Глава четырнадцатая. День, который не должен был наступать

— Тишина! — по столу несколько раз ударили молотком. Гул людей не стихал. Лицо судьи скривилось в пренебрежении и раздражении, — Тишина я сказал! — с непрекращающегося галдежа люди перешли на шепот, пока их голоса и вовсе не стихли. Звенящую тишину нарушали лишь редкие всхлипывания. Тело не переставало дрожать, — Сегодня мы повторно рассматриваем дело о покушении на кронпринца Каллисто Регулуса. Я — министр юстиции, объявляю заседание суда открытым, — по залу разнесся сильный стук. Ну, вот и все. Начало конца, — на прошлом заседании вскрылись интересные подробности. Маркиз Верданди нашел кинжал с печатью дома Эллен, рядом с местом, где обнаружили кронпринца. — Министр, послушайте, это все большое недоразумение. Кто-то хотел нас подставить, поэтому подкинул на место преступления кинжал. Я правда не имею к этому никакого… — Маркиз Эллен, я не помню, чтобы давал Вам право говорить. Мы отложили заседание именно потому, что искали другие улики. И сейчас мне бы очень хотелось послушать про них. Обвинение, прошу. — Да, Ваша честь. В ходе расследования была найдена переписка, между домами Эллен, Габойл, Тулит и Келлин. Была проведена экспертиза и почерки совпали, — госслужащий поднес письма к судье и тот начал вчитываться в них. По залу снова прокатился гул. — Этого не может быть! Ваша честь, нас подставили, прошу, мы найдем доказательства! — Граф Келлин! — министр юстиции взревел, — Вы, кажется, не понимаете всей серьезности ситуации. Ваш почерк и почерк Вашей жены уже подтверждены. И, насколько, я вижу, длительность переписки переваливает за несколько месяцев. Я не давал Вам право говорить и если в дальнейшем кто-то захочет выразить свое мнение без разрешения, то его ждет суровое наказание. Надеюсь, что я выразился достаточно доходчиво. Обвинение, продолжайте. — Да, Ваша честь. Мы заметили, что в переписке упоминается «лицо Х». Мы думаем, что некоторые письма были уничтожены, потому что его личность установить не удалось. Все знали, о каком «лице Х» шла речь. Императрица. Дочь маркиза Эллена. Только ей было выгодно убийство наследного принца. Только ее не мог отпустить вопрос о передаче трона Каллисто Регулусу. Потому что это касалось ее сына. Хотя на самом деле он был всего лишь ее послушной марионеткой. — Понятно, — судья тяжело вздохнул, — что еще у Вас есть? — Несколько дворян видели обвиняемых рядом с местом, где началось нападение, — госслужащий указал на некоторых дворян и те подтвердили свои показания, — также врач провел экспертизу яда, что был обнаружен в крови кронпринца и он совпал с тем, что был на кинжале. — Доктор, вы подтверждаете слова обвинения? — Да, Ваша честь, все верно, яды совпали. — Я понял, передайте отчет, это все? — Нет, Ваша честь, на кинжал был повязан темляк. Приближенные к семье Келлин дворянки сказали, что его сплела и подарила барону Тулит Глория Келлин. Они являются женихом и невестой. — Глория Келлин, — министр обратился к ней, — это правда? — Ах…я… — Глория не знала, что ей делать. Такими темпами ее могли объявить еще одной виновницей в преступлении. Она посмотрела на своих подруг, но те лишь поспешно отвернулись в смущении. О, Боже. Проклятая семья, проклятый маркиз, проклятый идиот Тулит, который не удосужился снять темляк. Если бы она знала о плане, то уже давно бы сбежала «в гости» к одной из своих последовательниц и Глория не стояла бы здесь со связанными руками. Как они все могли втянуть ее в это? — Вы собираетесь отвечать? — Да, его сплела я, но я правда не знала о плане убийства! Мне никто ничего не объяснял. Если бы я знала, то все бы рассказала Вам, я клянусь! — Глория говорила быстро, запыхаясь. Она боялась, что если будет медлить, то все посчитают, что она готовила свой ответ, что она причастна к попытке убийства. — Закрой рот, глупая девчонка! — ее мать, графиня Келлин, стояла на своем месте, сжимая кулаки, и тряслась. Глория осмотрелась и поняла, что все обвиняемые смотрели на нее с ужасом или гневом. О, Боже. Она просчиталась. — Так значит, план убийства был? — министр, явно наслаждающийся развернувшейся перед ним картиной, осмотрел всех. — Ваша честь, девочка не знает, о чем говорит! Она еще совсем юна и не обладает выдающимся умом, поверьте мне, она… — Маркиз Эллен, есть ли у Вас доказательства того, что Вас подставили? Показания свидетелей или, может, Вы имеете представление о том, кто конкретно подделал Ваш почерк? — судья, уже все для себя решивший, смотрел на маркиза с вызовом. Последний лишь открывал рот, но не мог вымолвить ни слова, как рыба, брошенная на берег, — Хорошо, кто-то другой сможет ответить на мои вопросы? Я сразу предупреждаю, что не буду слушать пустые слова об обмане, — на мгновение воцарилась тишина. — На самом деле все спланировал виконт Габойл, он угрозами заставил меня участвовать в этом! — Маркиз, который только недавно лишь глотал воздух, оживился и принялся кричать, что свидетельствовало о бедности его положения. Зал превратился в поле боя. Все обвиняли друг друга, кричали и рыдали. Но Глория стояла на месте и дрожала, не в силах спорить и доказывать кому-то что-либо. Ей бы хотелось просто исчезнуть. Слезы уже капали на пол и Глория подняла глаза, чтобы хоть как-то прекратить этот нескончаемый поток. Она вздрогнула, когда поняла, что министр юстиции неотрывно смотрел на нее. Глория почувствовала себя маленькой девочкой, которую отчитывает отец за плохо усвоенную учебную программу, хоть ей и было незнакомо это чувство. Она сжалась под его взглядом, а тот лишь, что-то подтвердив для себя, кивнул. Глория думала, что сейчас упадет в обморок. Она уже видела перед глазами, как ее тащат к виселице и потуже затягивают веревку вокруг шеи. Стало совсем дурно. Глория не слышала, что происходило дальше. До нее отдаленно доносились крики и мольбы, а еще редкие слова, вроде фамилия, виновность и казнь. Она не могла связать их воедино, даже не пыталась, ей просто хотелось раствориться. Но услышав свое имя, Глория резко пришла в себя. — Глория Келлин, учитывая все предъявленные доказательства виновности Вашей семьи, а также прямое участие в покушении Вашего жениха, суд объявляет Вас виновной, — все. Последняя ниточка, что отделяла ее от бездны, оборвалась. Слезы больше не текли по лицу. Дрожь теперь не беспокоила ее тело. Даже дыхание стало ровным и медленным. Осталось только смирение. Смирение с ее несчастливой судьбой, — Но так как суду не предоставили достаточно доказательств того, что Вы были задействованы и знали о покушении, Вашим наказанием будет лишение аристократического статуса и фамилии, имущество же станет собственностью императорской семьи, а Вы будете высланы из столицы. На этом объявляю заседание суда оконченным. Глория не поверила своим ушам. Где-то на фоне завывала ее мать, а гвардейцы силой тащили всех тех, кто сопротивлялся на выход из зала суда. Слабый огонек надежды блеснул в затуманенный глазах, и Глория все никак не могла оторвать взгляд от все удаляющейся спины судьи, пока ее саму уводили из зала прочь. Она слабо помнила то, что происходило дальше. В голове был только образ того, как ей вручают в руки жесткое старое платье и потрепанную обувь. В тот момент она сама ничего не понимала, просто переодевалась на автомате. А в голове была только одна фраза: «не казнят». Глория ничего не понимала, когда у нее из рук вырвали ее красивые и дорогие платья и туфли, а затем повели на улицу. Тепло разлилось по макушке, и она подняла глаза к небу. Свет солнца, особенно сильного в летнюю пору, заставил ее прищурить глаза. Глории захотелось остановиться и подольше постоять под этими жаркими и сильными лучами, которые как бы убаюкивали ее, обнимали, но стража не терпела заминок. Только в тот момент пришла ясность, но было уже поздно. Глорию посадили в карету, а вместе с ней зашли еще два стражника. Один из них был молод и явно не имел высокого звания, а вот второй был уже старше, с бородой, а его форма имела нашивки, что говорило о его заслугах. — Куда Вы меня повезете? — Глория и сама не знала, почему решила задать этот вопрос, если знала, что ей с малой вероятностью на него ответят. Возможно, чтобы показать, что она все еще имела хоть какое-то влияние. Ей самой стало по-грустному смешно от этой глупой мысли. — Доедим до какого-нибудь леса и бросим в самой чаще, где тебе и место, — при этих словах юноша засмеялся, но тут же получил толчок в бок от своего старшего товарища и обиженно опустил глаза вниз. — Мы будем исходить из ситуации, — голос мужчины не был насмешливым или злорадствующим, но Глория уловила в его глазах капельку сочувствия. От этого на душе не стало как-то легче. Ей было ни к чему это сочувствие. Как оно может помочь? Ответ напрашивался сам. Не пустит же он ее к себе домой, рискую своей карьерой. От мыслей о своем положении в уголках глаз собрались слезы. В который раз за сегодняшний день. Как же жаль, что они тоже ей никак не помогут. Вся оставшаяся дорога была в тишине. Если стражник и пытался как-то словесно ее поддеть, то тут же получал замечание или толчок от своего командира. Делать было нечего, и Глория начала раздумывать о своем будущем. Она смутно понимала, что жизнь простолюдинов тяжелая, но жизнь молодой аристократки ведь тоже не сахар, правда ведь? Так может и с этой ситуацией получится справиться с небольшими потерями? Глория старалась себя успокаивать, но под ложечкой все равно сосало. В голове крутились мысли о деньгах, о крове, о еде и других немаловажных вещах. Она злилась на свою семью, которая по своей же глупости, слепой верности и алчности загнали ее в эту яму. Глория не чувствовала к этим людям какой-то особой привязанности, но достаток и стабильность, которые выдавались почти каждому аристократу при рождении, не оставляли выбора в том, чтобы следовать воле семьи. Она не могла отказаться от денег и привилегий, ей нравилась такая жизнь, поэтому новость о предстоящем замужестве была воспринята с леденящим спокойствием. Все равно этот момент когда-то бы наступил. Нужно было лишь родить ребенка, а потом всучить его в руки нянечек и жизнь снова вернулась бы в привычное русло. Возможно, Глория бы полюбила дитя и нашла в нем еще одну причину жить, а, возможно, была бы к нему такой же холодной, как ее родители были к ней. Это ничего не поменяло бы, она справилась, и ребенок бы тоже смог это пережить. Так Глория себя убеждала. Да и какая разница, какой была бы жизнь? Все равно теперь это лишь фантазии. Теперь Глория была простолюдинкой. Простолюдинка. От одного этого слова сводило все мышцы. По правде говоря, она всегда считала себя выше и лучше их, просто потому что ей повезло родиться не такой. Глории был чужд их образ мышления, их действия ее смешили, а один их внешний вид вызывал отвращение во всем теле. Глубоко внутри она понимала, что все не так, как кажется на первый взгляд и что отличие заключалось лишь в удаче при рождении, но чувство превосходства ей внушали годами. Никто не говорил это напрямую, но отношение аристократов к низшим слоям общества читалось в их взглядах, позах и поведении. Всегда присутствовала эта маленькая морщинка на носу, брови сводились к переносице, а голос становился надменнее и жестче. Некоторые скрывали свое отношение лучше, некоторые хуже. Все-таки, аристократы — это люди, которые защищают простой народ, так ведь? Как забавно. У Глории и ее подруг даже были свои шутки по этому поводу. Но сейчас уже не было смешно. Надеяться на дружбу, завязанную на положении и связях, было нельзя. Они уже показали свое отношение к ней на заседаниях, так что просить помощи было не у кого. А ведь недавно Глория была одной из главных фигур в светском обществе, это за ней шли все остальные, а сейчас… Ну, она находится здесь. Не то что бы такой исход не был очевидным, так поступил бы любой здравомыслящий аристократ на их месте, но осадок остался. Да, к преступникам, нанесшим вред императорской семье, полагалось лишь одно отношение, но Глория — это не те преступники. Глория — это человек, вокруг которого собирались массы. Эти массы собирались вокруг нее. Они были обязаны сделать все, чтобы помочь ей, ведь это же была она. Не кто-то другой, а она. Злость быстро сменилась на грусть. Возможно, Глория и не была такой уж значимой, как ей хотелось. Несколько раз она вырубалась, но также быстро приходила в себя. Поток мыслей и постоянная смена чувств не отпускали ее. Даже в коротких перерывах на сон. Глория настолько погрузилась в себя, что не заметила, как карета остановилась. — Приехали, — старший стражник выглянул в окно и кивнул, что-то подтверждая для себя. — Ну, наконец-то, — внезапно Глорию дернули за руку и буквально вытолкнули наружу. Шок сменился на ужас, потому что она лежала в грязи. На мокрой от дождя земле. Стражника, который толкнул ее, ударили в бок и тот согнулся. Ему что-то прошептали над самым ухом и выражение его лица стало совсем кислым. Тот, что был выше по званию, вышел из кареты и протянул Глории руку, чтобы помочь встать. Она решила не сопротивляться. Стражник некоторое время просто смотрел на нее, ничего не говоря. Глории было неловко из-за всей этой ситуации, да и она не знала, что ей сказать. Даже слова благодарности, что вертелись на языке, не получалось произнести. — Держите. Я желаю вам всего наилучшего, — сказал стражник, вкладывая ей в руку золотую монетку. Он быстро залез обратно в карету, и та тронулась. Глория долго смотрела на монетку в ее руке. Та красиво блестела и переливалась всеми оттенками золота, которые только бывали. В уголках глаз снова начали собираться слезы. — Ха… Ха-ха-ха! — Глория схватила себя за волосы и сильно оттянула их. В глазах, которые секунду назад были печальнее, чем сам вид плачущих ив, разгорелся гнев, — Одна монета? Вот как… вот, чего я теперь стою? — Глория с силой бросила монету на землю, — Да если бы ты желал мне всего самого лучшего, то просто отдал мне все, что у тебя было! — голос, который только недавно был не способен даже на писк, сорвался на крик, — Что мне с ней делать? Как я буду на это жить? — Глория знала, что кричала в пустоту, потому что карета была уже едва заметна, но она надеялась, что ее вопли дойдут до нужных ушей. Оры раздавались еще какое-то время и когда все слова, приличные и не очень, были высказаны, осталась лишь пустота и безысходность. Глория упала коленями на мокрую землю, а слезы начали безвольно течь по лицу. Ей хотелось кого-то обвинить в сложившейся ситуации, но она не знала кого. Маркиза? Родителей? Своего жениха? Дядю? Или этих стражников? Она не знала. Она ничего не знала. Руками, запачканными грязью, Глория подняла монету и прижала ее к груди. Голова болела, а лицо опухло от слез. Глория не знала, сколько просидела вот так.

…

Глория думала о романтичности смерти. Она представляла, как застынет в своей позе и просто умрет в один миг. Ее тело обрастет лозами зеленого и сочного винограда, а земля под ее ногами станет усыпана белыми лилиями. Эта поза, где она стояла коленями на земле и прижимала руки к груди в молитвенном жесте, кричала бы о ее святости, о святости этого места. Но ноги уже стали затекать, а ладони давно упали в грязь от усталости. Монета все еще была зажата в руке. Да, Глории определенно нравилась драма. Особенно если она была ее королевой. Но Глория ни коим образом не походила на образ мученицы, и она это осознавала. Да и как на дороге, которая, может, и не часто, но использовалась, могли прорасти лозы и цветы? Очевидно, что никак. Ее участие в покушении хоть и не было прямым, но оно было. Образ и характер Глории никогда не был похож на поведение настоящей святой и это удручало. А еще она точно знала, что не хотела умирать. Ей нравились мысли об этом, и Глория пыталась убедить себя, что это правда то, чего ей бы хотелось. Но это было не так. Глория была из тех людей, которые предпочли бы трусливый побег, роль Иуды или же позорное изгнание. Но точно не смерть. А это означало, что нужно искать пути к выживанию. Глория осмотрелась вокруг и увидела чуть поодаль дома. Простенькие, деревянные, а еще образы людей. Ладно, возможно, не стоило проклинать того стражника, потому что ее определенно высадили здесь не просто так. Не то чтобы ей было не все равно. Что сделано, то сделано. Глория медленно, но, верно, приближалась к деревне. По дороге она все поправляла свое платье и репетировала то, что собиралась сказать. Глория все меняла и меняла слова в своей речи, потому что думала, что простолюдины слишком необразованные для того, чтобы понять большую часть слов из ее богатого и утонченного лексикона. Они вызывали в ней чувство раздражения, но также и чувство волнения. Такая ситуация происходила буквально впервые в ее жизни, и она понятия не имела, что должна делать. Глория остановилась около передних домиков и заметила, что уже привлекла внимание тех, кто находился на улице. Она прочистила горло. — Мое имя Глория Келлин. Я аристократка, дочь графа Келлин, и сейчас нахожусь в затруднительном положении. Я была бы очень признательна, если бы Вы предоставили мне жилье и пропитание. Уверяю Вас, что Ваша доброта не останется незамеченной, я обязательно щедро отблагодарю тех, кто проявит понимание к моей ситуации. Спасибо, — одной золотой монеты же будет достаточно, верно? Простолюдины наверняка и мельком не могли на такое взглянуть. Но почему эти люди так на нее смотрят? Да, она была в грязи, но разве грация и элегантность, присущая аристократическим особам, не читалась во всем ее виде? Насколько же они были необразованны? Или, может, они не поняли что-то из ее слов? Она не знала. Молчание становилось неловким. Люди буквально замерли. Женщина, что развешивала белье, старушка, которая несла ведро с водой, дети и многие другие. Они и так с интересом и некоторой осторожностью смотрели за разворачивающейся сценой у кареты, но, когда девушка осела там на земле, решили просто не вмешиваться. Не их это дело. Но они не ожидали, что девушка приблизиться к ним. — Хочу напомнить, что служение аристократам является обязанностью простолюдинов и для несоблюдения приказа должна быть крайне веская причина, — ухмылка на лице Глории стала шире. Да, это точно приведет их в чувства. Дело сделано. Но не успела она и в половину распробовать вкус победы, как почувствовала, что на нее что-то вылили. Глория судорожно вздохнула, а холод воды стал распространяться по телу все быстрее и быстрее. Она в ужасе и неверии посмотрела на старушку перед собой, которая всем своим видом показывала свою ненависть к ней. — Не ври, — слова были не похожи на человеческую речь, это было скорее злое шипение змеи, — как ты можешь быть аристократкой? Ты обыкновенная оборванка и преступница! А иначе почему тебя выбросили сюда? — старуха смотрела на нее прищурив глаза и сжав губы. Глория не знала, чем парировать ее выводы, потому что формально она была права. Даже если ей не хотелось это признавать. Но почему они отреагировали именно так? Конечно, обстоятельства не играли ей на руку, но разве простолюдины не слышали о графе Келлин и его выдающейся дочери? Описание внешности должно было дойти до их ушей. Нет, это все вина этой сумасшедшей старухи. В ее возрасте нужно лежать в постели, глядя в пустоту, и не мешать остальным своими бредовыми мыслями. Но похоже, что только Глория была с ней не согласна. Остальные начали перешептываться между собой и показывать на нее пальцами. — Верно! Я видел герб императорской семьи, не просто так ее сюда отправили! — Да, вдруг нас казнят, если мы свяжемся с этой девицей? Она точно преступница. Глория пыталась возразить, пыталась защититься, но что может сделать один человек против разъяренной толпы? Ей было страшно. Казалось, что они вот-вот набросятся на нее. Толпа вокруг становилась все больше и больше и Глория, запаниковав, бросилась бежать. Позади нее раздавались крики, рядом с ней с громким звуком приземлялись предметы, которые в нее швыряли, но она не останавливалась. Возможно, Глория бы и продолжила бежать дальше, но ее взгляд приковало к себе озеро. Чистое, гладкое и блестящее. Криков позади уже не было слышно, и Глория надеялась, что они просто решили оставить все как есть. Она подошла ближе к озеру и села у его кромки. Одежда неприятно липла к телу, волосы, что и так были не в лучшем состоянии, спутались и лезли в лицо, а в горле стоял ком. Оказывается, что простолюдины были не на столько глупы, чтобы верить первой встречной, а жаль. Глория опять ошиблась. Она усмехнулась. Сколько еще потрясений ей предстояло пережить? Нужно было умыться.

…

Пенелопа и Евангелина потрясенно смотрели перед собой. Первая все никак не понимала, как такая ситуация могла произойти, а второй все еще казалось, что она встретила призрака. Глория сметала перед собой все, что только видела: суп, хлеб, кашу. Казалось, что она даже не пережевывала то, что запихивала себе в рот. Если у Евангелины и было предвкушение и томительное ожидание перед приемом пищи, то после лицезрения этой картины оно тут же улетучилось. Она пыталась поесть суп, но в итоге просто ковыряла его ложкой, когда Пенелопа вообще ничего себе не заказала. — Ты наконец объяснишь мне, что происходит? — Евангелина ожидающе посмотрела на Пенелопу. — Я даже не знаю, что тебе ответить, — Пенелопа все также смотрела на Глорию, скрестив руки на груди, — если кратко, то она моя знакомая. — Знакомая, ха! — Глория наконец оторвалась от еды и подняла взгляд на Пенелопу, — Я бы сказала, что наше общение не походило на «просто знакомых», тебе так не кажется? — она смотрела насмешливо, издевательски, как любила и делала всегда. Лицо Пенелопы не отражало никаких эмоций. Это постоянно злило Глорию. Ее всегда было сложно вывести из себя, но не невозможно. Нужно было лишь знать болезненные точки, а Глория очень хорошо их изучила. — Я понимаю, у вас двоих флирт и все такое, но мне кто-то хоть что-то объяснит? — Евангелина развела руки в вопрошающем жесте. Лицо Пенелопы скривилось при слове флирт. — О, это длинная история! — Глория с явным предвкушением начала говорить, — Когда Пенелопу представили в высшем обществе, я, как обладательница чистого сердца и добрых намерений, решила взять ее под свое крыло. Она слишком много вещей делала неправильно, и я терпеливо и мягко объясняла ей все ошибки, а также… — Нет, нет, ты не поняла, мне плевать. Какого хрена ты делала в канаве? — Евангелина подняла руку в жесте, означающем замолчать. Да, она немного приврала насчет того, что ей неинтересно их совместное прошлое с Пенелопой, просто это был разговор не для настоящего момента. Сейчас было важно другое. Остальное она узнает от Пенелопы. — Я… что? Нет! Это была не канава! — Глория повысила громкость голоса. Казалось, что этот вопрос задел ее гордость. — А, понятно, прости, что не заметила сразу, что ты лежала на пуховой постели в огромном поместье, наслаждаясь сном про розовых единорогов, — Евангелина говорила это с каменным лицом. Нет, она не пыталась задеть Глорию или высмеять ее, просто искренне не понимала, зачем отрицать очевидное. Пенелопа усмехнулась. Лицо Глории стало красным, толи от смущения, толи от гнева. — Прекрати издеваться, грязная простолюдинка! Тебе не понять того, что я пережила! — Ну, насчет простолюдинки ты угадала, а вот единственный грязный человек здесь ты. Не думаешь, что твои слова немного расходятся с действительностью? Обстановка начала накаляться, и Пенелопа сжала между пальцами переносицу. Из-за громкого и звонкого голоса Глории голова начала раскалываться только сильнее. Да и другие посетители уже стали на них коситься. Нужно было прервать перепалку. — Так, ладно, Глория, если ты доела, то я пойду расплачусь. Потом мы выйдем и спокойно все обсудим, хорошо? — Пенелопа говорила устало. Глории, может, и хотелось съязвить, но она не стала рисковать. Все-таки не ей придется тратить деньги, поэтому просто кивнула. Когда Пенелопа вышла из-за стола Глория проводила ее взглядом и когда убедилась, что та не смотрит, быстро засунула остатки хлеба себе в рот. Ей было немного неловко от того, что она видела Глорию в таком свете, но успокоением было то, что никто не мог осуждать ее, ведь она голодала. Да и Пенелопа наверняка вела себя за столом еще хуже, пока ее никто не видит. Из простолюдинки же не слепишь аристократку, как ни пытайся, верно? Но Глория не учла, что пара других глаз все еще пристально следила за ее действиями. — Чего? — Глория говорила раздраженно, с набитым ртом. Верх невежества. — Нет, все прекрасно, просто волнуюсь, как бы ты не подавилась и умерла. Представляешь, что напишут в газетах? «Великая аристократическая особа погибла, когда уплетала еду, как последний варвар» или кем ты себя там воображаешь. Только не говори, что какой-нибудь принцессой. — Да как ты смеешь? Такая, как ты не может… — Ну что, Вы идете? — Пенелопа вернулась быстрее, чем они ожидали. В Глории все еще горело желание высказать все, что она думает о Евангелине, но в итоге решила просто встать и последовать за ними, сжав кулаки. Они были в городе Санмур. Он выглядел хорошо, но не так, как столица. На самом деле Глория врала сама себе, когда думала, что презирает только простолюдинов. Аристократы, которые не были приближены к столице, такие, которых не звали никуда, кроме клубных вечеров в их никому не нужных городах, ощущались, как люди на ступень ниже. С ними еще можно было общаться, но не настолько, чтобы пускать их в свой круг. Некоторых из них Глория увидела по дороге, и они соответствовали ее представлениям на все сто. Многие дамы ходили в платьях с корсетами и тысячей подъюбников, хотя это давно вышло из моды. Они увешивались множеством ювелирных изделий, такими безвкусными и аляпистыми, которые наверняка делал мастер-новичок. Это напомнило ей о Пенелопе, хотя, если быть честной, в ее случае это всегда выглядело хорошо. Многие леди повторяли за ней, естественно, никогда не признаваясь в этом. Но Глория заметила, что в последние годы стиль Пенелопы поменялся, он стал намного скромнее. Создавалось ощущение, что она соблюдает стандарты моды лишь из приличия. Пенелопа остановилась у скамеек и предложила сесть. Они согласились. Пенелопа и Евангелина сидели близко друг к другу, а Глория, неловко ерзая, хотела быть подальше от них. — Спасибо. За еду и плащ, — Глория завернулась в него сильнее. Она знала, что когда Пенелопа встретила ее, то просто пожалела. Глория и вправду выглядела ужасно. А еще ее трясло от ночного холода и Пенелопа, порывшись в сумке, отдала ей плащ. Глории не хотелось признаваться в своем удручающем положении, но она знала, что никто не был обязан ей помогать. Особенно Пенелопа. Поэтому она, превозмогая себя, выдавила слова благодарности. — Не за что, — Пенелопа тяжело вздохнула, — ты расскажешь, что произошло? — Да, так что ты делала в канаве? — в этот раз Евангелина чуть усмехнулась. Вся нерешительность и робость, что была в Глории, тут же испарилась, уступая место раздражению. — Я же сказала, что это была не канава! Я… я просто спала там, где было мягче всего, вот и все! — глаза Глории горели, эта простолюдинка определенно умела выводить из себя, — Да и ты, я смотрю, отлично в этом разбираешься. Ну и долго ты жила в «канавах»? — Глория считала, что смогла победить в этой словесной перепалке, но Евангелина не собиралась уступать. — Поменьше твоего. Знаешь, я предпочитаю постель, — Евангелина лениво откинулась на спинку скамьи и завела руки за голову. Это могло с минуты на минуту перерасти в скандал со взаимными обвинениями, и Пенелопа схватилась за виски. — Так, ладно, мы не с того начали, — Пенелопа подняла руки в примирительном жесте, — Я не представила Вас друг другу. Евангелина, это Глория. Глория, это Евангелина. Мое имя Пенелопа, я говорю это на случай, если все это забыли, пока ссорились. — Ха! Евангелина! Кто тебя так назвал? Имя, как у элитной шлюхи в борделе, — Глория рассмеялась. Пенелопа медленно закрыла глаза и мысленно выругалась. Евангелина смотрела на Глорию взглядом, в котором прямо читался вопрос: «Ну, и»? — О, Боже, не говори, что это правда! — Глория вопрошающе посмотрела на Пенелопу, но та всем своим видом показывала, что не хочет здесь находиться, — Вот это да. А я ведь всего лишь предположила. В любом случае это не удивительно. Твое поведение говорит само за себя. — Согласна, зато ты у нас представительница голубых кровей. Конечно, я не могу утверждать, ведь я обычная шлюха, но что-то мне подсказывает, что аристократки не ходят в мешке из-под картошки и не ночуют в канавах. Но тебе лучше знать, я права? — азарт и радость горели в глазах Евангелины, когда Глория только сильнее сжимала челюсти. — Хорошо, если поговорить по-нормальному не получается, то я предлагаю разойтись, — Пенелопа была намерена сдаться, все равно из этого не выходило ничего хорошего, — Мы с Евангелиной пойдем туда, куда собирались, а ты, Глория, можешь заниматься… чем бы ты там не занималась, — нервы Пенелопы уже не выдерживали. Она пыталась решить все по-человечески, но никто кроме нее не разделял это желание, и она опустила руки. — Ладно, ладно! Я не буду к ней лезть и все расскажу. Только пусть она тоже не достает меня своими неуместными замечаниями! — Глория понимала, что Пенелопа и эта девчонка ее единственный шанс на выживание в данный момент. Ей не хотелось унижаться перед такими, как они, но другого варианта не было. Да и Пенелопа, возможно, из-за своего прошлого, испытывала жалость к убогим, чем можно было воспользоваться. А когда Глория достаточно окрепнет, то просто на просто вычеркнет эти пятна из своей жизни. — Мы слушаем, — Пенелопа посмотрела на Евангелину, и та кивнула. — Если кратко, то моя семья и еще несколько других планировали убийство кронпринца. Не получилось. Мы думали, что сможем избежать наказания, но маркиз Верданди нашел некоторые доказательства. Я провела в подземной тюрьме очень долгое время, пока меня не вызвали в суд, где вскрылись тайные переписки. — Да, теперь я вспоминаю, мне сказали… точнее, в обществе ходили слухи о том, что скоро состоится масштабное заседание. Тогда я не придала этому значения, — Пенелопа задумалась, пытаясь достать как можно больше воспоминаний из своей памяти. — Подожди, она что, и вправду аристократка? — Евангелина наклонилась к Пенелопе, пытаясь говорить тихо. На самом деле вышло громко. Глория скривилась, оставляя этот вопрос без ответа. — Кому-то, вроде как, назначили казнь, а имущество передали императорской семье, но так как мое участие не было подтверждено меня выслали из столицы. Я поругалась с какими-то деревенщинами и несколько дней пыталась сделать все, чтобы выжить. А потом появились Вы, — Глория решила умолчать о том, что статуса аристократки ее лишили, чтобы не тешить эго Евангелины. — То есть, ты даже не пыталась дойти до других поселений и предпочла остаться там? — казалось, Пенелопа искренне не могла поверить в то, что сейчас услышала, — Ты разве не знаешь, что знания, которые получают аристократы, можно применить во многих отраслях? Ты бы с легкостью могла найти работу и тебе не пришлось бы бороться за жизнь. — Это… да ты хоть понимаешь, как мне было плохо? — Глория пыталась выкрутиться, как могла. Она и сама поняла глупость своего поступка, но не собиралась уступать, — Они казнили мою семью! Меня осудили и бросили! Мне пришлось питаться ягодами, которые я кое-как находила. Каждый мой день был пропитан ужасом и безнадежностью! О, мои бедные мама и папа! — Глория уткнулась лицом в руки и начала изображать плач. Нужно было создать как можно более жалкий и потерянный вид. Пенелопа не стала говорить, что всего этого можно было избежать, если бы ее семья, на пару с маркизом Эллен, не пыталась постоянно строить политические козни. Про фальшивые слезы и думать не стоило. — Ты хочешь пойти с нами? — Да! — Нет! — Евангелина вскочила на ноги, — Зачем она нам нужна? Во-первых, она преступница, во-вторых, идиотка. Это же бессмысленная трата денег и сил. — Не тебе это говорить! — Глория тоже поднялась, — Не будет придорожная шлюха нести при мне всю эту чушь! Если уж и говорить про балласт, то это ты! — она ткнула Евангелину в грудь пальцем, — Чем ты можешь помочь, а? Как и сказала Пенелопа, мои знания могут пригодиться. А ты что умеешь? Это даже вслух произносить неприлично. И не смей влиять на решение Пенелопы. У нее доброе сердце и она сделает правильный выбор, — Глория все еще пыталась воззвать к жалости. — Да, я не сомневаюсь, что она его сделает, потому что только тупой баран не поймет, что твои слезы — фальшивка. Ты просто пытаешься надавить на жалость. Ты реально ничтожество.        Крики продолжались еще долгое время. Пенелопа думала о том, что ей нужно как можно скорее принять лекарство от болей в голове.