последствия.

Февраль. Чонгук, закутавшись в одеяло, лежал на кровати, уставившись в потолок. Ссоры мемберов, как назойливые мухи, кружили вокруг него, отравляя даже сон. И все это из-за него. Юнги и Намджун, два столба его поддержки, теперь казались воплощением осуждения. Он старательно избегал их взглядов, ощущая тяжесть их молчаливого недовольства. Он понимал, что их обеспокоенность была обоснованной, но каждый их взгляд, каждый вздох был для него ударом. Чувство вины и тревоги застилало его разум. Как он мог так подвести их?

***

Чонгук стоял перед зеркалом, его пальцы дрожали, когда он проводил ими по рёбрам, выпирающим под тонкой кожей. Он больше не мог смотреть на себя. Социальные сети превратились в ад, где каждый комментарий был ножом, вонзающимся в его самолюбие. «Толстый», «бесформенный», «никчемный» — слова, которые он прокручивал в голове снова и снова. Он не мог дышать, не мог думать о чём-то другом. Ему казалось, что он недостоин быть частью группы, недостоин стоять на одной сцене с мемберами. Он начал голодать. Сначала это было просто пропущенным завтраком, потом — отказом от обеда. Теперь он уже не мог вспомнить, когда в последний раз ел что-то более существенное, чем кусочек яблока. Его желудок сводило судорогой, но он воспринимал это как знак победы. Он худел, и это было единственное, что приносило ему облегчение.

***

Чимин наблюдал за Чонгуком уже несколько дней. Тот стал тенью самого себя — тихий, отрешённый, будто не здесь. Его движения были вялыми, а под глазами легли тени, как будто он давно не спал. Чимин знал эти признаки слишком хорошо. Слишком знакомо. Он ждал удобного момента. Не на публике, не за ужином, и уж точно не на фоне очередного спора Юнги и Намджуна, которые снова не могли договориться, кто ведёт хореографию в новой связке. Когда момент настал, они сидели в пустой репетиционной. Чонгук пытался незаметно размешать в бутылке воду с добавкой для «энергии», но руки предательски дрожали. Чимин подошёл молча, сел рядом, скрестив ноги на полу. — Ты ведь не ел, да? — тихо спросил он. Чонгук вздрогнул. Пауза затянулась. Потом он пожал плечами, не встречаясь с ним взглядом: — Просто не хочу. Чимин сидел рядом с ним и наблюдал, как тот медленно, почти сонно глотает воду, избегая встречаться глазами. В этой слабости, в этой усталости, в этом — слишком знакомом напряжении плеч — он видел себя. И от этого становилось невыносимо тяжело. Он закрыл глаза. И снова был в том старом зале.

***

2016-й. Холодный январь. Комната, наполненная ритмом музыки, слишком большим зеркалом и его отражением, которое он ненавидел. Он стоял в майке, пропитанной потом, и смотрел на себя, как будто хотел стереть каждую лишнюю черту — щёку, живот, бедро. Всё было не так. Не пластично. Не красиво. Не достойно сцены. Чимин вытирал пот с лица и снова начинал связку. Раз, два, три… на восьмом шаге он оступался — в глазах темнело, ноги подкашивались. Он не ел почти два дня. Только кофе и витамины. Ему казалось, что, если он станет легче, его тело станет чище, как будто совершенство можно выжечь из себя голодом. Он падал прямо на деревянный пол. Глухо. Не больно — он тогда уже почти не чувствовал тело. Помнил только, как кто-то подхватил его. Хосок. Он кричал на него потом — очень тихо, по «хёнски», срываясь на хрип: — Ты что творишь с собой?.. Это не победа, Пак Чимин. Это уничтожение. Он не слушал. Тогда — нет. Ему казалось, что страдание — это плата за признание. За любовь. За уважение. А потом… Потом он увидел, как на него смотрит Чонгук. Младший. С искренним восхищением. Он тогда впервые испугался — что подаст плохой пример. Что покажет, будто бы это — путь.

***

И вот теперь он снова здесь. Только уже не в центре зала, а на полу рядом с тем, кто стал для него как младший брат. Тот же испуганный взгляд. То же измождённое тело. — Гук, — сказал он тихо. — Я так боялся, что однажды ты посмотришь на меня и решишь, что так и должно быть. Что успех измеряется пустым желудком. Что любовь можно заработать только страданием. Но это не так, ты просто уничтожаешь себя. А теперь ты… ты повторяешь за мной. И мне страшно. Страшно, что ты исчезаешь у нас на глазах, а я не могу тебя остановить.

***

Прошло два дня. Снег на улицах Сеула стал грязным, подтаявшим, как и настроение в группе — напряжённым, вязким. В зале репетиций воздух был пропитан потом, усталостью и молчанием. Кто-то из мемберов недоговаривал, кто-то — наоборот, говорил слишком резко. Но все чувствовали, что что-то висит в воздухе, как неразряженное напряжение перед грозой. Чонгук стоял в углу. Он пытался размяться, но тело сопротивлялось. Каждое движение давалось через силу: мышцы были ватными, а в голове будто гудел низкий гул — как от перегрузки или нехватки воздуха. Он знал — это не просто усталость. Он был на грани. Когда проигрыш начал играть в очередной раз, он встал в позицию. Сделал первый шаг. Второй. На третьем его голова резко закружилась. Он сделал ещё пару движений, но всё плыло перед глазами. Он попытался продолжить — как всегда, на автомате, — но споткнулся и резко выпрямился, поднимая руку. — Стоп.. — прошептал он. Потом чуть громче: — Подождите, я.. мне плохо. Я не могу.. Хосок подскочил первым, подхватил его за локоть. — Что случилось? Гук, сядь. Дыши. Ты бледный весь.. — Он не ест, — глухо сказал Чимин. — Уже давно. — Что ты сказал? — голос Намджуна пронёсся по залу, сдержанный, но острый, как скальпель. Чимин не отводил взгляда от Чонгука, который сидел на полу, смотря в пол. — Он не ест, — повторил Чимин. — Я не знаю, сколько уже, но.. долго. В тот день репетицию отменили. Менеджер забрал Чонгука в общежитие, велев остальным «заняться чем-то, кроме паники». Но паника, несмотря на приказы, осталась. Она въелась в стены зала, в зеркала, отражающие пустоту. — Он думает, что он балласт, — сказал Хосок, когда они с Чимином остались вдвоём, — а ведь это мы где-то проморгали. — Мы все, — ответил Чимин. — Я раньше думал, что такие мысли исчезают, когда ты становишься успешным. Но, видимо, нет. Мы просто учимся их прятать.

***

Весь февраль они были, как по минному полю. Группа — как оголённый нерв. Тэхён то срывался на мелочи, то исчезал с головой в наушниках. Намджун начал чаще уходить один, возвращаясь поздно. Чимин уже не пытался говорить с младшим. Юнги все время проводил в студии. Хосок пытался держать планку — и за себя, и за всех. А Джин… Джин готовил. Каждый день. Супы, каши, рис с яйцом. Он всегда ставил порцию у двери Чонгука, но она всегда оставалась полной. Как несколько слов под постом, брошенные кем-то между делом, смогли не просто сломать Чонгука… а разбросать трещины по всем ним?