Глава девятая. Каждая нуждается

— Что ты имеешь в виду? — слова давались тяжело, через силу. Голос был хриплым, надломленным и тихим. Евангелина смотрела на Пенелопу и кусала губу, очевидно, над чем-то раздумывала. Наконец, она решилась. — Я скажу тебе одну вещь, только сделай вид, что ты ничего не знаешь, идет? — Да, конечно, — Пенелопа активно закивала, как бы на телесном уровне отрицая возможность кому-то что-то сболтнуть. Да и кому она могла это рассказать? Только демонам в голове. — Хорошо, — Евангелина смотрела то на одну стену, то на другую. Собиралась с мыслями, — Мало кто попадает сюда с рождения. Только дети работниц, которым податься некуда. Ну, у нас такое и не встречалось, насколько я знаю. Так вот и Имма с Идой не этот случай, — она говорила шепотом, как будто боялась, что кто-то подслушивает. Что их только за этот разговор ждет наказание, — Ида говорила, что их отец был купцом. Обеспеченная семейка, не богачи, конечно, но и не крестьяне в поля. Мать долго пыталась уговорить их отца, чтобы девчонок грамоте научили, но он все препятствовал, мол, женщинам образование не нужно. Удачно вышла замуж — жизнь удалась. Мать была не согласна, поэтому тайком учила их. Отец узнал, выпороты были все, так что о продолжении и речи не шло, но основы они запомнили. Когда подросли им нашли женихов. Приличных, но не более. Имме ее не нравился. Она девчонка красивая, эффектная, взгляд цепляла. Вот какой-то мелкий дворянин ее и заприметил. Навешал лапши, а она, уже примеряя на себя титул, под него легла. Он, конечно же, ее сразу выбросил. А потом узнали другие, так и дошло до отца. Ида ничего не говорила про то, что он сделал, наверное, совсем с катушек слетел. Дрожала она вся, — Евангелина посмотрела в пол, пытаясь там найти силы продолжить, — В общем, решил продать в бордель. Ида не смогла бы бросить сестру одну. Имма хоть и холодная, но у близнецов связь всегда сильная. Разлучишь — быть беде, — Оо, Пенелопа на личном опыте знала, что когда один близнец лишается другого, то это ничем хорошим не заканчивается, — Она соврала. Сказала, что тоже спала с тем дворянином. Вот так они обе и оказались здесь, — Евангелина смотрела Пенелопе в глаза, но последняя не знала, как она должна отреагировать на услышанное. Жаль ли ей было? Конечно. Знала ли она, что нужно сказать? Нет. — Ничего себе, — Пенелопа мысленно ударила себя по лбу. Хорошо, что не «Ух ты!», — мне так жаль… но я не понимаю, зачем Имме место экономки? — Евангелина тяжело выдохнула. — Даа, совсем ты еще зеленая. Экономка — это возможность выбиться в лучшую жизнь. Больше денег, больше свободы и не нужно ни под кого ложиться, это другие ложатся под тебя! Только образование нужно. Ну? — Евангелина говорила таким тоном, будто бы это было очевидно. — Тогда почему мне так легко отдали такое место? — Потому что Консти умирает. Конечно, она все оставит Гертруде, та многие годы втиралась к ней в доверие. А ты хороших вариант, посторожишь место, пока вся власть ей не перейдет, — Пенелопа заметила, что каждый раз, когда разговор заходил о старшей экономке, то у ее собеседницы на лице всегда появлялась эмоция отвращения. Это было забавно. Нет, Пенелопе тоже эта женщина не особо нравилась, но, видимо, случай Евангелины — это другое, — По правилам, Гертруда должна обучить самую способную девочку грамоте и назначить на пост. Вот Имма и пытается выслужиться. Уже год горбатится. Как была дурой, так и осталась! Каждой мрази позволяет себя за нос водить! — Евангелина так резко закричала, что Пенелопа чуть не упала с кровати от страха. А ведь еще недавно она старалась, чтобы их никто не услышал. Похоже, это была еще одна ее неконтролируемая черта. — А почему Гертруда не может назначить Имму? — Она уже давно готовит это место для своей дочери. Самые высокооплачиваемые должности и все в семью. Хорошо устроились. Осталось дождаться смерти Констанции, — Евангелина выглядела расстроенной. Пенелопа предположила, что у них с владелицей была тесная связь. По крайней мере, Евангелина позволяла себе фамильярности в ее присутствии. — Получается, ты знала, что меня в скором времени выгонят, но все равно решила помочь с, так скажем, трудоустройством? — Конечно, и так понятно, что ты тут не собиралась оседать с самого начала. Хотя Гертруда предложит тебе начать работать среди нас. Не попытаться удержать такое лицо — фатальная ошибка. Никто не будет отрицать, что ты тут самая красивая, — лицо и шея в миг стали красными. — Да ну тебя, — Пенелопа легко стукнула Евангелину в плечо. Та звонко засмеялась. — Ну а что? Я всегда говорю правду. Скажи спасибо, что Имма еще не облила тебя кислотой. Во всех смыслах ты для нее помеха. — Хочешь — верь, хочешь — нет, но я сама любого искалечить могу, — впервые в жизни Пенелопа гордилась своими прошлыми «достижениями». — Ха-ха-ха! Правда? Да ты нравишься мне все больше и больше! — Евангелина быстро приблизилась и крепко обняла Пенелопу за шею. Сердце пропустило удар. Она определенно запомнит этот момент надолго, если не навсегда. Пенелопа обняла Евангелину в ответ.

…

— Ева… — Ну нет! Только не ты! — Что такое? Я сделала что-то не так? — Не совсем. Просто меня бесит, когда кто-то называет меня Евой. Обычно, так ко мне обращаются, когда хотят отчитать. — О, поняла, извини. Просто у тебя достаточно длинное имя, — Пенелопа хихикнула в ладошку. — Да, это я знаю. Может, придумаешь что-то другое? — Пенелопа задумалась. Она сама использовала сокращенный вариант имени — Нелли. Если бы она представлялась как Пенни, то это было бы слишком очевидным для людей, которые знают, что она сбежала. Ее бы быстро вычислили. Именно поэтому Пенелопа выбирала из середины. Она уже знала, как будет называть Евангелину. — Как тебе Геля? — Евангелина резко обернулась. — Геля… — она пыталась просмаковать каждую букву, — Геля звучит потрясающе, — теперь они обе широко друг другу улыбались, — Ой, точно! Ты же хотела что-то спросить. — А, это… Прости, если мой вопрос прозвучит странно, но есть ли какая-то возможность для всех Вас уйти отсюда? — под всеми Пенелопа подразумевала девушек, которым приходится торговать собой. Назвать это дело проституцией не поворачивался язык. Произносить это слово даже просто у себя в голове было, как будто, неприемлемым. Негласный запрет, проще говоря, — Не подумай, что я отношусь к такому с отвращением, просто мне кажется, что у каждого человека должна быть мечта. А это, как бы сказать… — Мечтой назвать сложно, да? — Евангелина не злилась. Она была из тех людей, которые прекрасно понимают отношение человека к другим. Были на ее опыте такие принципиальные, с высокими моральными ориентирами, но только где они оказывались потом? Имма была наглядным примером этому. Как же сильно она плевалась ядом, как только сюда попала. Да и когда-то сама Евангелина была такой. Странным было то, что у Нелли она никогда не замечала таких черт. У большинства людей есть табу, и проституция туда входит. Отношение к таким, как она и к обычным людям различалось всегда. Эти суженые глаза, ноги, что делали шаг назад, если Евангелина подходила слишком близко, руки, что пытались защитить тело от самой ее ауры, как бы странно это не звучало. Некоторые посетители дома тоже вели себя так. Такие обычно строили из себя на людях святых. Но святые не ходят в бордель. Поэтому, со временем, Евангелина смирилась с лицемерной натурой людей. Из-за этого все работницы старались лишний раз не покидать стены этого места и держались вместе. Это, конечно, не относилось к Евангелине. Но Нелли всегда была другой. Признаться, она понравилась ей с самого начала и даже если бы впоследствии все перечисленные признаки появились, то Евангелина не держала бы зла. Она понимала. Она все прекрасно понимала. Но Нелли как была открытой и принимающей, так и осталась. Если быть честной до конца, то порыв обнять ее она не сдержала, чтобы проверить, не притворство ли все это. Ответ сделал Евангелину капельку счастливее. — Да, именно, извини, если все-таки задела. — Все нормально, у каждой здесь есть мечты и цели, просто их не всегда легко отличить. Из Алисы вышел бы классный шерер, Ида хочет стать учителем или няней, про Имму ты знаешь, а Берта предпочитает ничего про себя не рассказывать. — А кем хочешь стать ты? — Пенелопа почувствовала, что Евангелина пыталась увести разговор от себя. Она не хотела давить, но и бороться с любопытством было себе дороже. А мечты тех девочек, признаться, не представляли для нее особого интереса. — Хаа, ладно, но обещай не смеяться, — Евангелина стала более суровой, и Пенелопа закивала головой, — Я еще с детства мечтала быть рыцарем. — Так это же потрясающе! Почему ты подумала, что я засмеюсь? — Пенелопа искренне восхитилась стремлением Евангелины. Было что-то такое завораживающее в том, когда женщина занимала роль, которую общество от нее не ожидало. — Не знаю. Обычно люди думают, что я шучу, а когда понимают, что я серьезно, то старательно отговаривают. Берта вообще назвала меня дурой, — Евангелина никогда не вписывалась в компанию девушек до конца, хоть и занимала одну из лидирующий позиций. Сколько бы времени ни прошло, а желания жить и радоваться в ней так и не угасли. Бордель не сделал ее замкнутой и покорной, он лишь наполнил ее гневом. Евангелина привыкла бороться до конца, наверное, этим и злила остальных. Она всегда стремилась к изменениям, а препятствия на пути считала лишь способом сделать себя сильнее. Такие бесят. Сколько ни бей — не сломаются. — А какого черта они взяли, что имеют право указывать, как и кому жить?! — Пенелопа резко вскочила с кровати. Ее злили такие люди. Все девушки находились в бедственном положении и мечты — это, возможно, единственное, что у них есть. Так зачем лишать человека последнего? Неужели лучше сидеть на месте ровно и говорить, что на все воля Божья? — Не заводись. Тут все со странностями, — Евангелина игриво посмотрела на Пенелопу, — Не знала, что ты умеешь ругаться, — гнев тут же прошел. — Поверь, то, что я сказала — далеко не мой максимум. — Ха-ха, жду не дождусь твоего следующего срыва! — кто-то ждал ее истерики? Вау. Это было что-то новенькое. — Геля, я не очень хорошо осведомлена в этом вопросе, как ты уже успела заметить, но почему Вы не можете уйти? Вам угрожают? — Не то, чтобы угрожают, просто и пробовать бежать бесполезно. Законы и суровы, и мягки для нашего рода деятельности. Нас нельзя бить и калечить, как уличных и каждый месяц нас осматривает врач. Унизительно, но и на том спасибо. А если мы сбежим, то это конец. Со стороны кажется, что в городе нет стражи, но если бордель сообщает о беглянке, то они вылезают, как крысы из-под полы. Я видела, в каком состоянии их приводят обратно. Жуть берет. А если дом не согласится принимать назад — то считай, что уже мертва, — взгляд людей, которые повидали в своей жизни ужасы, отличить легко, но передать невозможно. Есть общепринятое слово — пустой, но разве бывают чувства человека пустыми? Пенелопа не могла с точностью ответить на этот вопрос. — Но почему стража активизируется только тогда, когда кто-то пытается бежать? Вас же продают, по сути, в рабство! Как же так? — Считается, что занятие проституцией — добровольное дело. Мы же вступаем в половую связь с клиентом сами. Это тоже не правда, некоторых за руки и ноги держат, но после первой ночи «работы» мы, как бы, подписываемся на все условия, — квазиконтракт, ну конечно, что же это еще могло быть? Плечи Пенелопы совсем опустились. Все было в тысячи раз хуже, чем она думала. Теперь она на сто процентов понимала маму. Но почему люди такое допускают? Мир все больше и больше тонет в отчаянии. — И как же быть? Неужели нет ни единого способа уйти? — Способ есть. Тебя спокойно отпустят, если ты ничего не должна дому, — видимо, взгляд Пенелопы говорил о том, что она не понимает, что Евангелина пытается ей донести, потому что по глазам последней было ясно, что она что-то задумала, — Надеюсь, что все уже спят. Пойдем, я покажу. Они на носочках шли по лестнице. Со стороны дверей раздавался храп, Евангелина закатила глаза. Когда они были на первом этаже, то шли уже быстрее и не так осторожно. Евангелина забежала за стойку в холле и принялась что-то искать в самом нижнем ящике. — Нашла! — это была книга в красном переплете, довольно старая. Евангелина принялась быстро листать страницы, но вскоре остановилась и повернула книгу к Пенелопе, — Смотри! — На каждой странице было по четыре столбика. В первом были имена, а в остальных трех — цифры. — Что это? — Второй столбец — это то, сколько каждая заработала за месяц, третий — обязательные расходы, а четвертый — общая сумма долга, — глаза полезли на лоб. О, нет. — Не говори мне, что это все в золотых… — голос был тихим не от желания остаться незамеченными, а от отчаяния. — Тогда не буду, — Пенелопа завыла. — Что еще за обязательные расходы? Они в три раза больше той суммы, что вы зарабатываете. — Услуги портнихи. Мы должны каждый месяц заказывать новые платья, чтобы выглядеть привлекательно. Все, конечно, понимают, что одежда столько не стоит, если она не дворянская, но против не попрешь. Они говорят, что у нашей портнихи высшее качество работы, вот и незачем покупать у других. Понятное дело, что это обдираловка, но разве возразишь? Некоторые сначала еще пытаются покрыть долг, зазывают клиентов активно, но потом все равно сдаются. Невозможно это. На данный момент никто не вносит ни медяка и..., — Евангелина прекратила говорить из-за шока. Еще минуту назад Нелли выглядела ошарашенной, но сейчас уже широко улыбалась. Она выглядела так, будто у нее был план. — Геля, ты можешь познакомить меня кое с кем?