Глава 25

…три недели спустя

      Кабинет пах светлым деревом и чем-то пряным, напоминающим детство — может быть, корицей или сухим яблоком. За окном покачивались ветки липы, отбрасывая на пол мягкие тени. Я сидела, скрестив ноги, сцепив руки в замок. На мне был мягкий свитер цвета слоновой кости — как будто хотелось укутаться не столько в одежду, сколько в защиту. Лицо казалось спокойным, но глаза выдавали грусть.       Элиза помогла в поиске специалиста, именно того, кто понимал язык жестов. Женщина средних лет, сидевшая за письменным столом, спокойно задала вопрос:       — Как вы можете сейчас описать своё состояние?       Я выдохнула и на секунду задумалась, потом ответила:       — «Будто зашла в незнакомый лес. Всё тихо, но от этой тишины поначалу было страшно. А потом… стало немного легче дышать», — глаза слегка защипало, но я продолжила. — «Я всё ещё не знаю, куда иду. Но впервые за долгое время — не убегаю».       — Это важный сдвиг, — психолог сделала паузу. — Что стало возможным за эти несколько недель?       Я задумалась, нащупывая слова:       — «Тишина. Внутренняя и внешняя. Мы не общались с ним с тех пор», — я отвела взгляд, пальцы крепче сцепились, но мне нужно было продолжить. — «Сейчас это ощущается как пространство. Пространство для себя».       — Больно?       Я кивнула:       — «Очень. Я скучаю. Хочется вернуться. Не к разговору о детях, а просто… к нему».       Я медленно выдохнула, опуская плечи. Кажется, внутри стало чуть тише. Я потянулась к кружке с водой, чтобы немного унять внутреннюю дрожь. Психолог терпеливо ждала продолжения моей речи.       — «Я раньше думала: быть матерью — страшно. А теперь думаю: страшно не быть собой».       Психолог тихо кивнула, почти незаметно, как будто боясь нарушить хрупкое равновесие в воздухе.       — Это звучит очень честно, — мягко сказала она. — Что для вас значит «быть собой»?       Я замерла. Ответ не приходил сразу — только образы, ощущения. Слово застревало где-то между сердцем и горлом. Я сделала вдох:       — «Быть собой — это… не подстраиваться, не ломать себя, когда не вмещаюсь в чьи-то ожидания. Не улыбаться, когда всё внутри рвёт. И не извиняться за то, что чувствую».       Моя грудь сжалась, но на губах появилась почти невидимая тень улыбки — вымученная, но настоящая.       — «Раньше я думала, что любовь — это жертва. Теперь учусь верить, что она может быть домом. Без условий. Без страха быть слишком сложной».       Психолог смотрела на меня очень внимательно.       — Это процесс. Но то, что вы уже заметили эту разницу, — очень ценно, — она сделала пометку в блокноте.       После секундной паузы, прозвучал новый вопрос:       — А сейчас… вы где находитесь в этом процессе? — спросила психолог спокойно, не отводя взгляда. В её голосе не было давления — только мягкий интерес.       Я снова посмотрела в окно. Липовые тени продолжали медленно шевелиться на полу, как дыхание — ровное, глубокое. Слова приходили не сразу.       — «Наверное… на пороге. Как будто держусь за дверную ручку — и решаю войти ли. Или снова убежать».       Мы замолчали. Молчание было плотным, но не удушающим. Скорее — наполненным. Как будто кто-то рядом держал меня за руку.       — «Я часто думаю: если бы я была «проще», было бы легче. И ему, и мне. Но я не простая. Я с острыми углами, со своими страхами, с сердцем, которое дёргается при каждом шаге».       Я посмотрела на психолога и вдруг поняла, что не прошу совета. Не ищу одобрения. Просто говорю. И это было новым.       — «Я не знаю, как быть такой и при этом — не одинокой».       — А если попробовать не бороться с этой сложностью? — тихо спросила она. — А подружиться с ней?       — «Я пытаюсь», — призналась я. — «Каждое утро. Каждый вечер. Снова и снова».       Внутри что-то дрогнуло. Будто совсем крошечный, но очень важный сдвиг. Не победа… но шаг.       Психолог слегка улыбнулась.       — Сегодня вы произнесли очень важные вещи, — сказала она. — И позволили себе быть в этом настоящей. Это уже часть пути.       Я кивнула. В груди всё ещё было тяжело, но уже не так тоскливо.       — «Спасибо», — поблагодарила я.       И в этом «спасибо» было больше силы, чем в любых оправданиях.

----------- ✶ -----------

      Хоть на дворе и стояла середина октября, погода радовала теплом и ясностью. Обед на уединённой летней веранде проходил оживлённо — с беседами, смехом и добродушными подшучиваниями. Мне нравилась эта лёгкость и непринуждённость в общении.       Сеансы с психологом проходили трижды в неделю. На них я делилась своими переживаниями, мыслями — и постепенно узнавала новую себя. Сейчас я определённо ощущала перемены — я стала другой, но всё равно продолжала скучать по нему.       Да, я намеренно избегала имени Люцифера — чтобы не задевать лишний раз свои раны. Но иногда случались ночи, когда я просыпалась в слезах после кошмара, где теряла его навсегда. То была катастрофа, то убийство, то несчастный случай… Я не могла сдержаться и тихо плакала. Психолог помогала мне — объясняла, почему мне снились такие сны.       Иногда казалось, что эти сны — последняя тонкая нить, которая всё ещё связывала нас. В них я снова ощущала его рядом: голос, запах, тепло кожи. Но, просыпаясь, я сталкивалась с реальностью — пустой подушкой рядом.       На днях у меня состоялся разговор с папой. Я откровенно рассказала ему, что тревожит его дочь, и призналась, что именно из-за этого страха она рассталась с мужчиной, которого полюбила.       Да. Я призналась самой себе: я люблю Люцифера.       Глаза застилали слёзы, но я продолжала говорить, изливала душу, потом тихо плакала, уткнувшись в отцовское плечо.       Он не перебивал. Только гладил меня по спине, как в детстве, когда я приходила к нему после кошмаров, уверенная, что чудовище под кроватью реально. И тогда, и сейчас он оставался для меня островком спокойствия. Слов не нужно — достаточно было его присутствия.       — Ты не обязана быть сильной всё время, — сказал он наконец. — Иногда важно просто быть честной с собой. Даже если это больно.       Я кивнула, не в силах ответить. Внутри будто разом рухнуло что-то тяжёлое, освобождая место для нового, живого. Я смогла наконец выдохнуть.       Мы сидели так ещё какое-то время. Потом папа предложил прогуляться — осеннее солнце всё ещё грело, и воздух пах листьями и свежестью. Я согласилась. Медленно, будто заново учась ходить, я поднялась и пошла рядом с ним.       — Эйден! Ты можешь попробовать написать. Детский детектив точно заинтересует многих читателей, — воскликнула Мими, вырывая меня из раздумий.       Я моргнула, возвращаясь из глубин воспоминаний к настоящему. Мими сидела напротив, глаза блестели, лицо светилось энтузиазмом. В одной руке — чашка кофе, в другой — блокнот, исписанный набросками и заметками.       — «Детский детектив?» — переспросила я, пытаясь собрать мысли. — «Простите, я немного задумалась».       — Да, — Мими кивнула, нисколько не обижаясь. — Эйден показал мне свои идеи. И, знаешь, в этом что-то есть. Лёгкая, увлекательная история, в которой дети точно узнают себя. И взрослые, возможно, тоже.       Я повернулась к Эйдену, сидевшему рядом. Он выглядел немного смущённым, но гордо держал в руках свой блокнот.       — «Ты продолжаешь удивлять меня», — сказала я с улыбкой. — «Кто главный герой?»       Эйден застенчиво улыбнулся, но, после того как сделал глоток кофе, решил поделиться.       — «Ее зовут Валери», — начал он. — «Девочка двенадцати лет, которая обожает разгадывать загадки. У неё есть верный друг — пёс Барри, который, кажется, понимает её лучше всех. А ещё…»       Он замолчал, будто колеблясь, но Мими нетерпеливо подтолкнула его:       — Рассказывай же! Это же гениально!       Эйден вздохнул и продолжил:       — «А ещё у неё есть тайный клуб — «Следопыты». Они расследуют странные происшествия в их маленьком городке. Например, пропажу старинного кулона миссис Эвелин или таинственные звуки в заброшенном доме на Холмовой улице…»       Я подняла бровь, заинтересовавшись.       — «Звучит интригующе. И как они раскрывают эти загадки?»       Эйден оживился, его глаза загорелись.       — «Ну, например, Валери замечает детали, которые другие упускают. След на подоконнике, странный почерк в записке… А Барри помогает ей искать улики!»       Мими захлопала в ладоши.       — Вот видишь? Это же идеально! Лёгкий, динамичный сюжет, загадки, которые можно решать вместе с героями, и… — она сделала драматическую паузу, — …море возможностей для продолжения!       Я перевела взгляд с её восторженного лица на Эйдена, который теперь с надеждой смотрел на меня.       — «Знаешь что?» — наконец сказала я. — «Думаю, тебе стоит попробовать. Может, это именно то, чего не хватает на книжных полках».       Эйден засиял, а Мими тут же достала свой блокнот из сумки и начала что-то быстро записывать, после произнесла:       — Отлично! Тогда заканчивай первую книгу. Назовём её, к примеру, «Тайна пропавшего кулона».       Эйден удивленно уставился на Мими.       — «У меня только наброски. До книги ещё далеко».       Мими ухмыльнулась.       — Даю тебе два месяца. С Томасом, нашим боссом из издательства, я поговорю. Он точно даст добро на печать.       Она была настроена решительно. Эйден не понимал, что происходит, а я тихо сидела на своём стуле, искренне удивляясь происходящему.       — «Ты серьёзно?» — медленно произнёс он. — «Я даже не думал, что это может кого-то заинтересовать…»       — Перестань, — отмахнулась Мими. — Ты сам всё слышал: это интересно. А главное — у тебя уже есть персонажи, сюжет и искра. Остальное — дело техники.       Эйден опустил взгляд в чашку, но улыбка не сходила с его лица. Внутри него явно что-то оживилось — как будто он наконец позволил себе поверить в возможность.       — «Два месяца», — повторил он. — «Ладно. Я попробую».       Мими торжествующе кивнула, а затем повернулась ко мне:       — Ты с нами?       Я слегка удивилась вопросу, но всё же ответила:       — «Конечно. Поддержу, чем смогу. Ты же знаешь, я обожаю хорошие истории».       Эйден посмотрел на нас обеих и вдруг стал выглядеть увереннее. Он расправил плечи, отставил чашку и сказал:       — «Тогда… поднимем наши чашки с кофе за удачное путешествие. У Валери ещё много дел».       Мы чокнулись и рассмеялись. Может быть, именно здесь, за этим круглым столиком в маленьком кафе рождалась новая история.

----------- ✶ -----------

      Рабочий день выдался тяжёлым. Я зашла в квартиру, и единственным желанием было принять горячий душ, а потом плюхнуться на диван с бокалом вина и посмотреть какой-нибудь ромком.       На душе было неспокойно. Словно что-то должно было случиться… или уже произошло. Я написала папе — у него всё в порядке, как и у Дороти с Фионой. С Мими я провела весь рабочий день. Эйден тоже писал, в целом всё шло спокойно.       Но ощущение тревоги не отпускало…       Я тряхнула головой, сбросила с себя одежду и направилась в ванную. Настроив воду до нужной температуры, начала свою любимую рутину: нанесла шампунь на волосы, затем — бальзам.       Пока бальзам впитывался, я закрыла глаза, позволив горячим струям воды стекать по коже, смывая усталость. Обычно это помогало. Тело расслаблялось, мысли замедлялись, тревога отступала хотя бы на время. Но не сегодня.       Где-то на грани сознания таилось странное напряжение, будто я забыла что-то важное, упустила деталь, пропустила предупреждение. Разум перебирал события дня.       Мурашки прошлись по спине — не от холода, от ощущения, будто кто-то стоял прямо за стеклянной дверцей душевой. Я резко обернулась.       Никого.       — «Всё в порядке», — пробормотала я про себя, вытирая воду с лица. — «Просто усталость».       Я смыла бальзам, выключила воду и, завернувшись в полотенце, вышла в полумрак квартиры. Телефон лежал на тумбе. Никаких уведомлений. Тишина.       Высушив волосы и переодевшись в уютную пижаму, я налила себе бокал вина, захватила снэки и направилась в гостиную. Телефон бросила на диван — пусть будет под рукой, если кто-то напишет.       Я включила телевизор, пролистала список фильмов и выбрала один из ненавязчивых ромкомов.       Сделав первый глоток вина, машинально взглянула на телефон. Мысли путались. Мне очень хотелось написать Люциферу, но понимала: я ещё не готова. Хотя, возможно, он уже и забыл обо мне — прошёл целый месяц.       Я вновь перевела взгляд на экран и отпила ещё немного. Прошло несколько минут, прежде чем я снова потянулась к телефону и разблокировала его. Палец замер над иконкой сообщений. Я не стала нажимать, а вместо этого открыла приложение с разными чатами и новостными лентами.       Обычно я редко заглядывала в новостные паблики, но почему-то именно туда меня и потянуло. Листая пост за постом, я вдруг наткнулась на заголовок рядом с фотографией разбитой машины:

«Сын одного из влиятельных бизнесменов пострадал в автокатастрофе»

      Я начала читать дальше… и тут увидела имя: Бэзил Хаггард.       Сердце ухнуло вниз.       Я вернулась к фотографии и увеличила изображение.       Боль тут же пронзила грудную клетку — Мерседес Люцифера.       Я застыла.       Мир вокруг внезапно замер, исчезли звуки, свет, даже дыхание. Осталась только фотография на экране — и ужас, затопивший каждую клетку тела.       Мерседес Люцифера.       Смятый, как консервная банка. Лобовое стекло треснуло, крыша вмята внутрь, передняя часть почти полностью уничтожена. Я не видела крови, но в этом была своя тревожная недосказанность, как будто самое страшное уместилось в том, чего не показали.       Я зажала рот ладонью. Внутри всё кричало.       — «Нет-нет-нет…»       С трясущимися руками я вернулась к заголовку, перечитала снова, всматриваясь в каждое слово, будто они могли дать больше информации, чем просто «пострадал». Что значит «пострадал»? Насколько серьёзно? Он жив? Он в больнице? В коме?       Я пролистала новость до самого конца — пост был выложен четыре часа назад. Там же упоминалось, в каком госпитале находится пострадавший.       Почему-то имя человека, попавшего в аварию, так и не озвучили, но машину я узнала безошибочно — это был автомобиль Люцифера.       Судорожно начав собираться, я на автомате натянула джинсы и свободную толстовку. Схватила рюкзак, быстро закинула туда зарядку, кошелёк и документы, одновременно пытаясь вспомнить, где лежали ключи. Нашла их в прихожей — рука дрожала, когда я цепляла брелок на палец.       В голове не было ни одного связного плана. Только одно — мне нужно туда. Убедиться. Увидеть его. Живым. Узнать хоть что-то.       Я вылетела на улицу, с трудом открыв парадную дверь, и уже через несколько минут неслась по ночному городу, стараясь не превышать скорость, но ноги сами давили на педаль.       Тишина внутри машины была оглушающей. Я не включила музыку. Не хотела. Только звук двигателя и мои мысли, бешено перекатывающиеся в черепной коробке.       Если он в больнице, я найду его. Если он жив, я добьюсь встречи. Если он…       Нет. Я даже не позволила себе закончить мысль.       Как только я вбежала в госпиталь, сразу же направилась к стойке регистрации. Я напечатала текст на телефоне, чтобы сразу дать понять, что мне нужно.

«Добрый вечер. К вам поступил… мужчина. Я не знаю, в каком он состоянии. Фамилия Хаггард. Он попал в аварию четыре часа назад. Чёрный Мерседес».

      Женщина за стойкой — лет сорока, в очках и с усталым лицом — прочла текст, следом взглянула на меня, не проявляя ни удивления, ни сочувствия.       — Одну минуту, — сказала она и начала что-то набирать в компьютере.       Пока она искала, я сжимала ремешок рюкзака так сильно, что суставы побелели. Воздуха не хватало. Вдруг я поняла, что всё это время не дышала по-настоящему. Только поверхностно. Быстро. Как будто боялась вдохнуть слишком глубоко — вдруг вместе с этим вдохом придёт ужасная правда.       — Мистер Хаггард действительно поступил сегодня, — наконец сказала она. — Состояние тяжёлое, но стабильное. В сознание не приходил.       Я кивнула, но внутри всё сжалось. Быстро напечатала сообщение на экране телефона и показала его женщине за стойкой:

«Можно его увидеть?»

      Она удивлённо взглянула на меня.       — Почему вы печатаете?       «Я немая», — тут же ответила я, показывая следующее сообщение.       Женщина слегка приподняла бровь, но в её взгляде появилось нечто мягкое.       — Я понимаю язык жестов. Мой сын…       Её фраза оборвалась — зазвонил стационарный телефон. Она подняла трубку:       — Приёмное отделение, слушаю.       Женщина разговаривала не долго, но внутри у меня все сжималось. В первую очередь от неизвестности.       Когда она положила трубку, вновь обратилась ко мне:       — Кем вы приходитесь пострадавшему?       Я замялась на секунду, но тут же ответила:       — «Близкий человек… Пожалуйста. Мне просто нужно знать, что он жив».       Женщина посмотрела на меня внимательнее. На мои покрасневшие глаза. На дрожащие пальцы. На отчаяние — слишком заметное, чтобы его можно было спрятать.       — Я не могу вас пустить, — тихо сказала она, уже чуть мягче. — Но могу передать врачу, что вы здесь. Ожидайте в холле. Там, у окна, свободные места.       Я кивнула и побрела к стеклянной стене, за которой ночной город дышал огнями. Села и сжалась в комок. Попыталась дышать ровнее, медленнее, как учил психолог. Вдох. Выдох. Но сердце всё равно колотилось где-то в горле.       Прошло, наверное, пятнадцать минут — или час. Время размазалось. Я уже не чувствовала пальцев, которыми стискивала ремешок рюкзака. Плечи затекли. И вдруг — шаги.       Я подняла голову.       Передо мной стоял мужчина в тёмно-синем халате. Хирург. Молодой, с тёмными волосами и уставшим лицом, как и у всех здесь. Он смотрел на меня внимательно, осторожно, будто опасаясь, что его слова обрушат что-то хрупкое.       — Я полагаю, это вы хотели видеть мистера Хаггарда? — спросил он.       Я кивнула, и тут же достала телефон, быстро набрав: «Как он?»       Хирург на секунду задержал дыхание, потом выдохнул:       — Он жив. Операция прошла успешно. Были внутренние повреждения, но мы успели. Сейчас он в реанимации. Подключён к аппаратам. Кома.       Слово «кома» повисло в воздухе, как выстрел. Я медленно кивнула, но почувствовала, как всё внутри ушло вниз, в пустоту, в бессилие.       Я набрала снова:

«Можно ненадолго? Просто увидеть?»

      Он смотрел на меня долго. Потом кивнул.       — Только на минуту и только через стекло. Пойдемте.       Я встала, ноги были ватными. Мы прошли по длинному коридору. В госпитале пахло стерильностью, а стоящая тишина пугала.       Мы вошли в небольшой коридор, освещённый холодным светом. За стеклянными перегородками — палаты: белые, стерильные, безликие.       Доктор подвёл меня к одной из них и указал на широкое окно.       — Здесь.       Я подошла. Медленно. Почти не дыша.       На больничной койке, под проводами, с трубками, уходящими к приборам, лежал он. Бледный. Синяки на лице уже начали темнеть. На виске — повязка. Под глазами — тени, как мазки угля. Он казался… другим. Как будто его кто-то вырезал из жизни и вложил сюда, в этот стеклянный аквариум и теперь он просто… лежит.       Но он дышал. Аппарат тихо щёлкал рядом, показывая ритм сердца. Медленный. Уверенный.       Я не заметила, как по щеке скатилась слеза. Потом вторая.       Времени у меня было немного — доктор в любой момент мог потребовать, чтобы я покинула пределы палаты, но я не могла пошевелиться.       Позади послышались шаги. Я решила, что это он — ушёл, чтобы дать мне возможность побыть с ним наедине, а потом кто-то отдалённо знакомым, но уверенным голосом, произнёс моё имя:       — Вики?       Я не сразу обернулась — тело словно не слушалось, но, когда ощущение онемения отступило, я всё-таки повернулась.       И в тот же миг — мир померк.       Я потеряла сознание.