Глава пятнадцатая. О глупости

Пенелопа наспех собирала вещи, кидая, в купленную по наитию сумку, все, что казалось хоть сколько-то важным, а главное удобным. Полетели и драгоценности, не самые дорогие, чтобы не привлекали излишнего внимания, такие, которые не сразу распознают. В сумку полетели и вещи, купленные для охотничьих соревнований, а именно миндальные брюки, такого же цвета жилет, простая белая блузка и черные сапожки на низком каблуке. Зачем она покупала все это, если ее все равно бы не пустили туда и за пушечный выстрел? Пенелопа не могла ответить на этот вопрос. Платье на себе пришлось практически рвать, лишь бы побыстрее выбраться из оков этого места его оков. Застежка изумрудного ожерелья не поддавалась и, недолго думая, Пенелопа дернула украшение и по полу рассыпались камни, которые сразу же были кинуты к остальным собранным драгоценностям. По сравнению с платьем ткань костюма казалась такой приятной, успокаивающей и ни к чему не обязывающей, что на секунду она задумывается, а ради кого чего, все это было? Пенелопа не дала мыслям развиваться дальше — сейчас они ей лишь мешали. Волосы незамысловатыми движениями рук были собраны в хвост с помощью простой черной ленты, на плечи был накинут черный плащ с капюшоном и, подбирав с пола сумку, которая на счастье оказалась не настолько тяжелой, как выглядела со стороны, Пенелопа взялась за ручку двери. Тяжесть в центре груди остановила ее и заставила обернуться на красивую, блестящую, бесполезную изумрудную диадему на столе. Она смотрела на нее несколько секунд, сглотнула и на выдохе вышла из комнаты. Пенелопа бежала из поместья Экхарт. Но она не знала, что за ней наблюдала пара серых глаз.

…

— В смысле ее нет? — Ваша светлость, мы обыскали все поместье, но так ее и не нашли, — Феннел стоял запыхавшись. Пот стекал по старческому лицу, а сердце, за которое он держался, билось о ребра как птица, пойманная в клетку. — Здесь какая-то ошибка, ты точно хорошо все обыскал? А чердак? — Герцог все еще не мог поверить в то, что происходило. — Ваша светлость, мы обыскали все. Абсолютно. Счастье герцога не длилось долго. Он не успел даже просмаковать вкус своей персональной утопии на языке, как на него обрушилась катастрофа. Будто сама судьба стояла за его спиной и смеялась над ним, таким маленьким, по сравнению с ней, человеком. Она обхватывала плечи герцога своими крючковатыми пальцами, протыкала его кожу острыми, как только что заточенный клинок, ногтями, а ее грязные тонкие волосы струились по его груди. Судьба смеялась ему прямо в ухо, нашептывала о провале, о том, что ее не перехитрить. Герцог чувствовал ее руки, чувствовал ее объятия и боль. Что-то тонкое и очень острое пронзило сердце, и могильная гниль заструилась внутри тела. Органы прожигало ядом, они сжимались и вопили от страха. Нервы били тревогу, будто бы знали, что надеяться на что-то хорошее было пустым делом. Герцог пытался успокоить свое дыхание, свое тело. Он убеждал себя, что все это нереально, что эти сморщенные руки, кожа которых прилипала к костям, ему привиделись. Что это была всего лишь галлюцинация. Да, просто галлюцинация. Герцог закрыл веки и сделал глубокий вдох. Скрюченные когти уже не впивались в его плечи, сальные волосы не лежали на неспокойной груди, но этот смех… О, герцог еще не знал, что с этого момента скрипучий голос будет преследовать его даже во сне.

…

— Зачем разводить такую панику из-за этого? Неужели только я один в этом доме понимаю, что это просто ее очередная глупая выходка? — Деррик расхаживал по гостиной, потирая одной рукой лоб, пока другая сжимала его талию. — А вдруг что-то случилось? Может, ее похитили? — Рейнольд лежал на диване, запрокинув ноги на подлокотник. Да, он немного переживал, но это чувство перекрывал собой слабый огонек сомнения, который с каждым мгновением, с каждым колючим воспоминанием, разгорался все сильнее, пожирая все самые светлые мысли. — Да о чем вообще ты говоришь? Ты себя слышишь? — с Деррика будто бы сорвали маску, которая все это время скрывала его гнев, несдержанность и пылкость. Он, обычно спокойный, уравновешенный и стойкий, срывал голос на брата, который со стороны выглядел как тот человек, что абстрагировался от забот внешнего мира. Хоть это впечатление и было обманчивым, — Кому взбредет в голову похищать такую, как она? Только идиот поверил бы в то, что мы дадим за нее выкуп. — Разве? Как по мне, отец бы с легкостью это сделал. Он столько денег на нее потратил, что мне сумму представлять страшно. — Просто отец слишком милосердный и это также распространяется на тех, кто этого вообще не заслуживает. — Деррик, тебе правда плевать? Я понимаю, Пенелопа не та, чьи действия стоит рассматривать всерьез, но такого же никогда не случалось. Да и странно то, что с момента церемонии ее никто не видел, — Рейнольд сел и выпрямил спину. Он и сам не знал, зачем продолжал разыгрывать этот театр одного актера. Рейнольд не верил, а, возможно, не хотел верить в то, что с Пенелопой могло что-то случиться. Просто было понятно, что только он один в этой семье мог позволить себе роскошь притворных переживаний о ней. — Я уверен в том, что она устроила свою очередную выходку, потому что на одно мгновение все внимание не было приковано к ней. Я не знаю, зачем ты пытаешься отрицать очевидное, — Деррик сел на диван и закрыл лицо руками. В голове крутились шестеренки, вертелись тысячи мыслей. Иногда ему казалось, что в его теле и не было органов, не было ничего человеческого. Механизмы убивали в нем все живое. Они работали, заменяя собой легкие, сердце, мозг и все остальное. Деррик жил, как идеально продуманная машина. Он пил, ел, дышал, а потом работал, работал и работал. Деррик сам иногда задумывался о том, что слишком сильно отличается от других людей. Он не был таким рассудительным и убитым горем, как его отец, не был вспыльчивым и недальновидным, как Рейнольд, не был глупым и импульсивным, как Пенелопа. И да, Деррик не всегда был таким. Все изменилось в ночь фестиваля, когда он понял, что человеческие чувства могут привести к непоправимым последствиям. И тогда осталось только раздражение. Его выводила из себя и сухость отца, и излишняя решимость Рейнольда, и каждая деталь характера Пенелопы, которую он успел изучить досконально. Но в отличие от остальных людей, недальновидных и пустых, Деррик умел себя контролировать. Где-то глубоко внутри был зарыт маленький осколок сожаления. Он царапал механизмы, иногда застревал в них, но ведь не бывает ничего идеального, верно? Пока все работало, Деррика это устраивало.

…

— Не может быть! Как она могла пропасть? Боже, почему, как только я обрела сестру, ее у меня забрали? — Ивонн упала на колени и закрыла лицо руками. По комнате разнеслись приглушенные всхлипы. Рейнольд переминался с ноги на ногу. Это было так странно. Ивонн, личность которой уже подтвердили, горько плакала из-за потери Пенелопы, хотя видела ее всего один раз в жизни. Они не успели обмолвиться ни одним словечком, но для Ивонн пропажа стала слишком болезненной. Хотя это можно было списать на ее доброе сердце. — Сестренка, тебе не нужно так сильно переживать из-за этого. Отец уже дал указания поисковой группе. Да и ты ведь ее совсем не знала, что, кстати, к лучшему, — Рейнольд неловко похлопал ее по плечу немного посмеиваясь. Услышав эти слова, Ивонн резко отстранилась от него. В ее глазах он увидел растерянность и легкое отторжение. Рейнольд тут же пожалел о своих словах и стыдливо опустил голову, — Прости, это была шутка. — Как ты можешь говорить такие вещи? Братец, она жила с тобой все те шесть лет, что меня не было рядом. Вдруг ее похитили и сейчас она страдает? Почему ты не сожалеешь? Она наша семья, — Ивонн будто бы старалась убедить его беспокоиться о своей замене, но Рейнольд обратил внимание на другое. Откуда она знала, что Пенелопа жила с ними шесть лет? Ей никто об этом не говорил, никто не упоминал вскользь. Были только разговоры о том, что фальшивая принцесса пропала. — Ивонн, откуда ты знаешь, что она жила тут шесть лет? — Рейнольд не пытался уличить ее в чем-то неприглядном, он просто был удивлен. Но уверенность в этом пошатнулась, как только лицо Ивонн переменилось. Она выглядела так, будто ее поймали с поличным. — Тот маг, что привел меня сюда, рассказал, что было, пока меня не было. Он был таким заботливым и участливым, — Ивонн не дала удивлению задержаться на своем лице дольше секунды. Губы, как и всегда, были растянуты в сладкую нежную улыбку, а в глазах снова заплясали звезды. Будто вовсе не она минуту назад заливалась слезами по пропавшей сестре. Брови Рейнольда свелись к переносице, а в глазах читалось непонимание. Ивонн поняла, что ошиблась. Семя сомнения начало прорастать, — Ох, Рейнольд, я надеялась, что мне не придется делать это так скоро. Ты молодец, с каждым разом становишься все более сообразительным, — она завела руку за спину. Рейнольд собирался что-то сказать, о чем-то спросить, но последнее, что он увидел — это свое отражение.

…

— Все это бесполезно! Мы обыскали каждый угол города, а ее нигде нет. Долго нам продолжать? — рыцарь пнул камень, который валялся у него под ногами. Он был раздраженным, уставшим, а пот лился под доспехами рекой. Рыцарь стал еще более взвинченным, когда камень лишь пару раз перекатился по траве, а не ударился о стены ворот, потому что он по нему не попал. — Пока эта шлюха сама не припрется сюда, — второй рыцарь лежал на траве, устремив взгляд в небо. Это была его любимая часть дня, когда тренировки закончились, поручения были выполнены, а дежурством занимались другие. К его несчастью, эту идиллию попыталась разрушить одна умалишенная девчонка. Но даже так он не собирался уступать своим привычкам и благополучно, на пару с товарищем, ушел с поисков раньше, сославшись на плохое самочувствие, — просто будем надеяться, что у нее в ближайшее время закончатся деньги, она поревет и вернется. Я не знаю, зачем вообще выделять ресурсы на ее поиски. Разве хоть кому-то не плевать? — Моим рыцарям уж точно не должно быть, — голос герцога был твердым, но в нем чувствовался отголосок разочарования. Рыцари тут же встали по стойке смирно, опустив глаза в землю. Нет, им не было стыдно за произнесенные слова, просто некоторые из них были неуместными. С остальным герцог думал так же, как и они. По крайней мере, они были в этом уверены. — Простите нас, Ваша светлость, мы говорили не обдумав. Герцог долго не отвечал. Что-то внутри било тревогу, сигналило и звенело. Он снова почувствовал на своих плечах острые ногти, а в ушах то и дело слышался злобный смех. Герцог глубоко внутри понимал, что брошенные мерзкие слова были лишь частью чего-то большего, масштабного, но сложить все пазлы воедино не представлялось ему возможным. Он решил обдумать наказание своих подчиненных позже, так как мысли просто-напросто не складывались воедино. Были ли эти слова брошены в пылу эмоций или же это было чистое, неприкрытое проявление ненависти? Да, Пенелопа вела себя не лучшим образов, но разве могла она вызывать такие чувства? Нет, и еще раз нет. Тогда почему все внутри кричит об опасности? Герцог соврал бы, если бы сказал, что не злился на Пенелопу. Когда он только заключил Ивонн, свою пропавшую дочь, в объятия, то надеялся, что вот теперь все встанет на свои места. Что все жители поместья объединяться, с целью показать пропавшему ребенку всю любовь, на которую они только были способны. Но его грезам не суждено было сбыться благодаря Пенелопе. Ей всегда не хватало внимания и чувства такта, но герцог не ожидал, что она посягнет на такой важный момент. Признаться, никто с самого начала и не рассматривал вариант с похищением, все просто были уверены в глупости ее решения сбежать. Герцог почувствовал сомнения лишь в момент, когда ему принесли список пропавших вещей. Все это были драгоценности из малоизвестных ювелирных мастерских, а вот все самые роскошные изделия остались нетронутыми. С таким порядком дел отследить Пенелопу становилось сложнее. Да и герцог сомневался, могла ли она додуматься до такого сама. Пенелопа постоянно творила такие вещи, на которые бы вряд ли пошел и человек под наркотическим эффектом. Она действовала необдуманно, резко и грубо. Герцог не считал ее глупой, просто другие были умнее нее. С чего же теперь тут могла появиться осторожность? А правда ли то, что она сбежала сама? На пути в свой кабинет герцог все еще слышал смех.

…

— Вот же ублюдок! Удар пришелся на щеку. Он не был достаточно сильным, как те, от которых люди теряют сознание или от которых сбивается дыхание, но все же есть что-то унижающее достоинство в том, когда тебя бьют по лицу. Руки, натуго перевязанные веревками, затекали, а пальцы сжимались в кулаки за спиной. Чувствовалось, как кровь переставала поступать в конечности, отчего сил оставалось все меньше и меньше, но вот злости становилось только больше. — Это ты должен был следить за ней. Ты! Видишь, к чему привела твоя халатность? Нам приходиться проверять каждый закоулок, чтобы найти ее, хотя всего этого бы не случилось, следи ты за ней лучше, — стражник упер руки в бока и с ухмылкой посмотрел на него, — Ну хоть что-то хорошее из всей этой ситуации вышло — ты там, где тебе и место. Следующий удар пришелся на губу и из раны потекла тонкая струйка алой крови. Иклис по-прежнему сидел, не произнеся ни слова. Со стороны казалось, что его вообще мало волновала вся ситуация, отчего стражник раздражался еще сильнее. Только глаза пленника горели яростью и презрением к тому, кто стоял перед ним. — Из-за этой девки ты вообразил, что являешься чем-то большем, чем простой раб. Так вот позволь тебе напомнить. Иклис мысленно рассмеялся. Сила и техника противника ставили под сомнение всю гордость семьи Экхарт. Он был таким смелым, таким отважным и острым на язык, но только потому, что Иклис был обездвижен. Они оба понимали, что будь он свободен, то этот бой не продлился бы долго. Иклису было о чем рассказать. И да, он бы с удовольствием смотрел на неверие и отчаяние в глазах Экхартов, но вероятность того, что его слова были бы восприняты серьезно, была практически нулевая. Иклис бы мог состряпать какую-то нелепую историю о том, что злая принцесса очаровала его своей внешностью, а потом коварно обманула, но просто не мог поступить так с ней. Только она во всем этом доме заслуживала уважения. И он не мог так бесчестно ее предать. Иклис увидел достаточно в тот день, челюсть сама сжималась от одного воспоминания о нем. Но больше тревожило то, что она не позвала его с собой. Они бы могли придумать что-то вместе, это бы была взаимовыгодная помощь. Но она не позвала. Что ж, пусть будет так. В любом случае, у Иклиса уже был собственный план действий, который очень скоро должен воплотится в жизнь.

…

Изумрудный камень ярко сверкал на солнце. Его острые углы так и манили дотронуться до них, уколоть палец, будто то бы в этой драгоценности была чудовищная сила, способная погрузить человека в вечный сон. Даже если это было не так. Но у драгоценностей все же была огромная власть над людьми. Редкий человек будет показывать свое положение уникальными способностями или острым умом, а если такой и найдется, то рано или поздно все равно устанет от глупости и поверхностности людей, и тогда на его руке внезапно появятся часы баснословной суммы. Личность высокого положения от личности низкого положения не отличает ничего. Каждый из них по-своему глуп, безрассуден и труслив. Но те, кто имеют лучший старт, считают своим долгом сделать все возможное, чтобы показать, что они не имеют ничего общего с ущемленной группой. Они заворачиваются в дорогие ткани, но дорогие только от того, что кто-то с чуть большим пониманием ситуации, сделал на них искусственный дефицит; убивают животных, смерть которых не требовалась ни для пропитания, ни для выживания, чтобы иметь в своем доме доказательство своего величия; ну и, конечно же, драгоценности. Почему то, больше всего люди любят именно их. В такие моменты они так похожи на ненавистных ими животных. Самое забавное — это наблюдать, как люди калечили свои уши, лишь бы была возможность закрепить камешек побольше. Со временем, под весом огромных изумрудов, рубинов, бриллиантов и всего остального, их мочки уродливо обвисали. Но, что странно, размер камней становился лишь больше. Это так забавляло. Она видела, с каким облегчением люди снимали со своих шей золотые цепочки, будто они были узниками, которые только что обрели свободу. И в этот момент все становилось кристально ясно. Люди получали удовольствие лишь тогда, когда другие видели эти драгоценности на их теле и в их глазах начинала скулить зависть. Лейле все это казалось таким инородным, таким жалким. Ведь как ни посмотри, а люди что на одном конце материка, что на другом были абсолютно одинаковыми. Сколько не обвешивайся золотом, сколько не кричи о своем статусе, все останется неизменным. Они как были животными, так ими останутся. И им никогда не стать такой же величественной расой. Магию в изумруде можно было заключить в любом предмете, но люди не были бы людьми, если бы не поместили ее в это зеленое нечто. Лейла искренне рассмеялась и провела рукой по камню. — Собирайте отряд. Вы должны найти ложную богиню.