Часть 8. Bilita Mpash

«Bilita Mpash — били́та мпа́ш» (банту, группа африканских языков) — прекрасный, блаженный сон (антоним ночного кошмара).               Звенящая тишина имеет плотность. Она окутывает тело ледяной водой медленно, шаг за шагом, сантиметр за сантиметром. Сначала — бедра, позвоночник, лопатки, ладони; потом поглощает торс, грудь, плечи и подбирается к шее, протыкает острыми иголками до тех пор, пока не попадает в нос, рот и уши. Слишком быстро, слишком спокойно.          Адреналин запоздало бьет по венам.          Глаза в ужасе распахиваются. Сакура брыкается, кислорода тут просто нет. Снова бледные, костлявые пальцы поднимаются из чёрной пучины, стискивают кожу, леденят запястья, сдавливают лодыжки и тянут вниз. Она раздирает горло в безмолвном крике, хаотично дергается, выгибает до боли позвоночник, пока не становится совсем поздно. Свет сверху уже так далеко, ей ни за что не подняться.          Не сдавайся.          Пульсирует бьющаяся в истерике мысль. Нельзя сдаваться. Нельзя.          Но мозг уже на пределе возможностей, разогнался до скорости, бегущей по венам крови. Тело немеет, силы сливаются разом, как упавший на землю набитый песком мешок. Как ни старайся — не вырваться. Она медленно опускается на дно чёрной пустоты. Господи, как же здесь тихо. Холодно.          Страх сменяется смирением. Осознание приходит тонким просветом, мысль внедряется так быстро, так оглушительно — это должно было когда-нибудь случиться.          Не бойся.          И Сакура не боится. Пусть костлявые руки утащат её в самый низ. Пусть лопатки снова ударятся о безжизненное, ровное дно. Пусть будет так.          Она закрывает глаза.          Открывает.          Под спиной — кровать, твёрдая койка на базе, перед глазами — шершавый трещинами потолок. Сакура просыпается в их с Итачи комнате. Тёплый свет падает из окна, оседает жёлтыми, прозрачными пятнышками на пол, согревает.          Харуно поднимается на локтях. Итачи стоит спиной возле импровизированной раковины и бреется. На спине мягко рассеивается тёплый свет, рефлексирует на чёрных собранных волосах. Он поднимает голову и сталкивается с ней взглядом сквозь зеркало.          Любимый космос тут. Становится легче. Это был просто страшный сон.          — Доброе утро, Кэппи, — глухо и чуть растерянно звучит её голос.          Взгляд ползёт по знакомым шрамам: от поясницы к лопаткам, по мощной шее — и снова возвращается к теперь уже сведённым бровям Итачи. В груди нарастает мягкое, тёплое чувство, накрывает, как одеяло, и хочется расслабить всё тело, поддаться порыву и укутаться посильнее, вдыхая родной запах. Это чувство на грани, оно впитывается в кожу — это любовь. Она сосредоточилась где-то под левой грудиной, и заставляет широко улыбнуться.          — Всё в порядке? — настороженно уточняет он.          Голос Итачи звучит почти в её голове, и она, как заворожённая, слушает. Отвечает запоздало:          — Да, просто страшный сон, — отмахивается и не может отвести взгляд. Ей так сейчас хочется встать, подойти и обнять его со спины, провести кончиком носа по позвоночнику и оставить сотни поцелуев на бугристых шрамах. Ей кажется, что это так уместно, так правильно.          Итачи разрывает зрительный контакт, откладывает бритву — кажется, он уже закончил, раз стирает с лица остатки пены маленьким полотенцем. Разворачивается и берёт со своего стола бумажный стаканчик. Подходит к ней и ставит его на прикроватную тумбочку.          — Это кофе в постель? — с ухмылкой уточняет она, уловив приятный аромат из дымящегося стакана, и слегка склоняет голову в бок.          — Я решил дать ему ещё один шанс, — спокойно отвечает Итачи, отходя в сторону. — Ничего не изменилось. Если не брезгуешь, он ещё горячий.          Тёплое солнце. Не дождливое утро. Полуголый Итачи Учиха принёс ей кофе. Это что — рай? Помечтать никогда не вредно. Внутренний голос должен был бы сейчас сказать, что такие грешницы, как она, в рай не попадают, но он молчит. Сакура тянется к стакану, аккуратно подхватывает его кончиками пальцев и подносит к носу. Вдыхает поглубже.          — Если снится страшный сон, то стоит проснуться, — уточняет Итачи и садится на свою койку, не отрывая цепкого взгляда.          Сакура собирается сделать глоток, но резко замирает. Её пальцы цепенеют, и она медленно поднимает на него глаза. Между ними — метра два, не больше. Странное замечание как-то не сразу доходит до сознания, в голове только один вопрос: к чему это он? Возможно, одна из тех шуток, которые Сакура никогда не поймёт, поэтому она хмыкает, дёрнув плечом.          — Так я уже, — подмечает, чувствуя тепло внутри, но что-то резко меняется.          В нос резко ударяет прогорклая вонь. Сакура морщится. Это не кофе. Это… гарь.          — Проснись, — настаивает Итачи, его голос становится твёрже. Он поднимается с кровати, нависает над ней, заслоняя солнечный свет.          Вокруг всё темнеет. Сакура замирает, теряется, мысли путаются, и она не в силах что-то сказать, а в правом ухе:          — Скорпион, на связи? — глухо, далеко, как будто бы с того света.          Комната рассыпается с оглушительным грохотом. Во рту сухо, привкус пыли. Она захлёбывается раздирающим кашлем. Едва открыв глаза, чувствует, как что-то липкое и тёплое стекает по лицу — кровь — она смотрит на окружающую тьму. Всё расплывается в клубах пыли и дыма. Вокруг крупные груды обломков, бетона, стекла. Одна большая мешанина того, что когда-то было комнатой.          Сердце колотится, каждый вдох даётся с трудом. Реальность вырастает внезапно, безжалостно — точно удар по вискам. В голове ещё звенят отголоски сна, но перед глазами уже только хаос, и она старается не отключиться. Глазами цепляет детали: где мальчишка? Они успели выбраться? Бешено мелькают мысли. А в ухе снова:          — Харуно, ответь, — нетерпеливо проговаривает шершавый голос. Это Итачи, и он сам на себя не похож.          Глубокий вдох застревает в горле. Нужно совершить усилие, чтобы ответить. Во рту пересохло.          — Сакура? — на последнем слоге его голос болезненно надрывается.          — На связи, — сипло выдавливает она.          — Блядь… — вырывается у него на выдохе с облегчением. — Ты ранена?          Она не знает — ей не поднять голову. Сакура не чувствует тела. Здесь стоит заглушка на чакру, и исцелить себя она просто не может. Какая ирония: ученица великой Цунаде Сенджу, которая, по слухам, даже превзошла её, не может себя исцелить. Блядь. Ну, хуёвая ученица значит. Харуно, прекрати, нашла время себя ебашить. Возьми себя в руки, давай. Мы не планировали умирать так рано. Помнишь? Да-да, помню. В глазах снова всё плывет, но перед тем, как отключиться она должна спросить:          — Вы успели выбраться? — единственное, что сейчас интересует.          — Все живы. Отвечай, блядь, на мой вопрос.          Сакура выдыхает от осознания, что все успели выйти, и запоздало усмехается. Почему-то даже сейчас, в такой ситуации, её до отключки радует мысль о том, что Итачи переживает за неё. Хочется снова закрыть глаза и оказаться в том утре, где он принёс ей кофе.          — Харуно!          Грозный рык вырывает её из почти потускневших мыслей.          — Я не знаю, не могу себя просканировать. Меня, кажется, прижало плитой.          — Где ты находишься? Сакура, говори со мной.          — Так вот что должно было случиться, чтобы ты попросил, — усмехается она, ощущая, как всё тело отдаёт резью вдоль позвоночника.          — Мать твою, если ты сейчас не скажешь, где ты, — голос Итачи становится опасным. — Я клянусь, что переверну тут всё вверх дном, найду тебя и убью собственными руками.          Сакура блаженно прикрывает глаза, чувствуя, что вот-вот и снова нырнёт в темноту.          — Я… я была… — она сглатывает сухой ком в горле. — Нулевой этаж, кажется, вторая дверь справа.          В ухе отдалённо слышится, как Итачи на кого-то рявкает, раздавая приказы.          — Сакура, ты тут? Мы тебя сейчас вытащим.          — Будет паршиво умереть от взрыва. Я всегда думала, что это произойдёт в бою. — рассуждает она.          — Блядь, Харуно. Ты не умрёшь. Только попробуй, — голос Учихи предупреждающий, холодный, но в нём сквозит напряжённость, которую невозможно скрыть.          Сакура тихо усмехается, чувствуя, как вокруг всё плывет.          — Да-да… А если всё-таки умру, то, пожалуйста, на могиле напиши: «Не дождалась кофе».          Несколько секунд молчания, затем в ухе звучит его сдержанный, но чуть надломленный голос:          — Кофе? — отвечает Итачи, и в его словах больше боли, чем сарказма.          — Да, в постель. Не бери в голову.          Звуки начинают отдаляться. Где-то падают тяжёлые бетонные плиты. Видимо, это ребята расчищают завалы. Веки становятся слишком тяжёлыми, а тело совсем перестаёт подчиняться.          — Я, кажется…          — Нет, не вздумай терять сознание. Харуно, будь со мной, — голос Итачи пробивается сквозь пелену, звучит резко, почти отчаянно.          По телу приятно подрагивает. Какая шикарная фраза.          — Было бы так классно, если бы ты это сказал в другом контексте, — усмехается Сакура, чувствуя, как её сознание ускользает. — Будь со мной, звучит почти как кончай со мной или…          Звуки замолкают. Сердце пропускает удары и отбивается где-то в глотке. Сакуру моросит, глаза закрываются сами собой, хочется уснуть. Она не чувствует боли, не чувствует тела. Только мысли плывут: ей хочется опять в то утро, опять к Итачи. Хочется набраться смелости и подойти к нему со спины. Не стесняясь провести языком по каждому шраму, попробовать их на вкус. Поцеловать так, как будто это был бы последний раз.          — Будь со мной, — снова повторяет Итачи, его голос становится тише, но с каждой секундой звучит всё отчётливее, как якорь, пытающийся удержать её здесь.          Сакура тихо чертыхается, внутренне пытаясь удержаться за эту соломинку. Сознание скользит, как если бы она теряла хватку на горном спуске, и единственное что заставляет держать равновесие — голос Капитана в правом ухе.          — Как далеко в лес может забежать заяц? — неожиданно спрашивает Итачи, его тон звучит почти отчуждённо, как будто он делает над собой усилие, чтобы удержать её внимание.          Сакура моргает, пытаясь понять, что только что услышала. Её мысли в хаотичном беспорядке. Глаза уже почти не видят, каждая секунда тут кажется целой вечностью. А там, на другом конце, в другой Вселенной так тепло и уютно, там не больно и не страшно. Как соблазнительно вернутся туда снова. Да, но ты боец, держись ради себя, ради тех, кого в будущем ещё сможешь спасти. Давай, Харуно.          — Что? — тихо переспрашивает она, чувствуя, как ребра нещадно начинает простреливать.          — Ответь, — настаивает Итачи. Голос его становится более жёстким, он говорит через силу, старается, цепляет её. Сакуре кажется, что, если бы Учиха был тут, он без стеснения поцеловал бы её, лишь бы она пришла в себя. Настолько привычный голос звучит отчаянно.          — Кажется, я схожу с ума, — бормочет она, прикрывая глаза, чувствуя, как костлявые пальцы подбираются к горлу, вонзают в неё свои кривые, рваные когти. Черт.          — Это загадка, Скорпи. Отгадай, я верю — у тебя получится, — его голос снова мягче, он не сдаётся.          — Загадка? — Сакура хмыкает.          — Именно. Лучше, чем глупые шутки, полезно для мозга, — Итачи старается придать словам иронии, но в каждом слове чувствуется напряжение.          Сакура усмехается, прикрывая глаза.          — Допустим, сотню километров? Смотря, какой большой лес.          — Ты безнадёжна, — отвечает Учиха с тихим вздохом. Это почти насмешка, но в его голосе слышно облегчение.          — Кто бы говорил, мистер Юмор, — усмехается она.          Очередной поток пробитых камней пускает лучи света, пробивающиеся сквозь пыль. И это последнее, что видит Харуно, прежде чем провалиться куда-то между мирами.          Она приходит в себя время от времени. Мутно видит лицо Итачи: он собран, нависает над ней, кричит на кого-то. Бьет по щекам, постоянно говорит — не отключайся. Брови сжаты к переносице, в родном космосе его глаз плескается сдержанный страх.          Руки подхватывают тело. Она прижата лбом к твёрдой косточке его ключицы. Лёгкие наполняет запах геля после бритья, железа и жжёного кедра. Ей спокойно. Ей так хорошо. Тепло.          Вот так умирать не страшно.          Мир схлопывается в свистящем звуке техники.          ***          Как же раздражает этот писк. Господи. Пусть он прекратится. Сакура сводит брови, запоздало чувствует, как сильно пересохла глотка. Открывает глаза — белая вспышка режет глаза. Как же омерзительно тут светло. Может, всё-таки рай и она прямо сейчас пообщается с господом? Ага, да, а потом великие Ками лично уведут тебя в сад блаженства на покой. Мечтай. Нет, в раю тебя бы не было. Да и тебя тоже.          За плотной пленкой ни черта не видно, всё мутно. Приходится проморгаться.          В нос бьёт запах лекарственных трав и хлорки. Тянет сблевать прямо на пол. Теперь перед глазами плывет ослепительно белый потолок. Она в больнице. Под грудью жутко ноет, тело окаменело. Периферийное зрение ловит по правую руку силуэт — что-то чёрное, большое. Сакура слабо поворачивает голову вправо. Картинка становится чётче и снова двоится. Её крутит, как после ночи с бесконечными бутылками саке.          Секунда.          Вторая.          Изображение наконец-то соединяется из сотни полупрозрачных в одно.          Итачи сидит рядом на железном стуле, прижав кулак к губам, сверлит взглядом стену. Линия плеч опущена. Кажется, он в той же униформе, что и на задании, только без жилета. Сакура морщится, приглядывается: чёрная водолазка покрыта пятнами пыли, грязи и крови. Он выглядит вымученным. Словно не спал сутки, или больше. Под глазами — чёрные тени, лицо осело.          Воспоминания в голове сырые, обрывочные. Как он несёт её на руках к выходу, к свету, режущему красными пятнами сквозь закрытые веки. Какаши что-то кричит, они спорят. Хатаке против перемещения, они обсуждают риски, присоединяется Тенма, он тоже против, но Итачи настаивает на своём. Потом чувство, как в тело вливается чакра, пахнущая жжёным кедром и огнём. Тепло, почти жарко. Какаши сдаётся. Потом свист, и их закручивает в вихре техники перемещения.          — Хэй, Кэппи, — её голос больше похож на скрежет, как если бы в блендер закинули гвозди.          Итачи медленно поворачивает голову, смотрит прямо в глаза. Внутри у него что-то ломается. Кажется, это третья стена, потому что он с облегчением выдыхает. Но легче ему ни хрена не становится.          — Скорпи, — сдержанно говорит он, — как себя чувствуешь?          — Как будто меня подорвали террористы, — глупый смешок вырывается сам собой.          В груди колет воспоминание. Тот мальчик… чёрт возьми, наверняка не выжил. Она до последнего верила, надеялась, как полная идиотка, что сможет его остановить. Харуно — ужасная оптимистка, и в этот раз ей это почти стоило жизни.          — Не смешно, — жёстко отрезает Итачи, сжимает челюсть, смотрит перед собой, потом опускает голову.          Он злится. Это видно. Сакура буквально чувствует эту тяжесть, обрушившуюся на него огромным валуном. Но почему?          — Как… — кашель прерывает её, горло дерет сухостью, но Харуно, несмотря на это, старается подняться на локтях и сесть.          Учиха подскакивает. Резко подходит и, придерживая за локоть, помогает ей сесть. Подбивает подушку. Выглядит сосредоточенным как никогда. Если бы кто-то пару месяцев назад сказал ей, что Учиха будет так… так осторожно, почти трепетно помогать, она бы послала этого сумасшедшего к черту. А теперь у неё сердце замирает, потому что он тут, рядом с ней.          — Можно воды, — снова кашляя, выдавливает Харуно. Горло режет, а каждый резкий толчок лёгких сводит под рёбрами.          Итачи уходит. У Сакуры временные рамки плывут, как и дверь напротив. То влево, то вправо. Непонятно через сколько, но он возвращается, а в руках — небольшое железное блюдце, в котором тарахтит лед.          — Воду нельзя, можно только смочить губы.          Сакура прикрывает глаза. Медики не привыкли признавать себя обычными пациентами, и она бы с удовольствием возразила против льда, но сил нет. Слабость душит. Поэтому она просто кивает. Итачи подходит ближе.          — Я помогу.          Сакура не возражает, всё равно руки дрожат. Она даже не может сейчас сжать кулак — пальцы онемели. Бесит слабость, хочется активировать чакру, помочь себе, но она почему-то на нуле, не восстановилась. Даже резервы пусты.          Итачи подносит кубик к её губам, проводит по верхней, даёт упасть пару капель на язык. Потом по нижней. Не сказать, что она напилась, но когда он отстраняется, Харуно жадно всасывает нижнюю губу. Уже легче.          — Как долго я была в отключке? — наконец спрашивает она, когда Итачи делает шаг назад и отставляет блюдце на тумбочку.          — Двое суток, — его голос тихий, но в нём чувствуется усталость.          — А где мы?          — В Конохской больнице. Не узнаёшь? — он бросает взгляд на неё, но тут же отворачивается, будто избегает прямого контакта.          В ушах звенит. Сакура морщится, качает головой, слабо трет висок. Кончики пальцев покалывает, тело будто не своё. Да твою ж мать.          — Тут многое поменялось, — бормочет она, оглядываясь по сторонам, пытаясь собраться с мыслями.          Внимательно ползет взглядом по помещению. И действительно, кажется, сюда вливают немало бабок. Новенькая палата, всё такое, как будто бы до неё здесь никто не лежал. Аппаратура последней модели. Неплохо. Но это вообще не важно. Харуно слишком резко возвращает своё внимание к Итачи:          — Как ребята? Все выбрались? Что теперь с Имори? — Сакура не может остановиться, ощутив странный прилив сил. Слова вырываются без остановки.          Итачи на мгновение опускает взгляд. Его пальцы сжимаются в кулак, но он тут же расслабляет их. Пауза затягивается. Он словно подбирает нужные слова. Тихо вздыхает.          — Ребята в порядке, Чон словил кунай в бедро, но с ним уже все в порядке. Над захватом Имори сейчас работают.          — А тот мальчишка в рваной рубашке, он выжил? — её голос срывается, но она старается держать себя в руках.          Откуда такой словесный понос? Ты же только очнулась и вообще ты сама в рубашке, кто бы выжил после такого взрыва и без чакры?          — Ты всегда задаёшь так много вопросов? — Итачи бросает на неё короткий взгляд.          Сакура слабо улыбается, чувствуя себя слегка виноватой, но всё же добавляет:          — Это я ещё сдерживаюсь. Подожди, пока снова встану на ноги, — игриво язвит она. Даже в этом состоянии она не может его не поддеть.          Итачи чуть качает головой, но на секунду угол его губ слегка дергается. Он делает короткую паузу, его взгляд снова падает на пол:          — Мальчишка… Не в курсе, — произносит сдержанно.          Сакура хмыкает и покачивает головой. На что ты рассчитывала? Что успеешь выхватить детонатор из-под его рук? Нет, но… Никаких но, даже не вздумай считать, что ты в чем-то виновата.          — И что говорят врачи? — Харуно переводит тему и радуется хотя бы тому, что, не имея возможности себя просканировать, чувствует свои конечности. Слабо, но они на месте.          — Внутреннее кровотечение, ушиб рёбер с обеих сторон, сотрясение и повреждены каналы чакры. Взрывчатка была с сюрпризом.          — Камень, да? — Итачи кратко кивает. Вот почему чакра не ощущается, каналы перебиты. Это пиздец как хреново. — И какие прогнозы?          — Цунаде оперировала тебя лично. Всё будет в порядке. Неделя в больнице, на окончательное восстановление — месяц. Минимум.          Неделя в больнице? Брови Сакуры поднимаются вверх. Даже дыхание учащается. Месяц? Без работы? Нет-нет. Так можно и с ума сойти.          — Мне кажется, она утрирует. Я уже чувствую себя отлично. Можно выписывать, — пытается подняться, чтобы встать с кровати и продемонстрировать доказательства своим словам.          Учиха резко встаёт со стула, быстро подходит, нависает с чётким предупреждением в глазах, придерживает за плечо. Взгляд строгий, почти властный. И это пиздец как сексуально. Серьезно, сейчас? А когда, я вернулась с того света. Могу себе позволить.          — Не вздумай, Харуно. Тебе нельзя подниматься. Цунаде семнадцать часов без перерыва вытаскивала тебя с того света. Всё серьёзно.          Откидываясь на подушку, Сакура прикрывает глаза. Ну, ничего. Уже бывала в таких ситуациях. Тем более сама медик. Всё пройдёт быстрее, чем они говорят. Нужно только перетерпеть начало. Харуно справится.          Итачи молчит, снова садится на стул, опираясь на спинку. Хорошо держится, но видно: сквозь напускное спокойствие его одолевает сон. Вселенская усталость скопилась на кончиках ресниц, тянет их вниз. Он был здесь двое суток? Только сейчас до неё доходит.          — Ты вообще спал? — спрашивает Сакура, слегка прищурившись.          — Ты забыла. Сон не для меня, — усмехается Итачи, пытаясь перевести всё в шутку. Но за этим фасадом скопилось сильное истощение.          Сакура научилась его понимать.          — Тебе стоит отдохнуть, — произносит тихо, почти шёпотом.          — Да. Стоит, — коротко отвечает Итачи, но с места не двигается.          Взгляд снова скользит по Капитану, он все эти несколько минут диалога старается не смотреть на неё. Напряжен и злится. Что она уже успела натворить? Я не удивлюсь, если ты даже в отключке что-то начудила. Я, если честно, тоже.          Учиха всё же медленно, но поднимается на ноги, подхватывает лежащий неподалеку жилет и в этот момент Сакура понимает, она не хочет, чтобы он уходил. Ей жизненно необходимо хотя бы ещё пару минут, хотя бы немного. И что ты его вот так отпустишь? Он уходит, останови его. Тебе это нужно. Вам — это нужно.          — И как далеко в лес может забежать заяц? — внезапно произносит она, стараясь придать голосу лёгкость, хотя внутри всё дрожит.          Учиха останавливается, как будто это простое, почти детское, вопросительное предложение мгновенно выбивает его из привычного ритма. Он поворачивает голову к ней, угол губ слегка дёргается, пытается усмехнуться, но странное напряжение тяжело ложится на этот простой жест.          — До середины леса, — отвечает он, усмехнувшись, хоть и вымученно. — Дальше он будет бежать уже на выход.          Сакура широко улыбается, чувствует, как немного отпускает напряжение, стягивающее грудь. Лёгкость. Хоть на миг. Всё ещё болит, но от этой старой загадки становится чуть проще дышать          — Хэй, всё в порядке? — мягко спрашивает она, пытаясь понять, что скрывается за его поведением.          Итачи остаётся на месте, медленно поворачивается обратно к ней. В его глазах мимолётно пробегает что-то, что он пытается скрыть. Усмешка сходит с лица, и он смотрит прямо в её глаза, как будто на секунду перестаёт быть Учихой — собранным, непоколебимым.          — Более чем, — отвечает с лёгкой фальшивой уверенностью.          — Тогда прекрати злиться на меня за то, что я выжила, — стараясь разрядить обстановку, говорит она.          Боже, что ты несёшь. Даже то, что тебя контузило, не оправдывает этот бред. Ну а что? Если это именно так и выглядит. Учиха как будто бы не рад тому, что она живая, сидит тут и прямо сейчас лепит, что попало. Он злится. Но на что?          — Ради Ками, нет, — чуть заминается он и поднимает ладони в успокаивающем действии.          На мгновение всё замирает. Итачи кратко выдыхает, собираясь с мыслями и говорит:          — Я думал… — его голос почти теряется, звучит хрипло, выдавливаясь сквозь стиснутые зубы. Он делает шаг к ней, на этот раз поворачивается полностью. — Я думал, что потерял тебя.          Слова, сказаные почти шёпотом, звучат так громко. Перекрикивают все мысли, звон в левом ухе. Ноющую боль в позвоночнике. Всё в этом мире.          Сакура замирает. В его голосе страх. Растерянность. Блядь, какая же она глупая. Он злился не на неё — на себя, за то, что мог поступить иначе, думает, что мог бы предотвратить взрыв. Но не сделал этого и теперь жрет себя, чувствует вину. Ему больно.          Он думал, что потерял её.          Итачи стоит. Его что-то держит. Такое чувство, что внутри него прямо сейчас, тлеет страх, что если он уйдёт, то больше никогда её не увидит. От этого внизу, под рёбрами, тянет, ноет. Сердце безмолвно воет, и ей бесконечно сильно хочется его обнять. Сказать что-то, от чего ему станет легче. Она не знает, в чём причина, не знает, какой триггер зацепила в нём. Но ей так не хочется, чтобы Итачи было плохо.          — Но я тут, я с тобой, — она перестаёт дышать, потому что Учиху перед ней ломает. Он прикрывает глаза, снова стискивает зубы. На щеках проклёвываются желваки, он разминает пальцы, сжимая и разжимая кулак.          — Да. Но это было слишком близко, Скорпи.          Итачи горит. И кажется видит, как Сакура почти умирает у него на руках. Что он чувствовал в тот момент? Что бы чувствовала Харуно, если бы это произошло с ним? У Сакуры бы лопнула душа, лопнула бы и снесла к чертям всех ебучих террористов. Она бы нашла Имори и выгрызла бы ему сердце зубами, изничтожила. Но даже это не заглушило бы боль.          — Иди сюда, — просит Сакура, протягивая руки.          — Но тебе нельзя.          — Пожалуйста.          Учиха медленно подходит, аккуратно садится на край койки. Она под его весом едва скрипит. Сакура обхватывает его торс ладонями и щекой прижимается к горячей груди. Слышит, как сердце бьётся — так сильно, так рвано, это вызывает желание сжать его крепче. Она сжимает, чувствуя, как ноют собственные рёбра. Похуй, потерпит.          В ответ крупные, горячие ладони аккуратно ложатся на спину, поглаживают через тонкую больничную тунику. Итачи зарывается носом в её волосы, вдыхает глубже.          — Не делай так больше, — выдыхает он. — Я такого больше не вынесу.          Это как взрыв. Что-то большое, сильное. Звучит, как признание, самое сладкое, лучше, чем «я люблю тебя». Лучше, чем всё на свете, и Харуно в порыве поднимает голову, оставляет аккуратный поцелуй на линии челюсти. Итачи в ответ опускает голову, смотрит на неё сверху вниз всего секунду, а потом обхватывает ладонями лицо, затылок. Целует в уголок губ, щёку, скулу, крыло носа. Оставляет поцелуй за поцелуем — мягко, аккуратно, поглаживая большим пальцем её щёку. Добирается до губ, обхватывает нижнюю.          Сакура, как мотылёк, летящий на огонь, подаётся вперёд, сталкивается с ним лбом, рвано дышит в такт. Это так чувственно, так прорывающе спокойно, щекочет прямо за душой. Там, где заживает ранка от стрелы пузатенького малыша. Они смотрят друг другу в глаза, лоб ко лбу, обжигают дыханием. Всего секунду. Чтобы снова столкнуться губами.          Господи боже мой. Если она умерла и оказалась в раю, то готова тут остаться.          Итачи углубляет поцелуй. Ему плевать на сухость в её рту, на запах медикаментов, въевшихся в кожу. Он целует её, как в последний раз, как будто стоит отпустить — и она рассыпется на мелкие осколки прямо на глазах. Этот поцелуй выстрадан его чувствами, которых через край. И Сакура готова принять это, потому что станет легче. Им двоим станет легче.          Учиха отстраняется. Оставляет последний мягкий поцелуй в висок.          — Побудешь ещё немного со мной? — тихо спрашивает она.          Итачи кивает и подвигает стул вплотную к кровати, чтобы сесть рядом, прикасаясь пальцами к её руке.          Усталость валится приятной негой. Харуно сползает ниже. Итачи уходит только после того, как глаза начинают слипаться и она почти засыпает.          В следующий раз, когда она открывает глаза, сил уже намного больше, звон в ушах до конца ещё не прошел и, кажется, он с ней надолго, как и невозможность нормально вдохнуть полной грудью.          Почти сразу к ней сначала приходит Цунаде, после неё — Ино, Наруто и даже Саске. Она искренне рада их видеть. Удивительно, Сакура ожидала, что после такого долгого перерыва в общении будет неловкость. Но Цунаде ворвалась в палату буквально с ноги, и первое, что Харуно ощутила, — это страх. Оказалось, Шишо была в ужасе, спасая её несчастную душу семнадцать часов подряд. Переживала. А успокоившись, напомнила, что их скоро ждёт совместный ужин. Звучало как угроза, но Сакура была искренне рада. Она скучала.          Потом появился Наруто, который налетел на неё как сумасшедший и чуть не доломал ушибленные рёбра. Было так приятно слышать его громкий, счастливый голос. Приятно узнать про успехи в учёбе и о том, как неловко ему было ужинать с семьёй Хинаты. А ещё он много спрашивал про работу в АНБУ, восхищался тем, что Сакура спасла всю команду. Слухи расходятся быстро. Вскоре к нему присоединились Ино и Саске. Яманака буквально скинула Наруто со стула и набросилась на Харуно с тысячами вопросов. В этот раз Сакура рисковала лишиться рассудка, потому что вопросов было так много, что она едва успевала отвечать.          Учиха, как обычно, всё время молчал. Но после того, как приёмное время закончилось и Наруто с Ино вышли из палаты, Саске задержался и сказал, что скучал. В своей манере, конечно. Это звучало примерно так:          — Ты нас всех напугала. Не делай так больше и прекрати пропадать.          А потом он коснулся её плеча и ушёл только после того как она утвердительно кивнула.          Тем же вечером, когда приёмные часы давно закончились и Сакура очень вкусно поужинала — в больнице подавали отменную запечённую говядину с рисом и свежими овощами, а на десерт вишнёвый чизкейк (господи, как же это было вкусно!) — она уже собирается с мыслями, чтобы попытаться уснуть, как вдруг по окну раздается тихий, точечный треск.          Сначала Сакура думает, что это просто её больное подсознание балуется. Кстати, теневая я что-то уж больно давно молчит. Тут я, тут, просто не хотела отвлекать. Тем более я в обиде — ты нас чуть не убила. Нахрена тебе был нужен тот пацан?          В окно снова что-то прилетает, и по звуку это, скорее всего, мелкие камушки.          Сакура встает, опираясь на стул и, делает усилие, чтобы подойти к окну. Она растекается в широкой счастливой улыбке — за стеклом внизу стоит вся команда «Ворон». Судя по виду и униформе, они только что прибыли из Дождя. Шисуи импульсивно жестикулирует, мол, открой окно, и Харуно поднимает ставни.          Пару секунд — и вот Какаши, Шисуи и Тенма уже в её палате. Шисуи, наплевав на любые правила, зажимает её в объятия, но делает это очень аккуратно. Из-за его спины появляется Капитан, недовольно щурится, наблюдая за руками кузена. Кажется, ему не очень нравится небрежность Шисуи.          — Ты её сейчас раздавишь. Аккуратнее, — стальным тоном подтверждает догадку Итачи.          Кузен сразу пятится назад, поднимая ладони вверх, словно сдаётся: «Извините, попутал беса.» А Тенма с хитрым прищуром смотрит то на Итачи, то на Сакуру и хмыкает. Точно-точно, языки тела, опять он их сканирует.          — Блядь, Скорпи. Я уж думал, что ты не дотянешь до Конохи, но ты же крепкий орешек, — мягко треплет её по волосам Шисуи, можно было бы рассердиться, но Харуно позволяет ему и смеётся, отталкивая его ладонями.          — Я рада тебя видеть, но от тебя несёт сыростью. Вы что, только из Дождя? — искренне удивляется она.          Команда явно наплевала на любые правила, придя сюда. Ладно Шисуи и Тенма, ладно Какаши. Но даже Итачи тут — стоит поодаль, наблюдает и снова хмурится, заметив излишнюю резкость кузена.          — Конечно. Мы решили, что ты должна узнать первой, — щебечет Шисуи и как довольный чеширский кот подмигивает Хатаке.          — Да. Благодаря тому, что ты узнала про камень, мы смогли взять Имори, — подхватывает Какаши.          Харуно распахивает глаза от радости — это шикарная новость.          — Но как?          — Можно я расскажу? — с детским восторгом спрашивает Шисуи у Хатаке и после утвердительного кивка Главнокомандующего начинает: — Тенма и Чон выяснили, кто занимается поставками камней из долины. И, как оказалось, смертников не так много. А если быть точным, всего одна команда, которая может отдавать большие партии. Конан связалась с кем надо, и мы вышли на поставщиков. Они, скажем так… не отказались сотрудничать, и мы взяли Имори с поличным, когда этот урод принимал товар. И это всё только благодаря тебе и твоей неуклюжести.          — И умению действовать в нестандартной ситуации, — добавляет Какаши с лёгкой усмешкой, привычно касаясь маски и поправляя её.          — Это очень мило с вашей стороны, — посмеивается Харуно, чувствуя себя почти расслабленно, несмотря на боль в рёбрах и лёгкое головокружение.          — Как ты тут? — спрашивает Шисуи, в его голосе привычная весёлость, но глаза изучающе скользят по её лицу, будто пытаясь убедиться, что всё действительно в порядке.          — Тут так кормят, что я даже не против остаться на неделю, — смеётся она, проводя рукой по кровати.          Господи, как же она рада их видеть. Это облегчение — они все здесь, рядом. Команда. Семья. Они смеются, шутят, болтают о мелочах.          Следующие два часа проходят в заразительном, громком смехе, который наполняет палату. Какаши что-то с иронией рассказывает про захват Имори, Шисуи демонстрирует свои коронные шуточки, а Тенма с лёгкой ухмылкой иногда подкалывает Харуно за то, что она всё проспала. Сакура смеётся так, что забывает про боль во всём теле и звон в ушах. Даже Итачи, стоя у окна с чуть приподнятой бровью, иногда с трудом сдерживает усмешку, наблюдая за хаосом, который они устроили в палате.          Смех настолько громкий и заразительный, что его слышит даже приставленный к Харуно медбрат:          — А что тут происходит? — с напускной серьёзностью говорит он, входя в палату и прикрывая за собой дверь, будто опасаясь, что их веселье может разнестись на весь этаж.          Харуно улыбается ещё шире, поворачивается к парню.          — Ребята, знакомьтесь: это Сота и, по совместительству, лучший медбрат на свете, — подмигивает она парнишке, который, не выдержав, тоже чуть улыбается, заражаясь её задором.          — Не верьте, она всем так говорит, — посмеивается мужчина, но тут же резко становится серьёзным, добавляя: — Вам нельзя тут быть.          — Сота, мы совсем недолго. Они для меня лучше любого лекарства, — складывая ладошки, просит Харуно и видит, как медбрат смягчается, опуская скрещённые на груди руки.          — Да-да, мы как лечебные псы или кто там, для больных, — поддерживает Шисуи, за что тут же ловит неодобрительные взгляды от всех.          — Ладно, у вас десять минут. Иначе Цунаде-сама убьёт нас всех. Харуно-сама нужен покой, — хмурится Сота, а перед тем как уйти, добавляет: — И потише, вас на всю больницу слышно.          — Конечно-конечно, — хором отвечают все.          Постепенно все прощаются, обещая вернуться на следующий день. Итачи всё это время держится поодаль, в тени. Подходит только для того, чтобы попрощаться и, когда никто не смотрит, невзначай касается её пальцев — так мимолётно, почти невидимо, но в этом жесте столько тепла. Что её прямо тут сейчас разорвет, но она сдерживается, кратко улыбаясь ему в ответ.          Последним в палате остаётся Шисуи.          — Идите, я догоню, — бросает он остальным, а потом поворачивается к ней: — Это не моё дело, но вы бы с Итачи поаккуратнее, — говорит он, достаточно тихо, чтобы никто не услышал и добавляет: — В АНБУ из-за этого могут быть проблемы.          — Ты это о чём? — Сакура прищуривается, не понимая, к чему он ведёт.          — Скорпи, я вас видел после вечеринки на крыше. Я ушёл чуть раньше вас.          Блядь. Сакура замирает на секунду, в голове скрипят шестеренки и когда наконец-то доходит, её накрывает смехом, от которого разрываются рёбра. Боль простреливает, но ей всё равно — это слишком смешно. Они ведь действительно сосались почти у Шисуи на глазах. Вот он, наверное, ахуел тогда. Но она искренне благодарна ему за сдержанность и отсутствие обычных шуточек.          — Кто ещё знает? — отдышавшись, уточняет она.          — Какаши.          — Какаши?! — глаза Харуно распахиваются, удивление не прячет.          — Да, думаю, он давно в курсе. Спрашивал у меня на следующий день, всё ли между вами нормально. Я сказал, что вы сцепились, он не удивился.          Господи. Какой же это пиздец. Какаши знает? Интересно, как давно? И, судя по всему, он это одобряет. Что ж, это уже не так плохо. Неплохо? А если он догадался ещё очень давно? Тогда получается Хатаке и есть тот пузатый малыш с голой попкой и луком. Или, скорее, чертов седой сводник в балаклаве. Ха-ха. Не смешно.          — Я тоже догадывался, — спокойно добавляет Шисуи, как будто говорит о чём-то обыденном.          — Именно поэтому сказал мне, что Итачи спит с Конан? — в её голосе звучит лёгкий упрёк, смешанный с иронией.          — Да. Но ты не прогнулась, так что я начал сомневаться. — Шисуи ухмыляется. — И как между вами? — он жестикулирует, показывая двумя пальцами «их двоих». — Всё серьёзно или так, на разок?          — Господи, Шисуи. Ты правда думаешь, что я буду с тобой это обсуждать? — Сакура качает головой, не удержав улыбку.          — Ну, попробовать стоило. Поправляйся, Скорпи. Нам тебя уже очень не хватает.          Шисуи наклоняется, чтобы напоследок её обнять, и, как всегда, ловко выпрыгивает в окно. Сакура сидит с глупейшей улыбкой на лице, не в силах поверить, что почти вся команда уже знает про их с Итачи служебный… отсос? Оргазм? Э… в общем интим. Осталось только самой разобраться, что именно «это» между ними означает. Потому что после взрыва всё изменилось. Как будто для того, чтобы их отношения сдвинулись с мертвой точки, должно было случиться что-то настолько сильное, как почти смерть одного из них.          Ну, будем честны, это ожидаемо.          Они два идиота.     ***          Неделя в больнице проходит слишком быстро. Пилюлю подслащают ежедневные визиты всех подряд. Сакура даже временами забывает, который сейчас час, и вспоминает только тогда, когда медсестра или медбрат заходят, чтобы оповестить о приёме пищи или о том, что приёмные часы уже закончены. К выписке она высыпается на несколько лет вперед, а наедается до такой степени, что кажется — добавила два, а то и три лишних кило. Кому ты врёшь, все пять набрала. Но это даже к лучшему.          Капитан приходит несколько раз вместе с Шисуи и Какаши. Команда «Ворон» вообще устраивает в её палате проходной двор. Они появлялись чаще всего, а Шисуи иногда по два раза в день. Вот что делает с людьми отпуск, когда свою работу они искренне любят.          В воскресенье снимают последние бинты, чакра почти полностью восстановлена, и вся компания собирается с шариками, цветами и подарками. Последнее было лишним, конечно, но они забирают её так безапелляционно громко и со свистом, что наверняка вся больница уже знает, что Сакура Харуно выписывается. Ей ужасно неловко, но и весело, потому что вся их стайка провожает её до самого дома.          И вот Сакура в родной излюбленной квартире. Как только входная дверь захлопывается за Шисуи и Наруто, которые чуть не подрались за её кружку с надписью «Лучший друг», Харуно наконец выдыхает свободнее. Саске с Тенмой тоже не поладили — зацепились на чём-то о теории ведения войны. Потом пошли какие-то кривые траектории и углы, но их особо никто не слушал. Какаши, как всегда, был сосредоточен на ней, говорил мало, но по делу, задавал вопросы о лечении.          Конечно, выходить на работу ей категорически запретили. Что хуже — Цунаде лично связалась с Какаши и Итачи, дала чёткие инструкции по продолжению физиотерапии, чтобы они следили за тем, насколько тщательно Сакура их выполняет. Шишо прекрасно знает, что самые тяжёлые и капризные пациенты — это медики. Особенно хорошие. Потому что они считают себя бессмертными. Это глупость, конечно. Но Сакура действительно бессмертная. Ага-да, мечтай побольше, твои мысли только подтверждают, что Цунаде права.          С Итачи наедине за эту неделю они так и не побыли.          Он приходил часто, но обычно держался в стороне. Наблюдал, напряжённо молчал, особенно когда кто-то — обычно Шисуи или Наруто — слишком резко её трепали. Он источал такую энергетику тихого раздражения, что оба этих оболтуса, будто чувствуя это, ёжились и отступали.          Итачи общался глазами, краткими касаниями и едва заметной мимикой. Сакуре этого было недостаточно. Она хотела больше. Но, если честно, рассчитывать на это в их ситуации было просто невозможно.          Харуно щёлкает дверным замком и проходит вглубь квартиры. Всё вокруг обвешано шариками и уставлено цветами, которые ей прислала Ино и подарили друзья. Холодильник забит под завязку, а на плите стоит кастрюля с горячим супом. Рядом записка:          «Дай шанс нормальной еде» — идеальным, витиеватым подчерком. Интересно, кто её тут оставил?          Это как парным молоком по сердцу. Итачи приготовил? Как она раньше не заметила? На плите даже кастрюля не её — такой посуды у неё вообще нет. Сакура не готовит. Мама ушла слишком рано, чтобы научить, а папа… ну, вы и сами знаете. Что тут скажешь.          Проходит часа три, может, пять бесцельных занятий. Сакура особо не следит за временем. Её душит собственная квартира и то, что заняться абсолютно нечем. Посмотреть фильм или мыльный сериал? Может, даже почитать книгу? Скучно. Мысли то и дело возвращаются к тому, как будет проходить следующий месяц — постоянная терапия и низкая физическая активность. Тихий ад. Она уже представляет, как будет сидеть дома без работы, и от этого хочется тихо завыть.          Чертовы перебитые каналы чакры. Чёртов Имори с его бомбой, напичканной камнями. Харуно всё никак не может выбросить из головы мальчишку в рваной одежде с детонатором в руках. Этот образ навсегда перед глазами. Его невозможно развидеть, невозможно забыть. Каждый раз, видя эту картинку в голове, что-то внутри скрипит. Сломанный механизм, всё даёт сбой и хочется зажмуриться.          Сакура плюхается на диван и тут же сгибается от ноющей боли в рёбрах. Слишком резко. Нельзя так. Отдышавшись, включает телевизор и готовится убить несколько часов, тупо переключая каналы, стараясь не загонять себя душащим чувством вины.          И когда случилось так, что жизнь потеряла цель? Не смысл, нет. Именно цель. В АНБУ миссия одна — выслеживать, обезвреживать, рисковать жизнью. Вот он, девиз. Но что помимо этого? Харуно уже не уверена, что это единственное, что ей нужно. Или всё-таки это то, чего она всегда хотела? До войны было столько планов: стать высококлассным медиком, открыть новое крыло больницы для психологической помощи, были даже мысли завести семью. А сейчас что? Она не в силах помочь даже себе, не говоря уже о других.          Мысли, как назойливый рой, жужжат в голове, норовя побольнее ужалить.          Под бой нарастающей тревоги о будущем, от которой, собственно говоря, она сбежала в АНБУ, и звуки рекламы с полуголым мужиком на экране, она даже не сразу замечает тихий, немного неуверенный стук в дверь.          Тук-тук.          Этот парный звук, глухо отразившись в тишине квартиры, долетает до её ушей, и Сакура, не ожидавшая гостей, вздрагивает. Поднимается с дивана, быстро идёт к двери и, щёлкнув замком, открывает её.          На секунду замирает. Почти мгновенно на лице появляется приветливая улыбка.          — Кэппи.          Учиха кивает, выглядит слегка растерянным. Слегка растерянным? Блядь, кажется, голова повреждена намного больше, чем казалось. Харуно никогда в жизни не видела в его глазах столько робости. И если это не галлюцинации — тогда что?          — Я войду? — приветственно кивая, говорит он.          —Конечно, — отступает Сакура, открывая ему проход. — Будешь чай?          — Да, пожалуйста, — снимая ботинки и вешая куртку на вешалку, отвечает Итачи, не смотря в её сторону.          Что-то сейчас будет. И Харуно молится всем Ками, чтобы это было что-то хорошее. Дерьма она и так хлебнула сполна. Может уже хватит?          Сакура проходит на кухню, Итачи следует за ней, как и в тот раз садится на тот же чертов стул. Это знакомая ему территория, тут ему хорошо отсосали в прошлый раз. Боже, прекрати.          Поставить чайник, взять чашки, найти чай…          — Черный или зеленый? Есть ещё с анисом, но предупреждаю, он на вкус как носки, — посмеивается она.          — Черный, — уточняет он, — мне казалось, ты не пьешь чай.          — Решила дать ему шанс. Внести в жизнь что-то новое. — Сакура подмигивает через плечо.          А ещё понять, за что ты его так сильно любишь. В целом неплохо, как раз было, чем занять часть дня. Ты два часа выбирала, измучила бедного консультанта по телефону, а потом ещё столько же дегустировала, неплохо говоришь? Ну скажешь тоже — замучила. Просто хотела выбрать хороший.          — Без сахара?          — Да.          — Не любишь сладкое?          Она подносит две дымящиеся кружки и ставит, как и в прошлый раз перед ним. Итачи циклится на одной из них несколько секунд, внешне спокоен, но Сакура нутром чувствует, что-то нарастает, как ледяная корка, которая от переизбытка сейчас захрустит.          — Люблю. Чай пью без сахара, но часто покупаю данго, реже яблочный пирог. Не люблю моти, они липкие. У меня аллергия на орехи, в выходные я много читаю детективов, бегаю по утрам когда нужно сосредоточиться, люб…          — Кэппи, — останавливает его она, аккуратно касаясь предплечья, кожа как всегда горячая даже через ткань.          Но Итачи останавливается всего на мгновенье, чтобы перевести взгляд на её пальцы и снова продолжает:          — Люблю ранее утро, когда прохладно. В детстве несколько раз пытался сбежать из дома, отец…          — Итачи, — мягко зовет она и старается заглянуть в глаза, чуть опуская голову.          Сакура не хочет навязываться, она делает это, потому что его голос хоть и звучит спокойно, выверено, но на самом деле это как запустившаяся цепная реакция, которая нарастает и вот-вот рванет. Более напряженным ей сложно его представить. Итачи поднимает на неё взгляд. Маски нет, никакого бронированного стекла. Вот он — полностью оголенный как провод под напряжением двести двадцать.          — У меня плохо получается. — качает головой Итачи.          — Лучше, чем ты думаешь, — улыбается в ответ и снова старается уловить его глаза. — Это необязательно, если ты этого не хочешь.          — Хочу, — отвечает он почти сразу. Спокойно, как всегда. Но она видит, что за этим словом скрывается гораздо больше.          Сакура встаёт с дивана и протягивает ему ладонь.          — Пойдём со мной.          Итачи смотрит на её руку несколько секунд, будто не может сразу решиться. Потом медленно вкладывает свою — горячую, пульсирующую. Сакура ведёт его, не отводя взгляда, и, идя спиной, смотрит прямо в глаза. Заводит в свою комнату, останавливается. Пусть всё будет так, как должно быть. В комнате темно, только лунный свет пробивается через шторы, рассыпаясь серебром на полу и стенах. Харуно подходит ближе, кладёт ладонь ему на щёку, чуть шершавую от недавно отросшей щетины.          — У тебя такие красивые глаза, — шепчет она почти на выдохе. — Даже не верится, что я отсосала такому красавчику.          Итачи прикрывает глаза, качает головой, усмехается. Господи, какие иногда глупости вырываются у тебя изо рта. Зато это разряжает обстановку.          — Как ты это делаешь? — скептически спрашивает Итачи, его голос становится чуть ниже, теплее. Он кладёт свою ладонь поверх её, сплетает их пальцы. — Рядом с тобой всё непредсказуемо.          — Ну, вот такая я, — Сакура пожимает плечами, как будто бы это всё объясняет.          — Ты каждый раз взрываешь мне мозг, как в первый.          — А когда был первый? — она смотрит на него, ожидая, что он либо промолчит, либо скажет что-то о том случае в подсобке. Или о баре. Может, опять промолчит.          — В твой первый рабочий день, — неожиданно тихо отвечает Итачи, будто это что-то слишком личное.          Это открытие взрывается где-то глубоко в груди, оставляя пульсирующий осадок. Что это значит? Хорошо это или плохо? Хрен разберёшь. Но она жаждет узнать. Там что-то было про Саске и про то, что ты думала… Заткнись, ты портишь момент.          — А что тогда было? — Сакура сдержанно уточняет, переплетая их пальцы сильнее и опускает их переплетенные руки вниз, хочет зацепиться за этот момент.          — Ты вывела меня из себя одной фразой, — хрипит Итачи, его голос становится чуть напряженнее. — И у тебя это слишком легко получилось.          — И что ты хотел сделать, выжить меня из АНБУ? — в её голосе звучит насмешка, но глаза остаются серьёзными.          — Я очень хотел закрыть тебе рот любым способом. В тот день и во все последующие, — Итачи наконец отрывает от неё взгляд, но руки не отпускает.          — Поцелуй подошёл бы отлично, — поддевает Сакура, и её губы трогает лёгкая, почти провокационная улыбка.          — Я думал об этом. Слишком часто, — отвечает он, на секунду сжимая её пальцы чуть крепче.          Сакура потом обдумает это шокирующее открытие и, точно спросит, как часто, почему и что это значило… Но сейчас она лишь хмыкает с улыбкой и обхватывает его шею свободной рукой. Чуть подтягивается и касается его губ своими.          Сначала это робко. Слишком спокойно и необычно. Итачи отвечает тем же, но всего лишь пару секунд. Как только Сакура выдыхает ему прямо в губы, у Учихи что-то срывается, и он подаётся вперёд грубее, подхватывает её на руки, заставляет обхватить свой торс ногами.          Нет.          Капитан не неженка.          Он дракон. Он дышит пламенем и не умеет сдерживаться, если уже край. Если нет ограничений и правил, если сорвало — так сорвало. Опускает её на кровать, зарывается пальцами в распущенные волосы, тянет, сжимает. Свободная рука ныряет под домашнюю футболку. Локтем задевает рёбра, и Сакуру в мгновение саднит, скрючивает. Итачи резко останавливается, понимая, что задел больное место.          — Ты как? — чуть растерянно поглаживает место, где раньше были бинты.          — Всё хорошо. Не останавливайся, — расслабляется она и смотрит прямо в глаза. — Трахни меня, пожалуйста.          — Блядь, — цедит он сквозь зубы.          Его радужка мутнеет, как у больного бешенством зверя. Итачи уже не Итачи. Он кусает, целует жадно и сдавливает ей шею. Опускается ниже, прикусывает кожу возле пупка, проводит языком по телу вверх, оставляя десяток поцелуев на рёбрах, как будто бы извиняясь.          У Сакуры мозг больше не работает, мысли мелькают хаотично: Итачи, мать его, Учиха, в шаге от того, чтобы наконец-то осуществить все её самые грязные фантазии. Капитан, от которого божественно пахнет, чьи глаза — как самый настоящий грех. И пусть она горит в аду, но готова идти им прямо навстречу.          Итачи приподнимает ткань, оголяя аккуратную, припухшую от наполнившей крови грудь. Сдавливает ладонью одну, крутит между пальцами сосок и оставляет влажный след в ложбинке. Поднимается к шее, прикусывает линию челюсти, хрипло выдыхает. Сакура изгибается, моля его ментально не останавливаться. Она вонзает короткие ногти прямо через футболку в его мощную спину, ведёт ими вниз вдоль позвоночника, огибает торс и касается линии спортивных штанов.          Ныряет быстро, обхватывая член ладонью. Итачи утробно хрипит от этого движения. Его дыхание становится частым, горячим, выжигающим следы на коже. Сакура готова отказаться от кислорода, чтобы дышать только этим — только бергамотом, кедром и гелем после бритья.          Учиха мучает. Как ножом по сердцу режет, когда его пальцы медленно ползут вниз и, приподняв резинку шорт и трусиков, проникают внутрь, ложась на клитор. Он поднимает голову, оказываясь прямо над ней, их губы всего в полусантиметре друг от друга. В этот момент он двигается ниже, туда, где уже слишком влажно, слишком жарко, и проникает резко, сразу двумя пальцами.          Сакуру коробит, она тяжело стонет и выгибается навстречу. Это полный пиздец, потому что Учиха шепчет:          — Ты, блядь, сводишь меня с ума.          Он начинает наращивать темп, прикусывая ей скулу. Хаотично, жестко, по-животному. Это про них. Итачи растягивает её изнутри, а Сакура сгорает до угольков в этом жаре, опаляемая им — его телом, его руками. И только одна мысль о том, что это только прелюдия, издевается над её подорванным, оголённым сознанием.          — Пожалуйста, — стонет она.          — Ты ужасно нетерпеливая, — хмыкает хрипло, почти издевается.          Сакура смотрит на него. Рука между бёдер исчезает, оставляя ноющую пустоту. Итачи отстраняется, встаёт с кровати и встаёт прямо перед ней. Он снимает футболку, цепляя её за край одной рукой, стаскивает через голову, как в тех самых фильмах или рекламах, пафосно, растягивает момент. Учиха останавливается, откинув футболку в сторону, и наблюдает за ней — за тканью задранной до шеи, за красными щеками и искусанными губами.          — Позёр, — фыркает она с ехидством и ловит его ухмылку.          Итачи стаскивает с себя штаны вместе с бельём и снова оказывается сверху, придерживая себя одной рукой, а второй почти срывает с неё шорты и трусики. Сакура в полнейшем невменозе, ухватывается за его шею и оставляет хаотичные поцелуи, втягивает сводящую с ума кожу капитана. Выдыхает глубоко в такт с ним.          Итачи входит неожиданно. Медленно и на всю длину, до упора. В этот момент Харуно задерживает дыхание. Чувствует каждой мышцей внизу его каменное напряжение. Пульсацию. Учиха шепчет:          — Расслабься.          А Сакура прижимается плотнее, желание чтобы он был в ней невьебенно большое. И она целует его, кусает за нижнюю губу так, что Учиха шипит и дает чуть назад, чтобы резко толкнутся вперед. Снова и снова. Быстрее с каждой секундой. Харуно не сдерживается, стоны вырываются оглушительные, кожа покрывается тонной мурашек, скачущих от низа живота до макушки. Это пьянит, отключает весь мир, не дает ворваться ни одной мысли в голову.          Итачи матерится сквозь зубы, от каждого её незадержанного стона или мольбы. Это заводит до того предела, где предела уже просто нет. За гранью рассудка и реальности. Потому что комнату наполняет приятная, вязкая духота покрывая их собственным глухим, тяжелым дыханием, испариной от жара и пошлым хлопанием тел.          В какой-то момент, Сакуре кажется, что она действительно умерла, ещё тогда, когда дом взлетел на воздух и то, что происходит прямо сейчас это всего лишь остаточные мечты, зацикленные в её почти мертвом сознании. Но нет, всё на самом деле реально, потому что Итачи реален, и он сходит с ума в ней. Его глаза, его действия, все это принадлежит только ей одной.          — Я… — звучит сипло голос Сакуры, — Я почти…          Это предел, потому что сладкий спазм нарос на низ тела, окутал бедра, слизистую, прошелся по позвоночнику дрожью и возвращается с новой силой как мощнейший шторм, окатывает всё тело. Заставляет выгнутся навстречу влажной груди Капитана, и Сакура кончает, не стесняясь простонать от удовольствия. Ей абсолютно на все похуй, она хочет этого, хочет попробовать на кончике языка настоящий оргазм. Такой, которого у неё никогда не было.          С человеком, в которого она влюблена. С человеком, к которому у неё чувства. И это восхитительно.          Итачи прижимается к ней вплотную, обнимает и держит ее голову одной рукой. Лоб ко лбу. Дыхание к дыханию. В унисон. Самый сильный и самый сладкий. Он делает несколько резких движений и выходит из неё кончая себе в кулак. Пару капель горячей жидкости падает ей на живот. Блядь, даже сейчас это до сих пор продолжает проталкивать в ней сумасшедшее возбуждение. Даже после оргазма. Учиха перекатывается на спину рядом.          Они восстанавливают дыхание. И спустя минуту, может две или пять. Сакура поднимается с кровати аккурат в тот момент, когда Учиха хочет её подтянуть к себе. Харуно одевает халат и кидает краткое:          — Я принесу воды и что-нибудь перекусить.          ***          Идёт слишком быстро на кухню. Пальцы подрагивают, ладони потеют. Она хаотично кидает взгляд на раковину, холодильник. Харуно, ты чего? Да я в душе не ебу. Не знаю. Ты только что переспала с мужчиной, о котором так долго мечтала. И решила сбежать?          Сакура выдыхает, упираясь в столешницу ладонями. Делает вдох и глубокий выдох до предела. Тело ноет. Мозг не слушается. Ощущение, будто бы ей снова пятнадцать, и она сидит побитой псиной в подвале, где сыро и холодно. Где нет воды, и она не ела третий день. Где сознания почти не осталось. И только появившаяся ниоткуда внутренняя «я» поддерживает в ней жизнь. Что-то сломалось, ломается прямо сейчас. И никто не придёт, никто не откроет. Чёрт. Ты же не хочешь сказать, что сейчас будет паничка? Ох, как давно их не было.          Она умеет с ними справляться. Давай, считай. Раз, два… Три, четыре. Уже лучше. Пять. Дыши глубже. Шесть. Считай до десяти.          Сакура дышит под собственный ритм. Становится легче. Что вдруг случилось? Не знаю, просто я больше не выдержу, если он снова начнёт делать вид, что между нами ничего нет и не было. Если снова появится эта ебучая бронь. Понимаешь? Так поговори с ним.          От этого вывода опять под сердцем хватает. Грудь сдавливает. Поговори. Блядь, легко сказать, когда до потери сознания боишься отказа.          Тяжёлые шаги наполняют пространство. Итачи появляется на кухне слишком быстро, стоит в одних спортивках и смотрит на неё в упор. Глаза чуть прищурены, но в них нет угрозы — только внимательность и… лёгкая настороженность.          — Всё в порядке?          — Да.          — Уверена? — он подходит ближе, почти с медицинской дотошностью изучая её лицо. Его взгляд проникает под кожу, как рентген. Тенма и его детектор лжи отдыхает. Останавливается в шаге и молча ждет.          — Да, — внутри что-то сжимается. Скажи ему. Сделай это. — То есть нет. Я хочу кое-что сказать.          Итачи медленно приподнимает бровь, на его губах мелькает тень улыбки.          — Надеюсь, не новая шутка?          — Шутка? — сердце бьётся быстрее, она недоумевает, а он выглядит так, как будто всё знает заранее.          — Ты всегда шутишь, когда нервничаешь, — спокойно замечает он, не отрывая взгляда, который становится мягче.          — Я не нервничаю, — оскорбляется она, чувствуя, как внутри нарастает лёгкое раздражение. — Просто я знаю, что мы с тобой паршиво разбираемся в…          Ну же Сакура, простое слово. Ты его знаешь, начинается на «О».          — Отношениях, — подсказывает он, чуть кивая.          — Да, в них.          Итачи молчит, даёт ей время продолжить, но взгляд не отпускает. Сакура действительно пиздец как хочет сейчас пошутить, сказать что угодно, перевести тему. Трусиха. Нет, не трусиха.          — Но я подумала, что мы можем попробовать их.          — Их? — в уголке его губ мелькает усмешка. Издевается.          — Отношения.          — Можем, — Итачи произносит это с лёгкостью, почти без раздумий, как будто бы всё уже решено. Хотя кого мы обманываем, скорее всего, именно так всё и есть. Это же Учиха.          — Можем? — Сакура вдруг чувствует странную неуверенность.          Итачи тихо усмехается, его лицо смягчается, взгляд становится теплее.          — Способность или возможность совершить какое-то действие — можем. И если ты утром не забудешь моё имя, а в твоём доме всегда будет для меня чашка чая… — он говорит это как нечто неизбежное, будто это само собой разумеющееся. — То думаю, у нас всё получится.          Он думает, что у них всё получится. Сакура плывет.          Итачи подходит ближе и щёлкает её по лбу, поправляет выбившуюся прядь за ухо и оставляет краткий поцелуй у виска. Огибает её и тянется к холодильнику.          — Ты что-то говорила про перекусить?          — Ох, как же ты задолбал меня своими намеками про имя. — потирая лоб, бубнит она. И, посмеиваясь, добавляет, — у меня есть суп — и он шикарный. Не знаешь, кто приготовил?          Учиха, как будто бы не слушает, открывает дверцу холодильника, и начинает доставать продукты. Харуно наблюдает за ним со спины, думая, что, хотя её будущее неопределённо, и она до сих пор не знает, чего она хочет, она уверена — этот мужчина точно должен быть там, впереди. И он будет.          А утром она обязательно подразнит его чужими именами. Точно сделает это. Итачи будет злиться. А может и нет. Она это проверит.          Сакура Харуно неисправимая оптимистка. Без чувства самосохранения. Да, без него.