Первая часть записей

      Записывала за нами, сколько могла и как могла, но успела не всё.       Теперь мне кажется, что он общался со мной именно поэтому. Я была очень внимательна к его словам и просто старалась передавать их максимально точно. Мне жаль, что основную конкретику того, что он создал, я передать не успею, это придётся сделать кому-то ещё. ***       - Мне нужно, чтобы ты записывала за мной. И говорила то, что слышишь, - сказал Кристиан. - У тебя получается владеть художественным словом, и есть шанс, что ты хорошо поймешь мои мысли.       - Хорошо. Что именно придется записывать? - спросила я.       - Это будут порой страшные, пугающие вещи, а порой просто сложные. Но все изобразить нужно так, чтобы их ясно поняли. Давай приступим? Насколько я помню, ты сейчас изучаешь уголовное право?       - Да, - вздохнула я. - Но оно плохо мне дается.       - Ерунда. Ты плохо понимаешь формализм, но общую суть схватила в корне. Так вот придется и мне кое-что заодно рассказать тебе про уголовное право, пока ты будешь делать свои конспекты. А где твой кофе? - он посмотрел на меня строго.       - Ну… я его еще делаю, - сказала я неуверенно.       - Нет, ты сидишь и говоришь со мной. Сделай себе кофе, выдохни и возвращайся. Мне понадобятся твои мозги.       “Да, что тебе там может понадобиться, вообще?” - иронично подумала я, но поймала на себе его раздраженный, колючий взгляд, словно он читал мои мысли.       Я сделала себе кофе, добавив туда заодно банановый сироп. Кристиан скептически посмотрел на то, что получилось, и по лицу его прошлась словно бы рябь пренебрежения. Он не считал, что кофе законно пить с молоком и сиропом.       - У тебя есть неплохая кофемашина, зачем ты используешь эти дрип-пакеты? - спрашивал он.       - Мне лень, - осторожно ответила я.       “А если не нравится, сам кофе делай”.       Он сощурился и ничего не сказал, но у меня опять возникло чувство, что он читает мои мысли.       Я запустила курс по уголовному праву с глубокой тоской и въедливым чувством тревоги. У меня болезненная ненависть к тестам и экзаменам. Но я хотела знать больше, я хотела учиться, а значит, дурацкие тесты проходить придется.       Тема была про процессуальное принуждение. Кристиан уже рассказывал примерно то, что он думает по этому поводу. Это было не сегодня, а в прошлый раз, когда я смотрела лекцию. Он сказал:       - В процессе доказывания не должны быть нарушены права личности – таков постулат современной доказательной системы. При этом существуют нормы процессуального принуждения, прописанные в законе, которые так и называются. Мне нравится, что попытка обеспечить некие права личности сочетаются с официально одобренным принуждением свободных граждан к тем или иным действиям… Считается, что процессуальное принуждение необходимо для того, чтобы, например, понятой выполнил свою задачу, свидетель не солгал, а эксперт оставался беспристрастным. Но на практике выходит иначе. Нормы процессуального принуждения – это, говоря простым языком, принудиловка, вроде попыток заставить школьников убираться на территории своего учебного заведения. Понятого не спрашивают, хочет ли он таковым быть, ему особенно не объясняют сути дела, а иногда понятого искать просто не выгодно. Я сотню раз сталкивался с ситуацией, когда доказательства были получены незаконным путем, такое буквально на каждом шагу происходит. И ничего страшного, для прокурора рисуют отчет, в котором эти доказательства выглядят, как слеза. Это не заговор, это просто ментовская солидарность – в отделении все друг друга прикрывают, чтобы головы не полетели. Это приводит к тому, что среди следователей и вообще органов уголовного преследования появилась огромная прослойка преступников, которые нарушают правила, потому что иначе никак, потому что все нарушают и потому что надо как-то сохранить работу. Что будет вместо всего этого в мире Заповедей? Следователь имеет право на любые, не нарушающие заповеди, действия для сбора доказательств. Всё. Он не имеет права на садизм, предательство и прочее. Когда я раскрывал свои дела, будучи частным детективом, мне приходилось идти на многое – я шантажировал, лгал, совершал похищения, а иногда убивал тех, кто оказался замешан в преступлении. Я шантажировал тех, с кем не получалось договориться иначе, и, поверь, их было чем шантажировать – от воровства на работе до измены супругу. Я лгал, чтобы спасти свидетеля, себя или информацию, или людей, находящихся на моём попечении. Я совершал похищения, правда, позже возмещая их, потому что я брезглив в отношении воровства. И, наконец, как каратель, я казнил тех, у кого не было другого шанса себя спасти. И еще – потому что, как и любой каратель, я очень люблю убивать. В мире заповедей каратель может совершать следственные действия, но только под строгим надзором со стороны своего куратора. Он сильнее скован в своей свободе. Я знаю, что это необходимо, потому что я сам каратель, и моя помощница, мои знакомые – все они, не только заповеди – были моими сдерживающими ремнями безопасности. В основном, следователи – это специалисты в своей области, умеющие искать доказательства. И я рад, если у них будут все возможности к свободе действий. Если ты сейчас подумала про произвол, я могу понять. Но произвол в системе правосудия породила сама эта система правосудия, которая своими правилами затыкала глотки, не давала дышать, всюду ставила ограничители, она буквально вынуждала нарушать правила. Отсюда и произвол. Если следователю не мешать, он просто выполнит свою работу. Конечно, отчетность должна существовать. Следователь должен понимать, что на него могут пожаловаться, и он должен уметь защитить себя и свои интересы, и лучше бы ему для этого хорошо продумывать свои действия и фиксировать их. Потому что судебная система заповедей безжалостна. Если в его работе найдут брак или изъян, он потеряет службу, его могут перевести на бумажно-сортировочную работу. Тебе не стоит бояться произвола. Его должны бояться те, кто его может планировать. Заповеди подарят прекрасный и жестокий мир, в котором ты отвечаешь за каждое зло, произведенное в твоей душе и за которое ты не раскаялся... (запись прерывается)       - Свидетель не имеет права не давать показания под угрозой уголовного преследования, - сказал Кристиан неторопливо. - То есть, он может только не свидетельствовать против себя и близких. Если он откажется предоставлять сведения по любым соображением - личным, идеологическим или каким-то еще - его мнение и воля в расчёт не принимаются. Мне как-то раз пришлось видеть, как обращались с конем, к которому ветеринар пришел, - добавил он. - Конь был молодой, строптивый, ему было больно. Но ему ведь не объяснишь, что врач ему сейчас поможет. Он мог укусить, мог лягнуть. Его насильно обездвижили, а потом вкололи ему успокоительное. И это было правильно. Так вот в случае процессуальных мер принуждения происходит то же самое. Строптивого коня пугают, связывают его и насильно что-то заставляют его делать. Только разница в том, что речь о человеке, а не о животном. С человеком можно поговорить. Ему можно объяснить, почему его показания важны. Можно гарантировать ему безопасность и предложить сотрудничать. И такой человек будет нести ответственность только за свою ложь, если он, конечно, вознамерится солгать. И это нормально. А когда тебя ставят перед фактом, внутри тебя происходит возмущение. То есть - внутри нормального человека. Внутри послушной скотины возмущение возникнет только при более грубом физическом воздействии. То есть, когда совсем край… - Кристиан остановился и посмотрел на меня строго: - Что с лицом? В чём дело?       - Ты знаешь, я слушаю тебя уже давно. Просто я не знаю, поможет ли то, что ты говоришь…       - Тебе было интересно знать отличие конституции от заповедей. И я даю эту информацию. Эту разницу важно понимать. Важно понимать отличие воздействия на человека и на животное. Мы живем в иллюзии демократического общества. Но оно не демократичное. И не общество, вообще, потому что животные в обществе не состоят и не составляют его.       В процессе беседы я постоянно отвлекалась. Мне часто приходилось извиняться за то, что я не уделяю его словам должного внимания. Если честно, я ждала, когда он раскроет для меня нечто более страшное.       - Страшное, - он посмотрел в потолок, - что ж, есть и такое. В избытке. Я могу тебе напомнить случай из твоей же жизни. У твоей сестры умер муж. Твоя сестра нашла его мертвым и вызвала полицию. Что потом было?       - Они продержали ее до четырех или пяти часов утра в участке, хотя у нее был маленький ребенок, которого не с кем было оставить, - вспомнила я.       - Они не имели права задерживать ее так надолго без оснований, не так ли?       - Но моя сестра этого не знала, она была напугана.       - На практике, - сказал Кристиан, - процессуальное принуждение не просто работает с ошибками. Оно не работает вообще. Людям не говорят их права. Им врут, их запугивают, на них давят. На них воздействуют, как на животных, чтобы в деморализованном состоянии они не смогли бы дать власти отпор. Принуждение в законе по отношению ко всем обычным гражданам - это чистого рода дрессура послушания. Белых пятен в этом понятии очень много. Одно из самых больших - основание для избрания меры пресечения. В смысле - почему человека просто сразу повязали, бросили в машину и увезли? А потому что предполагаемый преступник мог бы, например, уничтожить доказательства, кому-то навредить. Но, так или иначе, это не опасность. Это вероятность опасности.       - И на этом основании можно задержать человека?       - На любом основании можно его задержать, - ответил Кристиан. - Представь, ты выгуливаешь собаку. Твоя собака что-то вырыла в земле, и ты попыталась отобрать у нее этот предмет. И в этот момент тебя просто валят, потом бросают в машину, а потом говорят тебе, что при тебе найдены опасные вещества или оружие. И, не объяснив тебе прав, без адвоката держат тебя всю ночь за решеткой. Скорее всего, отделаешься легким испугом, но, поверь, никто там тебя особенно за человека держать не будет. И всем абсолютно плевать на правила процессуального принуждения, права и свободы. Им просто не до этого.       - Но прокурор не примет дело, если не…       Кристиан улыбнулся:       - Потому что прокурор святой? Потому что суд - обязательно самый справедливый в мире?       Я замолкла и опустила взгляд.       - Это не так работает, слишком силен человеческий фактор. Конституция не позволяет следователю адекватно вести работу в соответствии со всеми нормами. При существующем уровне преступности и банально количестве населения это невозможно, - сказал Кристиан. - А я тебе уже рассказывал, как работают почти все следователи, включая более-менее идейных, которым удалось продержаться.       - Получается какая-то жуткая антиутопия…       - Да. Но ее загвоздка в том, что она не на виду. Точнее, на виду, но люди слишком заняты выживанием, чтобы это заметить. Они сторонятся проблем, чтобы уберечь себя и свои семьи. Насколько ты помнишь, в стране сейчас очень упаднические настроения. Люди умирают на войне, гайки закручиваются. И… постой. Ты ведь записываешь за мной. На данный момент говорить правду - не безопасно. Пока что писать и оставаться в относительной безопасности тебе удается. Но, возможно, однажды ты будешь делать выбор - остаться в безопасности или продолжать говорить.       - Я продолжу говорить…       - А смысл? - спокойно спросил Кристиан. - Тебе есть, кого терять. И люди не скажут тебе спасибо.       - Когда я умру, на том свете мне придется держать перед собой ответ, - сказала я, помедлив. - И я не смогу держать его, если буду знать, что предпочла струсить.       - Нельзя осуждать человека за желание жить и не рисковать своими близкими.       - Нельзя, - согласилась я. - Крис, ты же выбрал меня именно потому, что я на голову поехавшая.       - Не правда. Я выбрал тебя, потому что ты умеешь правильно выражать то, что думаешь. И слышишь меня. Но я хочу, чтобы ты творила как можно дольше в своей жизни. Так что оставайся в безопасности, если будет такая возможность.       Я опустила взгляд и сняла лекцию с паузы:       - Крис, я никто. Я просто писатель. Сказочница. Я не представляю угрозы.       - Надеюсь, ты правда так думаешь. Потому что ты не воин. И не оружие. Ты - голос, слово, мысль. Это твоя роль. А оружие оставь воинам. Тогда я еще не знала, что однажды окажусь на поле боя совершенно одна без своего голоса, и у меня не останется никакого выбора. (запись прерывается)       - Теперь ты понимаешь, что не бывает убийства благородного? Это всегда убийство. Когда оружие, чем бы оно ни было, вышибает из плоти дух и разум, остается только человеческое мясо, и это всегда уродливо. Кто бы и кого ни убил - справедливо или нет, ребенок это был или психопат-убийца… это убийство. И теперь ты знаешь, почему каратели - мощная и важная сила, нуждающаяся в контроле. Собственно, с карателей и начался мой план. Человек ведь по сути своей деструктивен, и карателей в обществе много. Теперь ты видишь, насколько много этих чудовищ. И по моему плану они частично сами друг друга уничтожат.       Я сидела перед Кристианом, осмысливая то, что увидела на тех видео с военных операций. Осмысливая комментарии и реакции.       - Их будет непросто подчинить и убедить.       - Ты ошибаешься, нет более идеологически преданного человека, чем человек с синдромом карателя. Проблема только в том, что сейчас у них у большинства уже идеология есть. Но им всегда можно предложить больше и лучше, объяснить им, в чем их выгода.       - Прости… я не могу ввязываться во все это. Я не хочу иметь с ними дела.       - Во-первых, тебе не нужно. Сколько раз повторять тебе, что ты мирный философ, а не воин? Во-вторых, ты вмешана уже. (запись прерывается)       - Тебе больно? - спросил Кристиан.       Прошло время до ночи. Набралось слишком много материала. И впереди еще много. Я продолжала копать тоннель ко дну ада.       - Нет… не знаю, - пробормотала я, закрыв видео. - Может, больно.       - Это животные, которые живут по законам животных. По закону слепой силы, о которой тебе говорили сегодня. Осознаешь, в чем тут ошибка? В отсутствии системы. Законы животных простые, гибкие и основаны на эго и жадности. И каждый из животных трактует закон, как хочет. И над ними стоят властители, которые этим пользуются, потому что животными просто управлять. Ты сама видела эту пропаганду. Курам на смех… Лишено логики. И они покупаются. Не потому, что пропаганда эффективна, а потому, что она тешит их эго, словно она с ними заодно.       - Я понимаю. Но как поменять идеологию?       - Жестко, как и нужно с животными. Предложить четкий выбор, объяснив им идеологию с позиции выгоды. Предложить им свободу, достаток. Или смерть. Кто-то выберет смерть. Часть из них придется ликвидировать, но большинство можно будет использовать. Причем, ты теперь понимаешь, почему с ними можно не церемониться. Но для них я всё объясню сам. Всё, что нужно тебе - объяснить принцип кредо для не-толпы. Для тех, кто умеет думать. Конечно, с тобой будут спорить, но потому я тебя и выбрал, что ты сумеешь объяснить большинству из них. И проложить план пути.       - Только я не уверена, что выживу.       - Продолжай осторожно идти вперед. По шагу. Аккуратно. Я буду рядом.       Смотря на трупы - замученных, небрежно брошенные, искалеченные… Они все казались мне спящими, безмятежными. У них не было пола. Не было страны. Только вечность. И я чувствовала, как свободен каждый из них. Но в то же время понимала… что они могли бы жить до сих пор. И совершенно иначе. Они были изгнаны из мира насильственно. Их съел Молох. Его поддерживал Мамонна. Щедрой лапой Мамонна рассыпал перед своими служителями золото и ресурсы. Он танцевал в образе золотого быка и внушал: больше, возьми больше, я дам тебе корону для управления этим миром. Он предлагал удовольствия и сладострастно трясся. Они посылали людей на убой, называя их человеческим ресурсом, протягивали ладони к тельцу и умоляли: дай мне еще. Мамонна шептал: слишком много людей, слишком много проблем, кровь правит этим миром, возьми силой его, возьми потому, что можешь, и поимей его, и пусть никто тебя не посмеет осудить. Его служители тряслись перед ним и благоговели от собственного величия.       - Можно я умру? - тихо спросила я.       - Ты никогда не умрешь, - ответил Кристиан. - Но ты отдохнешь. Просто не сейчас. Эти драконы - не твоя забота. Используй слово. Используй то, что видишь.       Я смотрела на детские тела. Я смотрела на тела женщин, которые шли по улице по своим делам, когда их застали снаряды. Демоны шипели в ухо: сами виноваты, такова жизнь, они ничтожества, они ничего не значат, и ты знаешь это, ты - ничтожная, слабохарактерная дрянь. Я слабо отмахивалась. Не им решать. Не мне судить. Моё дело - просто видеть.       На фоне крови и беззакония животных я услышала музыку. Это был Рихтер композиция “Ноябрь”. Я слушала искусную игру скрипки. Я огляделась вокруг. Электрический свет заполнял комнату. (Одну из первых электрических лампочек создал Уоррен де ла Рю). На столе моем терпеливо ждали моего внимания книги - графический роман “Бомба”, например, альбом с картинами Ганса Рудольфа Гигера, напечатанная и изданная мной самой книга - мой “Бестиарий”. И в этих предметах, в этих звуках… тоже была вечность. Но не смерть, а жизнь. Да, это была вечная жизнь. Она сияла и тихо торжествовала, пока пировали животные, пока они рычали, пока они дрались за корону. Где-то кто-то играл композицию “Ноябрь” на скрипке, отдаваясь во власть музыки. И тогда я ясно поняла смысл существования. Высшее желание, которое труднее всего понять человеку и удовлетворить его - желание творить…       Для сотворения созданы руки человека с его ловкими пальцами. Для мысли и познания создан его могучий разум. И чтобы не сгинуть во тьме дана ему душа.       Я поняла в ту секунду, для кого я пишу. Для тех, кто искренне хочет созидать гармонию. Может, поймут меня и некоторые разрушители хаоса и порочных систем, мешающих дыханию и жизни. Я поняла, что на фоне ада должна видеть сияние самой яркой звезды на небосклоне - звезды утренней, сына Зари. Потому что он в аду озаряет тьму.       Плоды разума бессмертны. Звери - смертны.       Я перестала слушать музыку.       Я продолжила копать тоннель в ад.       Я внимательно смотрела в глаза демонам.       Потому что я должна описать их. Понимать их…       Два мальчика кидались в Оккупантов Вражеской Страны камнями. Оккупанты расстреляли двух мальчиков. Ангелы улетели, животные остались. Животные - взрослые, которые воспитывают в детях войну. Распространяют заразу насилия, как вирус. Насилие неизбежно, но должно находиться под контролем заповедей.       - Ты должна объяснить, зачем ты причиняешь себе такую боль. Зачем ты смотришь видео с войн, - сказал он.       Войн. Во множественном числе, всё правильно.       - Потому что я должна реанимировать свою душу. Потому что должна перестать отворачиваться от ада. Потому что, увидев его, я смогу описать. Увидев его, я ярче увижу свет и смогу лучше выстроить логику заповедей. Я смогу дисциплинировать свою слабую волю. Я смогу рисовать более осмысленно. Я не имею права писать про ад, который, например, прошел ты, пока не увижу его. Я должна понимать логику поведения животных и особенно - тех, кто манипулирует ими.       - Ты очень сильная. Сильнее, чем думаешь.       - Я не чувствую себя сильной. Я вообще ничего не чувствую.       - Они назовут тебя сумасшедшей, что тогда?       - Я сумасшедшая. Как минимум, ненормальная. Зачем мне это скрывать?       - Будучи безумной, как ты будешь влиять на них?       - Я не хочу ни на кого влиять. Моя забота - просто описывать то, что вижу и слышу. То, что чувствую. Я обязана сделать это максимально откровенно. Так, как есть. Я должна придерживаться логики. Не беда, если я никому не понравлюсь. Я не важна. Моя репутация не важна. Важно только то, что я пишу и рисую.       - Представитель тебе нужен грамотный. Пока что общаться с людьми тебе будет трудно…       - Сейчас - мне не нужно общаться. Мне нужно мыслить и творить, - сказала я. - А потом я подумаю, как достучаться до того, кто мне нужен и кто поймет меня. Но это будет потом. Если я выживу.       Похоже, я драматизирую. Мне совсем не трудно выжить. У меня есть все для работы и творчества. Мне нужно только… реанимировать себя.       А теперь играет лунная соната. Музыка не должна умолкнуть.       И пока она звучала, я постепенно понимала, каким образом в частных примерах работает пропаганда и влияние тех, кто правит животными и слабыми, ведомыми. Я видела, что формирует их железный жезл. Они воздействуют на эмоции. Например, новость: “(имя авторитетного и умного человека) заявил, что не позволит Украине вступить в ЕС”. Описано, что сказал этот человек. Описано остроумно, понятно, коротко и легко, и одно животное радостно подумает “Этот влиятельный человек выступает против врага!” И почувствует радость. Радость - инструмент манипуляции - ты не один, ты мыслишь правильно, смотри, кто тебя поддерживает, твой враг существует. Второе животное подумает: “Этот влиятельный человек - наш враг!” И испытает ненависть, протест. И новость будет подана в саркастическом ключе, с ядовитым комментарием. Он почувствует поддержку своей ненависти. Но самое главное в том и другом случае - их поддержат. И оба будут думать “я поступаю правильно!” Не потому, что и правда поступают правильно. Они всегда обязаны получать подтверждение от внешнего мира - это и есть пропаганда. В чём тут отличие? Как отличить свои мысли от навязанных? Свои мысли не вызывают у тебя сомнений и не нуждаются в поддержке. Ты бы им следовал, даже если бы против них повернулся весь мир. И у этого - есть обоснованная, логичная, продуманная на холодную голову причина. Навязанное - это то, что постоянно нуждается в подпитке извне, подтверждении, и главное - это обязательно вызывает сильные эмоции, которые затмевают разум или подчиняют его себе.       Животных от разумных людей отличает неспособность мыслить, строить сложные логические выводы и цепочки, подвергать сомнению свои решения и информацию извне, даже если она соблазнительна. Потому что они по большей части ориентируются на основные эмоции, работу своих рефлексов, эго, их кругозор достаточно узок.       Совсем другое дело - те, кто манипулирует животными и с какой целью. Однако, я пока ни разу не видела оратора или манипулятора, который бы пытался воздействовать на неразумных иначе, чем ради влияния, власти, собственных взглядов, но чаще всего - всего-лишь обыкновенного эго и ощущения собственной значимости. Это не всегда звери. Иногда это демоны - когда человек сошел с ума, утратил сам себя, умер в своей оболочке, и им руководит, например, жадность. Или садизм. Что угодно…       Я никогда не смогла бы манипулировать животными. Я не умею манипулировать, в принципе.       Кристиан прав, я, вообще, не пишу для них. Я пишу для людей. Потому что у истоков власти должны стоять разумные люди. И им придется взять приручение зла на себя.       - Зла не существует, - устало сказал Кристиан. - Перефразируй.       - Не очевидно, что зло - это слепая деструктивность и хаос?       - Не очевидно.       - Но интуитивно понятнее, если я использую слово “зло”.       - Оно обладает примитивно яркой эмоциональной окраской. Сама же сказала, что пишешь для тех, кто умеет думать.       - Твоя взяла, - согласилась я и перепечатала:       …Потому что у истоков власти должны стоять разумные люди. И им придется взять приручение хаоса на себя.       - Ну, - он склонил голову, - чуть лучше.       - Не придирайся, - отмахнулась я. - Слишком много всего еще нужно написать. И ты не можешь отрицать тот факт, что насилие в человеческой природе.       - Мне всё равно. Нет зла и добра. Есть осознанность и тупость. Принципиальность и хаос. Люди и животные. Это всегда смешение и всегда сложное, но одного в человеке обычно больше, чем другого. Мне плевать на мнение каждого в отдельности о моей реформе. Не нравится - пусть изменят ее сами на что-то более совершенное. Но они не смогут. Всё, как обычно, превратится в детский протест - нам так не нравится, мы не согласны, мы так не хотим… Это не важно. У меня нет цели достучаться, убедить, пропагандировать. Те, кто услышит меня - те услышат, и я говорю для них. Остальные либо пусть меня уничтожат, либо пусть подождут своего часа, мне совершенно всё равно. Поэтому хватит демагогии.       - Тебя обвинят в том, что ты идешь по головам путем крови…       - Я иду путем крови, - пожал плечами он. - И?       - Пострадают невинные люди.       - Невинных не существует. Существуют беспомощные, загнанные в ловушку и оказавшиеся не в том месте не в то время. Если ты вдруг почему-то решила мне напомнить про какую-то мораль, рекомендую вспомнить, что я психопат, и у меня, как факт, отсутствует совесть, - сказал он. - Я делаю что-либо не ради общества или мира, я делаю это для себя, потому что хаос меня раздражает. Я знаю, как его уничтожить и трансформировать систему. У меня нет в мыслях намерения специально кого-то уничтожать. Но если встанут у меня на пути - пусть винят в этом только самих себя. Доступно объяснил?       Я никогда не привыкну к его высокомерной манере излагать свои мысли. Словно он бессмертный. Впрочем, если задуматься, я и правда никогда не видела его напуганным. Злым - иногда, но не напуганным или сомневающимся. В этом ужасном человеке, одержимом своими идеями, как демонами, был огонь, которого я не могла понять. Каким-то образом в нём крайняя жестокость и холодность сочеталась с острым чувством справедливости. По крайней мере, так мне казалось. Каким-то образом его высокомерие сочеталось с полным безразличием к тем, кто пытается его оскорбить. Я не помнила, чтобы был кто-то, кем бы он дорожил. Я пыталась объяснить ему, почему важны связи и важна любовь, но он раздраженно говорил:       - Опять за свое? Оставь эту свою любовь гормональным наркоманам, которым она нужна. У меня нет привязанностей, потому что они мне не нужны. Понадобятся, появятся. И потом - я не знаю, что такое эта ваша любовь. Я видел ее последствия. Видел, как ради любимой девушки парень себя ломает, ломает свою личность, а потом лет в пятьдесят думает, что мог бы жить совершенно иначе. Видел, как талантливый математик выскочила замуж за парня, отложила в стол свою научную работу и не стала в ряд ученых нового поколения. Видел, как люди спиваются, кончают с собой, начинают войны, совершают убийства, предают сами себя. Ты скажешь мне, что любовь - сила нейтральная, и у нее много лиц, тогда почему я видел только скуку, бытовуху, боль и разочарование? Может, потому что это не великая какая-то сила, а просто иллюзия в чьей-то голове? Оправдание слепой привязанности к кому-либо.       - Ты мыслишь ограниченно, - сказала я, скрестив на груди руки. - Я всегда буду любить одного человека.       - И он важен для тебя настолько, что одно его слово, и ты поставишь крест и на мести и на справедливости. И за годы такой вот любви ты стала слабой, разучилась бороться и задавила в себе личность. Почему? Просто чтобы его не обидеть. Ведь мужчина у нас существо с таким хрупким эго, правда? - он едко хмыкнул. - Я до сих пор считаю, что в твоем случае это ошибка.       Каким-то образом ему одному удавалось вызверить меня с первых секунд общения. Но, должна признаться, только потому, что он говорил мне правду. Однако, не будь я слабее и не будь мне нужны от него сведения, я бы заехала ему по лицу.       - Ты симпатичная, когда злишься, - сказал он с холодным блеском в глазах, зная, что это взбесит меня еще сильнее. - Теперь давай вернемся к конкретике. Ты записала основные десять заповедей, записала мой разговор с тем психологом на диктофон, где я всё разжевываю, как для умственно отсталых. Но всё равно будут вопросы и сомнения, как ты верно сказала. Я к этому готов. Теперь должна быть к этому готова и ты. Послушай, - взгляд его потяжелел, - самое лучшее, на что ты можешь рассчитывать и самое безопасное - безразличие.       Я нахмурилась:       - Хреновый результат. Лучше ненависть или насмешка.       - Нет. В твоем конкретном случае лучше всего - безразличие. В тебе есть две крайности - сила духа и слабость нервной системы. Сила духа позволяет тебе драться за свои принципы, хоть смертью тебе угрожай, ты не изменишься. Но. Нервная система у тебя слабая, еще и покалеченная, ты чувствительная и эмоциональная. Мнение ты свое не изменишь, но всеобщее презрение заставит тебя себя уничтожить очень быстро. А мне это совершенно не выгодно. Так что пусть уж лучше молчание и безразличие. Так что не высовывайся, просто твори, а действуют и говорят - пусть марионетки.       - Так, нет, - сухо сказала я. - В моём окружении нет и не будет никаких марионеток.       - Ну… всякие там специалисты, наемные люди.       - Но они не марионетки.       - Считай их, какими хочешь, мне привычнее видеть в них инструменты, - отмахнулся он. - В общем, всю практическую работу пусть они возьмут на себя. И на себя примут удары.       - Фу…       - Плевал я на твоё “фу” с высокой колокольни. Мне нужно, чтобы ты записывала и объясняла, а не дралась на невидимом фронте. В общем, если появятся недовольные, вместо того, чтобы с ними препираться и кого-то убеждать, спрячься за спиной того, кто сильнее ментально. У меня есть пара людей на примете, которые подойдут, - он задумался. - Ты уже начала запись основного плана внедрения проекта “заповеди”?       - Конечно.       - Продолжай работу и конспектируй за мной. А эти диалоги со мной ты на кой черт записываешь на этот диктофон? Они отношения к делу не имеют.       - Но они описывают тебя, как личность…       - Нет. Как личность, я тварь. На меня навешают стереотипов и выставят на всеобщее обозрение, как пластиковую куклу. Я лучше буду в маске и останусь невидим. Хочешь печатать это, конечно, продолжай, но не публикуй, это не пойдет на пользу.       - В целом, я для себя это и делаю. Я пытаюсь понять тебя.       - Зачем? - нахмурился он слегка удивленно.       - Ну… ты интересный, - пожала плечами я, потому что мне казался странным этот вопрос.       - А, да. Эта твоя мания изучать моральных калек, помню, - он кивнул. - Ладно, я не против, если тебя это развлекает.       Если я кому-то попытаюсь объяснить, что Кристиан - человек не злой, мне никто ни за что не поверит…       Иногда я и сама сомневаюсь.       Когда он ушел, я открыла видео. Каратели аргентинского наркокартеля там издевались над отцом и сыном. Популярное видео. Насколько я поняла, полицейские. Не знаю, сколько было сыну, на вид лет семнадцать. Отцу просто отрезали голову. Палач сделал это неаккуратно, небрежно. Показал голову на камеру и швырнул ее прочь, пнул. Потом принялись за сына, которого заставили на это смотреть. Меня это немного удивило. Я полагала, что наказать они хотели отца, тогда было бы логично заставить его смотреть на мучения своего ребенка. Но потом я поняла… Для отца хуже всего знать, что случится с его ребенком и знать, что он прямо сейчас видит, как его убивают. Парня несколько раз ударили битой, а потом стали расчленять. Теперь я многое про это знаю. До тех пор, пока ему не вырезали сердце, он дышал. Верхнюю часть его туловища сняли с кожей и жировой прослойкой, так что стало видно внутренние органы, которые стали частично высыпаться. И когда парень тяжело дышал, было видно, как шевелится желудок и часть кишечника. Он оставался в сознании мучительные минуты до тех пор, пока ему заживо не вырезали сердце. И когда он терял сознание, ему давали сильную пощечину, чтобы он пришел в себя. Палач делал всё это небрежно, сильно запачкался в крови, временами пинал трупы, и четко было понимание, что он не видит в своих жертвах людей. Для него это мясо. И хотя жертвы кричали с экрана, я попыталась сконцентрироваться на том, что чувствует в это время палач. Для него это и удовольствие и рутина. Удовольствие привычно от ощущения своего превосходства и силы. Но никаких особенно серьезных эмоций это в нём не вызывает. Впечатление, что это просто то, в чём он давно стал хорош. Он умеет пытать и убивать, делает это давно, ему это нравится. Бывает, что приходится карать человека в ясный погожий день, когда можно было бы зависнуть в баре и расслабиться с парой девочек, но его отправили преподать урок полицейскому.       - Есть люди, созданные убивать. Натасканные на насилие и не умеющие ничего другого. Такие люди всегда будут существовать, - сказал Кристиан, когда я закончила смотреть видео. - Как ты?       - Ничего не чувствую, - ответила я монотонно и добавила. - Бесполезно… описывать всё это в красках. Нормальным людям очевидно, что у мира есть жестокая и страшная сторона.       - Зачем тебе что-то описывать в красках? Это, разве что, в книге пригодится. А так ты просто понимаешь, кто такие звери.       - Не совсем. Я прочитала его скуку, удовольствие от того, что он делает. Но… кем он родился? Как он рос? Почему он стал таким?       - Нет, тебя заводит совершенно не в ту степь.       - Но нужно понимать причины выращивания таких чудовищ, что бы…       - Твоя задача сейчас верно описать заповеди для начала. И понять, кто такие палачи. Это всегда садисты, которые умеют убивать и любят это делать. Они есть на войне, ты их видела. Они есть в сети, их реакции и слова ты тоже видела. Они есть на гражданке - ты видела это сейчас. Их много. У каждого из них своя идеология, конечно, свой менталитет, но сколько ты не изучай, почему они стали такими, они останутся. Они уже есть. И вопрос, который ты задаешь себе - что с ними делать. Ты, конкретно, ничего с ними сделать не сможешь и обязательно заплатишь за попытку решить это.       - Обычно их сажают в клетку…       - Как животных, да, - кивнул Кристиан. - Но посмотри на меня. Посмотри внимательно. Я люблю убивать. И умею.       Я впервые посмотрела на него тогда новым взглядом. Эта холодная мимика, почти каменная, это вечное презрение в поджатых порой губах, эта насмешливость и грубость. Я представила себе, как он спокойно расчленяет парня, но у меня не получилось до конца. Кристиан не тронул бы ребенка из-за наркотиков или потому, что кто-то приказал. Дело тут не в принципах, просто он повинуется своим заповедям.       - Представь, что этот человек продолжает убивать, но себе подобных. Тех, кто отказался принять законы человечности. Он направит свои навыки на то единственное, что может. Это по-прежнему будет убийство, я говорил тебе, ему нет оправдания. Это по-прежнему будет хаос. Только он будет в наморднике, потому что хищные звери без контроля опасны. И я опасен. В том числе для самого себя. Если я не буду повиноваться заповедям, я себя уничтожу и потеряю кучу время на пустое удовольствие от отнятия жизней. Поэтому я собираюсь предложить зверям намордник.       - Они откажутся.       - Звери понимают только силу и логику. Ты думаешь, я приду к ним с букетом цветов и вежливо попрошу? Нет, я поставлю перед фактом. Отныне общество существует вот по таким законам. И вам даруется свобода. Свобода действий, свобода мысли, еще и платят за карательные операции в придачу. Расскажу им, что заповедей всего десять, они простые, понимать их не обязательно, просто ловить и наказывать тех, кто их нарушает. Это сильно, скажу тебе, отличается от душного уголовного кодекса. Над ними, разумеется, будет контролирующая сила разумных людей. Но это единственное ограничение. Однако. Если они не примут этот новый мир, я не стану ничего им делать. Просто пусть мне не мешают. Будут мешать, погибнут.       - Зверьми, которые есть в том числе среди солдат, например, управляют звери рангом повыше. С ними тоже придется что-то делать.       - Их нужно менять, как фигуры меняют на доске. Если на доске стоит прогнившая, одержимая жадностью, фигура, ее нужно заменить на более подходящую. Как минимум, новую. Будут те, кто согласится с новым миром, но мало. Я вообще на это не рассчитываю.       - Под заменой ты подразумеваешь…       - Не убийство, конечно. Просто обескровлю их, лишу их денег и влияния или отправлю подальше. Они по большей части глупы. Это люди старшего поколения, которые к неожиданным встрясочкам такого масштаба не привыкли и не ожидают их. Это не акулы, это килька. А когда эти животные будут сняты и заменены людьми или хотя бы более разумными животными, я смогу воздействовать через них на остальных. Точнее, не воздействовать, а информировать.       - Слишком сложно, - сказала я.       - Сложно. Может, у меня и не получится ничего. Но только я не один. Если погибну я, на моё место придут другие. Общество - самоорганизующаяся система. Когда общество находится на критической грани вымирания, оно мобилизует ресурсы для самозащиты. И я - такой вот антивирус. Не будет меня, общество создаст другой. Это неизбежно и просто вопрос времени. Конечно, было бы здорово, если бы никто не сопротивлялся, это бы позволило обойтись вообще практически без жертв. Но они точно будут сопротивляться, - он холодно улыбнулся. Я в который раз видела эту улыбку, и снова вспомнила, как ударами короткого ножа человеку вырезали сердце. Кристиан уникум в том плане, что он чудовище, которое победило в себе ад. Только он от этого быть чудовищем не перестал. Он надел на себя намордник, он мог скалиться, он по-прежнему был сильным, может, сильнее, чем когда-либо, потому что держал под контролем хаос. И всё-таки оставался садистом, который с удовольствием изучал способы медленно убивать человека так, чтобы тот оставался в сознании до самого конца. Он прав. Мне не стоит говорить о нём никому. Мне нельзя никому рассказывать, кто он.       - Смешная, ты опять смотришь на меня и делишь мир на черное и белое, - он улыбнулся теперь почти легкомысленно, будто читая мои мысли.       - Это не помешает мне оценивать тебя максимально объективно.       - Знаю. Потому что ты маньячка. Тебя тянет во тьму. Иначе ты бы со мной не общалась. Поехали стрелять?       - Не хочу, - поежилась я. - Не сейчас. Я пытаюсь понять… Я и правда чудовище, подобное тебе?       Он вздохнул и посмотрел в потолок:       - Ты пела себе что-то под нос, пока его расчленяли заживо. Я слышал.       Я почувствовала, что краснею.       - Что-то типа “засыпай, крепко спи, всё будет хорошо, и ангелы унесут тебя на небо”. Как-то так.       Я не знала, что ответить, и обняла себя руками.       - Ты не чудовище. Чудовище не способно так описать заповеди и понять их, - сказал он. - И без этого ты была бы мне не нужна.       - Ты сказал, что нужно подробнее описать четвертую заповедь. “Почитай труд и творчество”.       - Ты мне скажи. Как ты ее понимаешь?       - Ну… свобода творчества и самовыражения, отсутствие государственной цензуры, свобода слова и мысли. Уважение к чужому труду, запрет вандализма, плагиата…       - Обожаю твой мозг. Когда ты умрешь, я заберу его себе, - сказал он мечтательно. - А говорят, я не романтик. В целом, да, хорошая трактовка. Но людям придется разжевать и объяснить. Заповеди элементарны и очень просты. Они нужны, как якорь, чтобы человек всегда помнил, что он человек. И они нужны в первую очередь не для простых людей даже, а именно для тех, кто стоит у власти. Некоторые люди в государственном аппарате довольно извращены, у них покалечено адекватное восприятие человечности. Вот ты сейчас очень много жестоких видео смотришь, ты впадаешь в шоковые состояния, ты плохо спишь и почти перестала есть. Тебе не хочется смотреть, но у тебя много вопросов, ты любознательна, тебе хочется читать логику людоедов. Однако цена за то, что ты получаешь - твое здоровье и счастье. У них всё работает не так. Они, конечно, видели подобное и иногда наблюдали, но чаще всего они убивали и пытали чужими руками, не вмешиваясь в процесс и по факту получая отчет в стиле “цель устранена”. И когда долго живешь в таком ритме, если ты при этом наделен властью и состоятелен, ты перестаешь очень быстро испытывать какое-либо сочувствие. Люди для тебя - это масса под твоими ногами. И у тебя есть власть кого-то наказать, кому-то испортить жизнь. Для них это цели, которые могут быть использованы или устранены. И у них нет причин думать иначе. Они не считают себя злодеями, совершенно нет, у них может быть своя идеология, свои стремления и желания. Но они оторваны от народа и находятся в информационном вакууме. Они просто физически не способны соотнести себя с другими людьми. И вот приходит к депутату, например, женщина и жалуется, что денег нет, школа закрылась, из дома незаконно выгоняют. А ему плевать абсолютно, она для него не человек даже. Он смотрит и думает “когда же она ныть прекратит?” В лучшем случае. Он отмахнется от нее, уйдет, может дать пустое обещание, про которое вскоре забудет. И людей с таким мышлением у власти - все.       - Совсем все? - с сомнением спросила я.       - В той или иной степени. Да, - ответил он. - Обесчеловечиться элементарно просто, особенно, если допускать до своих ушей только те новости, которые тебе выгодны, ведь услышать неприятную правду никому не нравится. Если убивать чужими руками. Если власть развязывает тебе волю. Это тоже животные, до них не достучаться словами в стиле “наши дети голодают”. Ну и что что голодают? Государство, как говорится, не заставляло вас рожать, сами виноваты. Государство ничего вам не должно. А вот ты - должен. Ты родился тут, конечно, не по своей воле, ты не можешь уехать, но ты обязан платить огромный налог за то, что тут живешь, а если государство прикажет тебе убивать, ты пойдешь убивать, как миленький. Не ищи тут логики, ее нет. Теперь ты понимаешь, почему именно людям у власти нужны заповеди? Чтобы они всегда помнили, что они - люди. Чтобы помнили, что перед заповедями все равны, и неприкосновенности не существует больше. Чтобы не боялись бежать от правды. Для таких людей донести заповеди сложнее всего и нужнее всего. И получится донести только до отдельных не слишком влиятельных единиц, если говорить о мирном пути. Но я, насколько ты знаешь, не очень люблю мирный путь, я оставлю его таким, как ты. А я больше разрушитель. Но сейчас не о моих методах. Важно дать понять, почему заповеди выгодны. Почему разумное общество выгодно и принесет стране прогресс, рост экономики, улучшит общее финансовое состояние каждого. Это элементарно. Твоя задача сейчас - очень хорошо понять мышление хищников, которые плевать хотели на людей. Потому что и для некоторых из них придется объяснять их в том числе. Я говорю - для некоторых, потому что заповеди потенциально способны понять только люди, которым хотя бы минимально не наплевать, в каком обществе он живет и как живет подвластный ему регион.       - Тогда нужно будет давить с точки зрения экономической выгоды.       - И это уже сложно, потому что у власти нашей страны сидят воры, которые о будущем не думают. Они будут жрать и воровать, пока от страны не останется ничего. Тебе напомнить, что было во вторую мировую войну в блокадном Ленинграде? Пока люди пускались в каннибализм, отдельная прослойка мудаков ела стейки, питалась сладким и фруктами, а так же получала хороший алкоголь. Думаешь, у них не было возможности как-то решить продовольственные проблемы? Конечно, была. Поэтому я и говорю, что во все времена эти люди будут жрать до тех пор, пока ничего от страны не останется. Каждый живет сам за себя и за своих братков, которым прощается, что угодно, пока они живут по их понятиям. У них нет причин следовать заповедям, им и так прекрасно живется. Даже если один такой к тебе прислушается, он должен видеть выгоду.       Я озадаченно замолчала.       - Единицы, - вздохнул Кристиан. - Не толпа, а разумные единицы. Воздействуй на зверей, у которых есть что-то, кроме их безрассудного голода. Ответь на вопрос “как”?       - Ты сам сказал, они живут почти все в информационном пузыре. Бесполезно их убеждать. Нужно будет показать им правду, которую они не хотят видеть. Показать им их собственное лицо. Перестать показывать им чистые и убранные специально к их приезду улицы. Перестать показывать им фальшивые отчеты, в которых всё хорошо. Показать им будущее, которое они строят своими руками.       - Некоторые так делают, и их убирают с должностей, - пожал плечами Кристиан.       - Но у меня нет никакой должности, - сказала я.       - И всё равно этого будет недостаточно.       - С помощью заповедей очень легко будет трансформировать свое окружение, поменять правила игры. Если я стучусь к белым воронам, то заповеди - их способ завоевать народное признание и почистить окружение, поставив на его место своих доверенных людей. Людям нравятся мысли о справедливости, о праведном наказании, сейчас любят искать виноватых, всегда любили.       - Допустим, но нужно тогда конкретнее развернуть такой офер. Если ты собираешься исказить заповеди или использовать в пропаганде, то забудь, они так не работают. Теперь ты видишь. Теперь ты знаешь, - он улыбнулся, - что зверей - большинство. И делятся они на две только группы - хищники и травоядные.       - Я больше не хочу видеть это…       - Тебе придется. Позже. Пока что сделай перерыв. Избавь свои описания от наивности. Тебе придется обосновать каждую заповедь, а не все десять.       Я прикрыла глаза и ничего не ответила. (запись прерывается)       - Война бесконечно уродлива, - сказала я устало, потерев себе лоб. - Честь, отвага, родина, кровь, справедливость… всё это очень красиво. И это поддерживает воинов в бою, но только помимо всего этого: грязь, смерть, безумие, ненависть. И этого больше. Война - тьма. И множество слабых белых огоньков в ней - ангелы смерти, которых поддерживает первый лозунг. И желание выжить, не подвести товарища. Можно представлять их богатырями в сияющих латах, но с обеих сторон - пытают, издеваются над пленными, насилуют. Не все. Однако садизм - с обеих сторон. И когда ты пытаешься понять, кто чище и лучше, ты понимаешь, что таких нет. Есть только те, кто остался человеком в большей или меньшей степени.       - Ты описываешь заповеди не для того, чтобы оправдать войну, а для того, чтобы ее никогда больше не было.       - Если она, вообще, закончится, - вяло ответила я.       - Она закончится, - сказал он несколько сухо.       - Знаешь, хорошо, что такие, как я, никогда не приходят к власти. Я вдруг подумала, что если бы моей стране угрожали, я бы постаралась минимально задействовать человеческий состав и крепко ударила бы ядерными боеголовками точечно по вражеским территориям, предупредив об этом заранее весь мир. И пусть бы попробовали отомстить, моя рука всё еще была бы занесена над кнопкой, чтобы запустить ракеты в любую сторону, откуда пойдет угроза. Просто чтобы стало ясно, что нельзя связываться с психами, вроде меня…       Кристиан улыбнулся почему-то почти тепло:       - Звучит очень мило и наивно. Ты не понимаешь, как работает внешняя политика, и почему всё пришло к тому, что есть сейчас.       - Может, просветишь? - хмуро спросила я.       - Россия уже давно потеряла статус мировой державы, - сказал Кристиан. - Это уже давно страна третьего мира, которая притворяется, что она всё еще имеет значение и вес. Она постоянно под прицелом. Старается угодить всем, чтобы не вызвать к себе агрессии. Россия - это как красивая, богатая девушка, у которой практически нет защитников, но она притворяется смелой и сильной. Ругается. Однако рано или поздно ей придется выбрать, чьим вассалом быть. Чьей стать колонией. Есть вероятность, что этого не случится, но вероятность мала. Для этого придется серьезно менять всю верхушку власти. А это никому в мире не нужно совершенно. Потому что если у России вновь появятся клыки и когти, она станет настоящей угрозой. Даже при условии, что она никому не будет угрожать. Миром правят не политики. Точнее, не все политики. Тот, кто держит в себе самые большие финансы - тот и правит. Ты думаешь, что война идет за деньги, но это не так. Это война за бога.       - Бога? - нахмурилась.       - Это идеологическая война в большей степени, чем тебе кажется. Я не могу пока сказать тебе больше. Разве что… не все люди, управляющие миром, сволочи и звери, какими ты их рисуешь. Но они в меньшинстве. И борются с дьяволом, к тому же, частично находясь под влиянием тех, кто сильнее.       - С каким дьяволом?       - С богом смерти, - ответил Кристиан. - С тем, кто требует собирать для себя кровавые жертвы всех несогласных. С тем, кто покупает человеческие души за блага, которые ничего не стоят. С тем, кто задушит человечество, когда его впустят в этот мир. Это не метафора. Но и не фантастика. Скажи, как ты думаешь, почему в современном мире религия до сих пор финансируется и имеет влияние? Причем, огромное влияние. Посмотри, эти люди от религии не участвуют в военных переговорах. Они не идут на фронт. Они одеты в золото, но как бы совершенно не у дел. Они кажутся такими чистыми. Неужели думаешь, что их цель - вера и истина? - он усмехнулся. - То, что есть и то, что будет - это война богов. Думаю, их даже не два, а три, как минимум. И среди них самый могущественный - дьявол. Его тактика безупречна. Будучи слабым, не имеющим веса и всеми забытый, он соблазнами проник всюду, куда смог. Он предлагал золото, нефть, детские тела и все грани разврата и власти. Он купил для себя своих воинов, купил оружие, а потом стал проникать в разумы людей. Многие стали замечать, что происходит. Стали пытаться сопротивляться. Но почти опоздали. Времени осталось немного… И Россия - это просто территория ресурсов и влияний, которой следовало быть примерной девочкой, делать, что говорят, и не высовываться. Этого от нее ждали и смотрели, как дерутся несколько титанов за владение ею на мировой арене. Сейчас бой вошел в активную фазу. Россия бы рада показать клыки, она рада бы сопротивляться, дать отпор, но только… У нее нет оружия. А оружие государства и ее защита, честь и лицо - ее управление, ее глава. И посмотри, что это за система и что это за политики и бизнесмены. Началась война, и хоть кто-то из влиятельных бизнесменов или политиков проявил себя, кроме парочки и особенно выделившегося господина, тебе небезызвестного? Нет. Никто. Ей сковывают руки, ее предают изнутри те, кто обязан защищать ее честь и интересы. Того единственного, кто пытался дать стране победу убили. Потому что у власти стоят люди, одержимые своим эго, амбициями, жадностью, трусостью и безразличием. Ты задаешься вопросом - пошла бы ты на войну, если бы тебе позволяло здоровье? О, поверь мне, если бы ты решилась на это, я убил бы тебя. Не смей быть патроном в этой машине. И не позволяй другим. Люди в этой стране не сделали ничего, чтобы себя защитить. Они не сделали ничего, чтобы взяться за ум и дать отпор действующей власти. Когда убивали оппозиционеров, когда казнили тех, кто хотел перемен и затыкали рты людям, где они были и что делали? Они выходили на свои ничтожные мирные митинги, которые разгоняли элементарно. Очнулись, как говорится. Солдаты на передовой… это беспрецедентный пример слепого героизма, когда человек идет умирать, даже понимая, что за него власть не впряжется. Она не даст боеприпасы твоему отряду. Она не заметит твой подвиг. Она посадит тебя в тюрьму или психиатрическую клинику, если ты будешь активно говорить правду. Наконец, она убьет твоего командира и сделает вид, что так и надо. Почему? Обычная бюрократия, эгоцентризм отдельных людей и их жажда влияния. Они защищают свою землю. И это они на передовой со своими командирами - единственное оружие, которое есть у страны. Каждый, кто таковым является - тот самый ангел смерти. Но ни ты, ни те, кого ты знаешь - не такие люди. Ваша война не на фронте, а здесь, потому что помимо силы стране нужно сердце и мозги. А влиятельных надежных мозгов, как раз, нет. Поэтому я повторяю, только попробуй смириться с войной, только попробуй бросить себя или кого-либо на передовую - я убью тебя. Я не для этого тебя выбрал.       - Я чувствую себя бесполезной. Ничтожной. Я чувствую, как близится что-то страшное. Очень…       - Я сопротивлялся этому, - пожал плечами Кристиан. - Но уже давно начал догадываться, что люди заслужили то, что у них есть. Однажды война постучит в их двери, и они так сильно удивятся. Однажды система откроет свое лицо каждому, но будет поздно сопротивляться. Сопротивляться нужно было раньше. Думать, делать, принимать решения и рисковать. Но думать - прежде всего. Ты думаешь, среди экономистов, политологов и даже самих политиков и бизнесменов одни дураки? Нет, среди молодого поколения было очень много умных и проницательных людей. Все они сделали выбор молчать. Все они видели, что происходит, и видят сейчас, но молчат, не сопротивляются, оцепенели. Им страшно. И цена за то, что все эти хорошие люди боятся рискнуть или запачкать руки, не заставит себя ждать. Причем, я не только про Россию. Я про многие страны, которые втянуты в этот конфликт или еще только будут. Оставь их. Опиши то, что я сказал тебе.       - А потом? - тихо спросила я.       Кристиан сказал, помолчав:       - У меня приоритет тебя защитить и не бросать в бой. Поэтому не задавай лишних вопросов. Он защищал меня, как мог. Я не виню его. Наоборот, я очень виновата перед ним. (запись прерывается)       Я схватила кота за шкуру и отшвырнула его в сторону. Он возмущенно мяукнул от боли.       - Хватит, - отрезал Кристиан, встав передо мной. - Всё. У тебя перерыв.       - Я заебалась слушать его ор целыми днями, а забрать его никто не может. Этому миру настал ебучий конец, так какого хрена меня будет заботить жизнь животного, который изгадил мне пол, посадил мне слух, мешал спать и ездит по нервной системе? Я в курсе, что его травмировали, и теперь он ебанутый, только меня это, блядь, больше не касается. Не хотят его у меня забрать, я вышвырну его с балкона.       - Знакомые слова. Никого не напоминает?       - Похуй, - отрезала я. - Мне на всё сейчас похуй. Абсолютно.       - Ты ничего не ешь уже четвертый день, не пьешь воду, мало спишь и смотришь видео и фото с войны. Добавь к этому интеллектуальную нагрузку и много кофеина. Ты скоро озвереешь. А теперь у тебя еще и живот болит целый день, - холодно сказал Кристиан. - Так что хватит. Отойди от всего этого ненадолго. Раньше, чем ты себя убьешь, ты сведешь себя с ума и убьешь кого-нибудь.       - Мне нельзя говорить правду, мне ничего нельзя объяснять. И хуже того - это бессмысленно, потому что тупая толпа сожрет это и пойдет дальше дохнуть. Я бы хотела, чтобы мне было на всех плевать, и жить в свое удовольствие, но мне почему-то больно. Мне больно за людей, за эту землю и культуру, за то, что жизни героев ничего не стоят, память о них уродуется, и этому не видно конца. Эта страна - молчаливый тихий ад. Я бы, может, уехала, но мне никуда уже не деться.       - Остановись, - одернул он меня. - Переживи эти эмоции, кричи, но не делай на их основе выводы, ты тем самым себя закопаешь. Смотри на меня.       Я вынужденно сфокусировала взгляд на желтых глазах. Смотрел на меня мрачно, строго и холодно.       Я безразлично опустила взгляд:       - Они смеются друг над другом, режут друг другу головы. На войне - это понятно, но на гражданке смеяться над таким, кем бы ты ни был…       - Звери. Ну и что? Я такой же. Тебе, похоже, надо покричать.       - Не буду я кричать, - вяло ответила я, ощущая какую-то мрачную апатию.       Я отвернулась и ушла. Но Кристиан догнал меня и развернул к себе, потом надел на меня наушники и включил музыку.       - Кричи, - прочитала я у него по губам.       Я закрыла лицо руками, по щекам градом покатились слезы. Он спокойно смотрел, как я плачу, потом развернулся к окну. Наконец, я устало выдохнула и пошла умыть лицо. Я совершенно не знала, куда себя деть.       - Отвлекись по полной программе хотя бы сегодня ночью и завтра, - сказал он.       Я пожала плечами. Я понятия не имела, как тут можно отвлечься… (запись прерывается)       С котом я помирилась, и он уснул рядом со мной.       Из головы у меня не выходили взгляды мертвецов. У русских, украинцев, американцев или итальянцев - у всех у них одинаково пустой, безмятежный, серьезный взгляд, словно они видят нечто слишком значительное, чем всё вокруг. Словно они поняли очень важную бессмертную тайну, и теперь ничто иное не играет роли.       - Это война рабов, - тихо сказала я. - С той и с другой стороны. Я и раньше это понимала, но теперь вижу отчетливо. Украинцев насильно тащат на фронт, отнимают у семей, врываются порой прямо в дома. Они ломают человека и мясом бросают на передовую. Но в России в чём-то еще хуже. Они забирают человека на фронт под страхом штрафа или тюрьмы, а потом заставляют идти в бой, при этом обучая кое-как и иногда бросая мясом на передовую. При этом не платят и не разрешают увольнения. Это рабство, причем, одно из самых страшных. Никто из рабов не хотел оставлять свои семьи, свою работу, никто из них не убийца, но их сделали убийцами. И не с помощью пропаганды, а с помощью угроз. А пока это происходит… - я опустила голову, - тут, на гражданке все делают вид, что так и должно быть, и войны, вообще, нет. Потому что проще не думать, не зацикливаться, спрятать голову в песок. И особенно удобно быть патриотом в этот момент. Если эта их война так необходима, если она такая освободительная, как они плетут с обеих сторон, и если враг, разумеется, вообще, не человек, почему людей приходится заставлять воевать насильно? Они банально не воспитали в человеке здоровое чувство патриотизма, они уничтожили рейтинг своей армии, развалили ее, а потом ожидали, что люди добровольцами пойдут на фронт? За кого тут умирать? За Шойгу, который окружил себя “своими” людьми, дискредитировал армию и ставил на посты только тех, кто был ему удобен? За президента, который перестал что-либо серьезно решать в этой стране и просто боится вести войну? За олигархов, которые в час нужды продолжают сидеть на своих денежных мешках, пока другие отдают за страну жизни? И за какую, кстати, страну? За ту, которая сделала их рабами?       - Ты сказала мне, что возьмешь отдых, а сама поссорилась с подругой и зацикливаешься на войне.       - Извини. Просто мне приходят уведомления от блогеров - актеров, комиков… они продолжают делать контент, зарабатывать деньги. Я не осуждаю их, потому что мне тоже страшно. Страшно, что одного из них заберут. Страшно, что заберут Андрея, который тоже… делает вид, что ничего не происходит, чтобы сосредоточиться на выживании. Страшно, что заберут брата. Ведь пойдет новая волна мобилизации - еще хуже предыдущей. А потом, может, еще… пока не дойдет до полной мобилизации населения. Интересно, в тот момент тоже войну нельзя будет называть войной? Я устала от всего этого.       Кристиан терпеливо вздохнул, опустил голову.       - Если ты не соберешься, не сосредоточишься, твоей нервной системе конец. И организму тоже, - он закрыл вкладки с материалами. - Увижу, что ты копаешься в этом, приму свои меры. Хватит.       - Мы все заслужили то, что будет. Мы все - молчащие, трусливые слабые - заслужили кровавое зарево над нашими головами. Потому что мы посадили на трон голодных демонов. И теперь они жрут наши жизни и наши души. Я просто хочу, чтобы для меня всё закончилось. Я не хочу видеть того, что может произойти…       Кристиан посмотрел на меня, а потом схватил за горло и приставил к стене. Я изумленно посмотрела на него. Он душил до тех пор, пока в глазах у меня не появились черные мушки, хотя я почти не сопротивлялась.       - В следующий раз, когда ты решишься снова обсуждать или копаться в этом материале, я свяжу тебя и накормлю, - сказал он. - Или привяжу к кровати и включу успокаивающую музыку. До тебя явно не доходит, когда я говорю словами. У тебя перерыв. Переключись.       Он отпустил меня. Кашляя, я сползла на пол по стене.       - Гребаный придурок, - выдавила я.       Кристиан поднял бровь, и по его взгляду я поняла, что он не угрожает попусту и правда может связать меня, чтобы заставить не делать что-либо.       Он, как и я, не умеет заботиться. (запись прерывается)       Шла половина третьего ночи, и я пыталась понять, что со мной не так. А со мной определенно что-то не так, потому что я не смеюсь над трупами и пытками, не испытываю желания кровавых расправ над чьими-то детьми и ненавижу войну.       Сегодня я увидела, что арабы держат пленных детей в маленьких клетках, вроде тех, что есть в приютах для животных. Вытянуться там в полный рост невозможно. Их держат, как зверей.       У меня гудела голова, и я начинала испытывать ненависть к своей слабости.       Для развитого человека война чудовищна. Но мы живем в не развитом мире. Мы живем в бедном мире с культурной точки зрения. Очень глупо жить здесь и надеяться, что беда обойдет тебя стороной. Чтобы жить в зверином мире и выжить, нужно уметь быть зверем.       - Люди умирают невероятно легко, - сказала я. - То есть, это все знают. Но нас воспитывали на хороших сказках, на представлении о добре и зле и важности жизни. И врали. Людей на планете миллиарды, и даже когда погибают на войне сотни тысяч, для остальных это капля в море. Я видела сегодня, как солдат проходит мимо детей и женщин, называя их наложницами. Я видела, насколько небрежно человек относится и к своей жизни и к жизням других людей. Крис… я не могу сейчас тебя понять. Честно - не могу. Как ты умудрился при всем, что знаешь и видел, при всем, кем ты являешься, создать свои Заповеди?       Кристиан задумчиво скрестил руки на груди и пожал плечами:       - Я спустился в ад. То, что ты видишь на видео, я видел лично. И трупы, и грязь, и убийства детей, и убийства по идиотской случайности. Видел, как ошибки жадных политиков стоили будущего целой страны. Мало того, я сам убивал. Иногда - медленно. На этом дне бога нет, - вид у него был спокойный. - Есть только дьявол, кровь и безумие. Понимаешь, у меня что-то вроде отвращения к… хаосу. Он скучный. Одно и то же - трупы, крики, насилие, движение в никуда. В какой-то момент я достиг предела. Я помню, смотрел на обгорелое тело одной девочки. Расследование показало, что ее пытали за то, что она одна из пленных ребят осмелилась сопротивляться насильникам. Ее не только изнасиловали, но и убили на глазах других, а потом сожгли и бросили. Я ничего не чувствовал, когда чуть не наступил на ее покрытый кровью и копотью череп. Обычно испытывал хотя бы долю любопытства, а тут пусто. И у меня возникло желание расстрелять своих же просто так. Потому что могу. Я очень хорошо осознал, что мне за это даже ничего не будет. Размышляя, я пришел к выводу, что могу сейчас поглумиться над останками ребенка, выложить видео в сеть, и мне в том числе за это ничего не будет. Потому что я знаю дыры в системе управления миром. И почти всегда знаю, как уйти от наказания. Причем, я такой не один. Это было очень яркое осознание власти хаоса в мире. Понимание того, что пока условно хороших и высокоморальных сдерживает их мораль или закон, таким, как я, просто плевать. И таких, как я, больше. Просто мы высовываемся тогда, когда знаем, что нам за это ничего не будет. А даже если попадаемся - плевать, на наше место встают другие. Видишь, какое неравновесие? Пока изнеженное псевдоинтеллектуальное добренькое большинство терпит, смотрит, как их убивает их же государство, например, чудовища с радостью этим пользуются. От асимметрии или нелогичности у меня может начаться мигрень. С противным таким звоном в голове. Неприятно. И мне стало интересно разрушить хаос. А чтобы разрушить его, надо его посадить в рамки. Превратить в контролируемую систему. Это было интереснее, чем бессистемное насилие, и я начал вычислять заповеди, хотя двигался в темноте. Я начал выстраивать систему, в которой человек будет разумным и свободным в одно и то же время. Систему, в которой есть место даже чудовищам. Пришлось забраться в религию, не скрою. Но потом я вернулся к логике физических законов и банально законов животного мира. Так возникли заповеди. Я подчинил им себя самого, чтобы посмотреть, что из этого выйдет. Самоконтроль сделал меня более гибким, устойчивым, я стал шире смотреть на вещи, меня стало труднее вывести из себя. Я словно бы… всегда понимал, кто я, где моё место и куда я двигаюсь. Невозможно вывести из равновесия. Невозможно напугать или поставить в тупик. Тогда, став более совершенным оружием в собственных руках, я решил, что такой выбор можно поставить перед каждым животным. И, если он откажется, пристрелить его.       - Мир утонет в крови…       - Уже тонет. Разница с моей парадигмой тут в том, что в случае моей революции проливать кровь будут непослушные дикие звери в большинстве своем. Это, наверное, самый масштабный геноцид. Он не касается крови или национальности и культуры. Он касается мировоззрения. Это несправедливо и, наверняка, коснется всех без исключения сект смерти. Что ж. Если на земле и останется пресловутый “золотой миллиард”, пусть его будут составлять достойнейшие. Пусть зло будет оружием, а хаос - приручен. Лазеек в заповедях не существует. Потому что это скрижаль. Странички не полистаешь, терминов непонятных нет, всё логично и элементарно. Нарушил заповедь - плевать, кто ты, откуда, сколько тебе лет, тебе придется ответить перед миром и своей совестью за это. Мир очень жесток, как ты сама видишь. Твой враг - дьявол и смерть. А когда твой враг полностью лишен моральной стороны, очень глупо его щадить, относиться к нему толерантно. Это битва насмерть, и, кроме победы, вариантов у тебя нет. Так что ты будешь жестокой. Если у добра не будет клыков, оно останется беспомощным. Хаос нуждается в том, чтобы у него был крепкий намордник. Этот намордник - важность заповедей.       - Выходит, что милосердие - порок? - тихо спросила я.       - Нет. Это очень мощное оружие, - ответил Кристиан. - Убивая врага, ты жертвуешь частью своей души, психики, жизни ради того, чтобы враг не убил множество мирных людей. Это милосердие. Это справедливость и сила. А вот жалость - порок. Не путай жалость и разумное сострадание. Милосердие и нерешительность или трусость - совсем не одно и то же.       - Слушай, ты как-то упоминал, что самая большая в мире, которая идет сейчас - война богов. Что это за боги?       - Ты и так всё уже понимаешь. В общих чертах, - ответил он. - Религия имеет большее значение, чем кажется. Пока люди без определенной конфессии думают, что поклоняются разуму, среди заказчиков полным полно фанатиков пострашнее, чем зомбированные арабы. Фактически, любой человек, обладающий правящим положением над деньгами в мире - жрец кого-то из богов. Это может быть атеизм, один из богов смерти и христианство. И каждый жрец выступает за популяризацию своего любимого бога. В ход идет, вообще, всё - человеческие ресурсы, деньги, реклама, искажение истории, что угодно.       - Почему ты говоришь “один из богов смерти”? Их много?       - Говоря глобально, их три - это радикальный Ислам, Мамона и Сатана. По большей части, влияние в мире разделено на всех этих богов. Бог Ислама - ревнивый, неуверенный в себе, параноик, склонный уничтожать всё, что неправильно живет и дышит. Мамона прагматик и скряга - ему больше ценны физические ресурсы и управление ими. Сатана - за вседозволенность во время тирании и насилие, это стремление к садискому культу личности. Он стремится строго разделить общество на рабов и небольшое количество господ. Господам можно вообще всё, рабам - ничего. Самое меньшинство сейчас у разумного атеизма, хотя у него есть несколько мощных жрецов, которые достаточно смело продвигают свои взгляды. Но он скован моралью, и его влияние невелико, его пинает любой, кому не лень, так что ничего у него не выйдет. Предвосхищая твой вопрос - я лично не поклоняюсь никому из них. Но я верю в Люцифера, и я его посланник.       Он впервые говорил о религии, да еще и так открыто, так что я заинтересовалась.       - Давай проясним… Люцифер - Звезда Утренняя - это же не имя падшего, это, вообще, эпитет, которым в Библии награждались разные люди.       - Это Самаэль, - ответил Кристиан. - Но я называю его именно Светоносным. Изначально, это Венера, самая яркая на небосводе. У Венеры позитивное, светлое начало, она богиня любви. Самаэль был прекрасным и самым сильным из божественных сынов. А потом сын Зари пал на дно ада, и начал сиять там.       - По Библии он превратился в дьявола…       - Нет, ад существовал и до него. Тьма вечна. Вот только свет тоже вечен. Это как столкновение двух неразрушимых объектов. Что там точно произошло, понятия не имею. Но Люцифер помог мне создать эти заповеди.       - Тебе лучше никому об этом не говорить…       - Мне незачем. Заповеди существуют в отрыве от Люцифера. Полагаю, ему, вообще, всё равно. Его не интересуют деньги, влияние на людей и их души, я бы назвал его истинно бесстрастным. Всё, что он представляет собой - истину. А истина, по сути, это информация. Не плохая и не хорошая, а лишь существующая в своем точном виде. Он не писал книг, не требовал кровавых жертв, его задача была сиять и являться светом для тех, кто может видеть его. Он не требовал от меня кого-либо убивать. Он просто подсказал мне путь, а потом отвернулся и, наверное, забыл про меня. Это я сам решил, что послан сюда именно им. Мне просто нравится так думать. Причем, я не один такой. У меня… странное предчувствие, словно я нитью связан со всеми, кто находится тут от имени Светоносного. Словно, даже если меня не станет, я не погибну, и на моё место встанет кто-то другой. Может, он и понятия не будет иметь о том, кто ведет его. Люциферу до лампочки, кто ему поклоняется или не поклоняется, он для этого слишком самодостаточный и гордый, наверное. В чем-то он не изменился, пока был в аду.       - А в бога, получается, тоже веришь?       - Я предполагаю, что в той или иной степени каждый бог существует, - ответил Кристиан. - Чего они все хотят, не представляю, но все зачем-то требуют крови, душ и повиновения. Он - не требовал этого от меня и дал мне то, что сдерживает мою собственную кровожадность, контролирует ее. Это показалось мне любопытным.       - То есть, молиться ему бесполезно? - уточнила я.       - Я не пробовал. Я иногда обращался к нему, но это не молитвы. Скорее, просто болтовня вслух, чтобы упорядочить мысли. Не знаю, слышал ли он меня, и мне всё равно. Если кто-то чувствует, что его слышат, может, это и хорошо. Если бы я верил в его милосердие, я бы думал, что Люцифер спасал меня. Это не чудеса какие-то, конечно. Я спасался своими силами, но мысль о том, что за моей спиной стоит серафим, победивший ад, как-то поднимала боевой дух там, где я был готов сорваться в безумие и пропасть. Если была какая-то еще помощь, не знаю. Полагаю, он не стремился мне ее доказать, а я не требовал. Не думаю, что будет правильно говорить, будто мои заповеди идут именно от Светоносного. Он помог мне отыскать их, сформулировать, но, как ни крути, я пришел к ним своими мозгами, и никакую религию под них строить точно не собираюсь. Я, вообще, не хочу упоминать его. Это лично моя идеология и мой ангел-хранитель. Кто во что верит - меня не интересует, пока он с этой верой наперевес не несется уничтожать “неверных” и неправильных. В ту же секунду неверным в моих глазах станет он. Точнее, станет душевнобольным, которого нужно убрать из разумного общества.       - Твоя религия очень красива, - сказала я. - Я понимаю тебя.       - Ну и хреново. Мне покровительствует падший, который совершает разрушение во имя блага. И это не религия, потому что у меня нет элементов поклонения, молитв, я не ношу никакой специальной символики. Просто часть моего мировоззрения. И нести на себе такое мировоззрение - труд тот еще.       - Я просто подумала, что это красиво, вот и всё, - я посмотрела в потолок. - Твой покровитель обещает человеческим душам свободу воли.       - Опять фигня. Свобода воли у душ есть и так, никто ее себе не забирал. Но загвоздка в том, что быть свободным - серьезная ответственность. Никто не говорит тебе, что и как делать, что такое хорошо и что такое плохо, будет ли расплата и существует ли ад. Свобода предлагает тебе только один выбор - катишься ты в бездну или идешь к свету. Причем, что такое бездна и что такое свет ты обязан понять как-то сам. И далеко не все, знаешь ли, справляются. Очень удобно быть рабом - тебе сразу говорят, что такое хорошо и плохо, куда он попадет после смерти и на каких условиях, что нужно делать по пунктам и чего делать не нужно. И вот тебе уже не нужно заморачиваться о всяких пустяках, всё за тебя решили - вот тебе автомат, вот тебе бог, иди и убивай, элементарно. Взамен тебе просто нужно отдать самого себя целиком, свою волю, свой разум, любовь, душу. Всё, что у тебя есть бессмертное. И человек соглашается. Потому что ответственность за свою свободу он принять не способен, ему страшно и одиноко от этого.       - И как отличить рабство от веры? - спросила я. - Какой-то критерий есть?       - Очень простой. Если ты чего-то не делаешь по совести и личным соображениям, пусть и поклоняешься богу - это вера. Если ты чего-либо не делаешь из страха перед адом и наказанием - это логика животного или раба. Такому дай свободу, и он будет делать всё, что ему запрещали. Потому что своих мозгов и совести нет.       Каким-то образом, когда мы перешли от разговора о войне и зверствах к богу, мне стало как-то проще дышать. Не потому, что некое могущественное существо за мной присматривает. Он не нянька, и мне кажется, у него есть работа поважнее, хотя откуда мне знать, если честно. В общем, мне стало легче, потому что в стройных и понятных рассуждениях Кристиана была красивая логика. Он описывал вечность так запросто, словно видел ее своими глазами, и от этого она казалась настоящей. Я включила музыку, и снова контрастом ощутила вечное и бренное. Вечное - искусство, наука, культура, красота. Бренное - смерть, саморазрушение, хаос, анархия.       После войны очень многие либерально настроенные люди покинули страну, и я их не винила. Они хотели спастись и не хотели защищать государство, которое уничтожило бы их за то, что у них другие взгляды на вещи. Однако, теперь я понимаю, что позитивные силы проигрывают именно так - отворачиваются от насилия, бегут, делают вид, что его нет (бегство бывает не только физическим, в основном оно именно психологическое, и только оно имеет значение). Но таким образом не победить своего врага. Таким образом ты только дашь ему свободу действий. (запись прерывается)       Есть вещи, от которых выцветают глаза.       Когда громили тот аэропорт в Махачкале, я не особенно смотрела на разрушения, я смотрела на лица этих людей. Звериные морды, скорее. Даже одежда на них смотрелась странно, словно животные и не должны ее носить.       Толпы людей. Тысячи их по всему миру, которые ненавидят друг друга из-за того, у кого какая кровь и паспорт.       Это даже заставило меня задуматься.       Важность национальности человека нельзя отрицать, кровь имеет большое значение при формировании характера. Но определенно - не главное. И даже не второстепенное.       Это не то же самое, что ненавидеть разрушение, зло и несправедливость. Это значит ненавидеть определенную часть в человеке, которая, может, сильно сыграла роль в формировании его личности, а может - нет. И чаще всего ведь даже этого для человека не имеет значения, потому что расист ненавидит даже младенца, если он определенной крови.       Мне сложно это понять, потому что, к счастью или сожалению, я не патриотка. Я родилась в России. Моя мать русская, но отец - чистокровный еврей, и я никогда и ничего для него не значила. То, что происходит в Иерусалиме, Газе или на Украине, в России - это боевые действия и смерть. Смерть окрашена в красный и пахнет трупами. У душ человеческих, у смерти - национальности нет. Национальность есть у мыслящего мяса. Я ненавижу войну, но, если она идет, придется в ней победить. Условно. Потому что победа в войне - всегда одновременно и поражение, так как в ней погибли люди твоей страны. Это не значит, что я наивно ненавижу и отвергаю войну, как факт, но моя национальность, моя кровь не помешает мне адекватно оценивать ситуацию.       - Вообще, у тебя же тоже есть стереотип. Он похож на мой, - напомнил Кристиан.       - Да, верно. Но ради этого стереотипа я людей убивать не пойду и других призывать не стану, потому что тем самым я оскорблю то, во что верю, - ответила я. - У меня есть немного предубежденное отношение к мужчинам, я искренне ненавижу ислам, ненавижу с детства и по конкретным причинам из жизни, я презираю глупость и агрессию. Я объясню. Было это в школе. Родители моей близкой подруги следовали исламу. светскому. Но, при этом, едва она окончила школу, ее буквально насильно заперли дома, а потом против воли выдали ее замуж. И я ничего не могла поделать. Это стало для меня шоком тогда, я была подростком, я как-то наивно верила, что ислам давно светская религия, и что ничего плохого в нём нет, просто есть люди, которые радикально трактуют его, но они в меньшинстве. А потом я немного изучила ислам, и увидела, сколько в нём откровенной лжи и зла. Потом я поняла, почему представители этой религии смотрят на меня - юную девушку, как на мясо. Я объясняла себе это обычной невоспитанностью, которая есть в каждой нации, но на самом деле просто я в их глазах даже не человек, и пялиться на меня можно как угодно. И говорить что угодно. Моя кровь не заставила меня внезапно перекинуться на веру в Яхве, хотя ради любопытства я изучала Пятикнижие (как и многие другие религии, включая древнешумерских богов, которые мне, кстати, нравятся). У меня финское имя и итальянская фамилия. Я совершенно безродное существо, и я рада этому. Но, ты прав, ислам я ненавижу. Впрочем, это не единственная такая религия.       - Кришнаизм.       - Ненавижу примерно в той же степени, что ислам, - подтвердила я. - И если бы кришнаизм так же агрессивно себя проявлял, ненавидела бы намного сильнее. Я была очень наивна, когда пыталась изучать Бхагавадгиту. Никогда не забуду момента, где Кришна мотивировал своего воина убить его собственную семью. Не важно, с каким посылом и ради чего, важно, как он его уговорил.       - Я помню, ты этот отрывок даже в книге описала, - кивнул Кристиан.       - Я к тому, что у меня есть свои заскоки и стереотипы, есть свое мнение. Я видела сегодня мальчика, которого мотивировали и учили пути джихад. Само собой, он вырастет чудовищем, без вариантов, он же варится в котле, где совершить самоубийство, убив как можно больше людей, которые думают не так, как ты - это героизм. Ты осознаешь, что они делают с маленькими неразумными душами? Там ребенок восьми лет уже куколка зомбированная. Я смотрю на детей с оружием в руках и думаю: это со мной что-то не так? Я одна считаю, что это пиздец? Почему это считается вообще где-то нормой? Почему это оправдывается? Почему, вашу мать, мой гнев и изумление в их глазах будет выглядеть, как что-то наивное? Зло совершается именно тогда, когда добрые умные люди, закатив глазки, произносят “а чё такова”. Поэтому - да, я знаю это, я не раз это видела, но это никогда не будет для меня нормой, это всегда будет вызывать ненависть и гнев. Потому что это - и есть нормальная реакция.       - Тебе нужно немного остыть, сохранить этот напал, а то сейчас разговоришься, и потом зарисовывать или записывать не захочется, - спокойно предупредил Кристиан. - Помнишь, ты хотела записывать хронологию для текста “Искалеченные”?       - Да, верно… Это и правда самую малость расшатало моё внутреннее равновесие. Просто прошло очень мало времени с конца ВОВ, а тут вдруг опять можно ненавидеть людей по какому-либо признаку, призывая их убивать, и это вдруг опять норма.       - Ты о ком, конкретно?       - Знаешь… обо всех. Русские теперь не любимы во всём мире. Украинцы, считай, вымирают. Антисемитизм расцвел пышным цветом. Как будто выбрали ряд отверженных народов, и они взаимно ненавидят друг друга, и их ненавидит весь мир. Такая вот потасовка, клоака, которая, вполне вероятно, и правда ядерной войной кончится. Ладно, всё, хватит пока, ты прав. (запись прерывается)       - Я сегодня в сквере ветеранов гуляла, - говорю. - А там же доски почета. И вот на одной доске фото с фамилией, звали его Титенго Георгий, он герой войны. Родился в Тамбовской области, попал на 3-й украинский фронт. Я смотрю на него - серьезный такой мужик, и цитаты от него классные. И подумала… вот доживи он до сегодняшнего дня, наверное, повесился бы. Или с ума сошел. Россия воюет с Украиной, потому что Украина стала пешкой для начала победы в третьей мировой войне. Это же ошалеть, понимаешь? Ее сначала с потрохами купили, мозги прополоскали основательно, вытащили из народа всю гадость, какая была в нём, всю злость на Россию, а потом и… выпотрошили. Если война еще год хотя бы продлится, то население уже не восстановится же. Это вымирание. А я считала Украину, как и Белоруссию, знаешь… младшей сестрой нашей страны. То есть, близкой очень. Понятно, что срались и ненавидели друг друга страшно, как бывает между близкими родственниками. Всегда во всем соревновались и пытались показать, кто круче. Но за одним столом потом по праздникам бухали вместе спокойно и на войне - брат за брата, - я вздохнула. - А то, что теперь происходит - это безумие. И когда люди очнутся, если, вообще, доживут… им же горько будет, больно, как не было никогда. Я вот при виде украинского кладбища не смеюсь, как некоторые. Ни над чьим не смеюсь. Смерть уважать нужно, она матушка наша - из праха вышли, в прах все войдем, где бы мы ни были. Я просто вижу много-много людей, которых продали и кинули под пули, мозги им промыли.       Кристиан посмотрел на бутылку пива:       - Что-то у тебя речь какая-то связная и внятная. Неужели, и на голодный желудок алкоголь не действует?       - Нет, - вздохнула я. - А крепкий нельзя. Не опьянею, просто плохо станет…       - Ну, ты же не предлагаешь поднять руки и сдаться? - спокойно спросил Кристиан.       - Нет, - печально кивнула я. - Я предлагаю ебашить так, чтобы было похер на мирное население и договоренности, потому что жизнь русского солдата важнее всего на войне. То, что их там порой под пули кидают и нежничают с мирными, когда ими прикрывается враг - это идиотизм. Это если рассуждать банально с точки зрения логики. Выживет тот, кто является зверем. А война - это звериная наука, человеку от нее больно, дурно. Человек от нее бежит… И я бы убежала, откровенно говоря, но не могу.       - Интересные у тебя мысли. Учитывая, что я видел твою реакцию на то, как заживо выпотрошили подростка. Или расстрел палестинских детей.       - Крис, я не шита черно-белыми нитками. Я же не дура, я всё понимаю. Война - это самое низкое, самое жестокое, самое страшное, что есть в человечестве. И дозировать на войне жестокость и “неправильность”, глупо, это будет стоить человеческих жизней. Если ты ввязался в войну, то всё, поздно быть альтруистом и даже человеком быть - поздно. Война - это грязь, кровь, насилие и смерть. Это факт. Точка. Ты всё испортишь, если будешь неуверенным. У тебя одна задача - победить. А для этого надо принять тот факт, что чести на войне нет. Нет там человечности и добра. Единичные случаи только, вроде чуда. И если ты хочешь сохранить жизни своих граждан - будь беспощаден к гражданам страны, с которой воюешь. Не скажут они тебе спасибо за то, что ты их пощадил, ненавидеть будут все равно и, может, даже сильнее, чем если бы ты был жесток.       - Ну, хорошо… - Кристиан смотрел на меня со слабой улыбкой, и глаза его удовлетворенно блестели. - Дозировать не получится. Но что насчет насилия над пленными?       - В плен имеет смысл брать, только если пленный имеет некие стратегически важные данные, если он совершенно не представляет вреда, сдается сам и - важно - при этом есть возможность обеспечить ему хотя бы более менее адекватное жизненное обеспечение без ущерба для твоих товарищей в бою. В других случаях - в плен лучше не брать. Выживший на поле враг - это всё еще враг. Еще и униженный. А что касается пыток и изнасилований… Они разве помогают победить? Они имеют какой-то смысл? Нет, конечно. Поэтому просто… зачем?       - Некоторые считают право на насилие правом победителя, - сказал аккуратно Кристиан.       - Ну, а считаю, что это когда ты позволяешь своим демонам тебя окончательно расчеловечить, чтобы, если ты вернешься с фронта, вернулся уже зверь в человеческой шкуре. Уже не получится себе говорить - я был должен, у меня не было выбора, я защищал свою страну… если ты насиловал беззащитную девушку или ребенка в чужой стране. Или если издевался над пленным, который и так тебе всё уже рассказал и попросил просто быстро его убить. То есть, это не дозирование насилия, это уже просто то, что не имеет значения для победы и при этом тебе же вредит, - ответила я, пожимая плечами.       - Ты только что видела, как ведут себя террористы на войне. Ты видела сгоревшие тела людей, убитых детей, видела чистую ненависть такой силы, что она становится радостью и счастьем от наблюдения смерти многих людей. Ты слышала, как они повторяют один за другим - Славен Господь! - и с этими словами убивают, мучают людей. Как дремучие инквизиторы много лет назад. Это не война уже на поражение, ты же понимаешь теперь. Это удовлетворение садизма. И этот садизм и злоба приходит к ним отовсюду, где не слышна арабская речь и прославление Аллаха. Ведь бог этих террористов - сатана. Разве можно славить милость бога, который говорил, что любит прощающих, мучая при этом беззащитных людей? Во имя бога они обворовывают дома, насилуют людей и подвергают их нечеловеческим страданиям? Эти желания известны только одному ненасытному, злому богу с огромным эго, с манией всё контролировать и неуемным чувством голода. Это сатана. И нельзя им это объяснить. Невозможно. Это сектантское мышление, ты сама слышала - Коран - это истина, всё, что не созвучно корану - ложь, и вас злобно пытаются обмануть. То, о чём ты говоришь… Правильной войны не бывает. Ты права только в том, что честным нужно быть до конца. И понимать, что война - это грязь. И особенно грязь - война идеологическая.       - Я однажды нарисую его. Их бога. Я составлю его подробный портрет из кусочков… Чтобы все видели его лицо и понимали, кто он, - сказала я. - Глаза его пустые, но горят животным огнем, как глаза тех, кто с радостью пытает кого-то, кто не сделал ему ничего плохого. Знаю. Я нарисую его лицо, высовывающееся из разрезанной женской утробы. У него несформированная голова и тело убитого из автомата младенца. Я почти придумала… Но я должна как-то думать дальше. И я не хочу использовать на этой картине свою кровь. Это будет козлиная кровь, кровь свиньи или быка. Почему-то мне кажется, что сатану рисовать человеческой кровью не стоит. Он не имеет ничего общего с человеком по сути своей. Знаешь… мне проще теперь понять, какую именно тьму видел перед собой Люцифер, когда падал в нее.       Я думала много о чём. Я представляла себе падение ослепительного ангела на дно пропасти, где есть лишь голод, отчаяние и безумие. Я представила, как своими глазами он в мгновении увидел всё - развитие порочности в людях, растущее безумие, бесконечные войны, стремление себя разрушить. В ушах моих звучали вопли о том, что Аллах велик, и передо мной мертвые тела, которые уже знают, что такое бог, потому что они пришли к нему, и им нет до вопящих никакого дела. Я увидела сотни, тысячи светящихся звезд, которые поднимались с земли на небо - это настрадавшиеся, удивленные и очистившиеся человеческие души, познавшие истину лишь после смерти. И молчащие об этой истине теперь. Я пыталась представить себе пропагандиста, который на видео с убийством людей и фото с трупами наложил религиозную музыку в мажорных тонах. Одно фото - рука мертвеца, которая сжимает даже после смерти звездочку Давида. Почему-то пропагандисту показалось, что это мотивирует террористов убивать дальше - ведь это поверженный враг. Но я увидела в этом кадре нечто умилительное - душа умерла с символом того, что поддерживало ее в этой жизни. И хорошо, что так. В этом было что-то трогательное. Я попыталась представить себе, что у этого пропагандиста есть дети, он каждый день делает намаз, ходит на работу и помогает машине ненависти. И у меня получилось. У меня получилось представить, что его сын пошел по пути джихад, и его маленькое тело опускается на парашюте с бомбой. И пропагандист искренне счастлив. Он принес очередную жертву сатане. Кристиан прав - идеологическая война - самая чудовищная. Потому что там мало уничтожения территории, мало уничтожения людей, надо уничтожить их культуру, их язык, извратить их книги, предать их полному забвению, не взяв от них ничего прогрессивного и хорошего. Кроме, разве что, техники - телевизоров там, микроволновок…       Я мысленно бродила по изуродованным улицам Газы. Я смотрела на убитого ребенка с неестественно вывернутой ногой. Я слушала их крики и снова - вопли, обращения к богу.       Крики - это самое ужасное на войне. Звук разорвавшихся бомб меня не пугает, как и звук истребителей. Но на крики людей мне правда сложно адекватно реагировать. Если на меня накричать я, в лучшем случае, впаду в ступор. Я не кричу на людей, для меня это неестественно, и когда кричат на меня, я не слышу никаких отдельных слов, я их не воспринимаю, только крик. И возникает желание пнуть, как дикое животное, чтобы заткнулось. Или уйти, избежать столкновения. Не переношу крики боли. Могу видеть трупы, разное могу видеть… но человеческий крик - будь то злость или боль - меня выводит это из себя, и я не умею себя вести.       На войне постоянно кричат.       Самое чудовищное, что я наблюдаю, как современник этих событий - реакции людей на насилие, на видео, которых в сети становится с избытком. Люди с поля боя транслируют порой зверства прямо в прямом эфире. Я много смотрела реакции и читала комментарии. Реакции делятся на несколько типов:       - смех и шутки,       - а что вы хотели, неженки, это война, это нормально!       - не интересно, нужно больше жести, я видел круче,       - радостные смайлики.       Это выжигание эмпатии в обществе. То есть, воспринимать видео эмоционально - нормально. Но они натренировали себе за это время механизм самозащиты психики, когда всё воспринимается исключительно, как норма или развлечение. Они дистанцировались от всего, что происходит. Они смотрят это видео, не погружаясь в него, потому что сидят в уюте у себя дома, пока кому-то вспарывают живот заживо и вытаскивают сердце. Им всё равно. Они психологически каждый по-своему отдаляются и, когда это происходит очень часто, эмпатия существенно снижается, как-бы тупеет.       И в будущем это общество психопатов, которые не способны принимать взвешенные, адекватные решения относительно других людей, так как поставить себя на место этих других людей они уже не способны. Выстроена слишком серьезная психологическая дистанция. Сломать эмпатию очень и очень просто, эмпатия в наше время вообще редкость, а вот вернуть ее - как шанс вылечить рак или меньше. Человеку же хорошо, когда он в стеклянном шарике весь защищенный якобы от воздействия. А вот когда боль причинят ему, это уже будет шок. И, кстати, эмпатия как раз психологически помогает тебе понять на шкуре других людей - как может быть и с тобой. Чтобы был осмотрителен, не расслаблялся и понимал, что ты не идеальный, и мир вокруг тебя не вертится, с тобой что угодно может случиться, и твоя крутость и холодность будет чем-то очень мокрым и неприятным в трусах. И никто не будет тебе сопереживать. Потому что разучились.       Это то, что сейчас воспитывается, и то, что происходит. (запись прерывается)       - Мне очень сложно читать эти лекции, Крис, - вздохнула я, прерываясь на одном из абзацев. - Сейчас - про порядок задержания. Но это же так не работает в реальности. Два случая есть у меня в жизни, и в обоих всё было не так. Не было протокола, он писался, я так понимаю, задним числом. Когда Андрея задержали, ему не объяснили его права, ему не предоставили адвоката, не было никакого протокола, его обыскивали не по правилам, а как опасного заключенного с полным нарушением всех его свобод, как личности. Их отпустили тут же, конечно, потому что у них ни приводов не было, ни следа преступления, но не извинились даже. И такое часто происходит. Я вот читаю это… и это такое лицемерие. Мне откровенно противно.       - Сама посуди, если ты будешь хорошо понимать лицемерие вражеской системы и то, как она устроена, ты будешь так же лучше понимать, как менять ее. И как в ней действовать, - сказал Кристиан. - Меня тоже это раздражало на лекциях. Почти до мигрени в голове. Когда чистенький и аккуратный лектор, который был когда-то прокурором, затирал мне с кафедры про то, в какой срок нужно уведомить прокурора о задержании, как вести протокол, что нельзя задерживать больше, чем на сорок восемь часов… Звучало так, словно он верит в то, что говорит. Хотя нужно быть умственно неполноценным, чтобы искренне верить, что это хотя бы просто может работать в реальности. Не может. Человеческий фактор бессистемный и часто разрушительный. Человек каждый в отдельности трактует закон так, как выгодно ему одному. А если закон не выгоден ему, вообще, он обходит его любыми путями.       Я вздохнула и стала смотреть видеолекцию про исполнение приговора.       - Постой, а про какое перевоспитание осужденного он говорит? - недоуменно спросила я.       - Про то, что есть в тюрьмах, - ответил Кристиан.       - Там не перевоспитывают, там ломают и доламывают, - уточнила я.       - Ну, правильными чистенькими учителями закона это называется именно перевоспитанием, - ответил Кристиан. - И по-другому они не имеют права говорить. Как их обучили, так и они учат.       - Так это же ложь откровенная, все же понимают… Чему тут научить можно?       - УПК - это твой билет в королевство кривых зеркал, - ответил Кристиан. - Абсолютно всё, что тебе кажется несправедливым и уродливым можно облечь в приятные или бесформенные слова. Поэтому в тюрьмах не ломают, а перевоспитывают. Поэтому не насилие, а уголовно-процессуальное принуждение. Главное при этом выключить мораль и поставить вместо нее закон, который морально высокими и умными людьми пишется редко. Тебе просто нужно научиться переводить с их языка на язык фактов.       - И они на полном серьезе будут спрашивать, в чем принципиальное отличие заповедей.       - А слепому не объяснить разницу между черно-белым и цветным, - пожал плечами Кристиан. - Бессмысленно с ними возиться, они воспринимают только практику и личный опыт. И страх наказания по большей части.       - А почему он всё время говорит про правосудие?       - Правосудие - кривой брат-близнец справедливости. С тем отличием, что справедливость - это просто математическое равновесие в мире, закономерность возникающий процессов, каждое из которых имеет свою причину и абсолютно справедливые последствия. А правосудие - это ублюдочное, вырожденское понятие, означающее, что события сложились согласно воле и праву суда. Когда ловят преступника - это правосудие, когда правильно работает УПК - это правосудие, когда твоего мужа незаконно забрали с улицы и подвергли обыску - это тоже правосудие. Просто это понятие возможно вертеть, как тебе хочется. У него есть позитивная репутация некоего синонима справедливости, но это распиаренная иллюзия. Правосудие - буквально, “право суда” и всё, что этому сопутствует. А суд у нас какой? Самый справедливый в мире, конечно? Отсюда и вывод. Еще правосудие - это, якобы, действие или событие, согласное с законом. Но каким законом - законом, который стоит ситуативно понимать или буквенно? Буквально или в трактовке? Тоже можно понимать, как угодно.       - Тут написано, что это способ разрешения конфликтов…       - Да, такова его социальная роль, - он безразлично пожал плечами, - но суть от этого не меняется. Ты сама видишь, что такое правосудие, и как оно работает.       Кристиан, смотря со мной лекцию, усмехнулся:       - Вот пример: для воспитания в людях правового самосознания суд имеет право разболтать о преступлении человека на его работе, по месту жительства. Само по себе действие неплохое - общество должно знать своих героев. Но обрати внимание - они воздействуют страхом, порицанием и позором. Это не воспитывает в людях правовое самосознание, это воспитывает в них страх наказания и нежелание быть на месте осужденного. Самосознание - это когда человек вне зависимости от наказания не нарушает кодекс. А животная муштра - это когда к свиньям приводят провинившуюся свинью и на их глазах показательно бьют ее током. Когда в мире заповедей человека приводят к ответственности за его поступок, это не превращают в шоу и не действуют путем порицания или стыда. Цель действий - помочь человеку понять и осознать то, что он сделал, а затем - в действительности и по-настоящему воспитать в нём механизмы совести или помочь сформировать свой кодекс правил, который не будет нарушать права и свободы других людей. И никакой такой воспитательной работы над обществом эти действия не несут. Тут всё честно. (запись прерывается)       ...       - Так ты считаешь, что война искусственно затягивается? - спросила я.       - Конечно. Они идиоты, но стратегические ошибки, видные со стороны простым людям, позволяют совершенно спокойно допустить, что это диверсия внутри страны ее же руководством. И война затягивается. Взять хотя бы решение по Днепру, о котором ты сейчас читала. Не говоря о ликвидации военных, которые пытались играть в пользу победы в войне. И многое другое, что ты и так смогла набрать в плане материала.       - Зачем? И кто в этом замешан?       - Люди, для которых не существует страны. Есть только место жительства. Больше я тебе не скажу, тебе не стоит этого знать. Тем более, что о некоторых их марионетках ты уже догадываешься. Не спрашивай, хорошо?       - Хорошо, - я продолжила изучать и коллекционировать материал.       Некоторое время мы молчали.       - Интересно… Смотри, как часто они появляются. Их фамилии никто толком не знает, но люди, которые публично говорят правду, появляются один за другим.       - Во-первых, в толпе идиотов их не слышно. Во-вторых, они и умирают один за другим. Так будет ровно до той поры, пока их война не станет более тихой, осторожной и безжалостной. Они пытаются быть либо мирным голосом народа, либо танком революции. А надо быть кинжалом в спине существующего мироустройства. Кинжалом острым, незаметным. А до тех пор, пока они так не осторожны и наивны, их будут убивать. Другое дело, что это не поможет. Рано или поздно появится и кинжал.       Видео, аудио и фото, которые я просматривала, позволили сделать элементарный вывод - смерть не бывает быстрой и легкой, даже если тебя подорвали. Судя по стонам, которые я слышала, это агония, которая может длиться долгие минуты.       Однако, видела два видео со случаями суицида, с выстрелом в голову. В подбородок из винтовки и в висок из пистолета. Во втором случае парень сделал это поразительно хладнокровно. И это произошло… так быстро.       Я почувствовала, что у меня появился стимул приобрести пистолет.       - Да, только попробуй, - хмуро сказал Кристиан, заметив мой взгляд.       - Лучше так, чем таблетками, - сказала я.       - Даже не думай, - он сделался совсем мрачным.       - Они не выдерживают, когда их загоняют в угол. Нервы не выдерживают, - сказала я, глядя на мертвого парня. Он казался спящим. - Люди делают это не из трусости или любви к смерти. Напротив, они очень хотят жить. Но только хотят жить свободными. Так, как они того заслуживают - все разумные личности. Теперь я знаю, что больше всего на свете каждый самоубийца хочет жить. Потому что я убила себя. (запись прерывается)       - Теперь ты видишь, - сказал Кристиан, - что само по себе уголовное право противоречиво в своей основе. У нас есть запрет, поощрительные методы воздействия, принуждение, наказание, избранные события, которые расцениваются законодателем, как противоправные. И получается, что для того, чтобы заставить субъекта подчиняться нормам права, нужно позволить другим субъектам нарушать эти нормы права.       - В законах заповедей с карателями… разве не так же? - с сомнением спросила я. Кристиан покачал головой:       - Ключевое тут “заставить”. Заставить подчиняться нормам некоего права, которое, никак и ничем не подкрепив, выбрали отдельные люди. Заповеди - исключают принуждение и строгий запрет. Карателю дозволено убивать, но не дозволено иметь семью, потому что такова цена. Любому человеку дозволено нарушить любую заповедь. Это важно. Любой человек находится в своем праве поступать по своему личному произволу. Но. Если он нарушает заповедь, то есть, нарушает существующий закон социальной общности, нужно помочь ему понять, в чём и почему он не прав, а также понять, что делать теперь этому человеку и как помочь ему существовать в этом мире. Важно понять и причину его поступка. Два случая: девушка убила насильника при самозащите и насильник убил девушку после того, как надругался над ней. Первое - допустимо, логично и понятно. Второе - нет, и потому требует к себе внимания. В первом случае девушка не подвергнется наказанию. Совсем. Ей будет только предписана работа с психологом. Во втором случае с человеком придется работать. Так как он - нарушил заповедь, мир заповедей имеет право ограничить в чем-то его передвижения для его безопасности и безопасности окружающих. Сила действия равна силе противодействия. Может быть, ему помогут измениться, а может - его казнят, тут всё зависит от поведения его личности, от его личной способности и желания меняться, идти к самоупорядочиванию. Оно далеко не всегда возможно, тут нельзя строить себе иллюзий. С высокой вероятностью его, конечно, казнят. Но при этом все остальные права преступника, включая свободу самовыражения, свободу слова, право на работу и реализацию себя - останутся. Тюремная одежда будет, но он имеет право одеваться, как хочет, у него однозначно и точно не будет строгого расписания поведения. За ним будет надзор, но ему будет позволено жить свободно в ограниченном поселении, где с ним будут работать специалисты. Это далеко не шикарные условия, но совершенно точно, что там над ним не будет сексуального насилия, там его не убьют, не запихают в клетку, не обесчеловечат, а потом не выпустят через пятнадцать лет, чтобы он опять кого-то убил, потому что принципиально невозможно измениться к лучшему в тех условиях, в которых он жил. Крайне странно ловить зверей, держать их в клетке под номерами, обращаться, как к животным, а потом выпустить это существо на волю и ждать почему-то, что оно исправится. А именно так работает УПК. Именно так работает сейчас наказание. Поэтому да - заповеди дают четкие правила того, чего делать нельзя по объективным причинам. Это противоречит самому понятию человечности, логики и разума. И да - в природе помимо нормальных людей много девиантов, это прирожденные хищники, это необходимо принять, и им действительно дозволено карать. Причем, эти хищники по природе своей именно охотники, именно поэтому казни могут быть вне специальных стен, когда карателя выпускают в город, чтобы он выследил подозреваемого в компании своего куратора и совершил акт казни. Потому что иначе для него существовать принципиально никак невозможно. Это не лечится. Но если он при этом разумный человек, он принял сознательно правила поведения в социуме, он социализировался, он будет казнить тех, кто сам нарушает заповеди. В УК совершенно не так. Границы там сильно размыты, права на насилие даются кому попало при определенных условиях, и никто на самом деле за этим серьезно не следит, да это и невозможно. Заповеди дают каждому человеку место в социальной среде. УК просто создает зверей, он лицемерен, прав на самом деле у людей нет. Он противоречит сам себе. Всё правильно, ты только что это прочла, в тексте лекции по уголовному праву прямым языком сказано: “устрашение преступника путем причинения ему нравственных страданий, вытекающих из содержания наказания, и внедрение в его правосознание социально полезного чувства страха перед уголовным законом”.       Я посмотрела на текст, перечитала еще раз и пробормотала:       - Не понимаю… Крис, а как они думали, это работает - типа, ты посадил опасного психопата, у которого на органическом уровне просто отсутствует страх наказания, помучил его, внедрил в него только еще больше ненависти, и он - озлобленный, наученный другими заключенными, вышел лет через двадцать, а потом начал убивать… Ведь по статистике вероятность рецидива убийцы и насильника чуть ли не сто процентов. Очевидно же, что этот гребаный социально полезный страх не работает. Страх - это деструктивность, это вообще не про разум, не про чувство ответственности, это про разрушение личности…       - В этом и состоит суть заповедей, как необходимость эволюционного скачка в праве. Когда упор делается на исправлении, обучении, помощи, а не на страхе наказания. Когда упор делается на личность, на воспитании ответственности и уважения. И когда наказание по существу - смерть. Без содержания в клетке. В неволе ведь будут содержаться в поселениях люди, которые работают над собой, и это будет очень непростой труд. И в этой неволе они будут заниматься работой, они будут в том числе трудиться, как наемные рабочие. То есть, это не пустое содержание в клетке на протяжении тридцати лет. Это либо ты умираешь не самым безболезненным способом, потому что ты просто отказываешься меняться, либо ты работаешь над тем, чтобы измениться. Ты всё верно прочитала, Эль. Ты теперь понимаешь, почему я был настолько зол…       - Понимаю, - тихо сказала я. - Тебя пытались заставить работать на систему воспитания послушных жвачных животных.       - И я уничтожал эту систему, как мог, издевался над ней без жалости, попросту вымещая на ней свою ненависть, - Кристиан посмотрел на меня и взглянул затем на написанную мной книгу. - Теперь ты понимаешь, почему мне так важно, чтобы ты записывала за мной? Чтобы ты продолжала работать над книгой и фиксировала то, что замечаешь и то, что мы с тобой изучаем. Теперь ты понимаешь, как важны заповеди, которые я дал тебе?       - Да. На секунду ко мне закрадывались сомнения… Но теперь после этой лекции, я вижу, как ты был прав, - пробормотала я.       - Сомнения естественны для любого мыслящего человека. Если бы ты фанатично и безоговорочно приняла заповеди, не думая о них и не рассуждая, я бы начал в тебе сомневаться, - он улыбнулся мне почти с теплотой, что с ним случалось нечасто. - Сделай перерыв, ты уже довольно давно сидишь за работой. Нужно немного переключиться, чтобы потом адекватно вернуться к обучению.       Но перерыв затянулся, я села разбирать материал с канала человека, которого начала анализировать ради собственной практики. Там много и лживой информации в том числе, но канал интересен был тем, как много разноплановой информации там есть - реальные видео и фото, реакции юзеров, откровенная реклама и пропаганда.       Я с полным безразличием складывала фото и видео для разбора в папки, не чувствуя эмоций. Но это было уже не отупение эмоциональное, а просто спокойствие и аналитика. Может, немного печали еще.       - Крис, я выгораю? - негромко спросила я.       - Нет, конечно, это адаптация нервной системы под условия стресса. Как показывает опыт, в социальных реальных ситуациях ты быстро теряешься и утрачиваешь контроль над эмоциями. Кстати, хотел сказать, ты правильно удалила тот фрагмент из блога. Тебе ничего не угрожало, на самом деле. Не такая у нас пока что страшная ситуация с цензурой. Но рисковать не стоит.       - Я эгоистка и трусиха…       - Да, не исключено, что ты и правда так о себе думаешь. Хотя, на мой взгляд, очень глупо рисковать даже минимально ради истины, которая от тебя этого не требует и ради неких единиц людей, которые не сделают ничего конструктивного, исходя из полученных знаний. У тебя есть свое мнение, храни его, держи при себе, выстрели им, когда придет удобное именно для тебя время. Я уже говорил, что выбрал тебя не для войны, а для мира.       Я читала статьи и новости, сухо анализируя полученное.       - Этот человек использует слово и информацию, как шлюху, которой даже не платит, - пробормотала я.       - Тем удобнее его анализировать, - пожал плечами Кристиан. - Такие люди, как правило, очень просто устроены, ими движут личные амбиции, эго, выгода. И никаких тонких идеологических подоплек там нет.       Попалось интересное видео. Пенсионер на камеру топором рубил маленьких щенков на куски и на кого-то при этом ругался. Один из комментариев под видео от не очень интеллектуального парня по имени Максим, у которого премиум аккаунт в телеграмме:       “Кайф! Ненавижу псин, догхантил в своё время, но топор не практиковал.”       В который раз для себя отметила, что действительно психопаты очень ярко проявляют себя именно в таких ситуациях, под такими видео. Если есть только возможность безнаказанно высказать гадость или потоптаться на чьих-то эмоциях - обязательно это сделают. Раньше это вызывало во мне какое-то возмущение, а сейчас - только легкую заинтересованность или мысли, вроде “А, ну, вот еще один, кажется, довольно предсказуемо”.       - Он ведь рубит не огромных матерых хищников, не преступников, даже не взрослых собак, а просто щенков, - пробормотала я. - Причем, на камеру. Демонстрирует брутальность, жестокость. Это ожидаемо от подростка, но немного странно для человека в его возрасте. Вероятно, это патология в области эмоций, которая не была вылечена.       - О, ты слишком хорошо думаешь о людях, - улыбнулся Кристиан. - У психопатии и глупости возраста нет. Не представляешь себе, как много людей в возрасте ведут себя, как озабоченные подростки или диванные мамкины циники. Нет никакого толка обращать на них внимания. Зачем ты сохранила и это видео?       - Просто… это не война, это гражданка, - ответила я. - Отличия есть, но они не такие большие, какими их принято считать. Садизм, насилие, бессмысленная жестокость, убийства - всё это есть и здесь, рядом, за стенкой или в соседнем доме напротив. Просто мы не слышим. Или не хотим слышать.       - Ты слышишь.       - И мне страшно от того, что я ничего не могу сделать.       - Ты делаешь ровно то, что должна и то, чего я от тебя ожидаю. Не зацикливайся на этом, пожалуйста, - голос его звучал строго и холодно.       Я пролистывала историю. Одну из многих и многих историй, типичных для войны. Русского взяли в плен. Его начали пытать, писали его жене, чтобы она снялась для них голой, или они убьют его. Они издевались, конечно, они бы не отпустили его. Они бы использовали потом эти фото, чтобы его смерть была еще более мучительна, а потом опозорили бы ее или продолжили бы шантаж.       Его убили, предварительно пытая, отрезая ему пальцы и присылая фото его жене. Потом они постарались разбить ей сердце его последним звуковым сообщением, в котором он говорит ей, что любит ее.       Это одна из историй. Многих и многих историй о том, что происходит с людьми на войне. Одна из историй о том, как человек легко и маневренно становится зверем, если просто разрешить ему им стать.       - Солдаты ведь на войне тоже разные. Но для меня они делятся на две группы, - сказал Кристиан, глядя в окно на ночной город. - Первые говорят: это вам за то, что ваши люди убивали наших и уничтожали наши дома. И убивают врагов из оружия на поле боя. Вторые говорят: это вам за то, что ваши люди убивали наших и уничтожали наши дома. И насилуют детей, женщин, пытают военнопленных, коллекционируют кровавые трофеи. Конечно, они тоже убивают врагов на поле боя, но еще - обязательно плодят зло. И всё - под одним и тем же лозунгом. Во имя святой мести. Знаешь… месть - очень близкое мне чувство, почти, как гордыня. Но если мстить, то объектам, которые как-то причастны к произошедшему злу. Если мстить, то по существу и стараясь не слишком уж уродовать свою и без того уродливую душу. Ну, вот, допустим, какой мне резон тратить свое время, силы на пытки мужика, которого я взял в плен? Резон есть. Если, например, у него есть важные сведения. А так - зачем? - он повернулся и посмотрел на меня.       - Ты знаешь, месть же - она не ради кого-то умершего, не ради памяти, а ради того, кто мстит, совершается, - неуверенно сказала я.       - Именно, - улыбнулся Кристиан. - У мести есть кровное родство с садизмом. Всегда. Посмотри на любого, кто убивает из мести - там всегда хотя бы чуть-чуть, но есть склонность к насилию и получению удовольствию от него, хотя месть и очень даже бывает справедливой. Просто больше всего к ней склонны такие, как я. Но есть месть из обостренного чувства справедливости, как, например, когда мать застрелила в зале суда убийцу, который изнасиловал и убил ее маленькую дочь. А есть мудак, который пытал военнопленного ради удовольствия, издеваясь морально над его женой. И в том и в другом случае есть склонность к удовольствию от насилия и убийства. Но первое отличается от второго. Она не пошла потом убивать заодно родственников убийцы своего ребенка или издеваться над ними, ей без надобности. Она совершила прямой, логичный для нее акт правосудия, и всё. Но он - он ведь не делает это из чувства справедливости. Совсем нет, я знаю таких, я сам таким был, - Кристиан улыбнулся. - Он делает это ради себя, ради своего удовольствия, потому что садизм в нём перевесил любое чувство равновесия и справедливости. Ему уже недостаточно убивать врага на поле боя и защищать своих, ему нужно кайф получать. И никакого отношения к справедливости это не имеет, как бы он себя ни оправдывал.       Помолчав, я уставилась перед собой, глядя на лежащего на земле мужчину в камуфляже. Я смотрела на проклятия под этим фото и злорадными обещаниями убить как можно больше украинцев. Я не знала, что сказать, и не думала, что, вообще, нужно что-то говорить. Я вспомнила, как сажали людей, которые призывали остановить войну. Не правы тут обе стороны. Не получится остановить войну, если сдаться - это аннулирует смерти и подвиги всех тех, кто воевал за нашу страну, это уничтожит нас окончательно, это моральное и физическое самоубийство, чистое зло. И не получится заткнуть рты людям, которым больно, потому что у них в голове не умещается, каким образом война, вообще, может существовать в цивилизованном мире. Обеим сторонам не понять друг друга, у них обязательно кто-то страшно не прав, и их нужно наказать ценой крови…       Я видела, по сути, как планомерное уничтожение эмпатии в обществе, как факта, вместе с критическим мышлением выкашивает адекватность и сеет безумие, в котором невозможно друг друга услышать и прийти к истине. Мало того, я понимала, что дальше теперь будет хуже. Этот адский поезд разогнался, разогрелся, и его практически не остановить. После того, как будет уничтожена Украина, на Россию натравят еще один малый народ - например, ту же Чечню. Или Литву. И так до тех пор, пока до нас не дойдет, что выбора просто нет. Остаются только крайние меры.       Сейчас для меня вопрос не в том, сбросят ли ядерное оружие, а в том, кто сделает это первым.       Словно тут есть какая-то разница…       - Возможно, второй том моей книги будет опубликован очень поздно, - тихо сказала я. - И будет, может, даже не замечен. Как насмешка. Как напоминание о том, что этого можно было бы избежать. И каким образом это было бы, например, возможно. Я уже не увижу этого.       Кристиан не любил, когда я говорила на эту тему. Он мрачно сдвинул брови:       - Перестань. Ты будешь жить вечно.       Я улыбнулась, а потом тихо рассмеялась, но потом удивилась тому, каким злым стало его лицо.       - Я повторяю тебе - ты будешь жить вечно, - сказал он. - И хватит об этом.       Лучше было с ним не спорить. Второй том прерывается на моменте практической реализации проекта "заповеди". Я так и не успела дописать его и издать, потому что умерла. (Запись прерывается)       - Каждый имеет право на жизнь, - протянул Кристиан с улыбкой. - Какая прекрасная эта двадцатая статья уголовного кодекса, да? Но ведь тут кроется основное противоречие, тут кроется дьявол. Если ты убьешь человека, защищая себя, тебе придется доказывать, что сделала это случайно, и доказать это очень сложно, ведь преступник тоже имеет право на жизнь. При этом, если преступник пострадает при задержании или будет убит по приказу, доказать, что состава преступления нет, будет крайне просто, так как в органах братская круговая порука. То есть, тебе нужно, защищая свою жизнь, заодно спокойно проанализировать, как это тебе так защититься, чтобы не просто не убить, но и не причинить тяжкий вред здоровью, ведь преступник может пойти и написать на тебя заявление. А электрошокеры, перцовые баллончики и прочие средства самозащиты частенько не выручают ситуацию. И ты… цепенеешь на месте, не зная, что тебе в эти секунды делать. Или наоборот - до такой степени в панике, что убиваешь человека или делаешь его инвалидом. И становишься виновата. Потому что… каждый имеет право на жизнь.       Мне было плохо уже минут пятнадцать или больше. Каждая лекция по уголовному праву выводила из себя. Мои нервы были натянуты в тугую струну. Мне приходилось видеть кровь, пытки, убийства, допросы преступников, но уголовный кодекс - единственное, что вызывало у меня ощущение тошноты. До такой степени буква закона плохо соотносилась с жизнью и банальным человеческим фактором, до такой степени трусливо это умалчивалось на лекции, что это вызывало отвращение и к системе и к людям, которые ее искренне защищают.       - Крис… может, мне что-то принимать, чтобы спокойно слушать лекции? Я только не знаю, что. Можно купить себе корвалол или пустырник, - пробормотала я, обнимая себя руками.       - Или ты можешь пока не заниматься этим. Посмотрим правде в глаза, ты не можешь хладнокровно воспринимать информацию об этом. Твой разум сопротивляется, твоя совесть бунтует против этой системы, ты ненавидишь ее. Послушай… - он посмотрел на меня с легкой усмешкой, - ты мне нужна, как писатель, а не только, как профайлер. Я не стану к тебе хуже относиться, если ты не пройдешь обучение.       - Я буду хуже к себе относиться. Я сдалась. Я никогда не могу сдаться, - огрызнулась я.       - Я не психотерапевт, Эль, - сказал Кристиан. - Но мне совершенно не нравится то, что я вижу. Прекрати себя насиловать. Есть более адекватные способы изучить уголовное право.       - Я уже сказала, что я не сдамся.       - В каком смысле “сдашься”? - раздраженно нахмурился он. - В чём тут, собственно, проигрыш? В том, что ты бумажку не получишь? Это абсурдно звучит, а я всегда считал тебя неглупым человеком.       - Она мне нужна…       - Что бы что?       - Просто нужна, Крис, - ответила я резко. - Всё будет нормально, мне просто нужно как-то проконтролировать свой гнев.       - Не надо его в себе забивать, сама сказала, у тебя реакция агрессии, как у эпилептоида. Значит, пострадает кто-то на стороне.       - Научи меня тогда, как ты это делаешь, - ответила я. - У тебя всегда гнев холодный, направленный…       Кристиан, помолчав, посмотрел на меня и пробормотал:       - Не надо тебе этого уметь. Если будешь это уметь, будешь уметь убивать. Я просто начинаю разрушать то, что мне не нравится, и часто не вижу последствий.       - Меня бесит фраза “допустимые пределы самообороны”...       - У самообороны не должно быть пределов в отношении объекта угрозы безопасности, - ответил Кристиан спокойно. - Тебя это бесит, потому что ты это понимаешь. Тот, кто нападает на тебя - нападает на себя самого и должен понимать, что может умереть, соответственно, ты имеешь право на все возможные действия для уничтожения цели в ответ. Это твое моральное право по совести и согласно просто законам природы и выживания.       Кристиан подошел ко мне и мягко сказал:       - Это не ты должна знать уголовный кодекс, а я.       Непривычно. Видимо, я и правда хреново выгляжу, раз он сменил тон.       - Я должна записывать за тобой, а значит - я должна понимать систему.       - Ну, и что мешает тебе для этого читать книги? - спросил он, пожимая плечами.       - Самодисциплины у меня нет…       - Аудиокниги на ходу, - парировал Кристиан.       Я вздохнула:       - Я понимала, что придется изучать систему, но вот так вот… - я поморщилась. - Бесит меня собственная чувствительность и брезгливость. Как я собираюсь что-то сделать, если меня так легко вывести из строя?       - Сколько же раз тебе повторять, упрямая, твое дело просто записывать, а не реализовывать наполеоновские планы по захвату мира, - протянул Кристиан, посмотрев в потолок. - Так, всё, хватит.       Я нахмурилась, наблюдая за тем, как он выключает лекцию.       - Ты и правда должна за мной записывать. Изучать деструктивность. Но ты попросту будешь плохо меня слышать и неправильно выражать свои мысли, если продолжишь находиться в таком состоянии. Это мне не нужно. Так что приди в себя, отойди от этого, а потом возвращайся. (запись прерывается)       - Ладно, выскажись, тебе же хочется, - сказал Крис, скрестив руки на груди и становясь передо мной. - Ты просмотрела короткие видео с допросом и задержанием террористов. Мнение под комментариями — эти люди врут, и их вообще подставили. Объясни свою позицию.       — Они действительно террористы. Я думала о том, что их подставили, но, просмотрев видео, убедилась, что они не подставные.       — Объясни, — прицельно глядя на меня, потребовал Кристиан.       — Первый находится в стрессовой ситуации. Он астеник. Его трясет от холода, страха и, возможно, интоксикации, так как есть предположение, что перед терактом он принял наркотик. Врать или притворяться в таком состоянии трудно даже если от тебя этого требуют. Если ему нужно убедительно сыграть виноватого, ему нужно сильно постараться. Когда он говорит, он смотрит прямо, у него нет точек замирания, ни единой, он не употребляет общих фраз. Он демонстрирует страх причастного, а не человека, которого запугали. Выдает информацию, которую ему велели бы выучить, если он притворяется, а выученное говорить вот так вот быстро, без пауз и с конкретикой довольно сложно. Меня убедило второе видео с допросом. При вопросах они ведут себя чуть более спокойно, скорее всего, потому что устали, даже переговариваются на своем языке. Но есть и правда один смущающий меня момент. Он либо соврал о том, сколько ему должны были заплатить, либо он плохо знает русский и числительные, что, скорее всего. Потому что на вопрос “сколько” он ответил “где-то полмиллиона”. “Где-то”. Не полмиллиона, как было бы короче. Он сказал “где-то”, значит, есть конкретная цифра, просто он не помнит ее.       — То есть, ты утверждаешь, что его не заставляли говорить так на камеру… - уточнил Кристиан, прищурившись.       — Да, — ответила я. — А у тебя есть сомнения?       — В твоей компетенции, в принципе, нет. Но скажи тогда мотив.       — Ради денег и Аллаха, — ответила я. — Кому-то было нужно, чтобы нужные люди совершили теракт с нужной мотивацией. Они создали телеграмм-канал или просто искали людей на нём, потому что там была тусовка исламистов, близких к традиционной. Им были нужны люди, у которых имеются навыки владения оружием. Они их нашли, связались с ними. Представились людьми их религии, дали им оружие, показали цель, предложили денег… Это же всё ради Аллаха, а у них спрашивать и задавать вопросы не принято, как в армии. Они сами не вкурсе были, есть там украинский след или нет. Я, кстати, тоже не знаю. Но это не похоже на исламский след. Просто с его помощью всё сделали. И еще… Наши спецназовцы некоторые действительно те еще звери. Это по сути наемники. Но редкий психопат будет издеваться над человеком просто так без причины. Я видела, как тому террористу отрезали ухо. У палача было удовольствие не от того, что он делал, а от того, что он мстит. Он не социопат. Если бы дело было в шансе получить удовольствие, он бы резал медленнее, а он отрезал достаточно быстро и, кстати, так и не заставил его проглотить кусок уха, хотя мог бы. Движения быстрые, но непривычные, немного на эмоциях, он искренне потерял контроль. По одной причине. Он искренне верил, что перед ним террорист. А это могло быть только в том случае, если он так или иначе участвовал в задержании этого человека и допросе.       — Если бы от твоего решения зависела жизнь этих людей, Эль, — негромко вымолвил Кристиан, — ты бы была так же уверена в своем выводе?       — Сама ситуация абсурдная.       — Ты так говоришь, потому что не уверена?       — Я уверена, — ответила я. — И мне пришлось бы повторить свой вывод, конечно, более качественно просмотрев все видео. Но я уверена, что не ошиблась. Они именно те, за кого себя выдают, и никакой теории заговора тут нет.       — И их бы убили…       — Если верить той ситуации, которую ты обрисовал — да, — ответила я.       Кристиан улыбнулся:       — Хорошо, если так. Интересная при этом ситуация в том, что кто-то очень просто впустил этих людей в страну. Можно теряться в догадках, настолько ли плоха разведка или этих людей ввезли специально.       — Конечно, не специально, — ответила я.       — Верно, я тоже так думаю. Приехали с семьями своими. Может, по какой-то программе для мигрантов, может, как-то иначе. Но в любом случае, они искали одновременно и лучшей жизни и исполнения пути джихад. Таких в стране много и становится больше, — пробормотал Кристиан.       Я продолжила собирать информацию. Кристиан сказал:       — Тебе не кажется, что как-то очень большое психологическое отличие между тем, какие люди были на гоу-про видео террористов и какие люди были на допросе? В первом случае это солдаты, во втором — жертвы. Один, кажется, даже обмочился.       — Крис, а солдаты при попадании в плен все ведут себя как Рембо? И всегда ли хладнокровные убийцы на допросах ведут себя достойно, а не просятся домой и жалуются? — спросила я. — Просто поменялись роли. Да, они обучены, они убивают людей, но человек не является какой-то одной ролью. Сейчас он солдат, он победитель, у него оружие, он в стае и он убивает неверных. А теперь на него орут, его окружили с оружием, он понимает, что он умрет мучительной смертью, ему страшно и отчасти стыдно. Садисты в этом плане легко ломаются. Привыкая быстро к власти над другими, они не привыкли к власти над собой. Так что их поведению я не удивлена. И обрати внимание на телосложение террористов на видео. Как минимум, двое астеники. Не нужно быть богатырем, чтобы стрелять из автомата или винтовки, ты и сам знаешь.       — То есть, ты убеждена, что это виновные марионетки…       — Да. Но вопрос — чьи. Он открытый. Чтобы я реально поняла ответ на этот вопрос, мне нужны хотя бы какие-то отрывки допросов по этой теме, а их точно нет.       Я чувствовала себя немного легче после небольшой оперативной практики. Я не знала, умру ли и когда именно, но пока что могла бороться со своими демонами. Хотя побег пусть даже в любимое занятие — всё равно побег.       На сей раз короткие видео с пытками ничего во мне не вызвали. И даже когда мирному перерезали горло мне было, разумеется, неприятно, но я думала только: “Он явно раньше не делал этого. Только смотрел или представлял. Удары беспорядочные, нажим на лезвие слабый”. А я два раза видела, как перерезают горло или отрезают головы, причем, довольно коротким лезвием.       — Как считаешь… правильно ли они пытали их, резали им уши и всё такое? Это стоило делать?       Кристиан спокойно поднял бровь:       — А ты считаешь, что я могу судить?       — Нет, — пожала плечами я. — Я не каратель. Но ты…       — Скажем так, лично я совершенно не против, — ответил он спокойно. — В мире заповедей они были бы карателями. А право карателя — убивать ровно так, как он хочет. Проблема в том, что сейчас каратели способны действовать по произволу, что правильно, но далеко не всегда. Конкретно в данном случае — меня всё устраивает. За карателями нужно смотреть. Они оружие, а не судьи.       — Просто… у людей такая реакция. И я сейчас понимаю, как бы они реагировали на работу карателей в мире заповедей.       — Часть захотела бы им подражать, часть сильно боялась бы и протестовала против жестокости. Первая часть сами стали бы карателями, вторым бы пришлось либо придумать адекватную альтернативу, либо привыкнуть и смириться. Эмоционально рыдать, осуждать и топать ногами на ужасную страшную жестокость никто никому не запрещает. Другой вопрос, есть ли в протесте конструктив, — флегматично ответил Кристиан. — Ведь эти либерально настроенные люди очень хорошие в большинстве своем. Разумные люди. Это совесть и мораль общества. Но они… слабы в плане своей эмоциональности. Хорошо, вам не нравится, как работают каратели. Вы хотите изменить это. Как именно мы это сделаем так, чтобы каратели могли существовать и ничьи права не были угнетены? — Кристиан спокойно посмотрел на меня.       — Не смотри на меня так, я протестовать точно не собиралась.       Он улыбнулся опять с оттенком мягкости:       — Как быстро ты выросла, однако… — он добавил к тому, что говорил ранее: — Заповеди беспрекословно подчиняются голосу разума и эволюции общества. Но они никогда не подчинятся эмоциям. Ни позитивным, ни негативным, никаким, вообще. У карателя есть задание — обезвредить бежавшего преступника, даны точные координаты и ориентировка. Каратель работает так, как ему удобно и выгодно, не задевая мирное население никоим образом. Точка. Не нравится? Никто не заставляет вас смотреть, а вы не заставляйте карателя и людей вокруг соответствовать вашим личным моральным принципам. В то же время если каратель посмеет психологически насиловать человека, которому противно насилие и издеваться над его точкой зрения, он поплатится. Но, опять же, это в мире заповедей так работает обоюдоострый меч закона. Он одновременно очень жестокий и кровавый и очень справедливый. И в этой вот конкретной ситуации… плохо только одно. На месте этого преступника мог оказаться человек, просто по какой-то причине неугодный власти, но не совершивший ничего плохого против страны. В конкретной ситуации плохо то, что карательной системы адекватной в стране нет. Это единственный момент.       Глядя на замученного террориста в зале суда, я вспоминала слова Кристиана о том, что боль и пытки выжигают личность человека, как огнем. И она становится чистой, как лист, почти детской, а иногда низведенной до уровня животного. В зале суда сидел ребенок, настолько откровенной была его мимика. Открытый рот, широко раскрытые глаза с устало опущенными веками — как у годовалого ребенка, который совершенно не понимает, что происходит. Он потерял связь с реальностью и ждет смерти.       — Крис… ты получаешь удовольствие от таких вот вещей? — спросила я негромко. — Не осуждаю, мне просто интересно.       Он посмотрел в экран и ответил:       — Сейчас я несколько всем этим пресытился, скучно. Другие немного вещи интересны. Но, в целом, да. Он еще в порядке. Могло быть намного хуже.       Я даже в этом не сомневалась.       — Интересно, насколько низкий уровень эмпатии нужно иметь.       — Не знаю. Я часто слышал, что у меня ее нет. Но у тебя есть, — он посмотрел на меня внимательно. — У тебя высокая эмпатия как-то хитро сочетается с интеллектом. Ты по-человечески ощущаешь сострадание к этому человеку, но понимаешь, что не имеешь права оправдывать его, спасать или осуждать кого-либо.       — На самом деле, просто изучала его мимику, чтобы запомнить. У него сейчас очень чистая реакция на шок и стресс, — сказала я. — Но… да. Я не способна получать удовольствие от того, что кто-либо испытывает подобное. Понять могу. Принять положение вещей могу. А удовольствие от этого пусть получают другие, если им это действительно нравится.       Голова от новостей начинала немного гудеть, и я чувствовала моральную усталость, некоторое отупение. Такое со мной бывало, если несколько часов подряд я занималась чернухой или аналитикой.       — Но знаешь, даже если заповеди возникнут, общество ведь живет эмоциями. Не логикой, — сказала я.       — Знаю, — ответил он, пожимая плечами.       — Хочешь сказать, что это временно?       — Да. Перетягивание головы из задницы на плечи будет болезненным и непростым, но оно необходимо. И оно либо произойдет, либо мир погибнет. Интересно будет посмотреть, делайте ваши ставки…       Я слабо улыбнулась, несколько завидуя его манере иронизировать даже в такие моменты.       — Ты должна выжить, Эль. Замены тебе у меня нет. И я не планировал, — сказал он. — Если работа тебе помогает, занимайся, как чёрт, нонстоп. А я помогу. Только при этом ешь что-нибудь.       Я почувствовала, как меня мутит от этой мысли.       — Посмотрим, — уклончиво пробормотала я. — Но это странно… Когда случилась чудовищная трагедия в Крокусе, я думала о жертвах, о погибших. Но почему-то сострадательные, добрые люди разных национальностей говорили о том, что у терроризма нет национальности и религии. Почему-то они жалели терористов. Это так странно работает человеческая эмпатия…       Он слушал меня несколько рассеянно. Потом посмотрел на меня, пожал плечами:       — Ты нашла не того человека, я ничего не смыслю в эмоциях.       — Но я не понимаю, как это работает. Почему все говорят о национальном единстве? Не о важности борьбы с терроризмом, не о погибших, их именах, их родных, их историях. И причем тут лозунг “у терроризма нет национальности”, когда конкретно у этих — она была? У самого понятия “терроризм” — национальности нет. Но мы говорим о конкретных людях. И их религия, их национальность — важна. Почему? Да, потому что они руководствовались своей религией, национальностью, а не только жадностью. Бесчестно по отношению к погибшим внезапно вспоминать про дружбу народов. Сейчас… нет дружбы, мы находимся в состоянии войны. Это не значит, что нужно устраивать резню по национальному признаку, тут тоже крайность. Это просто значит, что надо защищать страну. Это же… очевидно, — я нахмурилась, чувствуя, что у меня болит голова. — Крис, я ведь… ненормальная, у меня с головой не в порядке немного. У меня ведь поэтому такое чувство, что все эти чудесные сострадательные люди повернуты на своих эмоциях и обезумели?       Кристиан посмотрел на меня и сухо сказал:       — Во-первых, ты вменяемый и адекватный человек. И если ты совершишь, например, убийство, это легко докажет психиатр. А во-вторых, закрой-ка свои источники и переключись на игру. Ты опять сегодня ничего не ела и работала несколько часов, — он смотрел на меня холодно, предупреждающе.       — Да, мне… просто заняться нечем, — ответила я. — И потом — я съела сегодня одну зефирку в шоколаде.       — Ты осознаешь, как сильно меня сейчас бесят твои слова? — мягко и тихо выговорил Кристиан. — Еще слово, я накормлю тебя насильно.       Я ему верила, он выглядел очень решительно. И начинает тихо говорить только в том случае, если говорить ему лень, а хочется действовать, чтобы устранить то, что его раздражает.       — Окей… окей, боже, — процедила я. — Что с тобой?       — Что со мной? — переспросил он, чуть подняв брови и облизал губы, на которых мелькнула холодная улыбка. — Понимаешь, последние два дня ты с мрачным видом мечтаешь о смерти. Опять. И сильнее, чем обычно. И при этом меня игнорируешь, всерьез говоря, чтобы я тебе… не мешал, — он угрожающе подошел ближе. — Что со мной, спрашиваешь? Ты же не пытаешься сейчас меня провоцировать, правда?       Специфический он человек. Особенный, я бы сказала. Его забота о тебе не удушает, он вообще игнорирует, пока у тебя всё хорошо. Но если решил позаботиться, это выглядит так, словно он сейчас тебя убьет…       — Прости, это и правда несправедливо по отношению к тебе. Мне плохо последние два дня.       — Я бы давно его…       — Замолчи, — тихо сказала я, понимая, что он опять сейчас упомянет моего бывшего мужа.       Он медленно выдохнул, опустил голову, мне показалось, он сейчас схватит меня за шею. Но он, видимо, не испытывал такого желания. Кивнул, посмотрел на меня:       — Закрой свой гребаный источник с видео пыток, расстрелов и взрывов, сделай себе чай и садись играть.       Я подавила рвущуюся наружу улыбку.       — Мило с твоей стороны.       — Мне нужны твои мозги, а у тебя слабый организм и плохое умение переключать внимание. Ты перегреваешься. Я не против заставлять тебя работать сутками, но ты сломаешься в таком ритме, так что да — тебе нужен отдых. Считай это частью своей работы.       Я кивнула. Он едва заметно закатил глаза, словно мог понимать, о чём я думаю, и отошел. Мрачно отрезал:       — Я жду, Эль.       — Всё, видишь… я всё закрыла, — сказала я. — Но, может, потом еще немного…       — Нет, — покачал головой Кристиан, снова сосредоточив на мне предупреждающий взгляд. Я не стала с ним спорить, сил не оставалось. Я до сих пор не понимаю, убило ли меня то, что я делала или напротив нежелание это делать. (запись прерывается)       Вероятно, во мне за эти месяцы, начиная со страшной зимы, что-то поменялось. Кристиан был склонен называть это взрослением, но я сама не понимала, что это. Я смотрела на фотографию Бобокуловой, которая гордо поднимала в руке вверх отрезанную детскую голову. Я читала о том, что глупые и добрые русские люди признали женщину невменяемой, а потом просто депортировали на родину, где ее вполне могли счесть героиней.       Информация проникала внутрь меня, натыкаясь на болезненный синяк, который был у меня вместо души. Синяк ныл привычно, слабо, мучительно и безнадежно. А еще работала аналитика.       Я подумала о том, что ждет ее, когда смерть встанет перед ней и, спросив с нее все ее зло, невозмутимо утащит на собственный личный суд, который не знает ни жалости, ни манипуляции, ни подкупа. Которому всё равно, ради какого бога ты глумился над телом ребенка и, вообще, убивал детей.       Я не верила в этот суд. Я знала, что он есть. Есть ли загробный мир и какой он, я не знала. Но то, что в последние секунды своей жизни человек сталкивается с истиной, и подсознание настигает его вместе с меркнущей жизнью головного мозга — я знала. Сначала умирают нейроны, и это похоже на галлюцинацию света в конце тоннеля. При этом человек может естественным образом испытать состояние отрешенности, готовности умереть. Потом мозг умирает, его пожирает смерть, и приходит тот самый суд. Что именно за галлюцинации видят при этом люди, могут, наверное, сказать те, кто пережил опыт клинической смерти. Кто-то видел ад, кто-то некоего проводника с одного берега жизни на другой… Так или иначе, реальный или нереальный, но подсознание настигает всех со своей истиной. И страшна, мучительна смерть палачей, потому что они возвращаются в естественное, истинное состояние, видят свое нутро, и видят, насколько оно уродливо, покорежено, искажено.       Мне резко захотелось убить ее и смотреть в ее глаза, наблюдая за тем, как блеск покидает их, как мимика ее лица становится пустой и бессмысленной. Убить, смотреть и знать, что именно она видеть теперь. И улыбнуться:       — Теперь ты всё знаешь… Теперь ты знаешь, что твой аллах — дьявол, и вы — дети культа смерти. Вы воспитывались на ненависти к чужому, не похожему, к прогрессу, ко всему, вообще, что не создано вами. Вы вырастили в себе невероятно простой, гениальный антивирус против правды и истины, развития. Вы на генетическом уровне искоренили в себе эмпатию.       Я бы склонилась над ней и сказала:       — Я не верю в мирный ислам. Мирные исламисты либо лицемеры, либо по-своему трактуют свою религию на новый манер и не понимают до конца, насколько пропитаны ненавистью ее истоки. Поэтому на мирные сутры корана я даже внимания не обращаю. Потому что — вы зачастую их игнорируете. Их перекрывают другие. Мы все знаем, какие. Мирного ислама нет. Не обманывайте себя. Это культ смерти. И как покореженых детей смерти, вас следует либо отправить обратно в свои страны, если вы пока ничего не совершили, либо показательно уничтожить. Можно даже с отрезанием ушей. Я бы сказала — отрезание ушей, вообще, обязательно перед казнью.       Кристиан с удивлением на лице наблюдал за тем, как я печатаю. Он сказал:       — Как интересно. Хорошо, что твоя жестокость продиктована горем, и ты не всерьез…       — Я не знаю, всерьез или нет. Я слишком слабая и ленивая, чтобы браться за оружие и исполнение боевых миссий. Но если бы мне позволили и научили, я бы…       — Прикрой рот, — промолвил Кристиан. — Помимо твоих мозгов мне нужна и твоя эмпатия, потому что она двигатель и стержень твоего умения читать людей. Вот эти мысли, конечно, естественны, но предоставь их другим. (запись прерывается)       — Тебе действительно плохо? — глядя на меня, спросил Кристиан.       — Ты знаешь… впервые за всё время работы с материалами… впервые за долгое время мне нехорошо. Даже в голову ударило.       Можно решить, что я увидела расчленение ребенка, но всё намного проще. Был такой маньяк, который был достаточно вменяем для того, чтобы: организовать частный детский дом, привлечь инвесторов из-за границы, воспитать своих детей, манипулировать всеми вокруг, создать втихую секту, отлично спланировать убийство ребенка инвестора с целью наживы… Он пытал детей, ломал им психику, насиловал их. Всё это осторожно, расчетливо. Был такой маньяк. Его признали невменяемым. Его посадили на десять лет в лечебницу. Его выпустили. Его посадили на три года в тюрьму за ДТП. И потом опять выпустили. И его личность тщательно охраняется. И на свободе там же живет изнасилованная им девочка. Там же на свободе живут его воспитанники, которым он обещал отомстить. Но всё это не имеет значения. Он ведь был невменяемым. В то время, как других маньяков судят по всей строгости, хотя они не демонстрируют и десятой доли такого самоконтроля. Он был болен, может быть. Но он был вменяем. В его действиях есть логика, последовательность, корыстный умысел, самоконтроль. Не мог он быть невменяемым, просто мог им отлично притвориться.       У меня гудела голова, меня немного потрясывало. Я осознавала, что где-то на свободе гуляет этот человек. Где-то. В досягаемости.       В досягаемости.       На свободе.       — Интересно, — хмыкнул Кристиан флегматично, — как это я забыл про этот феерический случай. Очень иллюстративный в плане демонстрации ничтожества и беспомощности того, как работает система. Понятия не имею, был ли болен этот человек, но знаю, что ни один даже гениальный психиатр не может до конца вылечить убийцу, превратив его в законопослушного гражданина. Да, даже за десять лет.       — Его ведь не посадили просто потому, что он не успел… убить. Если бы успел…       — Да, так это работает. Абсурд, — ответил Кристиан. — Секты и эти псевдокурсы и тренинги никак не координируются. Закон о превышении самообороны абсурден. То же самое касается почти всего уголовного кодекса.       — Мне нужно понять… Я хочу знать, что у этой твари в голове. Хочу знать, кто лечил эту тварь… Он изнасиловал подростка, Кристиан. Понимаешь? Это не лечится. Он еще и отсидел. Твою мать, Кристиан!       Он выглядел совершенно невозмутимым, что тоже немного меня нервировало. У меня создавалось чувство, что это уродство и неравновесие системы вижу я одна. Я одна так реагирую. Я ненормальная? Не могут же все вокруг быть психами. Значит, дело во мне?       — Попробуй потренироваться и сама собрать сведения, но не сейчас и с холодной головой, — сказал Кристиан.       — Мне нужны какие-то ответы, — уже спокойнее сказала я. — Да, я этим займусь.       — Скорее всего, его много кто искал, — пробормотал он. — И, раз не нашел, а в сети такие дела с сылками о его упоминании, значит, и правда его отлично защищают.       — Зачем? — глухо спросила я.       Кристиан пожал плечами:       — Не знаю. Связка системы и человеческого фактора.       Я осознала, что не усну. На часах было три часа ночи. Точнее, утра. Небо над Москвой на востоке начинало светлеть просыпающейся зарей.       — Одна из множества интересных абсурдных диковинок в системе, — сказал Кристиан, — в том, что если человек никого не убил, ему многое может сойти с рук. Изнасилование, хотя и считается тяжким преступлением, не рассматривается на самом деле, как что-то серьезное, и следователи любят скидывать такие преступления… вроде как это оговорили человека. Да, знаю, что ты скажешь. Насильник, как и убийца, попробовав ребенка один раз, уже не остановится. А Карпову было всё равно, какого пола ребенок. К тому же, он клинический садист. Я верю, конечно, в силы психиатрии, но не до такой степени. Ты сама знаешь, что насильники детей неисправимы. Наука давно бьется над способом помощи таким людям. Однако… пусть он пытал своих детей. Он насиловал их. Он ломал им психику. Но не убил же — говорит законодательство. И выпускает его на свободу через десять лет, стыдливо заметая следы своей некомпетентности.       Я слушала его, немного эмоционально отупев, краем уха. Некоторое время я ничего ему не отвечала. Хотелось курить.       — И вот эту систему я должна уважать? Этой системе мы должны служить? Ее нужно исправлять. Немедленно. Пока она не уничтожила общество. Она же уже уничтожает…       Кристиан кивнул:       — Это верхушка айсберга. Ее иррациональное уродство сильнее, чем кажется. Понимаешь, мне очень нужны твои мозги. И твоё сердце. Почему-то тебе не всё равно. Искренне не наплевать. Обычно, когда у людей такое чувствительное сердце, у них напрочь не работает критическое мышление. А у тебя работает. Я пока не видел таких людей.       Мне было всё равно, попытка это утешить или он говорит искренне. Я частично пропустила мимо ушей.       — Надо покурить, может, усну, — пробормотала я.       Внезапно я услышала о том, что Карпову диагностировали мозаичную психопатию.       — Что? — тихо и растерянно переспросила я.       Я много изучала психопатию. Я многое о ней знаю. Я так же знаю, что психопатия не лечится десять лет, можно только смягчить симптоматику при большом желании самого пациента. Я так же знаю, что психопатия не считается невменяемостью и не имеет отношения к психотическим состояниям, психозам. Даже мозаичная психопатия, которую, кстати, очень тяжело диагностировать, не является показателем неадекватности. Не всегда является даже причиной девиантного поведения.       — Они ошиблись, — тихо и спокойно сказала я. — Проштрафились. Облажались. Психопат адекватен, не важно, даже если это мозаичная психопатия. Тем более — если мозаичная. И он педофил, что не лечится. Как и психопатия, — я улыбнулась. — Они не должны были просто в лечебницу его класть. Несомненно, наблюдение ему требовалось, но в заключении, а не в больнице. Он не галлюцинировал, не бредил. У него могли быть сверхценные идеи, но это не бредовое расстройство. У многих паранойялов есть склонность к сверхценным идеям. У меня такая есть. Много у кого… И даже бред сверхценной идеи выглядит, как нездоровая маниакальная одержимость, лишенная толком контроля, такие люди не способны на расчетливость и хитрость, то есть, у него был совсем не бред. Он их попросту надул или купил, — я улыбнулась. — Даже не знаю, что хуже, потому что и в том и в другом случае из-за них на свободе остался клинический психопат и педофил.       — Можешь себе представить, сколько есть таких наглых ошибок, — сказал Кристиан. — Эта грязь порой сводила меня с ума. Мне по молодости хотелось всё разрушать, поджигать и взрывать, чтобы демонстрировать беспомощность их правосудия. Хорошо, что я вырос…       — Будешь кофе? — тихо спросила я.       Кристиан скрестил руки на груди и посмотрел на часы:       — У тебя будет трудный день.       — Может быть, — флегматично ответила я. — Так что, будешь кофе?       — Только сделай, как я люблю, — сказал Кристиан. — И не в кофемашине, а в турке.       Я поморщилась, но потом вздохнула:       — Перец чили, мускатный орех и кофе. Так?       — Так. Обычно я не против кофемашины, но твоей не доверяю.       — Как ты только это пьешь… И, кстати, скорее всего, закончился мускатный орех.       — Поищи, — пожал плечами Кристиан и направился на кухню, тем самым завершая разговор.       — Из воздуха мне его что ли достать… — пробормотала я, уходя вслед за ним.       …       — Получилось вкусно. В следующий раз добавь кардамон опять. Точнее… нет, мускатный орех. А потом — кардамон, — сказал Кристиан.       Он заставил меня попробовать его кофе. Получилось неплохо. Кофе в меру горчил, а чили придавало кофе красивую пикантную остроту. Кардамон при этом делал его мягче.       Это был единственный позитивный момент за утро. Я даже заставила себя не выкурить сигарету. (запись прерывается)       Это было странное время. И весна двадцать четвертого и прошлый год. Время смерти — внешней и внутренней.       Интернет был огромным соседским забором, где среди мата и пошлятины можно было прочесть в том числе что-то важное. Писали, например, украинцы. Писали, где взять оружие, чтобы отстреливаться от тех, кто пришел забирать на войну. Стало можно без документов врываться в дома, ломать двери, забирать, как преступника, насильно.       Но самое страшное всё-таки творилось на фронте. И дело было не в убийствах или насилии. Дело было в том, что бутылка воды для солдата стоила тысячу рублей. Контрактник мог получать достаточно, но с такими ценами не хватало ничего и ни на что. При этом солдат воевал на свои деньги — сам покупал себе амуницию, все принадлежности, вообще, всё. А уйти — права не имел. Начальство воровало, предавало и кидало ребят на мясо, на убой, чтобы только выбить себе орден. И было очень мало тех, кому действительно есть дело до победы. Так же все понимали, что украинцы банально уже почти закончились, как боевые единицы, и мы давно воюем против иностранцев — вообще всех. Французов, американцев, немцев. Просто врали, не афишировали, скрывали, лицемерили…       И умирали люди. Обесчеловечивались.       Ад был не только на фронте. На фронте — результат ада.       Весна прошла, и лето несло с собой огонь, в котором сгорало всё. И сгорала я.       По сути своей, я держалась только на какой-то идеологии и на том, что я нужна Кристиану. Но для себя я практически закончила эту жизнь. Я уничтожила надежду, в моей жизни не осталось любви. Я чувствовала усталость и желание уйти, пока еще могу уйти какой-то личностью, а не доведенным до отчаяния животным.       — У меня булимия, — сказала я Андрею. — Это и есть причина, по которой я стала так сильно худеть…       Он сказал мне получше разобраться в себе, выяснить причины моего неприятия, попытаться наладить режим питания. Он отравился чем-то, и я беспокоилась за него.       Время, когда я могла быть с ним вместе — не просто ушло, оно стало сном, иллюзией, которую никогда не вернуть и которой будто бы особо не было. Тринадцать лет.       — Сделай смерть своим оружием, — сказал мне Кристиан. — Ты сейчас почти одна, у тебя никого по-человечески не осталось. Но сделай так, чтобы это стало твоей силой. Когда человеку нечего и некого терять, он на многое способен. Ты сейчас очень устала и на распутье, но это временное состояние, я тебя хорошо знаю. Вооружись своим одиночеством, как своей самой большой силой. Вооружись своей готовностью умереть. И помни моё имя. Однажды этот мир очистится в огне. Люди сошли с ума, беснуются, они утратили разум и продали свои души. Сохрани себя. У тебя получится, иначе я бы тебя не выбрал.       И я жила, чтобы записывать за ним его заповеди.       Чтобы оставить после себя систему реструктуризации.       Есть заповеди — их всего десять. И есть кодекс правил: экономических и юридических. Заповеди соблюдать обязательно, правила — нет. Правила существуют, как ориентир, инструкции.       Существует два способа реструктуризации: мирная и с кровью. Лучше, разумеется, мирная, но никто не позволит этому произойти, придется казнить тех, кто творит беспредел. Казнить тех, кто использовал систему, чтобы творить насилие и ломать судьбы. И отныне каратели защищают не систему, а людей.       Я осталась жить на какое-то время, чтобы описывать это, хотя я чувствовала, что всё вот-вот закончится.       Безумие в обществе проявлялось очень ярко. При существующих зверствах мобилизации на Украине уполномоченный по правам человека заявлял во всеуслышание, что мобилизация гуманная и добровольная. Вслед за этим шли видео, на которых к людям врываются в магазины, тащат по полу, избивают, вытаскивают из машин, из автобусов, как скот. Никто не верил такой пропаганде или вранью, но она продолжала существовать, как бесстыдная дешевая сумасшедшая шлюха. Она существовала, потому что ей позволили. И я была уверена, что люди позволят над собой издеваться дальше до самого невозможного предела.       И не только на Украине.       Я наблюдала за всем этим с каким-то окаменевшим внутри сердцем.       — Они звали его так громко, — тихо сказал Кристиан. — Молились ему и отдавали ему свои души. И он пришел, чтобы править, потому что ему позволено. Сейчас я про сатану. И он уничтожит мир в огне и крови. Он вольется в безумие каждого человека по-своему — будь то садизм, безразличие или истерика.       — Я тоже по-своему сошла с ума.       — Сойти с ума от боли не стыдно, — пробормотал он. — К тому же, у тебя не безумие, а пограничное состояние. И оно мне не мешает.       По территории РФ делались прилеты регулярно, но чтобы не сеять панику, говорили, что это взрыв, например, микроволновки, самовозгорание беспилотников или что-то еще. Что угодно, только не прилет по НПЗ.       Дело было не в том, что они говорили неправду. Дело было в том, что они продолжали воспитывать в обществе звериную идиотию. Потому что было так же очевидно, что однажды, когда самолеты полетят уже на Москвой (я просто такого не исключаю), свалить всё на самовозгорание чьей-то микроволновки не получится. И начнется более сильная паника, чем если бы население было морально готово. А население живет в тупом страусином неведении относительно того, что происходят.       Людям было страшно, и они бежали от этого страха — в работу, в семью, в хобби, куда угодно, лишь бы выжить и делать вид, что всё под контролем.       — Что происходит, когда официальные СМИ лгут? — неожиданно спросил Кристиан.       — Не знаю… Ничего хорошего, полагаю, — рассеянно ответила я.       — Перефразирую. Что происходит, когда отец запрещает сыну курить, говорит о вреде курения, но курит сам, просто тихонько, и сын его за этим застукал. Что происходит? Недоверие, падение авторитета и репутации. Ребенок может перестать слушаться своего отца, но может и не перестать. И привыкнуть к тому, что быть обманутым — норма. И когда с твоим мнением не считаются — норма, — Кристиан сделал паузу. — И тогда зло возводится в норму. В СМИ говорят, что насилия во власти нет, но власти плодят насилие, и люди это знают. Только они привыкли быть обманутыми испокон веков. Это норма.       — Система не поменяется в одночасье, Крис…       — Нет, не поменяется, к их несчастью, — он почему-то слабо улыбнулся. — Нет-нет. Они будут глотать эту ложь, прятать голову в песок, рожать новых налогоплательщиков и делать вид, что всё в порядке. А потом их прирежут. Что русских, что украинцев, что американцев. Власти в этом смысле везде примерно одинаковые. Для них люди — человеческий боевой ресурс. Как в игре-стратегии. Но когда произойдет прецедент… — он потер подбородок, — когда кто-то подожжет фитиль, и в обществе взорвется осознание их оболванивания, многое начнет меняться. И меняться, к сожалению, с кровью. Ну, то есть, для них — к сожалению, а для меня — закономерность.       Я тупо уставилась в стол:       — Не хочу это видеть.       — А я хочу, — пробормотал Кристиан, — чтобы ты увидела и описала это. И я буду рядом.       Я ничего не ответила.       В Москве весна умерла в мареве тридцатиградусной жары.       Я смотрела видео с убийством нелегальным мигрантом мужчины. Нелегальный мигрант остановил машину прямо у подъезда. Мужчина, проживающий там, конечно, возмутился. Его ударили ножом в грудь.       Трое мужчин после этого возбужденно ходили из стороны в сторону, как нервные животные в клетке, явно толком не понимая, что делать.       Если рассматривать ситуацию с точки зрения правосудия, то сейчас убийцу легко найти по горячим следам и посадить. Но я понимала, что этого не будет. За убийцу вступится его национальная диаспора. Всё, что его ждет — депортация.       И настоящими убийцами тут были люди, которые “не хотят раскачивать лодку”.       — Я пытаюсь понять, что ими движет. Мы уже обсуждали, что движет массовыми убийцами, Крис. То же самое, что движет обычными — власть и похоть. И всё-таки…       — Нет никаких “всё-таки” и нет никаких сложностей, — пожал плечами Кристиан. — Только власть и похоть.       — А идеология?       — Идеологией они прикрывают свои задницы, чтобы самим себе не казаться совсем уж пустыми и как-то себе оправдывать то, что они делают, — спокойно ответил он. — И таких преступлений будет всё больше.       — Знаю…       Массовыми убийцами мы называли политиков и президентов, чиновников, у которых руки в крови из-за принятых или непринятых ими решений, отданных или не отданных приказов, их безразличия и… да — похоти и жажды власти.       — Изучая психопатов-маньяков, ты делишь их на три ФБРовских категории, верно? Организованные, дезорганизованные, смешанные…       Я кивнула.       — А что если я тебе скажу, что очень часто наделенные властью люди — как раз маньяки? Ну, те самые, которые любят насиловать в разных неприличных позах и частенько делают это с детишками. Просто почему-то принято считать, что маньячная натура свойственна только обычным людям. Людям состоятельным не до того. А это не так. И деньги тут играют большую роль. Представь, что… деньги достались человеку не очень честным путем или ему для обогащения не пришлось сильно трудиться. Представь теперь, что у этого человека с раннего возраста есть статус и некоторая власть. Добавь к этому пониженную эмпатию. И скуку, пресыщенность. Получится возможный маньяк-садист. Но это не такой уж частый случай, возьмем шире… Человек состоятельный и мог изначально подниматься снизу, но не совсем честно. А иногда с кровью. Ну, и… его наделили властью. Он не обязательно станет маньяком, верно?       — Верно.       — Не верно, — сказал Кристиан. — Если человек пришел к власти не честно, нарушая свои принципы и с кровью, ничто ему не помешает нарушать всё возможное, чтобы сохранить или повысить статус. А как ты думаешь, скольким приходится нарушать свои принципы, если они есть, когда они поднимаются по вертикали власти? Не всем. Но многим. И каждый потенциально опасен. А многие опасны буквально, женщины в том числе.       — Ты намекаешь, что для обычного маньяка доминирование над жизнью человека — кайф. А для массового…       — Охват жертв шире. Но он может сам этого не подозревать. Типичным маньяком растет сын Кадырова, допустим. Но спустимся чуть ниже. Взять хотя бы ситуацию у нас в Министерстве Обороны. Далеко ходить не надо. Ситуация: есть солдаты на фронте. Солдатам регулярно посылают гуманитарку. И начальство на определенном этапе эту гуманитарку забирает себе или распродает. Это вот то, что бывает, когда у человека потекла крыша от возможностей, которые у него есть. Это убийцы. Просто охват у них шире. Чувство власти сильнее и распространяется на все сферы, которые их окружают. Но еще сильнее — их страх. Этот страх их, собственно, и характеризует, сколько бы я с ними не сталкивался.       — Страх? — переспросила я. — Они наглые и смелые до ужаса…       — В безопасности и по телевизору? Конечно, смелые. Но мне приходилось беседовать с одним достаточно молодым военным, который на гражданке, в целом, неплохим человеком был. А вот дали ему власть, посадили в тыл, и он обворовывал своих же. Продавал то, что должно было достаться подчиненным. И он не один такой, хотя и не все. И плевать он хотел на них. Это то, что делает с человеком ситуация — власть, которая сломала его характер, или война…       — И что ты с ним сделал? — спросила я, опустив взгляд.       — По головке погладил и сказал, что он нехорошо себя ведет, — саркастично отозвался Кристиан. — А потом в угол поставил.       Я поймала себя на том, что, в целом, не очень хочу знать ответ на этот вопрос.       — Как ты думаешь, что было бы, если бы у Сливко была бы более высокая должность в партии? — спросил неожиданно Кристиан.       А я помнила, кто такой Сливко, я дважды делала на него разбор и в том числе смотрела архивные видео. Высоко социализированный маньяк и психопат. Будь у него больше полномочий и власти, в голову бы никому не пришло, что у него ненормальная любовь к детям и их черным ботиночкам. Никому бы в голову не пришло, что у него такие наклонности. Потому что это максимально адекватный человек. Просто… с сексуальными перверсиями.       Если подумать, все социализированные маньяки нормальны, их нельзя вычислить, они все — обычные люди, на которых никто и ничего не подумает. А уж подумать на уважаемого политика или военного — вообще, сложно. Мы склонны думать о людях лучше, чем они есть.       И мне стало не по себе.       Выражение “безумный мир” больше не было эпитетом.       Потому что мир и правда безумен. Клинически.       — Постой. Ты говоришь, что изучать психопатологию преступников и профайлинг необходимо не для того, чтобы вычислять маньяков в повседневности. Точнее, не только. Но и для того, чтобы искать их…       — Среди драконов, да. Самые вкусные демоны — массовые. На них я и хочу охотиться, — кивнул Кристиан.       — Постой, каратели — это те же самые девианты, просто с намордником. А с этими что делать?       — В нынешнее время? — спросил Кристиан. — Ликвидировать.       — Без шансов?       — Эль, — вздохнул он, — маньяк совершает преступление как бы по реакции, компульсивно. Он зависим от чувства контроля, как наркоман от героина. А представь уровень зависимости от власти в случае массовых убийц? Как ты думаешь, подействует на них логика? Нет, конечно. Есть ли у нас время и возможности лечить их сейчас? Нет. И я не хочу просто. И никто не захотел бы. Только ликвидировать.       — Ты поэтому сказал про страх… — наконец, поняла я. — Им постоянно страшно всё потерять.       — Не постоянно. И страшно не потерять, а то, что будет после. После потери, после того, как они получат по заслугам. И особенно сильно они боятся смерти. Потому что на пороге смерти всё, от чего они были зависимы — будет рассыпано в пыль. Ничего не останется. Смерть не берет взяток, не принимает оправданий, не слышит твоих просьб, и ее нельзя обмануть. Конечно, им страшно. И уровень этого страха их как раз характеризует.       — Это и правда какая-то болезнь, раз они не могут остановиться…       — Ты не наивна, не заставляй меня о тебе так думать, — строго сказал Кристиан. — У людей слабая воля. Они не способны порой бросить материться или начать заниматься спортом, или просто есть поменьше. Что уж говорить о большем? Но у некоторых воля сильная. Правда, их очень мало.       Я почти закончила читать новости, но на одной из них спросила:       — Ядерная война всё-таки начнется, да?       Он не ответил, и лицо его никак не изменилось, он просто повернулся ко мне боком и посмотрел в окно.       Я опустила взгляд:       — Я не буду себя защищать в таком случае. Только свои тексты и то, что я создала.       — Меня не слишком это интересует. Не лезь на рожон, а защищать тебя буду я и другие люди.       — Они же… сожгут природу, — пробормотала я. — Сожгут собственные ресурсы.       — А ты считаешь, те, кто финансирует этот проект, думают головой? — спокойно спросил Кристиан. — Давным давно уже существуют научные проекты по расчету всех возможных последствий войны. Это даже не секрет. И этих расчетов не существовало бы, если бы война так или иначе не планировалась. А она планируется давно, и подготовка к ней тоже идет давно. Все давно всё понимают. И у тебя были видения всю твою жизнь — города с выжженной землей, трупы, треск вертолетных лопастей. Вообще-то я тоже считал это твоей богатой фантазией. Не верю я во всю эту мистику. Но, похоже, тут твое подсознание не ошиблось.       — Но они… уничтожат мир.       — Почти, — спокойно кивнул Кристиан.       — Почему мы слушаем этих людей? Почему мы повинуемся нашей власти? Все мы — американцы и русские, китайцы и корейцы, англичане… Почему все мы повинуемся так слепо и послушно буквам законов, которые не выбирали?       — Потому что повиноваться — проще, чем взять на себя смелость и ответственность быть свободным, — ответил Кристиан, по-прежнему задумчиво глядя в окно. — Я уже говорил. Заповеди дадут обществу свободу и вырастят в людях сознательность. Но они придут в этот мир с кровью. Потому что по-другому идиоты не понимают. Не впитывается в них опыт ни без крови, ни с малыми жертвами. И история тоже ничему их не учит, у человечества короткая память. Напиши ты хоть сотню прекрасных книг, где говорится о важности правильного ведения экономики. Например, Айн Рэнд. Ее книги читают от скуки, чтобы промотать время в качестве интеллектуальной зарядки. А там, вообще-то, инструкция и суть реструктуризации экономического самосознания общества. Кому-то есть до этого дело? Нет. И никому не будет дела, если мирный и добрый учитель придет к ним с заповедями. Был такой прецедент. Ты помнишь, чем всё кончилось для этого учителя. Он ведь пришел учить не пассивности. Не лености и какому-то эфемерному “добру”. То, чему он учил — правила выживания.       — Поясни? — осторожно попросила я.       — А что тут пояснять? Правила выживания, как они есть. Всё просто. Чтобы. Не сдохнуть. В обществе. И развиваться. Нужно. Соблюдать. Простые. Правила, — он повернулся ко мне. — Иначе смерть. И вот эти правила: не убивай, не кради, не предавай, не наговаривай на ближнего, не следуй зависти… По крайней мере, так эти правила звучат теперь. Если ты будешь убивать, ты умрешь сам. Если будешь воровать, ты нарушишь экономическое равновесие. Если ты будешь нарушать эти правила, ты погибнешь так или иначе, ты посеешь хаос и деструктивность, что опять же приведет к гибели людей. Простые правила. Пришел, рассказал по-хорошему. И правила, вроде, простые. Соблюдай их, и тогда не умрешь. И общество будет сформировано адекватное. Но что сделало наше человечество? Оно обозвало это тупой и ненужной никому моралью. Которая вообще не обязательна, потому что мы животные. И что произошло потом? Животные образовали не общество, а стада послушные. И психопаты стали ими править целыми династиями, вышибая даже желание быть по-настоящему свободными и нести за это ответственность. И люди, которые пытаются донести заповеди, считаются… кем? Моралистами. Идеалистами. Смешными, знаешь, такими наивными чуваками, которые ничего не понимают. И слушать их не принято. Но не потому, что эти учителя ошибаются. А потому что у этих учителей нет оружия. Вот если бы я пришел с заповедями вооруженный до зубов, стукнул по столу и сказал бы, что либо вы все дружно мозги включаете и являетесь людьми, либо вы животные, и я буду относиться к вам, как к животным… Вот тогда бы заповеди услышали. Ты думаешь вот этот конец света действительно нужен? Никому он не нужен. Ни единому мыслящему и разумному человеку он не нужен. Но мыслящие и разумные люди в меньшинстве. А еще они очень добрые и часто беспомощные. И их поубивают, задавят, сломают… — Кристиан пожал плечами. — Этот апокалипсис нужен животным. Чтобы до них путем огромной крови и жертвы дошло, что, оказывается-то надо было жить по правилам человечности, чтобы не сдохнуть.       — Крис… я написала книгу, чтобы это…       — Предотвратить? — улыбнулся он. — Да, знаю. Моя милая Эль, — он усмехнулся, — ты нужна мне не для этого. То есть, ты напишешь книгу. И мне это нужно. Мне нужен от тебя второй том, — голос его сделался жестким. — Но дело не в книге. Дело в том, кому и когда она попадет в руки. В частности, мне. Не буду я тебе всего рассказывать, ты всё равно такие вещи не понимаешь.       Глядя, как я изучаю каналы, Кристиан заметил:       — Любопытно, что тебя не интересует тот факт, как он относится к евреям.       Я пожала плечами:       — А какое мне дело до того, как кто-то относится к евреям?       — Пытаешься сказать, что объективна до такой степени?       — Пытаюсь сказать, что я не понимаю, какое мне до этого всего дело. Если на то пошло, он всех ненавидит. Не знаю, почему. Может, так ему проще. Может, это идеология. Какая мне разница?       — А почему, кстати, ты выбрала именно его канал, как самый частый источник новостей?       — Я проанализировала несколько. У парочки каналов, например, один и тот же редактор. Где-то за кого-то постоянно работает копирайтер. Они все плюс минус примерно одинаковые. Он — тоже много где лукавит и постоянно манипулирует, но это хотя бы легко читается. У него качественно работают редакторы. И потом — у него вовремя появляются нужные материалы — фото и видео, которые я изучаю в отрыве от сказанных слов и комментариев. Поэтому мне всё равно, кого он ненавидит или любит. Его мнение роли не играет, как и личность.       — Но ты изучаешь его личность…       — Да, я тренируюсь. Люблю загадки и сам процесс разгадывания. Ничего особенного. Почему ты спрашиваешь?       — Просто пытаюсь понять, это отсутствие субъективизма в суждениях или что-то личное.       Я подняла брови:       — Это поиск информации.       — Ты не знаешь его источников…       — Его источники — его друзья или знакомые среди военкоров. И кое-кто еще. Хотя доказательств у меня всё равно нет. Но куча и источников вообще непроверенных. Иногда он штампует новости, ни капли не разобравшись в правдивости. Ему всё равно. Самое главное — вызвать вспышку хайпа. Вреда не будет, да и денюжки не лишние.       — А как относишься к этому Тринадцатому?       Я перевела на Кристиана внимательный взгляд:       — С какой поры тебе интересно, что я думаю о других?       — Мне нужно понимать, что ты беспристрастна в достаточной степени.       — Не могу этого знать, — пожала плечами я. — А об этом человеке мне нечего думать, потому что я еще не занималась аналитикой.       — Поверхностно и на коленке. Что думаешь?       — То же, что на поверхности — сильный и выносливый в физическом плане и в плане нервной системы, убийца и садист, эмоционально деформирован. Но у него уровень эмпатии выше, чем мог бы быть в его случае, он не психопат и даже не социопат.       — Он лжет или нет?       — Лгать умеет неплохо, притворяться тоже. Защитная реакция — улыбка, при лжи может уйти в забалтывание. Но является его отдельный пост правдой или неправдой, я смогу сказать, только изучив этот пост. И то — не факт, зависит от понимания многих факторов, — ответила я. — Просто… ты не понимаешь, Крис, тут то же самое. Я вычленяю только основную для изучения информацию вне зависимости от того, как и на кого она рассчитана. Хотя и это можно проанализировать.       — Тебя не смущает, что эти двое конфликтуют?       — Во-первых, они не конфликтуют. Во-вторых, это не важно. В-третьих, чтобы понять, что происходит, мне нужно отдельно вернуться к началу их конфликта, но на деле всё, подозреваю, просто. Кто-то что-то ляпнул, в интернетике кто-то не прав, надо высмеять, как результат — легкий конфликт интересов. Ничего особенного. Всё это личное, лирика, и к материалам отношения не имеет, — я искренне не понимала его вопросов.       — А от Медведева почему отписалась?       — Его копирайтеры и редакторы, конечно, очень талантливые ребята, и пропагандист там один точно очень качественно работает, хотя временами перебарщивает, но ценной информации без эмоций там с гулькин нос. Когда мне понадобится изучить направление и настроение его пропаганды, я вернусь. Пока что незачем, — ответила я. — Вот мне кое-что не понятно… Мы с тобой обсуждали о диверсионной и подрывной работе, которая есть в МО в начальстве, это, к сожалению, очевидно. Но почему президент нежничает на войне?       Кристиан вздохнул:       — Надо у него спросить.       Я нахмурилась, а он улыбнулся мне:       — Эль, мне бесконечно безразлично, по каким причинам он не сравнил Украину с землей. Мне просто всё равно. Мне важно, что он не эффективен. Важно, что нужно менять ситуацию в стране быстро и аккуратно. Кинжалом. А личные мотивации обычно интересуют тебя.       — Хорошо, но кто мог бы встать на его место?       — Есть у меня парочка людей на примете, — пожал плечами Кристиан. — Но я тебе не скажу. Ты не поймешь, да и записывать это нельзя.       Мне, если честно, было уже почти всё равно. Кто и что изменит. И изменит ли. Я читала новости о том, что сообщников убийцы парня, который возмутился неправильно припаркованным авто, освобождают из зала суда под подписку о невыезде.       Я ничего не чувствовала совершенно.       Хотя появилось отчетливое желание напиться.       Но я помнила, как на меня действует алкоголь. Ровно никак. А потом может начаться депрессивный эпизод с утра, который у меня вместо похмелья, а мне это максимально не выгодно.       Да и не имею я права сейчас забываться. Вот-вот была готова сложить руки в войне со своими собственными демонами.       — Крис, а ты сам тяготеешь к какой-то национальности?       Он пожал плечами, удивленно на меня посмотрел:       — Мне наплевать.       Я поняла, что писать этого не стоит. Люди не поймут. Впрочем, в отношении Кристиана там много что сложно понять.       — Но ты не любишь приезжих.       — Я никого не люблю, — он посмотрел на меня с некоторым недоумением. — Ни украинцев, ни русских, ни евреев, ни немцев, ни китайцев. Никого. Люди идиоты. Кто-то сильнее, кто-то слабее. На кого-то кровь влияет сильно, на кого-то слабо. Мне безразлично. Но я придерживаюсь мнения вполне обоснованного о том, что если ты, допустим, испанец, но проживаешь в Канаде, то ты уважаешь законы, порядки и культуру Канады, являясь гостем страны. А в гостях нужно вести себя культурно, иначе ты позоришь свой народ.       — И всё-таки. Кто-то же должен лично тебя раздражать сильнее.       Кристиан задумался и посмотрел в потолок:       — Меня китайцы бесят. Но арабы всё-таки сильнее всех. Хотя не уверен… китайцы или арабы. Сложно понять. Китайцы не чистоплотные. Арабы, с другой стороны, тоже. Но китайцев еще и много. В целом, примерно одинаково не люблю эти вот группы людей. Какое тебе дело?       — Не знаю. Я устала, — вздохнула я. — Очень много безумия за день…       — Эль, ты только что попыталась описать, что бы я сказал… если бы мне публично дали слово, но я не оратор, — сказал Кристиан. — И всё бы зависело от тех людей, которые бы были у меня под началом. Так что придумывать бессмысленно.       — И всё-таки… Что бы ты сказал людям сейчас, если бы тебе дали слово?       — Ничего, — ровно ответил Кристиан, отворачиваясь.       — Почему? — растерялась я.       — Они не общество, а толпа. На толпу воздействуют эмоциями. Я умею говорить только по факту.       — Тебя могут услышать не только животные…       Кристиан вздохнул:       — Я бы просто по факту сказал: вот вам заповеди. Вот вам, откуда они произошли и почему по ним нужно жить. Превратите конституцию и уголовный кодекс в свод правил и инструкций под этими заповедями. Сейчас идет война, поэтому нужно уничтожать врага внутри страны, не только вовне. Армия — наше всё, поэтому ей должна идти максимальная поддержка. Никого орденами не поддерживать, если победа не заслужена в действительности. Немедленно создать новый армейский кодекс, по которому начать формирование нового командования там, где это необходимо. Пока это происходит, усилить атаки с воздуха по всем возможным стратегически важным объектам. Нет никаких мирных договоренностей, нет никакой пощады врагам, есть только стремление сохранить страну. Направить на Штаты ядерное оружие, потому что пора перестать притворяться, что ядерной войны не будет. Нужно дать понять, что если продолжать с нами играть, мы выйдем из себя и будем драться до последнего человека. Наша страна может быть уничтожена, и вопрос, как мы будем защищать себя. Будем мы героями или тупыми марионетками, и это уже не эмоции, а факт. Прекратите замалчивать и маскировать факты красивыми словами. То, что сейчас происходит — война. Не с Украиной, а с мировой коалицией против нашей страны. И объявить это во всеуслышанье. Пусть называют сумасшедшими, пусть говорят, что у нас якобы тирания, плевать. Сейчас имидж страны должен быть такой, чтобы боялись, а не любили. Потому что добренькими мы стать еще успеем, а вот выжить — нет. Я бы сказал мирному населению — идет война, идиоты. Головы в песок прячете? Молодцы. Вас всех могут убить. И чтобы этого не случилось, учитесь стрелять и собирайте аварийные запасы пищи. Военным — пленных не брать. Если будут прикрываться мирным населением, не реагировать. Если они прикрываются мирными, это не вы убиваете, а они сами себя. Военным оказывать всю возможную психологическую и медицинскую помощь. Военные преступники должны быть переформированы в отдельные батальоны, за ними отдельный присмотр и более серьезный инструктаж. Это каратели. С ними прекрасно умел работать Пригожин, но молодцы — вы убили его. Единственного, у кого была возможность адекватно вести за собой карателей. И особенно наблюдать за ними, когда они вернутся. Поблажек не делать, каратель на войне будет делать то, что он любил делать на гражданке. Ему как правило всё равно, где убивать, так что за ними объективно нужно следить, не умаляя заслуг. Верхушка власти должна быть расформирована. Мне всё равно, как их всех ликвидируют, но их, как факт, не должно быть. Перед этим выберите военного сильного и уравновешенного лидера, который способен бескомпромиссно вести войну. Опять таки, такой человек был, и вы убили его. Прямо сейчас нам нужен такой человек. Уверен, среди генералов парочка таких отыщется, просто они пока вынуждены не высовываться, потому что в меньшинстве и заняты защитой страны. Выполните хоть что-то из всего этого, и у страны будет шанс. У мира он будет. А пока что… — Кристиан покачал головой, — вы все ничтожества, кроме тех, кто делает хоть что-то или хотя бы пытается думать. И в том, что будет дальше, вина всех молчаливых животных и людей. Мирные на гражданке и военные — все сейчас должны быть вмешаны в этот бой. Мирные и мыслители — сражайтесь с демонами в себе и в обществе вокруг, живите по заповедям, на вас будет потом держаться работа по восстановлению страны, которая неизбежно окажется как минимум при смерти. Военные, ополчитесь против несправедливости, поддерживайте друг друга, игнорируйте неадекватное командование и выберете себе сильного лидера. Нового. Идет война не за нашу страну, а за то, чтобы отсрочить начало третьей мировой войны. И в эту битву вмешаны все. Все до единого во всех сферах образования и обороны, все в обществе.       Я покачала головой:       — Они бы… не поняли.       Кристиан пожал плечами:       — Как я и сказал, будь у меня даже возможность, я бы молчал. Им нужна пошаговая конкретная инструкция. Чтобы добрый дядя с телевизора прочитал им по бумажке, что им нужно делать. А я не хочу давать им такую инструкцию, я хочу, чтобы они мозгами пользовались. Тем более, что у них они есть, я просто подтолкну в нужном направлении.       Я пробормотала:       — Ты прав. Оратор из тебя так себе. Слишком честный. Оратор должен уметь врать и давить на эмоции.       — О чём и речь, — невозмутимо кивнул Кристиан. — Я кожей чувствую, Эль. Что ты задумала?       — Ничего, — ответила я сухо, вертя в руке свое колечко из титана. — Что я могу задумать, Крис?       — В последнее время раза два мне приходилось тебя от края пропасти оттаскивать. Так что не знаю, — он внимательно на меня смотрел. — Героем стать собираешься. По глазам вижу. Дай угадаю. Выбросить в сеть свои тексты, громко покончить с собой и насладиться эффектом с того света. Только эффекта же не будет, скорее всего. Эль, послушай, — он сделался мрачным, — не веди себя, как дура, тебе не идет. Истина, которая у нас есть, не требует крови от тебя, не требует жертв. Я дал ее тебе, чтобы ты жила. И если она будет окрашена твоей кровью. Если заповеди будут оплачены ею… — лицо его исказила почти ненависть, — ты понимаешь, что ты сделаешь?       Я ссутулилась, слушая его и не желая слышать.       — Что ты предлагаешь? — тихо спросила я, не глядя на него. — Я одна. Глупая, слабая девочка.       — Просто продолжай думать, жить, творить. Эта истина — нужна для жизни таких, как ты, а не для смерти, жертв и кровавых революций, — глаза его горели от злости. Мне показалось, если бы он мог себе это позволить, ударил бы меня.       — Не смей пачкать ее своей кровью. Не смей ради этих людей… убивать себя, — произнес он раздельно. — Ты правильно сказала сегодня. Если ты видишь черную, глубокую тень и отчаяние на высшем пике, значит, где-то есть ослепительный свет, который эти тени создает. Потому что всё равновесно в этом мире. Таков закон.       — Предлагаешь смотреть на свет…       — Да.       Я улыбнулась. Жестокий и морально покалеченный убийца был сильнее и оптимистичнее меня. Может, потому что он боец, а я нет. Не знаю, в чём причина.       — Тебе тоже нужна инструкция, — сказал он, слабо улыбнувшись уголком губ. — Ладно. Но ты всё равно поступишь по-своему.       — Поступлю, — флегматично ответила я.       — Создай телеграмм-канал отдельный. Выкладывай туда отрывки. Ищи людей, которые тебя услышат. Не бойся ошибаться. И не ставь своей целью что-то поменять. Не ты меняешь. Меняют другие люди, которые услышат тебя или нет. Просто пиши то, что думаешь, ничего более.       Я задумчиво кивнула:       — Ты прав, я буду действовать по-своему. Но я прислушаюсь к тебе. Спасибо.       Он закатил глаза и ничего не ответил.       — Начну с уголовного кодекса, — пробормотала я.       Кристиан пожал плечами:       — Просто про основное не забывай. Мне нужен твой второй том… Простит ли он меня теперь, когда он не дописан? Простит ли мне то, что я не вынесла всего того, что случилось в моей жизни, и просто ушла? Думаю, да. Но мне не очень нравится понимать, каким его это сделает. (запись прерывается)