Глава 9. План

За ужином все только и делали, что интерисовались здоровьем Вики. — Слушайте, да нормально все со мной! — девушке надоело излишнее внимание от друзей, — Аня уже даже повязку сняла. Все хорошо. — Ну Слава Богу, — облегченно вздохнул Сергей, улыбнувшись. — Завтра встаем в четыре утра и идем на станцию, со сталкерами мы договорились, — сказал Паша. — А когда вы успели договориться? — поинтересовалась Романова. — Пока ты со Стрелком в одиночку дралась! — усмехнулся Леха. Сергей толкнул его в бок. — Не ну на самом деле, Вик, ты молодчина! Не побоялась сражаться одна, да еще и без нас, — Горелов пожал ей руку, — Не зря я тебя в школе драться учил! — Да я и без тебя прекрасно драться умею, Горелов, — улыбнулась девушка, доедая свой ужин.

***

Вика стояла, вжавшись лбом в шершавую кору дерева, слушая, как сзади жадно пощёлкивают угли в костре. Кругом висела гнетущая, режущая слух тишина, и она прижималась к стволу сильнее, ловя шум его пожухлой листвы — единственный живой звук в этом мёртвом царстве. Ни птицы, ни солнца. Только зона отчуждения. — Вика, ты прости меня ещё раз. Правда, жаль, — тихо, почти беззвучно произнёс Сергей, возникший за её спиной как призрак. — Ничего, — она пожала плечами, не оборачиваясь. Голос был плоским, выхолощенным. — Я уже не обижаюсь. Лёгкий ветерок, пахнущий дымом и холодной землёй, сорвал резинку с её волос. Она сняла её, и длинные, светло-пшеничные пряди рассыпались по плечам и ниже лопаток. Вика глубоко, с надрывом вдохнула, но кислорода не хватало, будто грудь сдавили обручем. — Нет, я вижу, с тобой что-то не так. Она медленно обернулась. Взгляд её, тяжёлый и оценивающий, скользнул по его лицу, задержался на губах. Кончиками пальцев она коснулась его щеки, прошлась по колючей щетине, ощущая её жёсткую текстуру под подушечками. Большой палец легонько провёл по нижней губе, влажной и тёплой. Её собственное тело отозвалось на прикосновение глухим, приятным жаром где-то в глубине живота. — Всё хорошо, — её губы растянулись в слабой, уставшей улыбке. — Побриться бы тебе, придурок мой хороший. — Времени всё нет, Вик. Он смотрел в её глаза — голубые, но не спокойные. Как бушующий океан в час перед штормом: вспененные волны синего, глубокая бездна фиолетового, вспышки стального. Вика неумело, почти нерешительно повела рукой по его скуле, шее, зацепила край чёрной хлопковой футболки и, оттянув её, приникла губами к левой ключице. Её поцелуй был лёгким, как дуновение, но следом пошли губы и зубы — она медленно, чувственно впилась в гладкую кожу его шеи, оставляя влажный, горячий след. Сергей вздохнул со стоном, взял её за подбородок и притянул к себе, жадно найдя её губы своими. Одной рукой он упёрся в ствол, другой вцепился в её талию, прижимая так плотно, что все изгибы их тел совпали, а бёдра Вики упёрлись в напряжённую, твёрдую плоть под ширинкой его брюк. Воздух вырвался из их лёгких в один прерывистый выдох. Губы разомкнулись всего на секунду, чтобы снова слиться — уже влажнее, безрассуднее. Он стонал прямо в её рот, а она отвечала тем же, её звук, низкий и горловой, заставил его содрогнуться. Ноги у неё подкосились, земля ушла из-под ног, но он не дал упасть, лишь мягко опустился вслед за ней, смягчив удар своей спиной. Его губы сорвались с её рта и обрушились на шею — не поцелуи, а жадные, влажные прикосновения, оставляющие на коже горячие пятна. Он оседлал её бёдрами, возвышаясь тенью. Вика запрокинула голову, обнажив горло, и увидела над собой вспоротую звёздами тьму. Ветерок, игравший в листве, теперь опаливал их разгорячённую кожу, отчего по телу побежали мурашки. Его пальцы нашли молнию на её кофте, расстегнули её с резким, громким в тишине звуком. Взгляд упал на россыпь мелких серебристых шрамов на предплечье. — Откуда? — С дерева в четыре года упала. Ветки. Он не спрашивал больше. Его губы, мягкие и безжалостно нежные, прикоснулись к каждому шраму, как бы запечатывая старую боль. Потом взял её запястья в свои, прижал к земле и прильнул губами к нежной коже на внутренней стороне, где бился частый пульс. Дыхание Вики участилось, стало прерывистым, она зажмурилась, погружаясь в водоворот ощущений. Он снова навис над её лицом, отыскал взглядом её полуоткрытые губы и прикоснулся к нижней, только кончиком языка, проводя по ней, прежде чем снова поглотить её поцелуй. Вика рванула за его футболку, не чтобы снять, а чтобы приподнять, обнажив ключицы и часть груди. Её язык провёл по выпуклой кости, а зубы легонько впились в неё, заставив его вздрогнуть. Он застонал, низко и сдавленно, когда её губы добрались до шеи, оставляя новый, более глубокий засос. Её пальцы, уже увереннее, скользнули вниз по его животу, нащупали пряжку ремня, задержались на ней, играя с холодным металлом, прежде чем щелчок раздался в тишине, оглушительно громко. Сергей, не разрывая поцелуя, подхватил её на руки и понёс в палатку, в тесное, пахнущее брезентом и теплом их тел пространство. Уложил на растрепанный спальник, задернул вход. — Ты уверена? — его усмешка была хриплой, губы опухшими от поцелуев. Он нависал над ней, загораживая свет фонаря, и всё её тело трепетало в ожидании. — Вполне, — её пальцы дрожали, но были настойчивы. Она потянула за его футболку, наконец стянув её через голову. Воздух в палатке стал гуще, наполнился запахом его кожи, пота, дыма. — Я не такой красавчик, как ты думаешь, Вик, — он задыхался, грудь вздымалась часто, когда её взгляд скользил по его обнажённому торсу. — А я не такая уж и привередливая. Её голубые глаза, широко раскрытые, впитывали каждую деталь: тени, ложившиеся в углубления между мышцами живота, линию таза, уходящую под пояс брюк. Он был подтянутым, жилистым, и для неё, никогда не видевшей мужского тела так близко, это было откровением, красивым и пугающим. Она коснулась его груди ладонью — кожа была горячей, почти обжигающей, под ней чётко билось сердце. Рука поползла вниз, к прессу, и когда она надавила, мышцы живота резко дёрнулись, а из его горла вырвался длинный, томный стон, который он, казалось, пытался сдержать зубами. Его пальцы, уже не такие уверенные, нашли молнию на её чёрном топе. Медленно, давая ей время передумать, он расстегнул её. Холодный воздух палатки ударил по оголённой коже, и Вика съёжилась, инстинктивно пытаясь прикрыться. — Не надо, — его голос был хриплым шёпотом. Он мягко, но неумолимо отвел её руки. — Дай посмотреть. Его взгляд, тяжёлый и тёмный, скользнул с её лица на грудь. Она видела в его глазах не оценку, а голод, смешанный с благоговением. Он опустил лицо, уткнулся носом в ложбинку между грудями, вдохнул её запах — чистый, с оттенком пота и чего-то цветочного. Его губы пошли вверх по шее, оставляя влажный след, легонько впились зубами у основания, заставив её выгнуться. Потом спустились ниже, к груди, и взяли её в рот через тонкую ткань лифчика, а затем и без неё. Его прикосновения были то нежными, то почти грубыми, оставляя на коже мурашки и жар. И вдруг его движение замерло. Изумрудные глаза выхватили новый, ещё розовый и нежный шрам около ключицы. Он замер, а потом его губы, невыразимо мягкие, прикоснулись к нему. — Прости, — его шёпот был горячим против её кожи. Он провёл по шраму языком, как бы пытаясь стереть. — Прости меня. В его голосе была такая боль и вина, что Вика вздрогнула, зубы её стиснулись. Она не хотела вспоминать. Не сейчас. Сейчас было только это — жар, дыхание, влажные губы и тело, готовое забыть всё на свете. Его ладонь, шершавая от заживших царапин, обхватила её грудь — тяжёлую, упругую, идеально ложащуюся в изгиб его руки. Он приник губами к нежной коже у самого основания, провёл влажным, горячим языком по дуге, и её тело вздрогнуло, как от удара током. «Боже, она невероятно сладкая…», — мысль пронеслась, как вспышка, и он, не в силах сопротивляться, взял сосок в рот, заглатывая его вместе с ареолой. Тепло. Внезапное, влажное, сконцентрированное внизу её живота. Оно растекалось тающей волной, заставляя мышцы внутри сладко и болезненно сжиматься. Она застонала — глубоко, из самой груди, звук, полный отдачи и капитуляции. Холодный воздух палатки касался их разгорячённых тел лишь для контраста, подчёркивая жар, который они генерировали вместе. Дыхание их сплелось в неровный, прерывистый ритм — её учащённые вздохи, его хриплые выдохи прямо на её кожу. Его прикосновения были нерешительными только на мгновение. Кончики его пальцев скользили по её оголённым плечам, по ключицам — лёгкие, как паутина, но каждый след жёг её нервы. Её бросило в мелкую, сладкую дрожь, когда его ладонь, уже увереннее, провела по её боку, по изгибу талии. Стоны рвались из её горла помимо воли, и она выгнулась всем телом навстречу, ища его губы. Поцелуй был жаждущим, влажным, их языки встретились в немом диалоге. Он едва касался её скулы подушечками пальцев, и это едва уловимое прикосновение заставило её снова простонать — высоко, тонко, почти как плач. Её рука, дрожащая от возбуждения, поползла от его щеки вниз, по шее, скользнула по вздымающейся грудной клетке, миновала твёрдый пресс и устремилась к пряжке ремня. Он перехватил её запястье резко, почти грубо, с глухим стоном, едва её пальцы коснулись твёрдого бугра под тканью. — Медленнее, Вик, — его голос был низким, хриплым от напряжения. Он приподнялся, глядя ей прямо в глаза, в эти бушующие океанские глубины. — Не хочу, чтобы это закончилось так же быстро, как и началось. От его слов по её телу пробежала новая волна дрожи, и она с мучительной отчётливостью осознала, как сильно намокла между ног. Тонкая ткань трусиков стала липкой, прозрачной, прилипая к коже. Сдерживать себя было бессмысленно. Он снова взял её грудь в руки, сжал — не больно, но ощутимо, так что плоть податливо обвилась вокруг его пальцев. Он мял её, покусывал набухшие, тёмно-розовые соски, то нежно губами, то чуть острее зубами, и самозабвенно наблюдал, как она извивается под ним, тихо постанывая, подставляя грудь ещё больше, её тело стало мольбой. Его язык — влажный, проворный — ласкал соски, обводил всю окружность ареолы, заставляя их твёрдо стоять, будто ягодки. Ему нравился её вкус — чистый, чуть солоноватый, с оттенком чего-то молочного, сливочного. Он облизывал один сосок медленно, по часовой стрелке, затем против, сосредоточив всё внимание на этой крошечной, гиперчувствительной точке. Потом перешёл к другому, уже быстрее, жадно, засасывая его в горячую влажность рта, в то время как его свободная рука гладила её плоский, подрагивающий животик, чувствуя, как мышцы там напрягаются от каждого его прикосновения. В конце он провёл языком по обоим соскам сразу, оставив на них блестящую, липкую дорожку слюны, которая тут же остывала на воздухе, заставляя её ёжиться. Его губы, не отрываясь от её кожи, поползли вниз. Дорожка из жгучих поцелуев и лёгких укусов пролегла по центру живота. Вика стонала под ним, выгибалась, сминая простыню в кулаках, её бёдра непроизвольно приподнимались навстречу. Его пальцы наткнулись на россыпь мелких царапин на её животе — свежих, розовых. Они заводили его дико, но в глубине сознания копошилась чёрная мысль: от чего? Он приподнял её за затылок, снова впился в её губы, одновременно ладонью, через ткань трусиков, надавив на тот чувственный узелок, где бился пульс её желания. Она застонала прямо ему в рот, звук приглушённый, густой от страсти. Отстранившись, он достал из заднего кармана джинс свёрток в шуршащей фольгированной упаковке. — Ты у Леши это спёр? — её усмешка была нервной, голос сиплым. Он лишь быстро кивнул, глаза не отрывались от ее лица. Его пальцы зацепили пояс её обтягивающих брюк, стянул их одним резким движением. И вдруг маска уверенности сползла с её лица. В её широко раскрытых голубых глазах, таких ясных секунду назад, он увидел тень — лёгкий, животный страх новизны и отдачи. Он замер на мгновение, усомнившись. Но начатое надо было завершить. Он погладил её бедро — кожа была как шёлк, горячий и слегка влажный от пота. Медленно, ласково раздвинул её ноги. Она откинулась на подушку, взгляд её был прикован к его лицу, полный доверия и ожидания. Сергей сглотнул ком в горле, убрал с её лица прядь светлых волос. Его собственное тело горело, каждое движение давалось через силу сдерживания. Он хотел её — сразу, грубо, до потери сознания. Но хотел и продлить это, растянуть предвкушение в пытку для них обоих. Он ласкал её промежность рукой, сначала просто проводя ладонью по тонкой ткани, чувствуя под ней тёплую, влажную выпуклость. Потом надавил — сильнее, целенаправленнее. Ответом стал её тихий, сдавленный стон, и её тело вздрогнуло, по коже побежали мурашки. Она дрожала вся — от его поцелуев, от его взгляда, от этого сладостного напряжения. Он внимательно следил за каждым её вздохом, за каждым подрагиванием век. И потому мгновенно убрал руку, едва почувствовал, как её внутренние мышцы судорожно сжались, как дыхание её стало судорожным, — не давая ей сорваться в пропасть прямо сейчас. — А-а-ах… — она жалобно захныкала, заерзав на простыне, её бёдра бессознательно искали его прикосновения. — Ну не томи, прошу! Только тогда он просунул руку под резинку её трусиков. Воздух внутри был густым и тёплым. Два его пальца, осторожные, нашли набухший, твёрдый бугорок клитора и коснулись его, просто коснулись. Она зажмурилась, как от вспышки света, и из её горла вырвался долгий, низкий стон чистого, ничем не прикрытого удовольствия. Именно этого она ждала. Мечтала. Её голова запрокинулась, обнажив горло, дыхание стало частым, прерывистым, она вцепилась пальцами в его плечи, чувствуя под ними каменные мышцы. — Ты чертовски привлекательная, — прошептал он ей прямо в ухо, губы касались мочки, дыхание обжигало. Его улыбка была хищной, сексуальной. — Ты так сильно заводишь меня… — А говорили, что в СССР секса не было, — выдохнула она, пытаясь шутить, но в её глазах не было смеха, только тёмная, бархатная страсть. — Ложь. Был, ещё как был, — он прошептал это, целуя её шею под ухом, чувствуя, как бьётся её пульс. Жар от его тела был физическим, почти осязаемым. Вика чувствовала каждый его напряжённый мускул, каждую прожилку. Видеть этого сурового, закрытого человека таким — раздетым, уязвимым, налитым желанием — было головокружительно. Теперь только тонкая, промокшая насквозь полоска ткани отделяла их. Но он медлил. Ради неё. Её рука, дрожащая, но настойчивая, потянулась к нему. Она погладила его ключицы, скользнула ладонью по груди, ощутила под ней быстрое, глухое биение сердца. Коснулась живота, провела пальцами по твёрдым валикам пресса, заставив его томно выдохнуть, а мышцы на животе дёрнулись в ответ. Она взяла его лицо в свои ладони, притянула к себе и поцеловала — глубоко, влажно, без остатка. Отстранившись, она оставила на его правой щеке блестящий, липкий след своей помады. И смотрела ему в глаза — с полным доверием, с обетом, с лёгкой, обещающей улыбкой на опухших губах. В этом взгляде не осталось страха. Была только готовая к нему бездна. Его пальцы, уже уверенные, зацепили за пропитанную влагой ткань и стащили её с неё одним плавным движением. «Чёрт, её трусики такие мокрые», — мысль ударила его, как волна жара, когда он отбросил липкий комок ткани в сторону. Его ладонь легла на неё — уже без барьеров, ощущая всю сокровенную, горячую влажность. Большой палец медленно, с нажимом провёл по набухшим половым губам, собирая блестящую смазку, в то время как его язык, неумолимый и жадный, продолжал терзать её соски — обводил ареолы, засасывал, покусывал, а его взгляд, тёмный и пожирающий, ловил каждую гримасу на её лице, искажённом желанием. Вика отвечала ему всем телом: её ноги, гладкие и сильные, обвивались вокруг его бёдер, терлись о его джинсы, её пальцы впивались в его рыжие волосы — густые, чуть колючие, пахнущие дымом и ним самим. Она зарывалась в них, тянула, почти до боли, и этот смесь нежности и грубости сводила его с ума. На секунду в его сознании мелькнула мысль, острая и нежная: почему она такая — распахнутая, доверчивая, вся состоящая из стонов и дрожи — только сейчас и только с ним? Не выпуская её соска изо рта, он взял её руку — ту самую, что только что ласкала его волосы, — и просунул её себе под пояс джинс и боксёров. Её ладонь, тёплая и чуть неуверенная, наткнулась на горячую, твёрдую плоть. Она простонала — низко, с восхищением, — когда её пальцы обхватили его член, и кожа коснулась кожи, шершавая, напряжённая. Его собственный стон вырвался непроизвольно, глубокий и хриплый, когда она, инстинктивно поняв ритм, повела рукой вверх-вниз по всей длине. Его резкий выдох, обжигающий и влажный, ударил ей в ухо, заставив содрогнуться. — Ты где этому научилась, можно поинтересоваться? — он выдохнул эти слова, почти задыхаясь, его тело напряглось над ней, как лук. Ответом стал его же поцелуй — долгий, глубокий, влажный, в котором растворился вопрос. Отстранившись, он видел её лицо: щёки пылали, губы распухли, глаза были затянуты дымкой, а рука под тканью продолжала свои неумелые, но сводящие с ума движения. Глядя вниз, он видел, как под тканью его боксёров двигается её ладонь, очерчивая твёрдый рельеф. Он поцеловал её в лоб — нежно, потом в живот — чувствуя, как он вздрагивает, и снова в губы — жадно. Она почувствовала, как новый поток тепла вырвался из неё, растекаясь по внутренней стороне бёдер, смачивая простыню под ней липкой, прозрачной влагой. Это было постыдно, дико возбуждающе. Она ответила на поцелуй с той же жадностью, а когда он оторвался, её шёпот смешался с прерывистым стоном: — Я… так сильно… х-хочу тебя, Сереж… — Потерпи ещё чуть-чуть, Викусь… — его голос был хриплым от сдерживания. Мысленно он перенёсся назад — к той девчонке на турбине, дерзкой и неприступной. Как же он тогда мечтал об этом. О её стонах, именно таких, с придыханием и надрывом. О том, чтобы чувствовать под губами эту кожу, впитывать её запах. Чтобы она сама, вот так, сломанная желанием, просила его. Казалось, это навсегда останется фантазией. Но, видимо, вселенная иногда бывает щедра. Её рука скользнула по его груди, не лаская уже, а царапая — острыми, хотя и недлинными ногтями, оставляя красные дорожки на его горячей коже. Она изучала его, как диковинку: грудная клетка, быстро вздымающаяся, напряжённые мышцы живота. Её пальцы вернулись к его лицу, и большой палец, влажный от её же слюны, прижался к его губам, когда он снова застонал вполголоса. — Тише, — прошептала она, и в её голосе была и просьба, и приказ, и безумие. — Не говори ничего, пожалуйста… Медлить было пыткой. Каждая клетка его тела кричала, чтобы он вошёл в неё, взял, затопил эту жажду. Но под этой грубостью клокотала нежность — щемящая, почти болезненная. Он хотел, чтобы ей не было больно. Хотел, чтобы первое её воспоминание об этом было не об остром уколе, а о медленном, всепоглощающем погружении. Он лёг на спину, увлёк её за собой, и сильными руками, взяв за бёдра, усадил её на своё лицо. Мягко, но властно надавил на её плоть, притягивая её интимнее, ближе. Воздух здесь был густым, пьяным от её запаха — мускусного, сладковатого, дико возбуждающего. Он медленно, плавно провёл широким, плоским языком от самого низа, от нежного, трепещущего места, и вверх, собирая скопившуюся влагу, ощущая под языком бархатистую, обжигающе горячую текстуру её половых губ. — Ах, блять… — её стон, низкий и гулкий, прокатился по его телу, как электрический разряд. Это был звук чистой, животной отдачи. Она выгнулась дугой, её светлые волосы водопадом рассыпались по её спине и его животу. Она двигалась ему навстречу, её бёдра находили свой собственный, древний ритм, её пальцы впивались в его плечи, оставляя на коже полумесяцы. Она слегка потерлась о его лицо, и этот непроизвольный, пошлый жест заставил его застонать прямо в неё. Он ответил, наращивая темп. Его язык стал настойчивее, целеустремлённее. Он лизал, сосредотачиваясь на маленьком, твёрдом бугорке клитора, чувствуя, как он пульсирует под его касаниями. Он забирался глубже, внутрь, хоть и ненадолго, ощущая её внутреннюю, судорожно сжимающуюся горячую влагу. Её промежность пылала так, что гудело всё его лицо. Она захныкала, пытаясь отстраниться от этого невыносимого наслаждения, но он снова притянул её, и на этот раз губами мягко, но властно зажал её клитор, обдав его горячей слюной, и сделал глубокий, шумный вдох её аромата. Вика сделала два судорожных, шумных вдоха, её пальцы сплелись в его волосах. Он тщательно облизывал её, снова и снова, то широкими плоскими движениями, то быстрыми, точечными касаниями кончика языка, изредка слегка зажимая нежную плоть зубами. Он чувствовал, как её внутренние мышцы начали ритмично сжиматься впустоту, как её дыхание стало рваным, как всё её тело напряглось, как тетива. — Ты невероятен… — она выдохнула это, захлёбываясь, её голос сорвался на высокой ноте. Это было сигналом. Он обхватил её клитор ртом полностью, засосал и начал работать языком с бешеной скоростью, одновременно пальцами растягивая и лаская её вход. Он чувствовал, как её бедра задрожали, как её соки хлынули с новой силой, смачивая его подбородок, щёки. Её звуки перестали быть стонами — это были заглушённые, хриплые крики, которые она пыталась подавить, закусывая губу. Именно эта борьба между диким наслаждением и необходимостью молчать доводила его до исступления. Он понял, что она на краю, когда её тело сначала окаменело, а потом пронзила мелкая, вибрирующая дрожь. Он крепче сжал её за бёдра, продолжая ласкать языком, уже нежно, почти ласково, помогая ей проехать через волну спазмов. Длинный, сдавленный, дрожащий стон вырвался из её груди, когда она обмякла, сползла с него и рухнула ему на грудь, вся мокрая, дрожащая, дышащая как загнанный зверь. Она села на его живот, её глаза, огромные и синие, смотрели на него бездонно. — Зачем ты… — она не могла даже договорить. — Чтобы дальнейшее проникновение не было столь больным для тебя, — ответил он, и его голос звучал хрипло, а во рту оставался её вкус — интенсивный, солоновато-сладкий, вкус её наслаждения. Она молча кивнула, и сама, ещё вся в конвульсиях после оргазма, потянулась к нему, целуя его в губы. Она чувствовала на своих губах свой же собственный вкус, смешанный с его слюной, и это было пошло, интимно и невыносимо возбуждающе. Она не хотела отпускать его губы, они казались ей теперь единственной опорой в этом плывущем мире. — Сереж… — её голос был полон новой, свежей тоски. — Я хочу тебя… пожалуйста… я не выдержу… Его руки скользнули по её бёдрам, собирая с них струйки влаги, размазывая их по её коже. Он перевернул её с такой легкостью, словно она ничего не весила, снова уложив на спину. В какую-то секунду, пока её сознание было затуманено, он натянул презерватив — быстрое, привычное движение. Вика вжалась головой в подушку, её брови были сведены от концентрации, кулаки сжимали простыню, вся она была — ожиданием. Он опустился между её разведённых, всё ещё подрагивающих ног. Его руки легли на её внутренние стороны бёдер, раздвигая их ещё шире, обнажая её полностью — влажную, приоткрытую, розовую и невероятно желанную. Его собственный член, твёрдый, как сталь и пульсирующий от нетерпения, лежал на её лобке. И тогда он начал дразнить её. Он приподнялся на локтях, взял себя в руку и провёл головкой своего члена по её половым губам сверху вниз — медленно, с неприличным, шуршащим звуком от смазки. Он собрал ею влагу, смешав её с каплей собственной, выступившей на прорези. Повторил движение, на этот раз задерживаясь у самого входа, надавливая, но не проникая, лишь растягивая нежное, податливое отверстие на миллиметр. Он водил головкой по её клитору — круговыми движениями, то быстро, то медленно, наблюдая, как её глаза закатываются, а из горла вырываются новые, бессильные стоны. Он снова приставил головку к самому входу, надавил чуть сильнее — так, что она почувствовала обещание заполнения, тупое давление, от которого всё внутри неё сжалось в сладком ужасе ожидания. Но он не вошёл. Он оттянулся и снова повёл головкой по её чувствительной плоти, собирая с неё блестящие, липкие следы. — Сережа… нельзя же так… — она застонала, её бёдра сами поднялись навстречу, ища это мучительное давление, но он удерживал её, не давая углубиться. — Пожалуйста… я готова… прошу… Он посмотрел ей в глаза, увидел в них не страх, а мольбу, растворённую в абсолютном доверии и всепоглощающем желании. Он снова приставил головку. На этот раз давление было серьёзнее, непререкаемее. Он чувствовал, как её тело раскрывается, принимает форму его головки, как горячая, живая плоть обнимает самый кончик. Но он всё ещё ждал. Дразнил. На пороге. Вика вздрогнула всем телом, когда твёрдая, горячая головка его члена вплотную прижалась к её растянутому, нежному входу. Её ногти, короткие, но острые, впились в кожу его груди, оставляя крошечные полумесяцы. Он быстро, почти судорожно поцеловал её в шею — влажный, отрывистый поцелуй, — а затем медленно провёл языком обратно к её губам, как бы вымаливая прощение заранее. Терпение лопнуло. С тихим, сдавленным рычанием он сделал резкий, короткий толчок бёдрами. Наполненная кровью, упругая головка с силой упёрлась в бархатистую плоть её половых губ, растягивая, но не проникая внутрь. Вика приглушённо вскрикнула — не от боли, а от шока, от этого внезапного, безоговорочного давления там, где секунду назад была лишь пустота и жгучее ожидание. Он оторвался от её губ, его дыхание стало тяжёлым, прерывистым, горячим на её коже. — Тш-ш-ш, тише-тише, всё хорошо, — его шёпот был хриплым, губы прильнули к её мочке уха, зубы слегка задели кожу. — Все хорошо… Всё её тело напряглось, стало твёрдым, покрылось гусиной кожей. Губы предательски задрожали, и из её груди вырвался долгий, тяжёлый выдох. Внутри горело — не пламенем, а странным, глубоким теплом, смешанным с острой, режущей новизной. Она лежала неподвижно, лишь грудь вздымалась и опускалась в бешеном ритме. Её тонкие руки, казавшиеся такими хрупкими, впивались в его мускулистую грудь, пальцы белели от усилия. Такая маленькая, такая соблазнительная под ним. Кусая её мочку уха, он подался вперёд ещё на сантиметр. Медленно. Пластично. Раздвигая её изнутри. Оба издали протяжный, синхронный стон — его низкий и густой, её высокий и сдавленный. Он замер, полностью погрузившись лишь на эту первую фалангу, давая ей привыкнуть. Его ладонь погладила её по щеке, они соприкоснулись лбами, и в этой точке соприкосновения была вся их связь — потная, горячая, настоящая. — Ш-ш-ш, — снова прошипел он, нежно, видя, как она зажмурилась. Вика подогнула колени к себе, приняв его глубже, и издала всхлипывающий, жалобный стонок. Её пальцы снова впились в его рыжие волосы, дернули их на себя — не отталкивая, а притягивая, впуская. — Больно? — его голос был грубым от напряжения. — Чуть-чуть… — выдохнула она, не отрывая от него влажного, полного доверия и боли взгляда. Было больно. Тупая, распирающая боль, от которой слегка сводило живот. Но не так, чтобы кричать. Как он и обещал — терпимо. «Начатое надо завершить», — пронеслось в её голове. Она замерла, боясь своим движением нарушить хрупкий баланс между болью и этой невероятной, интимной наполненностью. Сергей ответил не словами, а губами. Беспорядочно, жадно, он покрывал её лицо, шею, ключицы, грудь влажными, быстрыми поцелуями. Его дыхание обжигало кожу. Зажмурившись, Вика робко подала бёдрами навстречу, когда он, снова прошипев «Тихо…», вошёл чуть глубже. Она хныкнула, острая игла боли пронзила низ живота, но её руки обвили его шею, прижав его ещё ближе. Сердце колотилось так, что, казалось, вырвется из груди. Страх отступил, уступая место странному, нарастающему чувству… присвоения. Он был внутри. В ней. Их мокрые, потные тела слиплись, каждое движение отдавалось прилипанием и отлипанием кожи со звуком, пошлым и невероятно интимным. Стоны стали их общим языком. Их взгляды сцепились — в его изумрудных глазах бушевала похотливая буря, в её голубых — отражение этой бури, смешанное с любовью и полной капитуляцией. Он начал двигаться. Сначала осторожно, выходя почти полностью и снова входя на ту же глубину. Каждое движение заставляло её вздрагивать, но уже не только от боли. Внутри что-то начинало отвечать, пульсировать в такт его толчкам. Его тело стало раскалённым, напряжение вокруг его члена, сжатого её тесными, девственными внутренностями, передавалось ей, зажигая ответный огонь. Он почувствовал, как она пульсирует внутри, когда новая волна его собственного наслаждения заставила содрогнуться всё его существо. Он наклонился, входя глубже, чем прежде, и впился в её губы, заглушив свой стон в её горячем рту. В ответ её ногти до крови впились в его грудь. Это было уже не предупреждение, а участие. — А-ах! — её крик был приглушён его губами, когда он задел особенно чувствительное место глубоко внутри. — Ш-ш… хорошо, всё хорошо, — прошептал он прямо в её рот, не останавливая движений бёдер, которые стали увереннее, быстрее, рванее. Она отвечала теперь не хныканьем, а низкими, горловыми стонами. Её спина выгибалась дугой, когда давление внизу живота начало нарастать, превращаясь из боли в невыносимое, сладкое напряжение. Она переместила руки на его мощные плечи, царапала их, чувствуя под пальцами напряжённые, играющие мускулы. Она балансировала на краю, и её глаза, полные слёз и восторга, были прикованы к его лицу — лицу человека, чья плоть сейчас растягивала, заполняла, перекраивала её изнутри. Его рука скользнула по её потному животу, за спину, нащупала лопатки, а затем — длинный, неровный шрам, бегущий вдоль всего позвоночника, похожий на молнию. Прикосновение к нему заставило её вздрогнуть и издать тихий, прерывистый вздох. Это прикосновение было и лаской, и напоминанием, и обещанием — он принимал её всю. Со всеми шрамами. Он вновь накрыл её губы своими, поцелуй стал влажным, шумным, с хлюпающими звуками. Отрываясь, они лишь успевали перевести дух и снова погрузиться в этот солёный, общий омут. Его губы сорвались с её рта и приникли к шее. Он прорычал, сдавленно, протираясь носом по изгибу её плеча, а затем поцеловал это место с такой нежностью, что у неё перехватило дыхание. — Ш-ш, Викусь… — прошипел он, чувствуя, как её тело вновь напряглось от нового, более глубокого толчка. Его пальцы впились в её бёдра, оставляя красные, отчётливые отпечатки, а затем поднялись к её груди, сжимая, лаская, не в силах оторваться. Она не сдерживалась больше — её стоны, громкие и отчаянные, рвались наруху, когда она запрокинула голову, сминая простыню в кулаках, и начала двигать бёдрами навстречу ему с новой, дикой силой. Он ответил ей таким же яростным толчком, ударившись в самую глубь, в шейку матки. Она вскрикнула — резко, высоко, — но он снова заткнул её поцелуем, быстрым и успокаивающим. — Тш-ш, милая… почти… почти… Слёзы, копившиеся всё это время от переизбытка чувств — боли, наслаждения, любви, — наконец прорвались и покатились по вискам, смешиваясь с потом. Но сквозь них она улыбнулась ему, когда он, оторвавшись, поцеловал её в лоб, в самую точку между бровей. И тогда её мир взорвался тишиной. Глаза закатились, веки сомкнулись. Все стоны разом оборвались, сменившись лишь тяжёлым, хриплым, учащённым дыханием. Волна оргазма накрыла её с головой — не одна, а целая серия судорожных, сладких спазмов, которые сжали его член изнутри с такой силой, что он застонал, потеряв ритм. Она лежала под ним, безвольная, плывущая в чистой эйфории, слушая, как он, ещё движется внутри неё, его собственное дыхание срывается на грани. Наслаждаясь последними судорогами её тела, теплом их слипшихся тел, сладковато-горьким запахом секса и пота в душном воздухе палатки, они забыли обо всём. Прошлое и будущее исчезли. Остались только два сердца, бьющиеся в унисон. С последним, глубоким толчком он замер, погрузившись в неё до предела, и тихий, сдавленный рёв вырвался из его груди. Он чувствовал, как наполняется презерватив. Медленно, осторожно, он вышел из неё, чувствуя, как её внутренности нехотя отпускают его. Рухнул рядом, тяжело дыша, и притянул её к себе, вжимаясь лицом в её влажные, пахнущие им и дымом волосы. Его рука легла на её спину, гладя кругами по нежной, покрытой мурашками коже. Они молчали. Просто смотрели друг другу в глаза в полумраке, освещённом лишь тусклым светом фонаря сквозь ткань палатки. В этих взглядах не было ни стыда, ни сожаления — только глубокая, бездонная тишина и понимание, пропитанное физической усталостью и невероятной душевной близостью. Так они и пролежали — сплетённые, липкие, абсолютно настоящие — долгие пять минут, погружённые в эйфорию после шторма, тяжело дыша одним воздухом на двоих. Сердцебиение потихоньку успокаивалось, сменяясь глубоким, ровным дыханием. Жар спадал, оставляя на коже липкую, приятную прохладу. Он не отпускал её, а она не пыталась вырваться, её лицо было прижато к его груди, щекой к той самой царапине, что она оставила. — Ты моя теперь, — его голос прозвучал глухо, вибрацией под её ухом. Не вопрос. Констатация. Она молчала пару секунд, потом её пальцы, лежавшие у него на боку, слегка пошевелились, прикоснувшись к ребру. — И чё, справку надо выписывать? Или клеймо ставить? — её голос был хриплым от стона, но в нём уже проскальзывал знакомый, колючий металл. Он фыркнул, и его грудь под её щекой вздрогнула. Его рука, лежавшая у неё на спине, провела медленно от лопаток до поясницы и обратно. — Клеймо уже стоит. Там, — он слегка шлёпнул её по бедру, тихо, ласково. — Незаметное. Но моё. — Самоуверенный мудак, — она пробормотала, но прижалась к нему ближе, её нога переплелась с его. — Это да, — согласился он без тени сожаления. Потом замолчал, его пальцы начали бесцельно, медленно водить по её позвоночнику, чувствуя под подушечками каждый позвонок, каждый неровный рубец того самого шрама. — Больно было? Вопрос повис в воздухе. Не про сейчас. Про тогда. — Не особо, — она ответила слишком быстро, и он это почувствовал по напряжению в её плечах. Потом она выдохнула. — Врежу. Адски больно. Думала, спина пополам. Его рука замерла, потом легла на шрам всей ладонью, как бы пытаясь закрыть, защитить. — Прости, — прошептал он. Слово вышло сдавленным, не таким, каким он его обычно бросал — формально, из вежливости. — Да ладно тебе, — она отстранилась, чтобы посмотреть ему в лицо. В полумраке её глаза казались тёмными, бездонными. — Не ты же меня под пули подставил. Сама полезла. Идиотка. — Самая настоящая, — он кивнул, совершенно серьёзно. — Зато моя идиотка. Она фыркнула, но уголки её губ дрогнули. Она опустила голову обратно на его грудь. — А ты… не разочаровался? — спросила она вдруг, голос её стал тише, уязвимее. Она провела пальцем по его соску, круговым, нервным движением. Он нахмурился, не поняв. — В чём? — Ну… — она замялась, что для неё было редкостью. — Я же… впервые. Неумелая. Могла и лучше. Он засмеялся. Тихим, грудным смешком, который заставил её улыбнуться в ответ, даже не видя его лица. — Вик, — он сказал, и в его голосе зазвучала та самая капитанская, не терпящая возражений нота, но смягчённая до неузнаваемости. — Ты только что чуть не содрала мне кожу со спины и едва не оглушила своим последним… вздохом. Какое, нахуй, «лучше»? Это было идеально. — Пошляк, — она щипнула его за бок, и он дёрнулся. — Правдивый пошляк. И перестань ёрзать. Ты вся липкая, присохнешь ко мне намертво. — Пусть. Так и будем ходить сиамскими близнецами. Будешь меня на допросы таскать с собой, — она зевнула, и её тело полностью обмякло на нём, тяжёлое, расслабленное, доверенное. — Страшная картина, — он заметил, но его рука снова начала её гладить, уже почти сонно. — Спи. — А ты? — Я подожду. Послушаю, как ты посапываешь. — Я не соплю! — она тут же возмутилась, приподняв голову. — Ага, конечно, — он ухмыльнулся в темноте. — Ты ещё и говоришь во сне. Признавайся, что бормотала про меня, пока я рядом спал. Она замерла, потом снова устроилась поудобнее, делая вид, что не расслышала. — Ничего я не бормотала. Бредила, наверное. От высокой температуры. — Лжёшь как дышишь, Романова, — он не стал настаивать, просто притянул её ещё ближе, до лёгкого хруста в позвонках. — Ладно. Спи. Завтра… завтра будет нелегко. Тень реальности, холодная и чёткая, скользнула между ними. Но она лишь потянулась, чувствуя, как ноют мышцы в непривычных местах. — А ты… будешь тут? — вопрос выскользнул совсем тихо, почти ребяческий. Она тут же пожалела о нём. Он не ответил словами. Он просто перевернул её на другой бок, прижав спиной к своей груди, и обнял так, что она оказалась полностью заключена в его объятиях, его подбородок упёрся ей в макушку. — Куда я денусь, — пробормотал он ей в волосы. — С тобой теперь, как с обузой. До скончания века. Она закрыла глаза. И на этот раз её улыбка была без колючек, мягкая, усталая и абсолютно счастливая. — Ну и славно, — прошептала она. — А то я тебя в одиночку отпускать боюсь. Опять влипнешь во что-нибудь. Он фыркнул, но в его объятиях не было ни капли напряжения. Только покой. И наступившая, наконец, тишина была не мёртвой и режущей, как прежде, а живой, наполненной биением двух сердец и тёплым дыханием на одной подушке.

***

Стрелецкий склонился над картой Чернобыля, потирая левое плечо, замотанное кровавым бинтом после того, как в него выстрелил Леша. Он вгляделся в точку, где находилась станция и неподалеку от нее Рыжий лес. — Их лагерь находится где-то около станции, в Рыжем лесу, — понял Егор, осознано проводя рукой в черной перчатке по карте, — Тогда завтра утром на них и нападем, — он выпрямился, поставив руки в бока, — Больше не будем с ними церемонится.