Чудесное выживание

РОКОВОЙ УДАР Танк Оберлейтенанта Повихи Штрассер уверенно вёл колонну вперёд, гусеницы хрустели под обломками асфальта. Дорога была пуста, но чувство тревоги не покидало экипаж. Ландшафт вокруг будто бы предчувствовал надвигающуюся катастрофу. С каждым метром к кратеру метеорита воздух становился напряжённее, а в кабине танка нарастало беспокойство. — Чувствуете этот запах? — прервал тишину Карл, сидящий за пулемётом. — Как будто что-то горелое… или металл. — Это просто пыль, — отозвался Герман, пытаясь скрыть страх. Но его дрожащий голос выдавал тревогу. — Давай не выдумывай. — Пыль не заставляет кожу чесаться. Это место мне не нравится. Повиха, не отрывая глаз от дороги, нахмурилась. Страх экипажа распространялся, как инфекция. Нужно было успокоить их, прежде чем они совсем утратят уверенность. — Возьмите себя в руки, — резко бросила она, не оборачиваясь. — выключайте рацию если собираетесь сопли развозить. В это мгновение они приблизились к самому кратеру. Метеорит лежал в центре выжженной, покорёженной земли — его тёмная, мерцающая поверхность выглядела неправдоподобно. Он будто впитывал свет и тепло, напоминая чёрное зеркало, спрятавшее в себе что-то чуждое. — Что это? — прошептал Карл, широко раскрытыми глазами всматриваясь в странный объект. — Это точно не завод. Герман, стараясь шутить, но сдавленно: — Может, это какая-то секретная французская бомба? Но прежде чем кто-то успел ответить, раздался резкий металлический скрежет — танк въехал в кратер на высокой скорости, и его передняя часть врезалась прямо в метеорит. В этот же момент противотанковая пушка партизан выстрелила. Выстрел прозвучал, и снаряд на полной скорости влетел в корпус в ту же секунду, как она ударилась о поверхность метеорита. Раздался чудовищный взрыв и всё кануло в темноту. Казалось, что снаружи по небу летели птицы. Чёрные широкие крылья рассекали багровеющее закатное небо, изрезанное тёмными дымовыми полосами и золотом перистых облаков. И если бы не оглушающий звук выстрела и рёв мотора, Они решил бы, что это действительно были птицы. Небо. Недостижимое небо, казалось, стало самым обычным матовым полотном. Подняв руку перед собой, Повиха увидела, что она в крови. Красная и густая, она капала с пальцев вниз, прямо на лицо. Тёплая, мягкая — она напоминала начало летнего дождя. Повиха взглянула на свой живот: из него торчал массивный железный прут, но она его совсем не чувствовал, как и то, насколько быстро и живо кровь вытекала из этой страшной раны, унося стремительным потоком и жизнь. Как и не чувствовал себя. Реальность казалась нарисованной картинкой. Небо. Было только небесное полотно которого она не могла видеть. Земля чуть вздрагивала. Вместе с ней и воздух. Ни звука. Только ощущения тела. Рука бессильно упала на ручник, а вид внутрь танка давал о себе знать с первого взгляда. Серо-зелёная чешуя поблёскивала в последних проблемах жизни, что стремилось поскорее скрыться за внутрь танка. Повихе уже было плевать, что произойдёт с ней погибнет или возьмут в плен. Но ей хотелось видеть небо. Это красное-красное небо, залитое золотом полупрозрачных облаков. Ничего больше. Ничего больше у неё не было. Но сил держать веки раскрытыми, жадно поглощать всё то последнее, что ей суждено было увидеть, у неё не осталось. Всё плыло. Её будто окунули в озеро и заставили глядеть на всё, что осталось вокруг, сквозь толщу воды. Веки медленно опускались. Становилось темнее. Все смешалось в одно. Сознание потерялось во мраке. Оно убегало за остатками света. Быстрее и быстрее.    Осталась лишь тьма. Звенящее безмолвие. Абсолютное ничто. Эхо, похожее на вой ветра в безмолвной ночи, но постепенно приобретающее очертания и мотивы. Нотки голосов, знакомых. А может, и нет. Говорящих о чём-то важном. А может, и нет. Тьма перед глазами растворялась, будто бы на чёрное полотно капали дешёвый растворитель, и уродливые бесформенные пятна растекались, становясь всё больше. Цвет их был едва понятен: волна за волной сияла не то зелёным, не то красным светом, обращаясь во что-то раздражающее и колючее, вынуждающее открыть глаза. Но для этого не было ни сил, ни желания. Где-то в центре всей уродливой картины сконцентрировалась боль, скрипящая мерцающими полосами. За ними следовал звон. Сначала тихий, потом всё громче и громче. Это напоминало звуки ударов гаечным ключём по броне танка. Грохот, за которым была мрачная пустота, в которую заглянуть страшно, но так любопытно. Яркая вспышка вынудила Повиху распахнуть веки. Повернув голову на бок, она увидела такие же обшарпанные стены, соответствующие своим видом потолку. С обеих сторон и спереди виднелись больничные койки, очевидно, с больными на них, так как до ушей Повихи стали доходить стоны, вопли, плач и какие-то слова, смысл которых она всё ещё не могла в полной мере осознать.  Она снова установилась вялым взглядом на потолок и вытянул левую руку перед собой. Она вся была замотана бинтами, сквозь которые уже сочилось что-то красное, розовое и жёлтое. Боль была, и её осознать было проще, чем происходящее вокруг. Невыносимое жжение быстро возвращало в реальность и отрезвляло сознание, давая понять ему — она ещё жива.    Тут же Повиха вспомнила, кто она и что он тут делает.       Повиха Штрассерина. Лейтенант 6-го отряда, входящего в состав 3-ей роты и далее 11-ой дивизии, выполняла приказ о подавлении мятежа.   Приложив огромные усилия и преодолевая жгучую боль во всём теле, она поднялась. Тут же послышались крики засуетившейся медсестры. Она мигом куда-то выбежала, а потом вслед за ней заскочили военные. Одиннадцать офицеров в форме окружили койку Повихи и с выпученными глазами разглядывали эту забинтованную с ног до головы живую мумию.    — Это ж как так, всё-таки выжила…       Этот скрипучий низкий голос она признала сразу: генерал Льюис Корф, рыжий с голубыми глазами и телом, напоминающим старика. Лицо мимика со шрамами, изрядно подражающая людской, выражала тревогу, смятение и удивление.       — Сама в шоке… — тихо прохрипела Повиха, пустыми глазами глядя на забинтованные руки.       — Оставьте нас, — тихо, но жёстко приказал, разгоняя остальной офицерский состав, также отмахиваясь от медсестры, которая тут же скрылась из виду. Льюис осторожно присел на край кровати, тяжело вздохнул и заговорил, едва слышно бормоча себе под нос: — Мы нашли твой экипаж и подбитый танк… ты нашла нас… не знаю. Но после взрыва…       «Какого взрыва?» — подумала Повиха.    — …всё было в огне. В ней никто не должен был выжить. По словам преследующей вас группы, было попадание в корпус вашего танка от гаубицы. Многие думали, что вы будете мертвы. Она с недоумением глядела на него, который в свою очередь перебирал слова — После того как партизаны отступили в глубь Парижа, мы обыскали ваш танк, который почему-то был без повреждений. Мы сначала думали, что это глупости младшего состава, однако когда я лично приехал туда и увидел всё своими глазами, то я был в шоке от количество попаданий и осколков в ваш танк, вы не должны были выжить как и ваш экипаж с танком. Только когда вы в бреду стал произносить своё имя и номер отряда, мы с ужасом поняли. — на мгновение он замолчал, а потом бросил острый горящий взгляд на Повихи, — как вы выжили? Никто не смог! Даже те, кто успели бы сбежать! От них не осталось даже пятна! Ничего! А те, кто был подальше, так и они поджарились! Выжили только те, кто был совсем далеко...    Она меньше чем за минуту испытал шок, ужас, непонимание, отрицание и другие мерзкие, рвущие изнутри чувства. И правда, а почему они выжили?    Последнее, что она отчётливо запомнила, — это то, как её рядовой Карл был напуган и она что-то ей сказала, после чего всё было как в тумане, и вот она сидела здесь, слушая генерала Корфа. Никакого взрыва она вообще не помнила. Тем более такого, если верить описаниям генерала. Ответа на вопрос не нашлось. Она многозначительно промолчала, тоскливо и стыдливо отведя взгляд, ощутив сковывающее чувство вины за то, что они выжили.       — Где мой экипаж? — единственное, что она смогла из себя выдавить.

***

      По больнице и за её пределами разносились слухи, которые офицеры немедленно требовали опровергать и наказывать жестоко всякого, кто посмеет уверять в их достоверности. Она же, к сожалению, была вынуждена знать всю правду. Она сама отматывала бинты от своих конечностей и под ними обнаруживала, что ожоги не просто заживали, а стремительно стягивались, скрываясь за новой кожей. Слой за слоем. Она лежала, рассматривая потолок, пытаясь выстроить логическую цепочку событий. Но не оставляло ощущение, что всё произошедшее было чем-то большим, чем простое чудо спасения. Каждая клетка её тела болела и жгла, но с удивительной скоростью восстанавливалась. Она снова взглянула на свои руки: бинты уже начали отсыревать от крови, но под ними жуткие раны затягивались быстрее, чем это возможно. Это было... неправильно. Нереально. Тело как будто не её. Это пугало. — Чёрт… — прошептала она и медленно поднялась, несмотря на жуткую боль, словно проверяя пределы своей выносливости. Её взгляд задержался на отражении в зеркале на стене. То, что она увидела, заставило кровь стынуть в жилах. Взгляд был её, но лицо казалось чужим. Чистое, без единого шрама, будто заново сотворённое. Раньше её тело хранило следы прошлых битв, детских травм, а теперь всё было гладким, как будто она никогда не видела войны. Даже старый ожог на предплечье исчез. Но больше всего её поразили волосы — густые и блестящие, как в юности, хотя их обожгло огнём в бою. — Что со мной сделали? — пробормотала она. Вопрос висел в воздухе, словно вызов самой реальности. Она потрогала бинты на груди, сдёрнула их, и под ними открылась гладкая, будто новая кожа. Ни единого шрама, ни следа от серьёзной травмы, которая должна была убить её. Паника начала подниматься внутри неё, но она заставила себя взять себя в руки. Дверь тихо приоткрылась, и в палату вернулась медсестра. Вид её смущённого и даже немного испуганного лица говорил о многом. — Вам... уже лучше? — неуверенно спросила она, разглядывая Повиху, словно перед ней был не человек, а что-то непонятное. — Мой экипаж, — Повиха перебила её, с трудом удерживая голос от дрожи. — Где они? Где Карл, Герман? Сестра замялась. — Они… — начала она и, словно не решаясь сказать правду, добавила: — Прошу вас, полежите. Скоро придёт другой офицерский состав, они расскажут вам всё... Но этого было достаточно. Повиха поняла, что с её товарищами произошло что-то непоправимое. Но Повиха осталась невозмутимой. Вопросы и страхи нужно было отложить, хотя разум отчаянно искал объяснения. Она выпрямилась, почувствовав, как мышцы словно обретают незнакомую силу. — Я сама это выясню, — холодно бросила она медсестре и сделала шаг вперёд. — Подождите! Вам нельзя вставать, вы же... — сестра попыталась её остановить, но её хватка оказалась бессильной. Повиха оттолкнула её с пугающей лёгкостью и направилась к двери. Сердце билось с нарастающей тревогой, но в то же время в жилах пульсировала странная энергия, будто кто-то подарил ей новое тело. Она быстро миновала коридор, игнорируя окрики и растерянные взгляды персонала. На выходе из палаты она увидела двух солдат. Один попытался её остановить, выставив руку: — Оберлейтенант, вам приказано оставаться внутри! Не успел он закончить, как её рука резко взметнулась, и она отбросила его в сторону с неожиданной силой. Второй солдат отступил, видя, как его товарищ с удивлённым криком упал на пол, словно его ударил не человек, а буря. Повиха не обратила на это внимания — что-то внутри подсказывало ей, что она стала чем-то большим. И это пугало её сильнее всего. Пробежав по коридору, она выскочила на улицу. Глаза на мгновение заслепило дневным светом, но вскоре она различила контуры лагеря: несколько палаток, стоявшие рядом автомобили и солдаты, перетаскивающие ящики с оружием. Её взгляд метнулся в сторону штабной палатки — оттуда выходил генерал Льюис Корф. Его лицо мгновенно помрачнело, когда он заметил её. — Ты не должна быть на ногах! — прогремел его голос, но в нём сквозила не столько злость, сколько растерянность. — Где мой экипаж? — жёстко потребовала она ответа, подходя ближе. Корф на мгновение отвёл взгляд, будто искал, как подобрать слова. Это короткое молчание было худшим из ответов. Вы всё ещё находитесь на войне и в моём подчинении Оберлейтенант. За неподчинение вас могут отвести в трибунал а учитывая вашу способность к выживанию, доктор Менгеле будет крайне заинтересован во всём этом и если вы не хотите такой судьбы сейчас же возвращайтесь в палатку и ждите указаний. — Так точно — холодно бросила Повиха, проверяя, не кружится ли голова, но это было знакомым ощущением. Она прошла через куда худшее. Она начала возвращаться в свою палатку, под взором двух солдат которые её сопровождали. Её шаги были твёрдыми, как будто боль не существовала. Коридор показался бесконечно длинным, но шаги были лёгкими, будто внутри неё разгорался новый источник энергии. Повиха понимала, что её тело изменилось. Ещё вчера любое такое движение вызвало бы истощение, но теперь она двигалась так, как будто вновь обрела силы. Неизвестность нагнетала обстановку ещё больше. Вернувшись в палату, она просто лежала на кровати, скрестив руки на груди и глядела на всё тот же потолок с уродливыми размывами, периодически отвлекаясь на мигания всё той же полумёртвой лампочки, которую ей всё чаще хотелось вырвать вместе со шнуром и бросить в стену, наслаждаясь треском разбивающегося вдребезги стекла. На кровать кто-то присел. Она не сразу посмотрела на визитёра, и только после тяжелого вздоха женщины взгляд лениво скользнул в её сторону.  — Здравствуй, Манштейна… — тихо проговорил она, снова уведя взгляд наверх.   — Привет, Повиха. Смотрю, ты полностью поправилась.  — Если мои припадки можно назвать признаком полного выздоровления, то да, я здорова. Здоровее, чем была.  Красивая женщина в чёрной форме, которую носил высший офицерский состав SS, и с погонами маршала печально глядела на свою опустошённую и мрачную сестру. Она наклонилась ближе, чтобы осторожно погладить её ладонью по голове; длинные чёрные волнистые волосы соскользнули с плеч, выдаваясь вперёд и обрамляя изящное точёное лицо, белое, как луна, с глазами голубыми, как зимнее небо в ясный день. Тоска на её лице и дрожащие бледно-розовые губы раздражали Повиху: неужели она была настолько жалкой, что она склонилась в отчаянии перед ней? Она не просто её сестра — она маршал: её слабость и беспокойство, когда она была в форме, не укладывались у Повихи в голове. Да и в добавок ко всему, бросила все свои дела и примчалась в какой-то военный госпиталь на отшибе.— Чего тебе надо? — сквозь зубы недовольно процедила Повиха, стараясь скрыть все свои истинные чувства, убирая руку женщины от своей головы. Она снова печально вздохнула.   — Неужели я не могу навестить свою сестрёнку?  — Это сейчас не самое важное.    — Для меня это важно.     — Ну да, конечно… Иди давай уже отсюда, — отчеканил она так, будто перед ним отнюдь не маршал немецкой армии элитного подразделения.   Женщина покачала головой, уже перестав обижаться на её грубость и вообще хоть сколько-то удивляться ей в свой адрес. Офицерского, хотя бы символического, выговора с её стороны тоже не последовало.       — Не строй из себя ежа. Не надо мне грубить, и ты не поедешь в клинику.       — Я выздоровела? — с сарказмом поинтересовался она. — Или в штафбат за грубость против Генерала?       — Поначалу тебя хотели отправить на восточный фронт, теперь же я смогла договориться с руководством и теперь ты можешь отправиться домой, определим тебя как инструктора отряда курсантов танкистов. Врач пропишет тебе лекарства. Будешь лечиться дома. Придётся только иногда наведываться в районный диспансер. Думаю, ты справишься.       — Ладно диспансер... но с малышнёй возиться… Хочешь, чтобы я пустила себе пулю в лоб или сунула голову в петлю? Мне уже хватает своего собственного экипажа, который может быть жив, а я вместо того чтобы их искать, сижу в этой проклятой палате с абсолютной безысходностью, а ты мне говоришь обучать, какую-то малышню.   — Не говори глупостей. Когда-то ты была на их месте.       — Вот именно. Хорошо помню, какими тупоголовыми идиотами мы были. Разве станет нормальный человек по своей воле в армию идти? Ладно мы, немцы. У нас выбора нет: обязательный призыв. А комиссариаты? вассалы? Что им на гражданке не сидится? Идиоты...       Женщина удручённо потёрла лоб. Повиха никогда не отличалась покладистым и мягким характером. Хотя сейчас, к её небольшому удивлению, она реагировал вполне спокойно.       — Я тебя предупредила. Завтра тебя заберут и отправят в Мюнхен. На поле боя ты вряд ли попадёшь. Во всяком случае, я для этого сделаю всё возможное.       — Радость-то какая… Её сестра ушла, оставляя лишь след радости в тоскливой комнате, отбросив дурные мысли Повиха пыталась вспомнить последнюю цепочку событий... Мощная взрывная волна отбросила танк на несколько метров. Металл загнулся, как бумага, гусеницы оторвались, и броня раскололась, обнажив внутренности машины. Повиха ударилась головой о приборную панель, мгновенно потеряв ориентацию. В кабине всё заволокло дымом и искрами. — ЧТО ПРОИСХОДИТ?! — закричал Карл, хватаясь за голову. Его паника была оглушительной. Он пытался расстегнуть ремень безопасности, но дрожащие пальцы не слушались. — МЫ ГОРИМ?! СКАЖИ МНЕ, ЧТО МЫ НЕ ГОРИМ! — Спокойно! Карл, смотри на меня! — резко вмешалась Повиха, пытаясь успокоить его. Её собственное сердце колотилось, но она знала: если потеряет контроль, они погибнут. — Мы живы. Ты меня слышишь? Мы живы! Дыши, чёрт возьми! Карл задышал прерывисто, но кивнул, пытаясь унять панику. Герман сидел, прижав руку к раненой ноге, его лицо побелело от боли. — Моя нога… Чёрт, я не чувствую ноги, — пробормотал он, сквозь зубы сдерживая стоны. — Ч-что нам делать? Мы застряли? Повиха быстро осмотрела его рану. Осколок глубоко засел в бедре, кровь текла медленно, но угрожающе. Её пальцы дрожали, но она знала: если она растеряется, они не выберутся. — Всё под контролем, Герман. Держи это, — она сунула ему бинт и помогла затянуть его вокруг раны. — Карл, помоги ему, быстро. — Мы не выберемся… — Карл прижал руки к лицу, его плечи сотрясались от рыданий. — Мы все умрём здесь. Чёртова Франция... — Заткнись! — выкрикнула Повиха, резко разворачивая его лицом к себе. — Ты слышишь меня, Карл?. Соберись, солдат! Карл всхлипнул, но заставил себя успокоиться, глядя на серьёзное лицо Повихи. Она отпустила его и обернулась к Германа, который уже тихо сдерживал стоны, сцепив зубы. — Мы выберемся отсюда, — уверенно сказала она, как будто убеждая не только их, но и себя. Однако время работало против них. Сквозь завесу дыма и пыли послышались выстрелы — партизаны открыли огонь, решив добить уцелевших немцев. Пули свистели вокруг, ударяясь о броню и обломки танка. — Они идут! — закричал Карл, инстинктивно вскидывая пулемёт. Но от пережитого шока его пальцы ослабли, и оружие упало ему на колени. Она вытащила пистолет и через командирскую башню несколько раз выстрелила в сторону противника. Пули просвистели мимо, заставив партизан пригнуться, но те не прекращали наступать. Повиха понимала: их окружили. — Нам нужно уходить, сейчас же! — крикнула она Карлу и Герману. — Оставим танк, живыми мы нужнее. Карл, шатаясь, пытаясь поднять Германа под руку. Тот с трудом передвигал раненую ногу, но, превозмогая боль, сделал всё, чтобы не стать обузой, однако прилетевший снарядный выстрел не оставил им шансов, танк снова загорелся сгорая со всем экипажем. Повиха, прикрывая их, отстреливалась до последнего патрона. На мгновение наступила тишина. Но в этой тишине она все поняла: её экипаж мёртв а ей самой осталось недолго, последние лучи солнца покрывали подбитый танк, пока на той стороне выцеливали в корпус... Выстрел, и никаких следов жизни в танке больше не обнаруживались, думали французы смотря на то как горит танк вместе со всем экипажем который был внутри. Внезапно, от воспоминаний её вернула мед сестра, которая шагами кошки предупредила её обо всех процедурах, через которые она должна пройти для обследования. — Надеюсь, у остальных моих ребят, дела получше... Ночь была в самом разгаре, вокруг толпился народ. Ревущая музыка, раздававшаяся со всех сторон, заставляла землю под ногами дрожать и отзывалась резонансом в сердце. Свет, тянувшийся по всей площади, выхватывал из темноты фигуры собравшихся, озаряя лица развеселившихся, уже тайком подвыпивших воинов. По всей территории свободно колыхались немецкие знамёна. После обследований у Повихи должна была ощущаться лёгкость. И хоть усталость и вправду отступила, ей всё равно не покидало чувство, будто она идёт как в тумане. Застолье уже было приготовлено нарочно порхающими тут и там подавальщицами с заставленными едой блюдами в руках. Ожидалось, что весь нижний ярус Замка Трёх Отцов, двери которого были гостеприимно распахнуты, способен предоставить огромное пространство для пиршества и вместить по меньшей мере несколько сотен солдат. Но на деле его оказалось недостаточно. Ведь во Францию стекались всё больше немецких солдат. Замковой прислуги не хватало, поэтому почти каждый житель соседних домов волок на себе новые лавки, недостающие столы, посуду и припасённые — не иначе как именно на такой день — пивные бочонки. Всё это устанавливали под звёздным небом. И не было ни одного недовольного, кроме одной. — Мне нужно найти свой экипаж...