Цучигомори: имя

Для тринадцатилетнего ребëнка у Юги Аманэ было более чем достаточно триггеров. Например, громкий тон голоса, внезапные прикосновения, определëнные слова и звуки и даже некоторые люди. После его смерти и превращения в нечисть часть из них, безусловно, потерялась. Вдавилась в самое отдалëнное и тëмное место разума и закупорила там сама себя. Надо сказать, это облегчило его интеграцию в потусторонний мир и выполнение обязанностей седьмой школьной тайны, поскольку на том свете никто не будет достаточно мил, чтобы предупреждать о приближении стуком ботинок и говорить тихим, спокойным голосом. Но взамен тех триггеров появились некоторые новые. Одних можно было избежать, других — нет. Взять даже то, что его оружием стал кухонный нож, использованный им при жизни явно не для нарезки моркови в суп. Жестокая шутка: заставлять кого-то защищать себя вещью, благодаря которой были убиты два человека и получена очередная психологическая травма. Увы, было невозможно поменять это оружие на какое-то другое. Но существовали и те стрессовые факторы, которые можно было исключить. Один из них, как ни странно… его имя. Он довольно остро реагировал на то, что кто-то звал его по имени. А звать его по имени было почти некому, ведь знал его при жизни только просуществовавший не один век учитель естественных наук, Цучигомори. Они ещë в начале установили, что звать его «Юги» или «Аманэ» не стоит. Точнее, это молча подметил Цучигомори, когда он (значительно воспрявший духом после вступления в должность) буквально сжался почти до размеров новорождëнного котëнка, лишь услышав своë старое имя. Цучигомори, признаться честно, питал к нему некоторую слабость. Пятый не был силëн в чувствах, потому не мог сказать, что это было: жалость, вина или внезапно проявившийся нелепый родительский инстинкт, — но знал, что расстраивать его не хотел. Не хотел, чтобы он перестал обращаться за советом в случае чего или даже от скуки донимать на уроках. Даже если он не хотел думать о своей жизни, он всë-таки не избегал Цучигомори, который единственный из (относительно) живых существ связывал его с ней. А Цучигомори не хотел терять те странные доверительные отношения, которые они построили за долгое время совместной работы тайнами. (Как жаль, что они не смогли сделать это с живым, дышащим Юги Аманэ.) Но дело вот в чëм: годы шли. Шли десятки лет. Менялись составы классов, менялось руководство школы, менялась сама школа, менялся целый мир. Цучигомори тоже изменился: отрастил седину, поменял строгую рубашку и ботинки на свитер и тапки, начал носить очки. (Он шутил, что Цучигомори стал старым. Цучигомори не знал, как рассчитать старость у такого долгоживущего существа, как демон-паук.) А вот он не поменялся. Ни капельки. Он мог сколько угодно твердить, что изменился, что больше не человек, что в нëм нет ничего от того мальчика, который родился в 1955 и умер в 1969. Но Цучигомори знал, что он не изменился. Что в глубине души он всë ещë Юги Аманэ, мальчик с детской непосредственностью в глазах и почти неисчерпаемым всепрощением. Что он всë ещë не оставил позади тот кошмар, в котором жил и в котором умер. И вот как прикажете Цучигомори разделять у себя в голове Аманэ и Ханако, когда они оба улыбаются одинаково? Когда оба резко меняют тему на красоту луны и неба, если им становится некомфортно? Когда оба в равной степени плюют на приличия и формальности, обращаясь к своему учителю на «ты» и отпуская грязные шутки в кругу других школьных тайн? Когда оба имеют склонность к пренебрежению собой и одинаково отвергают доброту со стороны окружающих? Понятное дело, Цучигомори было тяжело привыкнуть к новому распорядку. Пятый часто ловил себя на том, что хочет назвать его по-старому, по-живому. Несколько раз Цучигомори не успевал прикусить язык, и оттуда слетала привычная фамилия из трëх букв. Но с годами стало проще останавливать себя от этого. По прошествии десятков тысяч дней стало легче притворяться, что Цучигомори видит перед собой не своего ученика, а своего босса. Имя — формальность для потустороннего существа. Люди придумывают нечисти новые имена каждый день, и для Цучигомори с его сверхъестественными коллегами это не более чем повод посмеяться и забыть спустя неделю или две. Но для самих людей имена имеют огромное значение. Иногда люди вкладывают в эти наборы букв абсурдно большой смысл, связывают с образами, воспоминаниями и предпочтениями. Связывают с чем-то хорошим или плохим. Настолько сильно, что даже меняют имя, лишь бы сбежать от этих надуманных смыслов и найти другие, такие же надуманные, но более приятные уху. Для него собственное имя было одной из немногих вещей, до сих пор связывающих с пугающим прошлым. Из-за этого для Цучигомори его имя тоже стало немножко особенным. Учитель на секунду застывал, видя в классном журнале имя «Аманэ» в некоторых ячейках, даже если знал, что тот самый мальчик давно отрëкся от этих букв и этих смыслов. И несмотря на то, что эти смыслы были надуманными, они всë-таки были, и побег от них — порой невыполнимая миссия. Нельзя по щелчку пальцев вычеркнуть из памяти что-то так глубоко въевшееся туда. Нельзя перестать ассоциировать набор букв со страхом или болью, если долгое время они шли рука об руку. Дурацкий условный рефлекс… Цучигомори не считал справедливым то, что ребëнок, живший в насилии и умерший в попытках от этого насилия сбежать, должен был быть наказан и приговорëн к искуплению грехов на чëртовы пятьдесят лет. Как будто ему не хватало самоненависти и самообвинения. Мир, конечно, и без этого не был справедлив — Цучигомори-то знает, ведь видел кучу смертей, в том числе детских, — но от этого то горячее кипящее чувство, поселившееся где-то в горле, не уменьшалось. Когда-то учитель не спас своего ученика от побоев, страха и ножа. Не предотвратил его срыв, смерть и крах. Но теперь у Цучигомори была возможность по крайней мере предотвратить лишние болезненные воспоминания, связанные у него со всем этим. Для этого нужно было всего лишь избегать его имени. Обеспечивать ему минимальный комфорт, ни в коем случае не достаточный, но при таких обстоятельствах очень ощутимый. Он всеми силами пытался показать, что в нëм не осталось ничего живого. Поэтому Цучигомори подыгрывал ему и называл Юги Аманэ-куна Благородным Седьмым. Даже если и то, и другое в глазах Цучигомори представляло собой одно и то же существо. Одного и того же духа, человека, ребëнка. Одну и ту же душу. Цучигомори лгал, когда называл его новым именем, потому что тем самым поддерживал его ложь самому себе и всем вокруг — ложь о том, что он изменился. Цучигомори больше ничего не оставалось, кроме как почти панически избегать любого давления на него, игнорировать огромного слона в комнате и потакать этой лжи. Потому что кто Цучигомори такой, чтобы не дать ему хотя бы это?