I

Я сделал замечание семнадцать раз. Семнадцать! А возня на заднем сидении не прекращалась. Лариса тоже произвела несколько безуспешных попыток утихомирить детей, и даже, спокойно сидящая с книжкой, Аня выдала пару подзатыльников. Бесполезно. Младшие играли в планшет. Считается, что это мирное занятие, превращающее детей в овощи, но планшет почему-то у них был один, и когда играла Соня, Макс скучал. А скучающий Макс — явление страшное. Мое терпение лопнуло, когда он толкнул Соньку в какой-то ответственный момент, та возмущенно заорала, и детки натурально подрались. Мы как раз преодолели самый пробочный отрезок дороги (и кто берется ремонтировать все мосты одновременно, заставляя перед каждым три полосы покорно перестраиваться в уныло плетущуюся одинарную вереницу?!), я приткнул машину на обочину, вышел, обогнул капот и выволок разом присмиревшего сына из авто. — Я сколько раз попросил тебя сидеть спокойно?! — проорал я, глядя в его перепуганное лицо. — Я за рулем! Такая дорога! А я вынужден постоянно на вас отвлекаться! Неужели нельзя понять, что я не просто так ругаюсь?! А?! Тебе скоро двенадцать лет, Макс! Почему такая проблема на час — ВСЕГО НА ЧАС — занять себя хоть чем-нибудь самому?! — Я больше не буду! Не буду, честное слово, — залепетал он, таращась на меня снизу вверх. Но я уже не видел смысла сдерживаться — младшенькие начали доводить с самого утра, хотели в кино вместо дачи. — Руки протяни, — велел я непререкаемо, снимая ремень. Увидев такое, Макс тут же отрицательно замотал головой. — Пап, ну, не надо, прости меня. Пожалуйста! — Руки! Он нерешительно выставил перед собой ладони, и я возложил на них гладкую кожаную змеюку. — Придвинулись! — скомандовал я вглубь салона. Соня, глядя на меня абсолютно такими же как у брата глазами, переползла на его прежнее место. — Мне что, посередине сидеть? — для порядка возмутилась старшая, но тоже послушно пересела. Я протащил Макса до противоположной двери и втолкнул на место позади себя. — Локти в колени! — креативил я сегодня просто по полной. Он не сразу, но понял, сгорбился, поднял руки, и ремень оказался прямо перед его носом. — Вот так и держи, и чтоб я видел. Доедем, отдашь и сам попросишь тебя наказать. — И я захлопнул дверь. Остаток пути мы доехали прекрасно. Аня читала, Соня делала вид, что играет, и Макс теперь тоже был занят — ревел. Мой сын — удивительный человек. Он прыгает в воду с пятиметровой вышки вниз башкой. Он скачет бесстрашным горным козлом по буеракам на специальном велосипеде, стоившем кучу бабок. Он не боится зеленки, уколов и зубных врачей. Он никогда не плачет, проигрывая соревнования. Он везде не на лучшем счету, потому что частенько сначала делает, а только потом принимается размышлять. Он выслушивает бесконечные жалобы и ругань в свой адрес с каменным лицом, гордо вскинув подбородок. Он так хорошо держит марку на людях, что имеет репутацию избалованного засранца среди всех без исключения педагогов. Но зато любой мой выпад в свой адрес воспринимает, как конец света. Каждый наш «серьезный разговор», совсем не обязательно сулящий хоть какое-то наказание, сопровождается такими отчаянными рыданиями, что я, порой, теряюсь. Он легко признает вину и абсолютно не напрягаясь просит прощения и пощады вперемешку. Он вообще не упирается, если я, потеряв терпение, раскладываю его под «горячие», когда считаю нужным, и неизменно кидается на шею в конце, без разницы, получив полное прощение или выхватив ремня. Я долго думал, что делаю ему слишком больно. Но, зачастую, я шлепал его ладонью через колено в том возрасте, когда мой собственный отец уже повесил на гвоздь в детской ремень «третьей степени устрашения». Потом я думал, что это он настолько стесняется наготы, и перестал стаскивать с него одежду, хотя еще совсем недавно, забыв перед тренировкой плавки, он назло всем врагам, и тренеру заодно, пошел заниматься в переполненный бассейн с голым задом. Я думал, что ему стыдно перед сестрами, и стал делать так, чтобы они почти никогда не знали об очередном «разборе полетов», но снова мимо. Но я никак, никак не мог перестать его «порицать» и начать смиренно ждать «наступления естественных последствий проступков», как советовали все подряд психологи. Тогда бы мы все оказались в очень, ОЧЕНЬ глубокой заднице, в этом не было сомнений. Получив втык, Макс хоть на время становился похожим на человека с башкой на плечах. И, хотя я лупил его не часто и не сильно, гораздо реже и слабее, чем он того заслуживал, прекрасно понимая, что этим тоже не помочь парню научиться обуздывать неуемный темперамент, зато, если уже пообещал наказание, не отменял никогда. Поэтому не очень понял, чего он хочет добиться, отказываясь выходить из машины, когда мы уже минут пятнадцать как приехали, открыли дом и девчонки занесли внутрь свои пожитки. — Давай, пошли, — предложил я Максу поставить точку в разговоре, открывая, наконец, дверцу с его стороны и кивая в сторону крыльца. Он отрицательно помотал головой и не двинулся с места. — Но ты хоть понимаешь, что заслужил и так вести себя нельзя? Он поправил лежащий на коленях ремень и стал гладить пальцами ворсистую обшивку сидения перед собой. — Тогда давай, — я потянулся за ремнем, но Макс снова поспешно схватил его рукой и вжался в спинку сидения. — Ну, как знаешь, — все это заходило уже слишком далеко. — И я велел тебе держать ремень двумя руками. Если увижу, что бросил — восприму как согласие и отпорю на том же самом месте. При сестрах, так при сестрах. При пацанах, — я махнул рукой в сторону забора, за которым явно с воодушевлением гоняли мяч. — Значит при пацанах. Все понял? Ну, сиди. Такого с нами еще не случалось. Каюсь, чаще всего решение пороть неслуха приходило ко мне спонтанно и тут же претворялось в жизнь. Если б я дотерпел со своим возмущением до дачи, то отодрал бы его сразу, как только вытащил из машины. Но я все равно был уверен, что, помыкавшись некоторое время, Макс придет за наказанием, чтобы, разобравшись со мной, убежать к друзьям. Но он сел на садовые качели и больше часа сидел почти не шевелясь. Макс?! Не шевелясь?! Я с нарастающим удивлением поглядывал на него из окошка, занимаясь своими делами. — Макс?! Ты че не вышел, падла? — вдруг раздался на улице возмущенный голос соседского пацана. — Мы опять продули!!! Всухую! Я тоже выглянул на зов. Над забором торчало несколько взъерошенных голов, а внизу вместо моего обиженного на весь свет мальчишки уже стоял «парень с железными яйцами»: плечи расправились, голова поднята, широкая улыбка, снисходительный прищур, и ремень в руках смотрелся взятой по приколу игрушкой. Было не разобрать, о чем они говорили, но ржали громко. Сзади ко мне подошла Лариса, положила голову на плечо: — Что ты его мучаешь? — Спросила она, глядя как головы мальчишек одна за другой скрываются по ту сторону забора. — Наказал бы как обычно, раз уж решил, да и все. — По-моему, я его и так уже наказал, — отозвался я. — И именно что «как обычно» — ремнем… — Пойдем обедать, — вздохнула жена. — Все готово. — Надо было сказать, чтоб держал на вытянутых руках, — добавил я, понаблюдав, как после ухода друзей, Макс сдувается на глазах и со злостью отгоняет, пришедшую подлизаться к нему Соню. Он пришел к столу, но есть не стал. Отодвинул тарелку и демонстративно выложил перед собой руки с ремнем. Глядя на него, Сонька тоже постно сложила ладошки на коленях. Чувствовала, поганка, и свою вину за то, что брата наказали. — Хватит ерундой заниматься, ешьте, — сказал я им обоим, но они одинаково качнули головами и продолжили свой флеш-моб с гипнотизированием предложенной еды, впрочем, довольно равнодушным, учитывая недавний перекус в «Мак-авто». — Я больше не буду никому готовить, — в сердцах сказала Лариса, убирая со стола не тронутые тарелки. — Сегодня чья-то очередь посуду мыть, — сказала в пространство Анюта. — Я вымою, — тут же отозвалась Соня, заискивающе глядя на Макса. Тот из-под стола показал старшей сестрице выставленный средний палец. Остальные же девять ремень не выпустили. После так называемого обеда Макс действительно отправился играть в футбол. Я не пошел смотреть. Не будешь же позориться на все дачи, в случае чего, хоть и обещал. И вернулся он совершенно другим человеком. Выяснившим, что, не выпуская из рук ремень, можно не только гонять мячик, но и кататься на велике, пинать ногами друганов, ходить вразвалочку, засунув большие пальцы в передние карманы штанов, а если вешать ремень на шею, придерживая концы, то он вообще становится практически не заметным для окружающих. От еды тоже уже никто не отказался. Оттопырив большие и указательные пальцы, но крепко держа ремень всеми остальными, Макс ловко орудовал вилкой и отщипывал от горбушки хлебный мякиш. — Может и в школу так пойдешь? — поддел я его. И ожидал в ответ какой-нибудь дерзости, но он вдруг глянул почти так же, как утром у машины, и тут же сник. Перед сном они с Сонькой долго хихикали, пялясь в экран смартфона и нацепив одни на двоих наушники. Между руками, держащими гаджет, свисал все тот же ремень… На рассвете я поднялся с кровати, чтобы задернуть штору, забытую с вечера — раннее майское солнце светило прямо нам в окно. В соседней комнате, у девчонок, что-то упало с громким стуком, и я пошел посмотреть. Оказалось, с подушки спящей Анюты соскользнула толстая книжка. Я поднял ее, пристроил на столе. Потом поправил сбившееся Сонькино одеяло, и решил заглянуть и к Максу, мельком подумав, что это самый подходящий момент для того, чтобы забрать у него ремень и покончить со всей этой лабудой уже к завтраку. Он крепко спал, лежа на животе, согнув одну ногу и засунув под подушку вытянутую руку. А пальцы другой руки даже сейчас подрагивали на пряжке лежащего у края постели ремня. И в этот момент я вдруг почувствовал себя скотиной. Мой сын вот до такой степени, что, казалось, помнит даже во сне, не согласен с положением вещей, а я? Ну, знаю ведь, знаю, как любит он тянуть внимание на себя, что у вертлявости этой в машине целью тоже было достать хоть кого-то. Недооценил серьезность ситуации, бывает — отец рявкал как-то не очень грозно, видать, не понятно было, что завелся не на шутку, и вот-вот пойдет вразнос. Я осторожно присел рядом и только слегка попробовал потянуть ремень на себя, а Макс тут же вскочил, тараща бессмысленные со сна глазищи, но безошибочно нашел и схватил второй конец ремня, сел, вжался в стену, подобрав ноги, и, кажется, только потом проснулся. — Максим, — проговорил я, внезапно ощутив, как перехватывает горло. — Ложись, чего ты? — Папа? — неуверенно спросил он. — …Ты зачем? — он в панике прижал к груди массивную пряжку, рискуя заколоться насмерть ее штырьками. — Макс… Успокойся. — Ты пришел меня…? — он проглотил последнее, страшное, слово. — Нет, что ты? Он, наконец, сам удивился бредовости мысли, что я хотел избить его спящего, сморщился, как от боли и горько спросил: — Почему я такой трус? — Кто? — Трус. Почему я не могу… сам?.. — Наверно, это не трусость, Макса. Это… инстинкт самосохранения. Да. Телу не должно быть больно, да еще по собственной воле, вот оно и против. — Нет, — замотал он головой. — Я не могу даже, когда ты меня просто ругаешь… без боли… просто… думаешь про меня плохо… не могу и все… — Так это то же самое, — убежденно проговорил я. — Кто сердит вожака стаи, рискует остаться с переломанным хребтом, а это может быть больно, — я попытался улыбнуться. — Выкинь ремень, и ложись. Я не буду тебя наказывать. Вообще больше никогда не буду. Слышишь? Ты взрослый уже, самому перед собой пора отчет давать за собственное поведение, а не чтобы папа с мамой в угол ставили. — Мне это не снится? — вдруг спросил он жалобно и оглядел комнату. — Или проснусь и все равно придется… идти?.. — Не придется. Я считаю, что ты уже и так достаточно наказан: у тебя вчера был очень нелегкий денек. Парни не сильно смеялись? — Нет. Даже поспорили, что я тебя пере… переборю. Он вдруг подскочил и обхватил меня за шею. И так замер. Как тысячу раз делал раньше, привычно. — Ну все, — я погладил его по спине. — Ложись. — Можно я его себе оставлю? — Макс отлип от меня, а ремень, оказывается, так и оставался в его руке. Как страховка? — А то я к нему уже привык. — Хорошо, дарю, — усмехнулся я. — Спи. Еще очень рано. Но он так и забрался под одеяло с ремнем в руке, будто до конца не веря в реальность происходящего. Пока я возвращался к себе, по краю сознания пролетела легкая мысль, что этот ремень теперь будет долго кочевать из одних штанов Макса в другие и обратно. И однажды, через много дней, он все-таки вытащит его, не дрогнув ни единой жилкой, предлагая наказать себя за какой-то очень-очень дурацкий проступок. Но я не возьму. Ведь я никогда не нарушаю своих обещаний. Благостная фантазия растаяла облачком, но, если б ее не было, я бы не почувствовал себя таким лохом уже назавтра.