Глава 24

      Как бы ты ни храбрился — или храбрилась — как бы ни делал вид, будто ничего не произошло, всё равно потеряешь ту самую маску — отстранённости, контроля. Будешь до последнего убеждать себя, что всё хорошо, что так должно быть, что это — по совести, честно и что ты не разваливался на части.       А я — развалилась.       Посыпалась. Рухнула в собственную бездну, где — кромешная тьма. Потеряла огонь, который был моей путеводной звездой.       Четыре дня.       Ровно столько прошло с того утра, как Люцифер ушёл из моей квартиры.       Он не писал. И я — молчала, потому что всё уже было сказано. Он не может заставить меня думать иначе.       Пока я сама не возьмусь за голову — ничего не изменится.       С одной стороны — он поступил правильно: ушёл спокойно, без лишних слов, по-взрослому.       С другой… лучше бы он вбил этот кол прямо в сердце и сказал: «Я отпускаю тебя, потому что ожидание неизвестности нас разрушит».       Загружая себя работой, я пыталась убежать от пустоты, которая незаметно поселилась где-то глубоко внутри.       Будто из меня вырвали часть души, а на её место напихали ваты. И теперь там, где раньше жило окрыляющее чувство, осталась только пустота. Сплошное глухое — ничего.       Я склонилась над столом и уткнулась лбом в холодное дерево. Хотелось взвыть. Закричать во всё горло. Издать истошный вопль, который разорвал бы тишину на куски, но голосовые связки на такое уже не способны. Они давно забыли, как звучит живой крик словно атрофировались вместе с тем, что внутри называлось «жизнью».       Я зажмурилась и стиснула зубы — до скрежета, до боли, до онемения, будто челюсть вот-вот сведёт судорогой.       Мими подбежала ко мне — взволнованная, тревожная. Тихо положила ладонь мне на спину и помогла выпрямиться. Я не сопротивлялась — позволила, потому что не осталось сил ни на борьбу, ни на упрямство.       Серые глаза Мими смотрели с беспокойством. А мои — наполнились слезами.       Она замерла, взгляд метался по моему лицу, а я, дрогнув, свела брови, губы предательски задрожали, и две слезы почти одновременно скатились по щекам.       Подруга крепко взяла меня под руку и повела в направлении, известном только ей. Покорно ступая за Мими, я пыталась прийти в себя, но каждая попытка рушилась, как карточный домик в шторм.       Слёзы струились по щекам. Мими крепче обхватила меня за талию, не позволяя упасть.       Мы спустились по лестнице, и через несколько метров оказались на улице. Я глубоко вдохнула — это хоть немного помогло успокоиться, но ком в горле никуда не исчез.       Дойдя до первого попавшегося кафе, Мими выбрала самое укромное место. Официант что-то спрашивал, но я даже не смотрела на него. Слёзы снова подступили к глазам, и я опустила лицо, чтобы скрыть своё паршивое состояние.       — Вики, — мягкий, ласковый голос Мими заставил меня поднять голову.       Я посмотрела на подругу.       — Вот, сделай глоток.       В её руке был бокал белого вина. Я машинально взяла его, а пальцы дрожали так, что вино колыхалось. Сделала глоток — холодная кислинка обожгла горло, но не смогла прогнать ком, застрявший где-то между грудью и глоткой.       — Говори, — Мими положила ладонь на мою, сжимающую ткань брюк. — Или не говори. Но я здесь.       Я отвела взгляд, уткнувшись им в стол. Слёзы всё также текли без остановки. Грудную клетку сдавило болью. За два больших глотка я допила вино и закашлялась.       Мими тут же выхватила бокал из моих рук и поставила на стол. Я вытерла рот тыльной стороной ладони и попыталась выровнять дыхание.       — «Моя правда заставила Люцифера уйти», — призналась я.       Мими нахмурилась.       — Что ты ему сказала? — насторожённо спросила она.       Серые глаза подруги напряжённо смотрели на меня. Озноб пробежал по телу, губы задрожали.       — «То, что я не готова к детям».       Мими округлила глаза, губы застыли в немом удивлении. Единственное, что она могла, — ошарашенно смотреть на меня.       — «Я знаю, как это звучит. Но осознание того, что между нами всё серьёзно и может куда-то развиваться, пришло в день открытого урока. Именно тогда, когда к Люциферу подошла Эмма и вручила рисунок. Потом был пикник в парке. К нам случайно подбежала малышка, ей, наверное, было года два, и назвала Люцифера папой. Он так загорелся, а меня в тот момент будто скрутило — из груди вышибло дыхание. Четыре дня назад он признался, что именно со мной хотел бы построить семью, но моё признание всё разрушило».       Я говорила быстро, жестикулировала так же, дыхание сбивалось, но не могла остановиться — изливала на Мими всю эту болезненную правду.       — «Он смотрел на меня так… будто я предала его мечту, но я просто пыталась быть честной. Не обманывать. Не обещать того, чего не чувствую. Потому что знаю: если соглашусь ради него — это не принесёт счастья ни ему, ни мне, ни тем более ребёнку, который заслуживает прийти в мир не из страха потерять мужчину, а из любви и готовности».       Плечи снова затряслись. Я взяла салфетку, промокнула глаза, хотя смысла уже не было. Всё лицо горело, глаза пекло от слёз.       — «Я дала ему выбор: уйти или остаться. И теперь — он молчит. Имеет право. Он не обязан ждать. Не обязан жить на паузе, пока я сражаюсь с собой».       Я снова посмотрела на Мими. Она кивнула, чуть заметно, будто давая понять — слышит каждое слово.       — Ты любишь его? — тихо спросила Мими.       Я запнулась, но знала правду — просто боялась её произнести.       — «Я так и не призналась ему. Потому что если бы Люцифер услышал от меня эти три слова… это дало бы ему надежду».       Мими вздохнула, откинулась на спинку стула и ненадолго закрыла глаза, как будто пыталась переварить услышанное, потом медленно наклонилась ко мне, снова положив ладонь поверх моей. Тепло её прикосновения пробивалось сквозь ледяную апатию, словно напоминая: я не одна.       — Вики… — голос её был мягким, но сдержанным. — Ты всё сделала правильно.       Я удивлённо подняла взгляд.       — Даже если сейчас это кажется тебе крахом. Даже если всё внутри кричит: «Ты его потеряла». Ты выбрала честность. А это — не слабость. Это мужество. Настоящее.       Я попыталась усмехнуться, но губы дрогнули, и я лишь качнула головой и высвободила руку.       — «Честность не спасла нас. Она нас разделила».       Я закусила губу, пытаясь сдержать новую волну эмоций.       Мими помолчала пару секунд, потом, не отводя взгляда, спокойно сказала:       — Если ты хочешь вернуть эти отношения, тебе придётся встретиться со своим страхом лицом к лицу.       Пауза. Она говорила честно, без нажима, но каждое слово било точно в цель.       — Потому что, глядя на вас, я видела настоящую связь. Люцифер любит тебя. И, возможно, его молчание — это не конец, а знак. Подтолкнуть тебя к действию. К выбору.       Я отвернулась, не в силах сразу ответить. Слёзы всё ещё катились по щекам, но внутри начала шевелиться странная пугающая мысль — а вдруг она права?       — Мама знает хороших специалистов, но это должно быть твоим осознанным решением. Главное — не упустить момент, потому что иногда бывает слишком поздно.       Я прикрыла глаза. Слова подруги заполнили меня — не как инструкция к действию, а как глоток воздуха после долгого погружения. Медленно, почти неосознанно, я кивнула.       Мими ничего больше не сказала — просто сидела рядом, позволяя мне переварить всё, что только что прозвучало. Я слышала, как в кафе звенят ложки, как кто-то смеётся у окна, как шипит кофемашина. Жизнь продолжалась. У всех. Кроме меня.       Я осталась где-то между «до» и «после».       Мими сжала мою руку чуть крепче. Мне вдруг стало невыносимо важно, что она рядом.       Я медленно подняла голову и посмотрела на неё сквозь мокрые ресницы и проговорила одними губами:       — «А если я не смогу?.. Не справлюсь со своим страхом?»       Мими не ответила сразу. Её пальцы слегка сжали мои, а взгляд стал твёрже.       — Сможешь. И если ты смогла выстоять тогда, то справишься и сейчас.       Я опустила глаза, но спросила жестами:       — «Но что, если… он уже передумал?»       — Не спеши с выводами. Не думай за него, разберись со своими демонами.       Я глубоко вдохнула. Сердце колотилось так, будто пыталось вырваться из груди, однако впервые за эти четыре дня внутри что-то шевельнулось. Не надежда — ещё нет. Но… желание что-то изменить.       — «Я боюсь. Боюсь, что даже если разберусь в себе, даже если пойму, что готова… он уже не захочет меня».       Мими вздохнула и наклонилась ближе.       — Ты не узнаешь этого, пока не попробуешь.       Я посмотрела на неё и увидела в её взгляде что-то неуловимое — может, уверенность, может, просто упрямство. Она всегда верила в меня, даже когда я сама в себя — нет.       — «А если…», — я проглотила ком в горле, — «…если я не права? Если дети — это не мой страх, а просто… не моё?»       Мими задумалась на секунду, потом покачала головой.       — Ты умная, чтобы понимать разницу. Страх — когда ты представляешь это с ним и чувствуешь одновременно и желание, и ужас. А если бы это действительно было «не твоё» — ты бы даже не задумывалась. Ты бы просто знала.       Я замерла.       Она была права.       Каждый раз, когда я видела Люцифера с детьми, что-то внутри сжималось — но не от отвращения. От чего-то другого. От мысли: «А вдруг я не справлюсь? А вдруг я все разрушу? А вдруг… разочарую его?».       Это был страх.       Чистый, обжигающий, парализующий.       Но не отсутствие желания.       Мими смотрела на меня, не отводя взгляда. Её молчание не пугало — оно будто давало пространство, чтобы услышать собственные мысли. Я вдруг поняла, что всё это время искала не ответы, а подтверждение: что имею право бояться и что этот страх не делает меня плохой.       — «Как понять, что я преодолела страх?»       — Ты перестанешь видеть в нём приговор, — мягко ответила Мими.       Я кивнула. Медленно. Чувства натолкнули на то, что я заблудилась в тёмной комнате, пытаясь найти выключатель, чтобы зажечь свет.       — «А если… я всё испортила? — снова сказала я. — «Если он все же ушёл навсегда?»       Мими чуть сжала мою руку.       — Вики, для начала ты должна понять себя. Потому что ты тоже важна. Не только он. Не только его мечты.       Я резко вдохнула, как будто только что вынырнула из-под воды. Эти слова были как щелчок — простой, но необходимый. Я боялась обидеть, быть «правильной». В собственном страхе оказаться недостаточной.       — «Я… не знаю, с чего начать».       — С себя, — уверенно сказала Мими. — С первого честного шага. С разговора. С сессии с психологом. С чего угодно, но не с бегства.       Я покачала головой, чувствуя, как по щеке вновь скатилась слеза, но на этот раз тёплая, не обжигающая — освобождающая.       — «Спасибо», — произнесла я губами, следом прожестикулировала: — «что ты есть».       — Всегда, — улыбнулась Мими. — Ты не одна.       За окном снова зашелестел ветер. Я посмотрела на улицу и впервые за четыре дня почувствовала, как грудная клетка чуть разжалась.       Всё ещё больно.       Всё ещё страшно.       Но внутри появился первый крошечный росток: «А вдруг всё ещё можно изменить?»

----------- ✶ -----------

      Виски обжёг горло — я лишь поморщился и затянулся сигаретой. Звонки игнорировал: если важно — пусть пишут.       Задержал дыхание, медленно выдохнул. Дым размыл картину напротив. Она — с бокалом вина, пёстрый сад, линия шеи и плеч.       Чёрт.       Тогда она нуждалась в моей защите, и я без раздумий вызвался помочь — оберегать, лишь бы Вики чувствовала себя в безопасности.       А теперь она закрылась. Страх взял верх.       Я мог быть рядом. Мог быть якорем, если шторм, но только если она даст бросить канат.       А сейчас — смотрю на её картину, курю, пью и не могу решить: то ли ждать, то ли отпускать. То ли ломиться в запертую дверь, то ли сдаться и не мешать ей спасаться самой от себя.       Я затушил сигарету. Молчание снова всё заполнило — ни сообщений, ни звонков. Только картина, как привидение: слишком живая, чтобы забыть, чтобы прикоснуться.       Я налил ещё.       Может, правда, дело не в ней. Может, я не спасатель — просто слабак, который боялся пустоты после неё.       Вот только я не готов отпускать. Но и ждать вечно — путь в никуда.       Слова Виктора тут же всплыли в голове:       — Если твои намерения окажутся фальшивыми, картина вернётся ко мне.       Чёрта с два.       Я одним махом допил виски, ощущая, как огонь растекается по жилам. В голове — каша, но мысль одна: я не отдам её. Ни картину, ни её саму.       Плевать, что она заперлась. Плевать, что страх её съедает. Если она решила бежать — пусть бежит, но я буду здесь. В её жизни или вне её — но не исчезну.       Я поднялся, подошёл к окну. Город горел огнями, но в моей комнате было темно. Достал ещё одну сигарету, но не зажёг. Просто вертел её в пальцах, глядя на стекло, за которым отражался мой силуэт.       Может, Виктор прав. Может, всё это — самообман. Но если даже так…       — Ладно, — сказал в пустоту. — Ты хочешь уйти — уходи. Но знай: дверь не заперта.       И повернулся к картине.       — Ты… останешься здесь.       Пальцы сжали сигарету — она треснула, рассыпав табак. Я швырнул её в пепельницу.       — Чёрт возьми.       Я подошёл к дивану, где лежал телефон. Разблокировал его — палец застыл над её именем и пустым текстовым окном.       Хотел написать. Одно слово. Хоть что-то, но понимал: каждое сообщение сейчас — давление, никак не забота.       Сделав глубокий вдох, заблокировал экран и швырнул телефон обратно на диван. Я чувствовал себя жалким и беспомощным.       Сел на пол, прислонился к дивану. Спина ныла, мысли зудели в голове, как пчёлы в улье. Потянулся, снова налил — наполовину. Поставил бокал рядом. Смотреть на него было легче, чем на телефон или на картину.       Я закрыл глаза. Всё внутри гудело: алкоголь, злость, любовь, бессилие. Мёртвая смесь, с которой не поспоришь.       А потом — легкий звук. Небольшой. В коридоре. Или показалось?       Я затаил дыхание. Прислушался.       Ничего.       И всё же… сердце стукнуло сильнее. Надежда — сука. Живучая, несмотря ни на что.