспринял новость о помолвке с Арисавой волне спокойно. Конечно, он был не в восторге, но и не чтобы был против жениться. Андо всегда больше волновало его положение в клане и карьера в семейном бизнесе, а брак с твоей матерью позволил ему получить все наследство, которое твой прадед оставил Кираре, в том числе и акции «Аомори» и «Йохберг». Если б только десять лет назад твой отец не совершил одну недальновидную глупость, то мог бы стать и главой «Йохберг», как он всегда хотел. «Аомори» ведь его никогда не интересовал — он считал, что станет значимой фигурой и вырвется из тени своего отца и старшего брата, только если станет управляющим «Йохберг». Так и должно было произойти, я думаю, но Кияма-сама не прощал глупостей в бизнесе и приказал Инумацу отдать управление Канаме.  — Приказал? Но Инумацу-сама… — Да, был главой, и Кияма был уже одной ногой в могиле, но он все еще имел колоссальное влияние на дела клана. Он всегда был одержим страхом потерять власть. Под конец жизни его жажда власти довела его до безумия — вместо того, чтобы уйти на покой, твой дед изо всех сил пытался удерживать бразды правления, и сделал довольно много ошибок.         Немая, Джун стояла, глядя на Хинамори, очевидно, не зная, что и сказать.  — Я и не догадывалась…  — Разумеется. Тебе тогда, кажется, был всего год. Об этом инциденте всем приказали молчать. Твой прадед сказал, что снимет голову тому, кто откроет рот. Если бы кто-то узнал, то это поставило бы клан и королеву Дуазуль в очень щекотливое положение. — Шиота сложила веер, положив его себе на колени. — Кажется, только моему отцу и Инумацу повезло жениться на тех, кого они хотели, и судьба распорядилась так, что их чувства были взаимными. Почти все из нас обречены провести свою жизнь с теми, к кому не испытывают ни капли любви. Желание любви в нашем мире это кровавая бойня, и немногим удается выбраться из неё целым, не то что с трофеем. Это небывалая удача... Впрочем, несмотря на это, я уверена, что династические браки очень удобны и очень выгодны — и очень крепкие при правильной организации. Их не должна скреплять страсть, иначе они могут быстро перерасти в ревность или ненависть. — где-то в кронах послышался треск, издаваемый дроздом. — В своё время мы все вынуждены расплачиваться за ошибки прошлых поколений, Джун. Мы либо учимся на них и клянемся, что никогда не будем такими, как наши родители, либо принимаем старые устои и убеждения за догму, потому что не знаем, как поступать иначе и стоит ли идти против них.  — Можете мне не рассказывать о том, как они засрали нам мозги.  — Отнюдь. Ты молода и поэтому озабочена своим личным счастьем. Но традиции веками поддерживали порядок и обеспечивали преемственность, благодаря которым мы имеем сейчас столько благ, пользуемся привилегиями и живем, не задумываясь о том, что в отличие от большинства людей, нам не надо выживать. Мы оставляем после себя наследие, о котором будут помнить, наши слова и действия влияют на огромное количество людей, на целое государство, на его будущее, на ход истории. Сколько людей живут, как светлячки, чьи жизни вспыхивают и угасают, и ничего не значат для мира? Разве личное счастье не меркнет по сравнению с этим? Если бы когда-то Шигехиро Йонебаяши не обвёл вокруг пальца главу рода Тайра, чтобы тот выдал свою единственную дочь и наследницу замуж за него, а женился на какой-нибудь простолюдинке, которую любил, мы бы с тобой сидели тут?…История не помнит тех, кто умолял о любви. Она помнит тех, кто строил империи.         Джун не нашлось, что сказать.  — И все же выбирая какой дорогой идти, мы задаем путь, который определяет нашу дальнейшую судьбу. — Шиота взмахнула веером. — Я слышала, Джанг Лей просил твоей руки после свадьбы короля и Её Величество Севанти.  — Это… Не совсем так.  — Вот как?         Что-то в её тоне заставило Джун почувствовать себя неспокойно.  — Нет. Его Высочество предложил отцу заключить брак между Ичиро и его двоюродной сестрой Катан.  — Хм. Я полагала, Джанг Лей захочет породниться с семьей кугэ, чтобы укрепить связи в Какине. Лучше тебя ему невесты не найти. Но даже так это очень выгодная сделка. Благодаря браку с Йонебаяши его семья станет влиятельнее, получит акции «Аомори», а будущие дети Ичиро и сестры Джанг Лея будут частью главной ветви Йонебаяши, а значит ключевыми наследниками главных активов. В свою очередь твой отец получит лояльность с королевской семьи через Джанг Лея, чего давно добивался. — расчетливо заметила Шиота, смахивая с рукава упавший лепесток катальпы. — Или ты так не считаешь?         В этот момент она подняла голову и увидела, что лицо её кузины стало нездорового серого оттенка. Шиота слегка подняла брови.  — Я смотрю, ты не очень этому рада?  — Чему? — прохрипела Джун.  — Что твой брат женится, но не на тебе.        Краем глаза Шиота заметила, как её посеревшее лицо побледнев, стало покрываться густыми красными пятнами.  — Твой отец не очень хорошо разбирается в людях и порой ошибается в их намерениях, но неужели ты думаешь, что он настолько слеп и туп, что не видит, что происходит между тобой и Ичиро?         Джун окаменела. — Как вы?…  — Не волнуйся. Это видно, но не очевидно. — с печальной улыбкой произнесла Шиота, давно приметив их взаимную тягу, которую оба пытались скрыть. Ичиро был неравнодушен к ней, хотя и изо всех сил скрывает это, как делал бы любой цивилизованный человек, и Джун, без сомнения, чувствует то же самое. — Твой отец, конечно, согласится на предложение Джанг Лея… Как мне лично видится, он хочет убрать тебя от твоего брата и выдать замуж не только из-за своих убеждений, но и для того, чтобы не дать тебе угробить все, чего он добивался все эти годы для Ичиро. — Джун не издала ни звука. — Ичиро — папин мальчик. Андо учил его быть идеальным сыном, — если надо, он без вопросов сделает всё, что тот просит. Уверена, твой брат изо всех сил старается убедить себя, что его чувства к тебе ошибка. Он знает, какая на нам лежит ответственность и не хочет подводить отца, и в то же время думает о последствиях не только для себя, но и для тебя. Ты же о них не думаешь. Если кто всё и испортит, то это ты, Джун. Тебе все равно, что будет. Ты его любишь, и тебе этого достаточно, чтобы погубить свою жизнь, разве я не права? Только ты забываешь, что заодно погубишь и его. Тебе кажется, что твоя любовь важнее, чем все остальное. Что оно стоит того, чтобы принести в жертву многое — свою судьбу, судьбы других людей. Поэтому Ичиро должен женится на Катан. Я понимаю, тебе больно от того, что вы не можете быть вместе…  — Не можем? — Ей было нелегко сознавать, что Шиота с легкостью читает её мысли.  — Нет, не можете. Если ты не хочешь сломать ему жизнь.         Джун сжала зубы.  — Если бы он захотел…  — Вот как? «Если бы захотел»? — Шиота грубо расхохоталась. — Ты слишком много требуешь от человека, который с рождения без родительского одобрения и шагу ступить не мог! — Джун по-прежнему молчала. — Дорогая моя, я скажу тебе, как все будет. Вам обоим придется столкнуться с кошмаром в виде порицания общества, и тебе, и Ичиро. В нынешние времена никто не посмотрит на инцест между родным братом и сестрой сквозь пальцы. Допустим, вы его переживете. Ты получишь свою свободу и волю делать, что вздумается, мужчину, которого любишь, и который любит тебя, и тебе всего этого достаточно, чтобы быть счастливой.         Правда была жесткой и жгучей — всё равно что плеснуть спирт на кровоточащую рану. Ей больше не хотелось продолжать этот разговор.   — А что получит он? Вы будете отвергнуты кланом и своей семьей. Ты-то переживешь это, но твой брат привязан к отцу с матерью. Для него это будет ударом, но он тебе этого никогда не покажет, чтобы не заставить тебя чувствовать свою вину. Ичиро любит  родителей и очень беспокоиться о вашей матери. Ты её презираешь, но Арисава не виновата в том, что не могла заботиться о вас так, как полагается матери. Воспитание Кирары повредило ей рассудок, и за годы лучше её рассудок яснее не становится. Вы не женитесь, только если не уедете за границу, где будете скрывать свою связь, и детей ты ему не родишь. Но важнее всего то, что твой брат не позволит себе разочаровать родителей.  — Разумеется. — солгала Джун, не став доказывать, что ради неё он бы плюнул на клан, и на ожидания, державшие его за горло, и на пресловутый долг.       Всё началось с того вечера, когда они ввалились домой посреди ночи после выпускного в колледже, пьяные и счастливые, наделав шуму в прихожей, и признался ей в чувствах. Серьезный, рассудительный, немногословный брат краснел как мальчишка, потупив взгляд в ботинки, не смея смотреть ей в глаза, до того боялся её реакции. В тот момент её переполнило чистейшим, будоражащим, непередаваемым восторгом, которое — чего греха таить?  — польстило самолюбию. Услышав её смех, он вскинулся с неверящим видом, после чего набросился на неё, припадая пылкими поцелуями её лицо и шею, прижимал её руки к своим щекам, шепча, как в горячечном бреду, слова любви. Это был самый замечательный день в её жизни — в один день она получила то, о чем мечтала долгие годы: прогнула упрямый, неумолимый нрав отца, добившись своего и закончила колледж, и мужчину, который ее боготворил.         При воспоминаниях на её губах заиграла улыбка, которая померкла, едва на их место пришел их разговор в библиотеке, который возвел между ними невидимый барьер. Однако этот же разговор дал ей понять, какую она имела над ним власть, возможно, большую, чем имел над ним их отец. Порой во время ужина в кругу семьи, Джун изнывала от злостного желания вскочить с места и поцеловать его при всех — не только чтобы у них не было другого выбора, кроме как быть вместе, и не было пути назад, но и для того, чтобы досадить отцу. Его совершенный, угодливый, безропотно следовавший его в воле наследник, чью жизнь он распланировал еще когда тот был в утробе, и готовил к тому, чтобы исполнять его амбиции, разрушит годы его трудов — ради кого? Его собственной дочери! О, он бы просто рехнулся! Рвал и метал, не зная, куда себя деть от ярости!  — И что бы вы мне посоветовали?  — Я не буду тебе ничего навязывать, Джун. Ты разумная девушка, и знаешь, как следует поступить. Мои советы, да и ничьи другие, тебе не нужны. — Шиота хмыкнула. — Твоя бабка Кирара, Джун, была безумной. Безумной и злобной, это уж верно. Настоящей мегерой. Когда она умерла, это были самые молчаливые похороны из всех, на которых я была — никто не мог сказать про нее ни одного хорошего слова, даже её муж и отец, Кияма. Ну да, что уж там, по ней никто не горевал. Все её служанки в тот день потихоньку курили благовония в знак великой радости. Мать Кирары к тому времени уже давным-давно лежала в земле, но и той вряд ли бы это удалось… Но, тут надо сказать, им от него порядочно доставалось. Отец говорил, что тот измывался над ними как только мог, когда они делали что-то предосудительное или не соответствующее его ожиданиям — в его понимании они не существовали без него. Им всё время приходилось доказывать, что они достойны быть его имени, носить гордую фамилию Йонебаяши, что эту привилегию надо, мол, заслужить. Но с моей тёткой дед обходился жестче всех. — Шиота взяла у неё сигарету. — Помню, как-то раз ото-сан обмолвился, что Кирара рассказывала ему, будто по ночам их отец приходит к ней в комнату и творит с ней всякое. О том, как она не отрывала взгляда от потолка до тех пор, пока тот не закончит и не уйдет. Отец знал, что это ложь, Кирара была психопаткой и лгуньей, но сам факт.  — Тогда зачем?… — Потому что ненавидела его и хотела заставить всех его ненавидеть. Как ты.  — Я бы никогда не сказала, что мой отец… делает со мной что-то подобное. — выдавила Джун; Шиота видела, как ей стало не по себе.  — Знаю. — вытащив из тамото сигареты, Шиота встряхнула пачку, выбивая одну. — Ты бы его не оговорила, потому что в глубине души его любишь.        Она так это сказала, словно знала, о чем говорила. Джун, вопросительно изогнув бровь, посмотрела ей в лицо. — Поэтому Кирара больше всех ненавидела Умму. Умма, в отличие от твоей бабки, поняла, как заслужить его любовь. Она была тем, что он хотел видеть в своих детях — целеустремленность, амбиции, безжалостность, готовность пожертвовать личным счастьем ради чего-то большего. Он хотел вырастить кого-то равного себе. Для Киямы идеальным ребёнком был тот, кто посмел бы свалить его, чтобы занять его место, а не клянчил у него отцовскую любовь. Если ты соответствуешь образу в чьей-то голове, будешь тем, что хотят видеть в тебе первую очередь, это не значит, что тебя полюбят. Но тебя будут слушать. И слушаться. Понимаешь, что я хочу сказать?       Шиота посмотрела в сторону содзу, где сидели Юкио и Рика, а между ними расположился Мареношин, рассматривающий пустотелое коромысло, в которое через находящийся сверху жёлоб поступала вода. Они чем-то разговаривали. Воспитанница вертела в руках динозавра из бумаги, которого подарил ей сын  — Скоро твоему отцу придется туго. Гирей собирается занять его место в «Аомори». Не хочу тебя ни к чему принуждать, но на твоем твоем месте я бы подумала о том, что для тебя сейчас важнее.         Джун какое-то время стояла с лицом, на котором не было лица, по-крайней мере той силы и решимости, огонь которых горел в её глазах и освещал его черты. Из-за того, что он поблек, оно выглядело иначе, будто вмиг постаревшим. Ощущение было такое, словно в ней отказала пружина, как в часах, у которых перекрутили завод.         Попрощавшись с ней поклоном, Джун ушла. Шиота повела взглядом, провожая её. Джун не будет следовать родительской воле, если её исполнение идёт за цену её свободы. Но ради благополучия тех, кто ей дорог, сделает что нужно.         Шиота подошла к содзу. Склонившись к курчавой, согретой солнцем макушке сына, она прижалась к ней губами, и почувствовала, как у неё сжимается нутро. Шини потянул к ней ручки, и она взяла его на руки. Он не был таким ласковым, как другие дети, таким, как ей бы того хотелось, поэтому, когда он хотел обнять её, она его не торопила. Обнимать сына Шиота могла бесконечно, и чем больше прижимала его к себе, тем больше любви к нему испытывала, хотя иногда казалось, что больше уже некуда.          Шиота перехватила взгляд воспитанницы. Рика сразу же отвела его в сторону, но ей удалось поймать в нём тоску и зависть. Сначала она решила, что ей привиделось, пускай они и были уж очень заметны, но потом вспомнила, что у неё умерла мать. Что должен ощущать ребёнок, оставшийся сиротой в восемь лет? Дитя, выброшенное в воды огромного враждебного мира из лодчонки детства. Вполне резонно, что ей будет не хватать материнской ласки.  — Рика, ты не будешь против, если мы с тобой немного прогуляемся?        «Прогуляемся?» — недоуменно думает она, чувствуя, как внутри поднимаются и наслаиваются разные эмоции: слой непонимания, слой раздражения, слой опасливости. Ей не хотелось идти, но ослушаться не могла.  — Да, госпожа, — Рика  заставила себя поклониться таким же почтительным образом, как поклонилась бы любому взрослому.         Отпустив сына и передав его в руки своей служанки, Шиота повела её в ро-дзи, раскинутый за усадьбой.  — Очень жаль, что мой племянник не отпустил тебя к нам в Уракамэ.       Воспитанница посмотрела на неё. Глаза её имели настороженное выражение, как у камышовой кошки, которая всегда начеку. Шиота уже видела этот неподвижный пытливый взгляд — взгляд того, кто привык угадывать мысли, и задержалась своим на её узком, резком лице, состоящем из острых углов и линий. Из таких (примером тому была Умма), не вырастают раскрасавицы, но созревают в тот тип женщин, которые одним плавным жестом, одним поворотом головы, медленным взглядом овладевают пространством и при этом остаются спокойно стоять в центре водоворота, словно не сознавая силы притяжения, с которой они поглощают людские души.         Рика не стала в чем-то убеждать Шиоту, как Сумире, потому как не хотела упоминать Гирей-сана.  — Ваша служанка была настойчивой, — после паузы пробормотала она.  — Сумире тебе грубила?  — Нет. Но её не очень порадовало, что я отказалась от вашего приглашения. Будто я вас оскорбила. Но я не хотела вас обидеть. — сказала Рика, и следом добавила: — Я хочу сказать… Шиота-сан, вы мне ничем не обязаны. Я рада, что оказалась рядом, и мне удалось вытащить вашего сына из воды. Если бы он утонул, это было бы трагедией. Он жив и здоров, и это главное.  — А если бы утонула ты, разве это не было бы трагедией?         Рика призадумалась над вопросом. А ведь ей и в голову не приходило представить, что было бы, если бы она умерла. Было бы это трагедией?        Нет.        В тот момент, когда, очертя голову, она бросилась в пруд спасать мальчика с весьма невеликим шансами на успех скорее всего, где-то у неё в подкорке уже сидели эти мысли. Конечно, все бы переполошились, достав её мёртвое тело из озера, всё-таки, как никак, умер ребенок, но давайте по-честному: кто и вправду бы опечалилая, если бы она умерла? Ну, Такахаси (наверное). Пожалуй, огорчились бы Сейширо-сан и Морена. Хиде, Тецуро и Юи с Авасе, если бы вообще узнали о её смерти. Ренджи? Вряд ли. По-крайней мере, что-то было не видно, чтобы он особо огорчился смертью других своих племянников. И всё. Если бы она утонула, то очень скоро все позабыли бы о её жертве, как о несчастном случае, и о ней самой. Если бы умерла, через год никто бы о ней уже и не вспомнил. Богу известно, что никто. Смерть её осталась бы незаметной, люди не обращают внимания на смерть мошки. — Почему ты побежала за помощью?  — Вы что… — Ей даже захотелось засмеяться. — И бросить ребёнка? Если бы я убежала за помощью, Мареношин бы захлебнулся и утонул. Неужели бы вы сами так поступили?  — Я взрослая, а ты ребенок.  — Разве это важно?         Шиота не сразу нашлась с ответом. — Вполне естественно, что ты могла испугаться и убежать.   — Шиота-сан, простите, но я совсем не понимаю, что вы хотите от меня услышать.  — Я лишь пытаюсь понять твой выбор.  — Его так сложно понять? — досадливо цыкнула Рика. Её драгоценный сын жив, что ей ещё надо?  Допрашивает её так, словно подозревает какие-то корыстные мотивы. Она давно заметила, что Йонебаяши как будто не понимают тех, кто делают добро просто ради добра. — Пожалуйста, извините, госпожа. Это было грубо.  — Не извиняйся, — сказала Шиота  с улыбкой, как будто бы даже искренней. — Это мне следует попросить у тебя прощения. С моей стороны было невежливо приглашать тебя, а потом посылать за ответом служанку. Порой моя Сумире бывает резковата в общении, но я уверена, она точно не желала тебе ничего плохого... Я надеялась, что в Уракаме у меня будет возможность отблагодарить тебя как должно за твою самоотверженность, потому что ты этого заслуживаешь… — резко замолчав, Шиота устремила взор на старый фонарь, освещающий дорожку в вечерние и ночные часы, и камень-колодец у тясицу. — Не могу избавиться от вины за то, что меня не было в этот момент рядом с ним. Пока я была во дворце, Юкио гуляла  с ним по саду и отвлеклась буквально на минуту. Я могла бы сказать, что ее невнимательность чуть не стоила жизни моему мальчику, ведь это она упустила из виду, как он убежал. Но это не её ошибка, а моя. Зная, что Мареношин не такой, как другие дети, я не должна была отпускать его от себя. Я бы и глазом моргнуть не успела, как потеряла бы его… за мгновение ока. Я каждый день думаю об ошибках, которые совершаю как мать, но хуже этой пока что не было. Уверенности в том, что ради тебя или твоего ребёнка кто-то рискнет своей жизнью нет даже в  собственной семье, что уж говорить о том, кого не знаешь, и тем более если это ребёнок. Не знаю, как относится к тому, что моего ребёнка спас другой ребёнок. Ты смелая девочка.          Откровение Шиоты выбило её из колеи. Заколебавшись, Рика потерялась с ответом, и просто кивнула, посчитав невежливым проигнорировать похвалу, однако сама не считала, что отличилась храбростью. «Слабоумие и отвага» — сказал бы Нацуки. Рика думала, что ей руководило понимание безвыходности ситуации, притупивший инстинкт самосохранения, который, как у всех детей в этом возрасте, и без того слабоват, а ужас от того, что на её глазах вот-вот умрёт ребёнок, и вовсе вышиб из головы все мозги. Однако проблема гораздо глубже, чем кажется на первый взгляд: люди, способные принимать непростые решения в чрезвычайных ситуациях, либо прошли хорошую подготовку для этого, либо сами пережили что-то похожее в прошлом.  — Ты действительно собираешься стать королевским гвардейцем?        Остановившись, воспитанница выпрямила спину и повернулась к ней. На какое-то мгновение в ней вдруг проявились взрослые, поразительно взрослые гордость и достоинство.  — Я знаю, что по мне этого не видно, но я способна на больше, чем вы думаете.  — У меня нет сомнений в том, что твой потенциал превосходит то, что думают люди, глядя на тебя. И в этом ты напоминаешь мне Умму. С первого дня её появления в нашей семье было ясно, что несмотря на свое положение и происхождение, она знает себе цену и прямо заявила о том, что будет королевой. В те времена услышать подобные слова от нищей девушки без рода было чем-то неслыханным. Помню, как мой дед Кияма рассмеялся ей в лицо и сказал, что это самая смешная шутка, которую он слышал. Тогда все над ней смеялись. Никто не верил, что ей это удастся. Однажды я спросила, как у неё получилось не потерять силу духа и веру в себя. Знаешь, что ответила мне Умма? «Я знала, что смогу снести голову своей судьбе». — изрекла Шиота, так, будто передавала ей какое-то тайное знание. — Ты понимаешь, что это значит?  — Вроде бы, понимаю. — проговорила Рика не совсем уверенно. Умма была примером редчайшего случая того, как судьба преклонила голову перед тем, кого вела, а не наоборот. Рика могла себе представить несгибаемую, упрямую, живущего наперекор судьбе молодую девушку, которая шла вперёд, к своей цели. Хотелось бы думать, что и у неё так получится.  — Тебе понравилось представление кабуки на свадьбе? — внезапно спросила Шиота.  — Да, госпожа. Я никогда раньше не видела выступление кабуки, но мне понравилось. — пауза. — Это было красиво.        Представление было поставлено по «Повесть о Гэндзи», одному из самых известных мировых произведений.  Мурасаки Сикибу жеманным церемонным языком рассказчика повествует, как пользуясь своим положением, красотой и природным обаянием, внебрачный сын императора без разбора охмуряет всех попадающихся ему придворных дам. Стоило отдать принцу Гэндзи должное, он был надежным и заботливым  спутником для каждой из них, выступая не только как их любовник, но и как благородный покровитель, но сам, увы, наступил на свои же грабли, когда узнал в конце жизни, что его возлюбленная ему неверна.         «Щекотливо, однако, а?» — прошептал ей на ухо Церидних, когда труппа оннагата приветствовала гостей перед началом выступления. Шиота усмехнулась. То, что на свадьбе короля труппа кабуки выступала с любимой постановкой его первой жены «тонко» намекало на то, кто в Хойгоджо-но-мия главная королева-консорт.         Рика гадала, к чему был задан вопрос, пока Шиота не сказала:  — Королева Умма и король Насуби большие поклонники кабуки. Королевская семья спонсирует самую крупную школу театра в Тансене, под их покровительством находятся немало известных и уважаемых оннагата. На следующей неделе в театре Нанива-дза будет постановка. Королева хочет познакомиться с тобой лично и попросила меня взять тебя с собой.         Дыхание у неё сбилось. Она остолбенела, потеряв дар речи. Ей послышалось? Ведь послышалось, да?  — О, — выдавила Рика, когда к ней вернулась способность говорить. — Это… такая честь.        Она попыталась сказать это так, чтобы её голос не звучал недоверчиво, но ей  не удалось.  — Что-то не так? — Шиота взглянула на неё, приподняв бровь, — Ты думаешь, я тебя обманываю?  — Нет, я… — она жевала слова. — Просто я не могу поверить… С чего бы Её Величество захотела познакомиться со мной?  — Умма интересуется судьбой всех воспитанников из Шинкогёку.   — И каждый удостаивается аудиенции с ней. — пробормотала Рика себе под нос, уверенная, что тот не услышит, но Шиота услышала. На её лицо собиралось проступить какое-то выражение, в нем появился отзвук чего-то очень похожего на смятение. — Простите… Вы, наверное, теперь думаете, что я неблагодарная.  — Нет, Рика, я так не думаю. — ответила Шиота, взмахнув веером, и благожелательно улыбнулась. — И всё-таки, в чем дело? Ты не хочешь встретиться с королевой Уммой? Уверяю, тебе нечего бояться. Я буду тебя сопровождать.         Шиота неотрывно смотрела на неё своими синими глазами, и смотрела, как ей показалось, поощрительно, но Рика разнервничалась только сильнее от того, что ничего не понимала. Всё было так сложно. В голове была какая-то глупость вроде того, что Канае с ума сойдет от зависти, когда узнает о встрече с королевой. Какое ей сейчас дело до Канае? Как быть? Она безуспешно пыталась собрать мысли в кучу. Что же сказать Гирей-сану? Ему надо сказать. От него нельзя ничего утаивать, ему нельзя врать — это всё равно что кусать руку, которая тебя кормит. Он позволит ей пойти? Вряд ли... Но это же королева. Даже могущественные кугэ не могут идти наперекор королевской семье… С иной стороны, а правда ли Её Величество желает с ней знакомство? Звучало уж слишком фантастически. Но с чего бы Шиоте врать?         С растущим беспокойством, ковыряя ноготь, Рика ощущала, как сердце в груди забилось чаще. Что же это такое. О чем она думает. Ей даже говорить с Шиотой не следует, не то что стоять и рассуждать, как бы уговорить Гирей-сана. Почему эта женщина вообще проявляет к ней столько внимания? Какое ей до неё дело?  — Мне нужно спросить разрешение у Гирей-сана.         На лице Шиоты застыло выражение... Рика вряд ли могла бы описать его, но ей сразу стало нехорошо. У неё под кожей словно прошла какая-то рябь, от которого черты на миг перекосились в гримасу, по сравнению с которой маски о’ни выглядели совершенно добродушно.  — Не думаю, что у него хватит наглости проигнорировать желание Её Величества. — Да, но… Всё равно я обязана… — Рика изо всех сил пыталась говорить недрогнувшим голосом.  — Гирей-сан решает, что я могу и чего я не могу, потому что я воспитанница вашего клана, а он его глава. Он хочет, чтобы я с уважением относилась к его воле.         Рика стояла, приоткрыв рот.   Отвернувшись от неё, женщина вытащила веер, заткнутый под обимия, раскрыла его с таким же звуком, с каким отсекали в давние времена головы с плеч и постояла какое-то время, обмахивая им лицо, а к тому времени, когда обернулась, видимо, успела овладеть собой. Теперь Рика ощущала на себе взгляд Шиоты, но не хотела встречаться с ней глазами. — Ответь мне честно, Рика — ты боишься его?        Она почувствовала, как на секунду предательски перехватило горло.  — Шиота-сан, у меня вся семья мертва, а дядя он... Никто не даст того, чего хотели бы для меня мама и братья, кроме вашего клана. Я говорила об этом Сумире-сан.. — Не сомневайся, Сумире, мне всё передала. — прервала её Шиота. — Гирей что-то говорил тебе про меня, ведь так?         Шиота смотрела на неё уже в упор. Загнанная в угол, Рика ощущала как горло перекрывает ком, как в груди растёт напряжение, ширясь, подобно шару, который вот-вот лопнет.   — Послушай, Рика. Я вижу, как ты на меня смотришь, и поэтому догадываюсь, что тебе влили в уши, но поверь, я не желаю тебе зла. Я хочу тебя уберечь...  — Почему я должна вам верить? — выпалила Рика. Её лицо сделалось пунцовым, руки сжались в кулаки. — Если бы вы хотели мне добра, то не заставили бы молчать о том, что случилось с вашим сыном! Что мне ваша благодарность?! Я бы смогла оправдаться, а вместо этого стала изгоем! Вы относитесь ко мне как… как к какой-то собаке… бросаете мне кость и ждете, что я буду делать, что вы скажете… я не понимаю зачем. Если ваша доброта это подачки, то мне они не нужны. Гирей-сан всё знает Он предупреждал мне держаться от вас подальше, потому что вам нельзя доверять.         Выведенная из равновесия, Шиота несколько секунд немигающим взором смотрела ей в лицо. Рику ошеломил её взгляд, в котором, при упоминании племянника, всколыхнулась ненависть, страшная, черная, как ночь.  — Вот оно как? И почему же?   — Потому что вы желаете ему смерти! — от негодования, от беспомощности, от страха — от всего сразу, Рика потеряла соображение, потому что иначе бы ни за что не сказала это вслух.  — Что ж… — натянутым голосом произнесла Шиота. Её тон переменился, но она не казалась смешавшейся, будто была готова к тому, что прозвучит нечто подобное. — Гирей случайно не упоминал, из-за чего умер мой брат? Или он не счёл нужным упоминать о подлейшем вероломстве? Убийство главы клана и грехе отцеубийцы.         Её как обухом по голове ударили. Разум был захвачен в удушающий клинч. — Вы лжете. — выговорила Рика, чувствуя нервную дрожь в животе и в руках, и замотала головой. Вся кожа на теле покрылась безобразным холодным липким потом. — Вы лжете! Зачем вы все говорите?!  — Рика… — Перестаньте! Перестаньте сейчас же! Прекратите говорить эти вещи! Вы лжете! Вы его ненавидете, потому что сами всегда хотели быть главой клана! Я знаю, вы желаете ему смерти, вы пытались его убить!         Это была неслыханная дерзость, просто неописуемая — обвинить члена высшей касты в том, что он совершил преступление, чуть ли не в убийстве. Шиота побледнела, а потом побагровела, глаза её сузились.  — По всей видимости, мой племянник забил тебе голову больше, чем я предполагала. — проговаривает Шиота сквозь зубы. Но в её голосе не звучала злоба — только бессильная ярость. — Он лгун, Рика. Он больной человек, гнилой до самого нутра — себялюбивый, изворотливый, гнусный, бездушный без капли стыда…  — Не говорите так о Гирей-сане! Он не заслуживает ваших ужасных слов!  — О да, ты права. — выплевывает Йонебаяши. — Мои слова — меньшее, что заслуживает это отродье!         Шиота сделала к ней шаг. Рика попятилась от неё, будто прикоснувшись к чему-то обжигающе горячему.        Она не помнила, как ноги уносили её прочь от Шиоты, как бежала из родзи, куда глаза глядят, прочь от её ненависти, пока с размаху не налетела на Джун.  — Пожалуйста, скажите, когда мы поедем обратно? Когда Ичиро-сан за нами вернется? — задыхаясь, выпалила Рика, пытаясь унять в теле дрожь.  — Что?… Ичиро? — Джун выглядела сбитой с толку; она напоминала слегка взъерошенную морскую птицу, которую ветром снесло с курса. — Что случилось? — Джун-сан!…        Сзади послышался шум шуршащего гравия, и на по подъездную дорожку въехала машина. Услышав его, Рика, думая, что это Ичиро вернулся, обернулась.         Это был не «Бугатти». Это была незнакомая машина, чёрный внедорожник с тонированными стёклами. Сердце у неё ухнуло вниз, но буквально на какие-то секунды, а потом снова подскочило, когда со стороны пассажирских сидений, вслед за Араем Киндай, из внедорожника вышел глава.          Позабыв обо всяком приличии, Рика побежала к нему, притормозив в последнюю секунду, чтобы не врезаться в него и не сбить его с ног.  — Гирей-сан!  — Рика? — его брови взметнулись над оправой очков, в голосе звучало неподдельное удивление. — Ты что здесь делаешь?  — Пожалуйста, отвезите меня обратно!         Гирей посмотрел на неё. Её тело дрожало, лицо покрыто пятнами, будто ей надавали пощечин, но больше всего бросался в глаза — полный ужаса взгляд.  — Тихо, тихо, голубка, ну-ка, тш-шш… — он коснулся ладонью её затылка, притянул к себе, погладил, успокаивая; она наглухо вжалась в его бок, намертво вцепилась в него, будто если отпустит, её утащат за ноги ёкаи. Гирей видел, как у неё трясутся руки, как умоляюще смотрит на машину за его спиной. — В чём дело? Что с тобой?  Кто тебя так напугал?         Должно быть, в голове у неё черт знает что творилось, так как единственное, о чем Рика подумала, это что его светло-серый костюм как будто светился при закатном солнце.   — А… — раздался голос над головой. — Кажется, я понял, в чем дело.        Когда Рика, повернув голову, увидела Шиоту, её парализовал страх. У женщины тяжело вздымалась грудь, губы сжаты, сухие блестящие глаза смотрят в их сторону. К ней подошли Юкио с Мареношином на руках и Хиромацу. Служанка выглядела перепуганной и отступила назад, заходя за мужчину. В чертах лица телохранителя Шиоты застыла смертельная неподвижность. При виде главы уголки его рта дёрнулись вниз, придавая ему то ли враждебное, то ли презрительное выражение.         Рика открыла рот, но Гирей предостерегающе покачал головой и приложил палец к губам, что было расценено ей как веление закрыть его и не вмешиваться.  — Здравствуй, тётя.  — Изволь обращаться к госпоже Шиота-сама или Её светлость. — осадил  мужчина.  — Нет, Хиромацу. — проговорила Шиота, оставаясь неподвижной. — Это мы должны высказывать свое уважение. Все-таки перед нами глава нашего рода, Гирей-сама.          Жесткий голос Шиоты сжал эти слова в комок и швырнул их ему в лицо. — Отрадно слышать, что вы помните об этом. Я беспокоился, при вас ли ещё ваш рассудок. — изрек Гирей. — Помню, как он помутился в ту ночь, когда умер отец… Вы столь безжалостно набросились на меня, что на мгновение я решил, что вы от горя сошли с ума.         Хиромацу задохнулся от гнева, оскорбленный прозвучавшей репликой, но на лице Шиоты не дернулся ни один мускул. То была не иначе как провокация, рассчитанная на то, что её вспыльчивость пошатнет  самообладание, вывести её на эмоции.  — Благодарю за беспокойство, я в здравом уме.  — Шиота-сама, прошу вас, пойдемте… — пробормотала Юкио, в её интонациях слышались увещевание и просьба.         Гирей взглянул на Мареношина на руках у служанки. Мальчик держался спокойно, а его лицо излучало скорее удивление, чем страх — конечно, он ничего не понимал из происходящего. Заметив его взгляд, Шиота шевельнула ладонью, и Юкио передала ей сына.        За спиной главы клана Рика следила за ними. Арай Киндай, все это время хранивший безмолвие, стоял, бесстрастно переводя свои блеклые серые глаза с Гирея на Шиоту, судя по виду, даже не желая вникать в то, что происходит, и в этот момент из усадьбы вышел его отец, Обата.        Выглядел он старше своих лет не из-за старости, а из-за изможденного вида: бледный и худой, он двигался, тяжело опираясь на трость, другой рукой держась за локоть слуги. Казалось, каждый шаг давался ему с неимоверным трудом.  — Гирей-сама! Какой приятный сюрприз. Что же вы нас не предупредили, что приедете? — он повернулся к среднему сыну, — Арай, сынок, пойди скажи, чтобы накрыли стол еще на одного, у нас гость.  — Благодарю вас за приглашение, Обата-сан, но боюсь, сегодня у меня никак не получится остаться. — ответил ему глава, а сам не сводил глаз с Мареношина.  — Как жаль. — с оттенком разочарования в голосе сказал Обата. — Точно не сможете? Сегодня приготовили утку.  — Прошу меня извинить, но нет, к сожалению, нет.        Стояло такое тяжелое, густое, подавляющее напряжение, что его, казалось, можно было такое потрогать руками. Ее взгляд нашел Шиоту. Лицо её превратилось в застывшую безжалостную маску, глаза её смотрели на своего племянника так, что если бы у той была способность испепелять взглядом, от него не осталось бы и горстки пепла. Рика содрогнулась. Сначала она была зла, потом напугана, а сейчас, сбитая с толку, запуталась в происходящем. — Гирей-сан.       Рика чувствовала, что он сдерживает какую-то эмоцию, очень похожую на злость, что это только вопрос времени — она чуяла её в воздухе. Глава смотрел на Шиоту. Долго смотрел, прежде, чем обратился к главе клана Киндай — его голос был спокоен и ровен: — Всего доброго, господин Обата.        Шиота не сдвинулась с места. Хиромацу, хмурясь, глядел в висок своей госпожи, как будто пытался прочесть мысли, спрятанные за сереброволосым скальпом.        Шиота смотрела, как Гирей, развернувшись, протянул руку в сторону воспитанницы, привлек её к себе и направился с ней в сторону припаркованной машины.