7

      Накануне она стояла около лаванды и смотрела ему прямо в глаза. Он почти задохнулся кислородом.       — И ещё раз: когда они придут, ты подожжёшь этот дом и всех, кто там находится. Я найду персоналу причины, чтобы они могли уйти и ничего не заподозрить.       — Какая решимость. Я-то не забуду, лавандочка. Так забавно, что это я думал поставить тебя перед фактом. Это должно было быть очень по-злодейски. Ты правда удивила меня этой просьбой.       — Я думаю, за всё время ты понял мои причины. А даже если нет — это не имеет значения. Но чем ближе этот день, тем больше я… пытаюсь убедить себя в правильности всего. Думаешь: это закономерно? Обусловлено обстоятельствами? То, что судьба их не сложится счастливо в любом случае?       — Сомнения сейчас? Шутишь? Уже поздно отступать.       — Я не передумала и не буду тебе мешать. Наверное, я пытаюсь себя оправдать… Хотя знаю, что этому нет оправдания. Они — моя ответственность. И теперь, когда всё разваливается, пытаюсь хотя бы что-то исправить.       — Хватит думать, что не справилась. Тебе принесли металлолом, когда ты — вяжешь крючком. Они знают, что брошены. Знают, что никому не нужны. Всё. Начало положено. Заражение началось. Младшие узнают от старших. Авторитету обиженному, жестокому поддаться в разы легче, чем твоему, спокойному. Без обид. Им не нужно спокойствие. Они не станут добром. Хватит заказывать гробы и провожать детей в комнаты, как в камеры заключения. Их эмоции находят выход в разрушении, бестолковом насилии и зависти. Поверь, я знаю.       — Но я не имею никакого права решать.       — Это не так уж и страшно. Потом привыкаешь. Я знаю, что не очень приятно слушать злодея и убийцу, но ты сама понимаешь. Они думают так же. Так что ты лишаешь мир десятков таких, как я.       — И ты не против?       — Знаешь, у меня сильно индивидуальное начало.       — Метафорично. Тогда в каком-то смысле это... самосожжение?       Он усмехнулся, наступая на безымянную могилу.       — Да. Мне не впервой.       — Помни главное: как только агенты Старателя зайдут в дом, выжди минуту. И поджигай первый этаж. Отрежь все пути к отступлению.       — Об этом не беспокойся. Но смотри. С детьми понятно. От агентов совесть мучить не будет? Или зря я это сказал? — его ядовитая улыбка порвалась, вываливая странную тоску. А Ниина ответила ему смешком, таким ужасно грустным. — Понял. Всё равно эти ублюдки на мне, если тебе так легче. А убежать успеешь?       — Об этом не беспокойся уже ты.       Он и не собирался. Ему было всё равно. Наверное.       — А ты сам... сирота?       Даби улыбнулся.       — Это что, профессиональная оценка?       — Скорее извинение. Мне жаль, что я не помогла тебе найти дом.       Не то, чтобы он искал. Место, человека, состояние. Он был смирившимся сиротой, не добровольным, но вынужденным и довольным в этом собственном трагическом безумии.       — И ещё. Сожги лаванду. Чтобы не выпрыгнули в окно.       — Твою лаванду? Я думал, ты любишь её сильнее этих психов.       Пальцы Ниины слабо коснулись одного саженца. Когда это закончится, он возьмёт её за руку. Он пообещал себе. Может, ему не шестнадцать, но в двадцать три он тоже мог попросить разрешение взять человека за руку.       — Да… Мою лаванду.              Как и обещала. Перед тем, как запереть детские комнаты на время дневного сна, Ниина отправила охранника в город за посылкой, повара — докупить продуктов до следующей поставки, старую монахиню — на восьмую улицу к медсестре. Даби следил за дорогой (пустая), за небом (чистое), за сердцем (дрожащее). Почти три недели он ждал, когда этот хренов эгоист соизволит вспомнить о том, что ему необходимо начать благотворительную кампанию, вспомнит, как агенты выбрали этот детский дом.       Даби было интересно: подумал ли он о Тойе? Хотя бы на мгновение?       Вряд ли. Даже не приехал сам. Ему эти сиротки — бисер.       Даби ждал. Думал о Старателе — и у него учащалось дыхание от злобы и болели глаза, поэтому он посмотрел на лаванду и начал успокаиваться. Подумал о ней. Совсем успокоился. Это почти закономерно. Хотя присутствовало что-то нежно-тревожное, незнакомое и удивительно приятное. Сердце горело говорить, но некому, но нечего. Он был один и ждал, когда настанет та минута.       Настала. Одна вспышка — и звуки живых становились голосами мёртвых. Он забыл, что дети кричат так громко. Хотя после стольких лет насильственного спокойствия — как будто даже недостаточно. Он, кажется, слышал крик «Отец»? Наверняка тот угольный. Всё горело, как спичка. Каждая ранка на полу, акварельные обои, связанное кружево. Куклы с зубами из гвоздей, шея, как у удава, глупые жестокие улыбки, спрятанные в шкатулке живые тени, открытые кости, кислотные пальцы — сгорало спокойно и с запечатанным ужасом. Кричали угольные глаза. Последний ночной кошмар. Огонь говорил, он шептал и приговаривал, хор голубых огненных голосов съедал простыни, волосы на блеклых, но уже подсвеченных наволочках. Рыжая косичка с завядшими лютиками горела ещё ярче. Деревянные кровати — открытые гробы.       Его руки были горячими, в голове желанное, но больное, кровоточащее счастье. Старатель поймёт, он увидит только тлеющие доски и чёрные трупы. И своих людей, и детей. Вспомнит, вспомнит? Посмотри, смотри! Смотри, ну же! Даби так упорно представил его лицо, страшный ужас, поразивший его мерзкое, грязное сердце, что стало тепло. Разрасталось. Пугающе жарко. Губительно горячо. И лаванда горела.       Беспокойно.       Его ориентир горел сиротами. Снова. И конкретным, злым, разбитым сиротой, чья семья велика и облагорожена, как пустыня. Это было безумие, голубые глаза, обёрнутые пылающей бирюзой, стянутая льном кожа рвалась под железными сцеплениями. Он улыбался. Лицо преступника, глаза преступника, которые не плакали, но горели таким горем, на которое не была способна ни одна детская невинность.       Улыбался, пока не понял — она осталась там.       Его руки и душа привыкли к крови. Но так необычно — что-то горячее, редкое покатилось по щекам.       И он смотрел. Смотрел, как горела лаванда.