8

      — Он медленно умирает. Таково нынешнее состояние Тодороки Тойи.       Он всё слышал. И понимал. Хотя после случившегося было объективно тяжело восстановить события из отрывков возмутительно-неподробных, горящих и пепельных. Его семья? Пришли, ушли. Посмотрели. Как на экспонат, как на урода.       Он не романтический герой, который будет страдать от уродства в стеклянном коконе. Он не раскаявшийся злодей, который будет нести отмирающую боль до последних минут жизни. Он был грустным ребёнком, был аморальным взрослым и стал умирающим куском сгоревшей плоти. Не надеялся на жалость, даже тратил редкие силы, чтобы просить сестру оставить жалость при себе.       Он устал. Знал, что его следовало судить по всей строгости, был даже готов, если бы не все эти трубки, аппараты и прочая ерунда, заменившая всякий приговор.       Лучше — казнь, чем взгляд отца. А он смотрел каждый день, и виновато, и без какого-то понимания. Просто куда-то, иногда даже мимо его головы, в сторону. Даби уже не осуждал. Сам бы не захотел смотреть.       Но однажды ему стало спокойно. Сначала он решил — ввели новый препарат, может, Даби для них был слишком буйным в своих десяти словах. Потом — что это называется «смерть». Постепенное увядание. Но он не увядал. Он видел расцветающее лиловое поле.       Ладонь — несмело-багровая. Ожогам — год. Его воспоминаниям — тоже. Она коснулась основания жизнеобеспечивающего аппарата. Холодное. Из-под высокого воротника выглядывали сожжённые лепестки кожи. Волосы короче и не в строгой причёске, седая прядь у лица, а платье, как всегда, — закрытое, только теперь по конкретной причине. Она одна — выжила. А он — доживал.       Нет. Не смотри, не смотри, пожалуйста, только не… смотри.       Ему двадцать четыре, ей двадцать семь. Между ними три года, стекло огромной медицинской конструкции и сгоревшее поле-кладбище. В его лазурных реках невозможного — блестящие облака, нетронутые огнём руки и две спокойные улыбки.       — Ты… посадила новую лаванду?       Сирота — даже не её — и тот умирал. Теперь что-то горячее, прозрачное, как его жизнь, засеребрило лицо и розмариновую улыбку. Кивнула и подняла глаза.       Она его видела.